Белки уходят

Глава 1

Белки уходят из тайги. Белки уходят из тайги. Булки уходят…

(Енисей. Лесная сторожка. Запись, найденная на клочке газеты «Енисейские новости»)

Часть 1. Нашествие белок

Утро было серое, но сухое. Лесник Сергей Тихонович Ежов, мужик лет пятидесяти с копной непослушных вихрастых, еще не седых волос, вечной трубкой в зубах, желтыми прокуренными усами, вековой небритостью, жилистой шеей, и рубашкой, застегнутой на все пуговицы, – поджаривал на костре сало, когда услышал шаги.

От реки в сапогах неуклюже бежал его племяш Егор, парень заехал к дядьке после защиты диплома журналиста. Егорке 24, а на вид все такой же глазастый школьник, который всему удивляется. У самого лесника детей не было, – Егорку взял в тайгу впервые.

— Тихоныч! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Там... там это. Тайга дышит.

— Присядь, не мозоль глаза. Ты же дышишь, вот и тайга подышать с утра хочет. Вечером от нашего дыма накурилась, теперь дышит. Вон комаров прогнала, чтоб не мешали.

– Нет, Егорыч!

– Ты чего испужался, племяш? Отчество мое попутал. Я Тихонович, а не Егорыч!

Лесник не спеша поднялся, отломил край лепехи, что вчера из муки напекли, и зажевал ее, активно двигая челюстями. За отсутствием жевательных зубов, казалось, что Тихоныч жевал говяжью голяшку.

– Лес весь завален упавшими деревьями. Но все вокруг шевелится.

– Когда дерево гниет – считается, для леса польза. Но когда завалы после буреломов, – пользы нету.

– Какие меры ты можешь принять?

– Я – лесник, слежу за состоянием лесных массивов на закреплённом обходе. Действую четко по инструкции. Перечислить?

В мои обязанности входит патрулирование территории, предотвращение незаконной вырубки деревьев, браконьерства, пожарная безопасность, выявление больных деревьев и вредителей, участие в посадке новых деревьев, а также учёт лесных животных на своей территории. выявление больных деревьев и участие в посадке новых деревьев. Лесоводы приезжали с области, в баньке попарились, с ружьишка постреляли, да отчалили. Думал толк будет от их комиссии, да где там…

– За правду сражаешься?

– Ну, типа того. Но ты об этом не пиши. Меня враз уволят.

– Ага! Но там дрожат кусты, трава, даже деревья.

Тихоныч засмотрелся на кустарники жимолости, потом смородины. В тот же миг он понял, что Егорка не врёт. Шум нарастал, а ветра-то не было. Шум странный, ровный, как будто кто-то огромный мерно травит сухую листву.

А затем он увидел это.

Валил вал. Живой, рыжий, пушистый вал, который пёр прямо на них, через кусты, через валежник. Белки. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч белок. Они текли по земле сплошным коричнево-рыжим потоком. Дрожали кусты, трава, даже сосны вдали, ближе к высокому берегу, казались встревоженными.

— Ни хрена себе, — выдохнул Егорка. — Гляди, Тихоныч, белки идут прямо на нас, скорость набрали...

– Читал я, они одолевают пятьдесят метров в минуту. Это два километра за полчаса!

Сергей Тихоныч молчал. Он не отрываясь смотрел, как эта рыжая река, не сворачивая, неслась прямо через их привал, переплыв Енисей. Широкий, холодный Енисей.

— Откуда они? — зачем-то спросил Егорка.

– С того берега.

— Нет! Енисей не переплыть. Шесть километров, Тихоныч! Шесть!

– Говорю тебе, они оттуда, из тайги, за рекой.

Сергей Тихоныч сплюнул. Подпалил трубку. Руки его слегка подрагивали — не от страха, от непонятного волнения.

– Белки так плавают? Тут за полчаса моторная лодка еле до середины доходит?

— Дура ты, Егор, — сказал он тихо. — Для того, кто идёт, реки нет. Видишь, не останавливаются. Значит, знают, зачем. Говоря научным языком, массовые миграции белок иногда в реальности случаются – в сентябре, ну, в августе, на крайняк. Но чтобы в июле? Такого не слыхал.

– Может, охотники их погнали?

– Нет! На лося, косулю, зайца, куницу и белку в том числе, в июле охота запрещена.

– А вдруг стрельбу устроили. На кабана то можно?

– Можно то можно. Скорее тут другая причина. Такое перемещение бывает, но в августе, когда созревают кедровые орехи и шишки, когда молодняк подрос и отселяется от матери, когда чувствуют приближение холодов и меняют кормовую базу.

Не обращая внимания на белок, он полез в рюкзак, вытащил потрепанный блокнот.

— Слушай..., — он наморщил лоб. — Советский зоолог Бобринский указывал, что перемещение белок возможно в августе-сентябре. Ширина их движения... больше трёхсот километров. Триста!

– Что-то там случилось. Давай махнем туда на твоей моторке.

Часть 2. Другой берег

Собрав рюкзаки, они сели в лодку. Мотор зачихал, закашлял, потом взревел, разнося тишину по всей заводи. Лодка рванула с места, оставляя за кормой маслянистый след.

Плыть было долго. И казалось, что лодка движется с минимальной скоростью, какая возможна. Ветер с реки хлестал по лицу колючей пылью. Егорка всё оглядывался на берег, который постепенно исчезал в дымке. А Ежов правил, щурясь, и молчал.

Когда они причалили к тому, противоположному берегу, их встретила мертвая тишина. Ни рыжей волны, ни шороха. Будто исчезло все зверье. Только чахлый березняк да мшистые кочки.

– Подозрительно все это! – поделился Тихоныч.

Они пошли вглубь. Час шли, второй. Никаких следов. Только шишки, сучья, да островки примятой травы.

Егорка растерянно крутил головой, хотел сказать, что зря приплыли, что дураки они, что надо обратно.

Но Тихоныч вдруг остановился посреди болота, снял кепку, и вытер пот со лба. Он посмотрел на небо, потом на землю, потом на Егорку.

— Чую я, — сказал он странным, глухим голосом. — Беда там, где пусто. Не в том дело, что они ушли. Они не вернутся, помяни моё слово. У зверя нюх. А человек... человек — дурак. Он до последнего не верит, что веревки из ямы нет. Уходим!

Он повернулся и пошёл обратно к лодке. Егорка семенил следом, а в голове у него все стучало: "Белки уходят из тайги. Белки уходят из тайги..."

А потом он вдруг понял, что тот зоолог, Бобринский, наверное, тоже сидел где-то на берегу и переживал так же, как они сейчас. Только тот — умный, — тот не поплыл. А они поплыли. И теперь молча глотали горькую, тягучую тревогу, которая стелилась над Енисеем вместе с вечерним туманом.

Вдруг Тихоныч заругался, причем тихо, обиженно. Лодка, до краев наполненная водой, уходила на дно.

Они разбили палатку у брошенной лисьей норы, и остались на ночлег. От костра отказались, – мало ли кто бродит ночью.

Часть 3. Ночной гость

Раздался шорох. Затем отдаленный ехидный смех.

Когда Тихоныч и Егорка, затаив дыхание, выглянули из полога палатки, лунный свет высветил у брошенной норы серый комок.

– На лису не похоже, – прошептал Тихоныч.

– Как не похоже? А кто это?

Тихоныч взял паузу, и ответил через некоторое время:

– Енотовидная собака. Они забираются в лисьи норы, а по ночам шастают по округе, по берегу.

Из-за игры теней коренастое тело зверька на коротких ногах казалось непропорционально длинным, будто растянутым. Серебристо-бурая шерсть на загривке стояла дыбом, сливаясь с черными пятнами на скулах, из-за чего её плоская морда напоминала череп. Глаза будто маленькие, глубоко посаженные — не блестели, как у кошки, а тускло отражали свет двумя мутными янтарными точками.

Она копошилась в земле, выискивая жуков, и от её возни исходил резкий, мускусный запах, смешанный с сыростью. Шерсть на боках свалялась колтунами, а хвост, опущенный вниз, волочился по траве, делая её похожей на бродячую тень. Каждое её движение было нервным, дерганым — она то замирала, прислушиваясь, то снова тыкалась носом в нору, явно не подозревая, что за ней наблюдают.

Часть 4. Охота

Внезапно зверь насторожился. Он поднял голову, и в тот же миг из-за кустов ольхи выметнулись серые тени.

— Зайцы! — прошептал Егорка, вглядываясь. — Бешеные...

И правда, силуэты были похожи на огромных зайцев-русаков: длинные уши торчали вверх, тела казались продолговатыми. Но движения были слишком быстрыми, слишком синхронными. Они набросились на енотовидную собаку молча — без обычного заячьего топота.

Раздалось чье-то рычание.

– Погоди, зайцы не нападают на зверей.

– Это не зайцы?

Тихоныч хотел было крикнуть, чтобы спугнуть этих тварей. Звери сомкнулись вокруг норы. Потом встали на задние лапы, подняв жертву. Послышался хруст, скулёж, жалобный визг, перешедший в булькающий хрип... Енотовидная собака пыталась защищаться, но её просто разорвали в клочья. Через минуту всё было кончено. Тени замерли, повернув головы к палатке.

Часть 5. Правда тайги

— Не видал еще, чтоб зайцы плоть жрали.

И тут один из «зайцев» сделал шаг к палатке.

Это не были зайцы.

В бледном свете ночи на лесника смотрела морда соболя с длинными ушами зайца. Но это был не соболь. Да и уши были остроугольные, с кисточками на концах. как у рыси. У мутанта были волчьи глаза — холодные, стального цвета, с вертикально сузившимися зрачками.

Остальные мутанты стояли над растерзанной тушей, и их загривки были вздыблены. Один из них оскалил пасть, и в ней, вместо заячьих зубов, блеснули клыки. Они не рычали, они молча смотрели на палатку, решая — как наброситься на новую добычу.

Егорка дернул Тихоныча за рукав назад, в полог. Только тогда он понял, что старый охотник уже давно держит рукоять ножа, а второй рукой нашаривает в рюкзаке сигнальную ракетницу, пока мутанты оценивают расстояние до палатки.

–Тихоныч! Давай выскочим! Напугаем их. Они убегут.

– Сиди, где сидел. Они меня заманили, за мной пришли. Много зла от меня терпели. И прокладка лесной дороги, и карьер, и вырубка сосняка, и охота начальства, и еще много чего…

Шли минуты, часы. Светало.

Тени как будто не решались напасть.

Тихоныч успел выстрелить из ракетницы, но на них это не подействовало. Красный свет вырвал из тьмы не только мутантов, но и то, что за ними.

Огромный силуэт зверя отделился от дерева, будто похожий на медведя, да только голова его была не медвежья, а будто слепленная из земли, корней и шерсти — Дух Тайги. А из глазниц вместо глаз свисало гнилье.

Он весь был слеплен из того, что умирает в тайге: корни, подгнившие у комля; шерсть, свалявшаяся в колтуны с мхом; кости, торчащие из боков, как спицы сломанного зонта. В его хищных лапах с длинными черными когтями показался человеческий череп. Он без труда крошил тот череп, как кусок гипса.

– Его белки почуяли и бежали. Тонули в Енисее, но бежали, – прохрипел Тихоныч.

Мутанты замерли рядом с ним. Они были его ночной стражей, охотниками за теми, кто слишком глубоко сунулся в запретные земли. Тихоныч выкинул из палатки ружье, еще одну ракетницу и нож, – всю ночь смотрел на них, не сводя глаз, понимал: они не уйдут, пока он не отдаст оружие и все дурные мысли тайге.

Видения исчезли, как исчезает дым, оставляя лишь запах мокрой земли и хвои.

Утром, когда Егорка трясся от холода, над ним склонилась голова лесника, белая от седины, будто в снегу, и глаза его были пустые.

– Кто ты? – спросил Тихоныч.

Егорка кричал ему имена, спрашивал, тряс его за плечи. Понял: Тихоныч его не узнаёт, потерял память и не помнит своего имени, не помнит, зачем приплыл на этот берег. Он оттолкнул Тихоныча, тот упал и лежал, будто спал с широко открытыми глазами. Егорка выбрался наружу. Все было покрыто снегом.