Белая волна

Глава 1

Бабушкина сказка

— Ладно, рассказывай.

Филипп искоса посмотрел на бабушку. Покачал головой и поджал губы. Она старчески прищурилась и совершенно по-детски улыбнулась, морща нос.

— Бабуль, всё нормально.

— Когда всё нормально, ты не пытаешься протереть дырку в крышке патефона, — беззлобно усмехнулась бабушка. Филипп вздохнул. Опустил глаза. — Давай, говори. В школе обижают?

— Да нет, — буркнул парень. Блестящая крышка патефона жалобно скрипнула у него под пальцами. Вот уж действительно — аж слышно, как чисто.

Вопроса не последовало, но Филипп почувствовал, что бабушка продолжает на него смотреть. Снова вздохнул. Врать ей у него никогда не получалось — да это было и ни к чему. Это от родителей стоило что-то скрывать; от учителей. Иногда — от друзей. Но не от бабушки. Если кто и был в этом мире, кто абсолютно точно всегда его понимал, так это она. И она тоже никогда его не обманывала. Так что парень виновато качнул головой, без слов отвечая на повисший в воздухе вопрос.

— Что там мои опять вычудили? — спросила бабушка, откладывая в сторону аккуратную стопку старых пластинок. Филипп шмыгнул носом — от пыли, не от обиды, ни в коем случае. Он уже слишком большой, чтобы плакать, пока жалуется бабуле на маму с папой. Да и вообще, если уж на то пошло, чтобы проводить тут время: он не рассказывал, но одноклассники и правда поддразнивали его, когда видели, как он идёт к ней в гости.

— Да там, — неохотно начал парень, — как всегда.

— И в кого они у меня такие, — хмыкнула бабушка, качая головой, — вроде, и росли вместе. Где недоглядела? — вопрос был риторический. И, что всегда нравилось Филиппу, всё ещё беззлобный. Без упрёков и обид. — Ладно. Что на этот раз запретили?

— Я откладывал, — голос надломился, Филипп кашлянул. — Хотел купить себе к началу летних каникул... ну, там... — говорить вслух о своём заветном желании вдруг показалось как-то глупо. Может, это знак: не так уж ему и нужно то, о чём он мечтал.

— Что? — подтолкнула его бабушка.

— Да... не важно. А они сказали, это ерунда. Нельзя парню в моём возрасте думать о всяких... глупостях, — теперь в горле стало горячо-горячо, пришлось замолчать и сглотнуть. — Сказали отложить на учёбу. Уже весна, как-никак, скоро экзамены, и, если плохо сдам, будет часть суммы, чтобы... — снова протяжный «шмыг». Ох уж эти бабушкины пыльные пластинки. — Мол, лучше стать юристом, чем заниматься ерундой, — выпалил Филипп. Почувствовал, как горят уши и щёки. Поморщился, ощущая себя маленьким мальчиком. — Они правы, — осторожно прибавил он. Словно пробуя, насколько горяч только что закипевший чайник — будет ли больно, если прикоснуться?

— Так, — кивнула бабушка. — И ты отложил?

Филипп удивлённо поднял брови.

— Конечно. Если они узнают, что я потратил...

— Ну да, — легко согласилась бабушка. Замолчала. Замолчал и Филипп. Ещё раз рассеянно провёл тряпкой по крышке патефона. Та опять скрипнула. Парень снова вздохнул. — А помнишь, я тебе в детстве рассказывала сказку о сирене? — наконец, спросила бабушка.

Филипп качнул головой, с трудом сдерживая улыбку. Память немедленно услужливо подкинула цепочку событий: и надо же было ему так горячиться в пятом классе, доказывая, что каждое слово в любимой с детства истории — правда! Бедная биологичка, которой пришлось потратить немало сил и времени на то, чтобы объяснить, что сирены бывают лишь в мифах. Зато у Филиппа — и у всего класса, — остались весёлые воспоминания об уроках, когда молодая учительница терпеливо втолковывала двум десяткам хохочущих подростков, что никакого полового созревания у выдуманных полуптиц быть не может. Равно как и гормональных сбоев при этом. А как же он гордился собой, произнося это словосочетание...

— За которую я пятёрку за изобретательность получил? — уточнил Филипп. Уголки губ у него дрогнули — пусть за эту сказку его в школе тоже поддразнивали, воспоминания с ней были всё-таки связаны самые лучшие. Бабушка опять весело сморщила нос.

— Ну да.

— Ещё бы.

— Не напомнишь?

— Ну... — Филипп прочистил горло: рассказывать детскую сказку, пусть и заученную наизусть, своим новоприобретённым баритоном было как-то несподручно. Но бабушка ждала, и он всё же начал: — Жили себе сирены. Как все птицы, пели песни, когда были готовы заводить птенцов — зазывали своих сородичей. А потом люди научились строить корабли и стали прокладывать морские пути. Так получилось, что корабли начали ходить мимо скал, где жили сирены. И оказалось, что их пение жутко притягивает людей, действует на них, будто заклинание. Моряки стали бросаться в море, чтобы добраться до сирен, корабли разбивались, команды гибли...

— Ага, — бабушка покачивала головой в такт речи Филиппа, словно под колыбельную.

— И жила-была сирена, у которой никак не получалось зазвать к себе... никого. У всех получалось, а у неё — нет. Однажды её подружки снова пели на скале, и в эту скалу врезался очередной корабль. Погибли все люди, кроме одного моряка. Подружки разлетелись, а одинокая молодая сирена решила помочь человеку. И тот рассказал ей о большой земле, о людях, о жизни за пределами скалистого острова и моря. Сирена смогла выходить раненого моряка, и в благодарность он позвал её с собой, когда решил попытаться выбраться с острова. Она обернулась молодой девушкой и ушла с ним от своих подруг. Они приехали на большую землю, где полюбили друг друга — сами по себе, не за песни, — и сыграли свадьбу. А сирена стала петь людям просто так, на улице, а потом — в больших красивых залах. И люди тоже её полюбили и прозвали Белой Волной. Она выступала по всему миру, даже пела королям и королевам. Но больше всего полюбила белые берёзки, и... — Филипп вздохнул. Мысли о музыке больно резанули душу. Заканчивать сказку он не стал.

Бабушка и не просила. Лишь подалась вперёд, мягко коснулась морщинистыми тёплыми руками ладоней внука, и тихонько сказала:

— Загляни-ка в шкаф, — Филипп немедленно поднялся, боясь, что сейчас расклеится и заплачет, как маленький мальчик. Конечно, бабушка хотела закончить уборку: почистить старый граммофон, которым всегда дорожила, перебрать ящик с другими пластинками. Да и ему не стоило задерживаться: скоро идти домой, готовиться к экзаменам, отгоняя мысли о своих «глупостях», и...

Парень дважды моргнул, когда понял, чего именно не хватает в шкафу. Он скользнул взглядом по всем полкам, но так и не увидел благородного блеска внушительного раструба. Зато обнаружил незнакомую большую коробку — явно новую, — с буквами, которые складывались в очень уж знакомое название...

Горло опять перехватило. Он же не рассказывал!

— Бабуль... — да и плевать, если даже мальчишки со школы увидят, как он по-детски кривится, пока по щекам катятся слёзы. — Бабуль, это же очень дорого, откуда... как ты...

— Продала пару своих старых пластинок, — продолжая тепло улыбаться, ответила бабушка. Кивнула на шкаф. — Забирай. Сирена ведь была рождена петь, а не становиться юристом, да?

— Ба... — Филипп шмыгнул носом, вытер рукавом глаза. — Но как же... Не только пластинки же... Ба...

— А кем бы она стала, если бы цеплялась за свой остров? — бабушка склонила голову набок. Парень же помотал головой. Остров из сказки — и бесценный граммофон, который он помнил с детства. Это ведь не одно и то же! И откуда она всё-таки узнала?..

— Бабуль, я тебя не подведу! — вырвалось у него. Руки сами потянулись к заветной коробке. — Я, правда, я не подведу, я!.. — за большой упаковкой с логотипом известного производителя цифровых фортепиано обнаружился ещё и внушительный добротный чехол. Парень с трудом сглотнул, когда представил, сколько стоил этот поистине роскошный комплект. — Я сегодня же начну заниматься!

— Давай, — согласилась бабушка, отодвигая очередную стопку пластинок в сторону. — Беги домой, — предложила она. Беззлобно усмехнулась: — И пусть родители только попробуют что-то сказать. Будут иметь дело со мной, — и Филипп не сомневался, кто победит в этом «бою». Может быть, мать с отцом и так уже были в курсе.

— А как же... — парень сделал шаг обратно, к столику, где были разложены пластинки.

— Коллекция немного сократилась, — напомнила бабушка. И ничто в её голосе не заставляло испытывать чувство вины. Филипп судорожно выдохнул. — Так что я и сама тут управлюсь. Ну, беги, — и пусть говорила она мягко, но парня будто подтолкнуло тёплой волной: можно. Даже нужно!

И он, торопливо чмокнув бабушку в щёку, подхватил коробку и чехол и побежал домой. К своей мечте. Ведь, и правда: что бы случилось с одинокой сиреной, останься она на острове?..

Женевьева[1] — а сейчас, дома, попросту баба Женя, во имя любимых русских берёзок, — проводила внука взглядом, продолжая едва заметно улыбаться и кивать своим мыслям. И мелодиям, что с самого детства вертелись у неё в голове — звали, подталкивая к чему-то неизвестному и недоступному для молодой одиночки.

Она чуть отодвинулась и откинула ткань с граммофона, который переставила, чтобы добраться до дальних полок заветного шкафа. Филипп забыл лишь об одном: бабушка ведь тоже никогда его не обманывала. И коллекция её пластинок и правда слегка сократилась. Старых-старых, самых первых. Впрочем, нельзя сказать, что он забыл об этом по своей вине... Что-то ей всё-таки было под силу.

Пожилая женщина задумчиво хмыкнула, проводя ладонью по обложке одной из старых пластинок. Обвела кончиком морщинистого пальца рисунок скалы. Открыла, взглянула на виниловый диск.

И сдула на пол крошечное белое пёрышко — прямо с бесценного автографа легендарной Белой Волны.

Весна, как-никак. А по весне перья лезли просто пачками.

[1] Фр. «Белая волна», «дочь неба»