Байки Ушлого Прокопа: о храбрости

Глава 1

Свежий ветер с полей, наполненный ласковым запахом скошенного сена, раздувал разведённый костёр.

Прокоп, прищурившись единственным глазом, посмотрел на солнце, которое, прячась в красном зареве, садилось за горизонт.

Дед подкинул в огонь ещё пару поленьев, сел на большое, старое и давно срубленное дерево, которое лежало на краю поля недалеко от его хаты, после чего с интересом стал наблюдать за собиравшимися вокруг костра детьми.

Их звонкие голоса, обсуждавшие уходящий день, разливались по округе, заглушая скрежет оживившихся после жаркого дня сверчков.

К костру, громко споря, шли двое мальчишек. Один из них, долговязый и жилистый, лет тринадцати от роду, с ехидным лицом, сказал другому, коренастому, но тоже крепкому парнишке в красной хлопковой рубахе с косым воротом:

— Да я просто храбрее, поэтому и не испугался перепрыгнуть через овраг! — бойко доказывал он. — А ты струсил… Вот и весь разговор.

— Ничего я не струсил, — бухтел крепыш в ответ.

Прокоп с интересом посмотрел на него. Он был помладше долговязого. Однако ещё детское скуластое загорелое лицо уже говорило о твёрдости характера мальчика.

— По силе мы с тобой, Харлам, равные, — продолжал паренёк. — У тебя ноги длиннее, поэтому ты и допрыгиваешь. А мне зачем в овраге валяться, если знаю, что не допрыгну? Где тут твоя храбрость? Просто используешь своё преимущество.

— Вот я и говорю, что ты струсил, Глеб, — подытожил Харлам.

Коренастый промолчал и, насупившись, сел на траву, скрестив ноги, и уставился на огонь.

Долговязый сел рядом и, довольный собой, обвёл взглядом присутствующих детей, которых собралось уже больше десятка.

— Ведь я прав? — спросил он, обращаясь ко всем.

Молчание в ответ польстило ему, и он, сделав важный вид, тоже стал рассматривать костёр.

Дед задумался, оглядывая мальчика. Харлам слыл забиякой и славился своей ловкостью, хотя характер имел заносчивый и хитрый.

— Харлам, если ты храбрый, проводишь меня сегодня до дому? А то дядя Казимир опять своего Злодея выпустил бегать. А это пёс подкоп под забором сделал и проходу не даёт.

Речь девочки лет восьми заставила всех вопросительно поглядеть на храбреца. С просьбой и наивно, она смотрела на него своими синими глазами, выделявшимися на её загорелом румяном личике, и при этом нервно теребила кончик длинной, туго сплетённой косы из её чёрных прядей.

Харлам задумался, оторопев от просьбы девочки. Дед наклонился, протянул к огню ладони и потёр их, а сам внимательно наблюдал за парнишкой. На лице Харлама выступила бледность, потом оно резко покраснело.

— Ты, Алька, что, ошалела? – возмутился он. — Злодей — самый дикий пёс в деревне, а ты хочешь, чтобы он нас двоих погрыз?

Явно не ожидавшая отказа девочка хлопала мокрыми глазами.

— Ты же храбрый, – хмыкнул Глеб.

— Да я храбрый, но я рассудительный, – оправдывался долговязый. – Да и мамка говорит, что всегда надо быть рассудительным.

Прокоп скривил рот в ухмылке.

«Да… Мамка твоя очень рассудительная», – подумал он. «Особенно когда на рынке людей обвешивает и пьяных мужиков обсчитывает».

Но он этого не сказал, а спросил:

— И в чём твоя рассудительность?

Рыжеволосый толстый парнишка чуть постарше Харлама широко улыбнулся и, кивая головой в сторону долговязого, толкнул сидевшего рядом худощавого ровесника.

Тот, ухмыляясь, смотрел на Харлама, который с раскрасневшимся лицом молчал и сопел.

— Да он не знает, дед Прокоп, – вдруг выпалил мальчик, ровесник Альки. – Так ведь?

— Нет, Славик, – ответил дед, потрепав юнца по лохматым светлым волосам. – Он думает.

— Да, – подхватил подсказку Харлам. – Я думаю.

— И что же ты надумал? – ехидно поинтересовался Глеб.

Долговязый, насупившись, взглянув на него, уверенно заговорил:

— Злодей лютый пёс… Он всё равно нас подерёт. Так зачем нам обоим калечиться? Пусть сама домой идёт, без провожатых. Меньше народу пострадает. Вот в чём моя рассудительность.

Глеб хмыкнул и покачал головой, не соглашаясь, однако промолчал.

Харлам, видя неубедительность своего довода, обратился к деду.

— Прокоп, как ты считаешь, правильно я рассуждаю?

Дед снова прищурил свой глаз и, глубоко вдохнув сенного воздуха, перемешанного с запахом костра, спросил:

— По-твоему, Харлам, если опасно, то храбрость проявлять нельзя?

Долговязый задумался и с хитринкой во взгляде сказал:

— Ну а ты, дед, как бы ты поступил?

— Я… — хмыкнул Прокоп, чувствуя на себе взгляды собравшихся детей, которые затаив дыхание ждали от него ответа.

Он посмотрел в глаза сидевшей рядом Альке. Она смотрела на него с надеждой: вдруг поможет?

— Я считаю, Харлам, — начал он не спеша, — что и ты и Глеб оба храбрые.

Харлам и Глеб открыли рты и с удивлением смотрели на деда. Дети вокруг костра зашептались.

— Тогда почему они мне не помогут? — спросила Аля, и её глаза наполнились слезами.

Прокоп погладил её по голове и ответил:

— Помогут… Они просто в себя ещё не поверили.

— Это как? — хлопая глазами, в которых отражались отблески пламени, удивилась девочка.

— Как…

Дед задумался и, потерев ладони, хмыкнул, после чего сказал:

— Я расскажу вам одну историю про себя. Хотите?

Дружный хор детских голосов в наступивших сумерках отозвался согласием, заглушая скрежет сверчков.

— Ну так слушайте, — поглядев на огонь, начал он, когда ребятишки успокоились…

… Солнце стояло в зените, нещадно паля раскалённым зноем.

Ватага ребятишек, стоявшая у узкой дороги, уходившей в лес, шумно галдела.

— Прокоп, пошли, — кричал мальчик лет тринадцати. — Ты чего трусишь?

Он взглянул на русоволосую девочку лет девяти с милым лицом и карими глазами.

— Машка, брось ты его… Не хочет — пусть остаётся здесь. Пошли.

Прокоп был на пару лет младше неё. Он стоял напротив неё, сухой, жилистый, в холщовой серой рубахе и с хмурым лицом, и, качая головой, говорил девочке:

— Маша, я не пойду. Могильная гора не место для игр. Зачем туда ходить? Там даже взрослые боятся появляться.

Она рассмеялась.

— Ну, видишь. Взрослые боятся, а мы пойдём.

— Зачем?

— Ну интересно же. Правду ли про это вороньё рассказывают?

Она, задорно улыбаясь, игриво глядела на Прокопа.

— Мне не интересно, — буркнул он.

Мальчик слышал истории о Могильной горе, которая раньше была оврагом, а потом местные скотоводы стали возить туда туши животных и отходы с бойни.

Так продолжалось несколько веков, пока однажды там не появились огромные вороны, и место стало пропащим. Поговаривали, что птицы убивают всякого, кто забредал на гору.

Только мясники, возившие туда падаль, были исключением. Их вороньё не трогало. Но без дела и они туда ходить не советовали, да и сами просто так на Могильную гору не ходили.

— Ну вы идёте? — крикнул плотный мальчишка в синей рубахе, по возрасту на год младше рыжего.

— Пошли! — и Маша, схватив за руку Прокопа, потащила его к ребятишкам, которые, видя слабое сопротивление мальчика, с шумом двинулись по дороге в лес.

Они прошли с полверсты, и лес стал сгущаться, а в воздухе появился кислый запах тухлятины. Дети, перестав смеяться и галдеть, молча, но уже с осторожностью шли вперёд по наезженной дороге.

— Зря вы это затеяли, — буркнул Прокоп, идущий в самом конце.

— Тихо, — цыкнул рыжеволосый, который шёл впереди.

Но по голосу было понятно, что отваги у него убавилось.

Путь закончился, и они вышли к большой поляне, окружённой огромными вековыми елями и соснами, посередине которой возвышался курган из костей и черепов животных.

— Фу, как воняет! — сказала Маша, зажимая нос, и, толкнув другую девчурку своего возраста, спросила: — Страшно, Вера?

Черноволосая девочка, хлопая глазами, стояла бледная и перепуганная.

— Сколько тут костей от животных! — произнёс с удивлением парень в синей рубахе.

— И не только животных, — ехидно сказал Прокоп, пнув лежащий у его ног полуобглоданный человеческий череп. — Видать, недавно забрёл.

— Я дальше не пойду, — сказала Вера с дрожащими губами. — Я домой.

Она развернулась и побежала по дороге обратно, за ней последовали остальные. На поляне остались только рыжеволосый с приятелем, Маша и Прокоп.

— Пойдём отсюда, Маша, — предложил Прокоп.

Девочка повернулась, чтобы ответить.

— Кар…

…— Ой! — крик Али эхом разлетелся по полю.

Дед взглянул на девочку.

— Страшно, — виновато сказала она. — Я больше не буду.

Прокоп обвёл лукавым взором ребятишек, которые с жадными и полными интереса глазами ловили каждое его слово.

— Так вот, — продолжил он…

…Карканье ворона остановило Машу. Над ними пронеслась огромная тень, и рыжеволосый громко закричал, закрывая руками разодранное лицо, и бросился, спотыкаясь, в лес. За ним, оттолкнув девочку, рванул приятель.

— Бежим, — крикнул Прокоп, помогая подняться Маше.

Метнулась тень. Раздался крик. Парень в синей рубахе с разодранной одеждой и окровавленной спиной вбежал в лес.

Прокоп с девочкой бежали за ним.

— Ай, — раздался крик сзади, и Прокоп, уже готовый скрыться в лесу, заметил, что Маши рядом нет.

Он обернулся. Она стояла на коленях, опираясь на руки, и смотрела на него умоляющими глазами.

— Я споткнулась, — закричала она, но в голосе слышалось: — Помоги мне!

Мальчик шагнул к ней, но неожиданно между ними приземлился огромный ворон. Прокоп отпрыгнул. Вовремя. Клюв с щелчком закрылся в том месте, где только что была его голова.

Мальчик осмотрел птицу и судорожно сглотнул. Ворон был размером почти с него. Перья настолько чёрные, что отливали фиолетовым, а на голове блестел один глаз, второй был затянут серой мутной пеленой.

За Машей в трёх саженях опустились ещё два ворона таких же размеров и медленно, каркая и щёлкая клювами, направились к девочке.

От испуга сжало горло. Он чуть не обмочился. Ноги затряслись, как в лихорадке, и чуть не подкашивались. Сердце с болью билось в грудную клетку.

«Бежать, — мелькнуло в голове. — А как же Маша?..»

Он шагнул вперёд к ворону и нагнулся.

Со страху он забыл, что умеет призывать оружие, и стал действовать как обычный человек. Краем глаза он увидел под ногами здоровую корягу, похожую на дубинку, схватил её одной рукой, другой подхватил кусок кости и кинул в птицу.

Ворон отпрыгнул и, сразу же вернувшись назад, пошёл на мальчика. Это была его ошибка, так как за броском Прокоп моментально атаковал оружием. Птица сама налетела на корягу, и, оглушённая ударом, шарахнулась в сторону.

Ещё шаг. Вытянутая рука… И рывок.

Прокоп с силой дёрнул на себя вцепившуюся в его кисть Машу. Два клюва воткнулись в землю, прямо там, где только что на коленях стояла девочка.

— Бежим, — крикнул мальчик, подтолкнув её в лес, и они оба скрылись в лесной чаще, провожаемые недовольным карканьем воронов…

…Сверчки скрежетом нарушали безмолвие, стоявшее после окончания его рассказа.

Дед подкинул несколько поленьев в костёр, и они, громко шипя, стали потрескивать, а их пламя поблёскивало в глазах детей, которые глядели в задумчивости на Прокопа.

— Храбрость — это не когда не боишься, а когда делаешь, хоть и страшно, — сказал он и, обращаясь к Глебу и Харламу, спросил: — Теперь-то верите, что можете?

Те молча закивали.

— Я тебя пойду провожать, Аля! — гордо заявил Славик.

— Нет, я! — крикнул Харлам.

— Ты рассудительный, я пойду, — съехидничал Глеб.

— Я, вы не хотели! — закричал Славик.

Дед взглянул на девчушку. Та улыбнулась ему в ответ.