Байки старого Син-Аддада

Раймунда

Вижу, на девочку загляделся? А чего смущаться, на такую грех не заглядеться, вот что я скажу.

Странная она, говоришь? Уже не первый день за ней наблюдаешь? Заказывает ужин на двоих, и к ней никто не приходит? Так и не придет. Просидит она до глубокой ночи, пока менестрель играть не устанет, и поднимется к себе. Дома нет у нее давно, пустил я ее к себе на чердак. А еду оставшуюся я потом нищему Иллишу отдам, что у крыльца отирается. Он уж знает, что когда она тут, ужин всегда будет.

Возможно, и прав ты: со стороны необычно это всё. Но я уже привык. Я с рождения девочку эту знаю. Что? Рассказать тебе о ней? Обижаешь, старый Син-Аддад сплетничать не станет. Ну ладно, золотой грифон за историю – не сплетни, а заработок.

Зовут ее Раймунда. Что значит, никого так не зовут в Эн-Калехе? Ее тоже не всегда так звали, а теперь вот, значит, зовут. А ты не перебивай старика, и сам все узнаешь. Всему свое время.

Росла она у меня на глазах. Отец ее шорником был, лучшую во всем Кадайне сбрую делал. А мать мастерица была духи и притирания всякие готовить. Рабами оба были, как и многие в нашем городе, да только вот разрешил им архимаг Вардум Ирри-Эльсетим, правитель нашего города, лавочку и мастерскую держать. Большую часть дохода они ему отдавали, но довольны были уже тем, что не приходится им ни в доме прислуживать, ни на полях спину гнуть. О свободе, конечно, мечтали, да. Как и все мы. Шорник даже дочку назвал Сабит, «Свободная».

Когда лет восемь ей было, в Кадайне голод начался. Многие тогда умерли. У архимага Вардума зерна были полны закрома, но он делиться не спешил. Хотел с горожан состричь побольше. У других торговцев все скупил, цены взвинтил, а рабам своим заявил, что, если хотят есть, как раньше, пусть работают вдвое больше. Вот горожане и восстали. Пожар был, резня… Да вот только с архимагом спорить – что со щепочкой на дракона ходить. Подавил он бунт – кого схватили, кого перебили.

Отец Сабит-то одним из зачинщиков был. А когда судили тех, кого удалось взять живыми, приказал Вардум зачинщиков казнить вместе с семьями, чтобы остальным неповадно было. Представь – стоит на помосте девочка маленькая, худая – кожа да кости, на шее огромная петля, шейка тоненькая. А я смотрю на нее и плачу, потому что понимаю, что мучиться будет ребенок.

Народ согнали, все готово, вот уже Вардум готовится отдать палачам приказ, но тут… Выходит на площадь походочкой этакой развязной парень молодой, совсем мальчишка. Лет пятнадцать на вид, не больше. Мы-то все его узнали, Раймунд его звали. Пришел он к нам откуда-то из северных краев. На левую ногу хромал сильно и глаз правый выбит был у него. Повидал на своем веку мальчишка, в общем.

Был он из тех, кого мы тут Плаксами зовем. Ходят в робах с нашитым алым крестом на месте сердца, а у некоторых татуировки на лицах в виде черных слез. Секта они какая-то, что ли. Последователи одного из Верных, который после смерти Пророка увидел, что рабство, против которого все они боролись, не исчезло, а всего лишь сменило имя. В общем, никто не знал, откуда пришел этот парень. Бродил он по улицам Кадайна, готовил какие-то снадобья, которыми потом лечил неимущих, подкармливал нищих и бездомных животных, а господам проповеди читал о том, что рабство - вред не только для рабов, но и для хозяев, потому что власть над себе подобными съедает душу. Песенки сочинял смешные, издевательские про сильных мира сего, да такие, что весь Кадайн их подхватывал.

Но говорили, что это все Раймунд делает для отвода глаз. А на самом деле он помогает бежать тем рабам, что решились на побег. Но с поличным поймать его никак не могли. Как и тех, кому он помогал.

Вот, вышел этот Раймунд на площадь и говорит: «Похоже, тебе недолго осталось править, могущественный Вардум, раз ты в таком страхе, что начал принародно казнить детей!»

Архимаг разозлился и велел схватить паренька и притащить к нему. Раймунд таким же насмешливым тоном заявил ему: «Не спеши. За оскорбление власти полагаются всего лишь плети, и я снова буду издеваться над тобой. Но сейчас я готов обменять себя на несчастную девочку. Ты ее отпустишь, я займу ее место, и ты повесишь меня, как мечтаешь». Архимаг подумал и согласился, и мальчишку, несмотря на неодобрение толпы, тут же казнили вместо Сабит.

Саму Сабит родственники забрали. Но она всё запомнила. Потом разыскала она где-то Плакс этих, которые знали Раймунда. От них она узнала, что ее спаситель был откуда-то с севера, а секта их называется, значит, Орден Дважды Мучеников. Сабит решила, что, раз Раймунд отдал ей взаймы свою жизнь, то теперь она обязана прожить одну жизнь как две: ее спасителя и собственную. Так Сабит в этот орден вступила и стала Раймундой.

И, знаешь, она всерьез считает, что живёт и за себя, и за него. Поэтому стремится увидеть и узнать как можно больше и помочь практически всем, кто в этом нуждается – за обоих – и сделать так, чтобы Раймунд мог бы ею гордиться.

Тяжело ли ей? Возможно. Каждый день отдавать долг... Но, мне кажется, ей даже нравится, что она живёт за двоих. А ты бы смог?

Лоскут голубого шелка

Что? Ох, уважаемый, прости старика! Засмотрелся я и перепутал напитки, налил, дурак старый, ячменного вместо медового. Да не ворчи, налью я тебе медового. А ячменное, так и быть, тоже забери, за счет заведения. Стоит того, поверь.

На кого я засмотрелся? Да на вот тех трех парней, что за дальним столом. Думаю вот, хватит ли у меня сбережений, чтобы восстановить таверну, если сюда за ними придет стража. Почему придет? Да ты откуда свалился-то на мою голову, парень? Энье̇ро это. Видишь, голубые повязки у них на левой руке выше локтя? Рассказать тебе, кто такие эньеро? Хорошо, если ты готов слушать старика…

Давно это было, лет семьдесят с лишним назад. Что ты несешь, меня тогда еще и на свете не было! Будешь дразнить старика, останешься без истории. Так вот, в Империи тогда засуха сильная и долгая была. Ничего удивительного для страны, треть которой – просто голая пустыня…Года три ничего не росло, а что росло, того на всех не хватало. Начался голод. Можно было бы купить хлеб у соседей, да соседи наши нас не любят и боятся. Слишком уж мы с ними разные. В общем, переговоры о покупке еды с соседними странами ни к чему не привели.

А народ-то мрет! Те, кто был свободный, перебрались в другие места. А что делать рабам? Их у нас большинство. Хозяева по закону должны их кормить, а выходит, что хозяевам и самим не хватает. В общем, на третий год Совет Восьми, что нами правит, задумываться стал, что еды и для лучших людей мало осталось. И разрешили рабов на волю отпускать. Чтобы самим их не кормить, значит. Кто видел, что тогда творилось, никогда не забудет. Несчастные просились обратно, а их гнали прочь, даже убивали.

А в столице Совет Восьми решил не только от голодных избавиться, но и развлечься. Назначили они, значит, гладиаторские бои и стали на арену сгонять рабов по нескольку сотен человек каждый день. Оружие им давали минимальное, самое бросовое, а доспехов не давали вообще. А чтобы понимали, кто против кого дерется, делили всю эту кучу людей пополам, и приказывали, значит, повязки надевать – кому голубые, кому черные. Народу тогда погибло…

Неделю так архимаги развлекались, уже вторая пошла. А потом те парни, которые были настоящие гладиаторы, смекнули, что им всем выдают голубые повязки, а у необученным – черные. Получается, их заставляли быть палачами для тех, кто и воином-то никогда и не был. И тогда, гладиаторы, естественно, взбунтовались. На очередной день игр все, кто должен был сражаться, повязали себе голубые повязки и вырвались из театра на улицы столицы. Поговаривают, что предводитель их, Тиро, доводился императору родным братом, да вот только родился "пустым", без магических способностей. Вот и избавились от него, отдали тайно в гладиаторы. Поэтому правитель Эньеса и взял себе титул эрцгерцога. Чтобы император наш, значит, не забывал, на что родственника обрек.

Это восстание года два с половиной шло точно. Весь Эн-Калех лихорадило. Потому что, помимо столичных рабов, к этим ребятам со всей империи народ побежал. Тяжело приходилось восставшим. Они, в большинстве своем, солдатами никогда не были. Засуха и голод тоже никуда не делись. А армия гоняла восставших по всей стране в надежде, что они устанут и сдадутся. Так и загнала на самый север, на Железный полуостров. А оттуда, как известно, либо в море со скал, либо сдаваться на милость победителя. Но восставшие оказались хитрее. Уж не знаю, как, но они уговорили глав двух торговых домов из соседнего Офрейна переправить их на остров Эньес.

Вообще, это было очень смело. Остров Эньес – это скалы и камни, там и поселиться-то толком негде. На этот остров всегда свозили старых и искалеченных рабов, кто работать больше не мог, и оставляли умирать там от голода. Это называлось "освободить". Даже, глумясь над несчастными, поговорку придумали, что берег Эньеса делает свободным. Но эти парни так хотели на волю, что готовы были попробовать. А чего хотели офрейни? Насолить Совету Восьми, известное дело.

Ну и вот, пока основная часть восставших грузилась на корабли, гладиаторы – зачинщики восстания – прикрывали их отход. И у них получилось! Уплыли все. Даже часть из тех, кто прикрывал, уцелела и спаслась в последний момент.

С тех пор появилось на карте нашего континента новое государство – эрцгерцогство Эньес. И обычай старый теперь заиграл новыми красками: любой раб, который сошел на берег острова Эньес, сразу становится свободным и полноправным гражданином, и начинает новую жизнь. Вот и бегут туда. И, поверь, многие добираются.

Не все короли признали Эньес, это верно. Наши архимаги, например, с ним в состоянии войны. Поддерживает с ними отношения только королевство Офрейн, да пиратские адмиралы из Марранда, говорят, дружат. Кто-то предпочитает делать вид, что их нет. А как тут делать вид, если за это время они голый остров в цветущий сад превратили, а армия у них – одна из самых обученных и дисциплинированных! Но, боюсь я, долго это новое государство не протянет, если их враги объединятся и займутся ими всерьез... Правда, объединяться с нашей империей никто не хочет, так что эньеро пока везет.

А граждане Эньеса с тех самых пор носят на левой руке голубую шелковую повязку. И никогда не перед кем ее не снимают, гордятся. И эти вот, видишь, не сняли, хотя эньеро у нас вне закона. Вот, казалось бы, мелочь, какая-то – голубая тряпка, да дело-то, парень, выходит, и не в тряпке вовсе.

Ну, да заболтал я тебя. Иди, вон, за столик, допивай свое медовое, а я другими делами займусь.

Пария

Опять ты со своими расспросами! Некогда мне. Завтра важный день, вся моя семья тут соберётся. По какому случаю? Сынок мой младший появился, пять лет пропадал. Да, это тот парень, который сегодня перепрыгнул через стойку, чтобы меня обнять!

Выглядит оборванцем?! Да тьфу на тебя три раза, болтун ты этакий. Менестрель он. Песни поет. Считай, во всех уголках Каэрона побывал, много видел и слышал, теперь нам расскажет.

Не понимаю я, к чему ты клонишь. Да, шестеро детей у меня, три сына и три дочки. Старший с женой мне здесь в трактире помогает, остальные выучились, тоже сами на ногах стоят. А младший, ну такой уж уродился.

Что значит «позорит семью»? Ты, это, думай, что говоришь. Не может быть так, чтобы ребенок, который живет честным трудом и законов не нарушает, семью позорил! Пусть он даже и не пошел по стопам отца.

Я тебе сейчас историю расскажу. Все чистая правда. Слыхал ты про Сурайю, про младшую дочку архимага Вардума Ирри-Эльсетима, на чьей земле город наш стоит? И не услышишь.

Стесняется он ее. Дом Ирри-Эльсетим в нашей империи – пятый по влиянию. Выходили из него знаменитые на всю страну пироманты да некроманты. Вот Нанни Взрывоопасная, кто ж о ней не слышал! Одним заклинанием половину церковной армии смела! Или сам наш чародей Вардум. Говорят, на последнем приеме у императора поднял скелеты дракона и грифона и заставил их биться между собой. Говорят, дамы визжали. А уж если эн-калехийские чародейки визжат, значит, это действительно впечатляющее зрелище.

А Сурайя с самого детства ни к огню, ни к мертвецам склонностей не проявляла. Оказалось, к духовной магии способности у нее. А в Эн-Калехе, как известно, духовный маг – горе в семье. Почему? Да потому что здесь считают, что настоящий маг берет, а не отдает. И никогда ты среди знати ни одного целителя не найдешь, хоть родословную всех Восьми домов от самой Войны Пророка перекопай. Потому что магия исцеления требует, чтобы маг свои внутренние силы черпал и внутренние ресурсы тратил. Вот и духовных целителей у нас, считай, что нет. Если у кого-то из рабов находят способности к магии духа, их учат, но сгорают такие лекари быстро, сам понимаешь. Так вот и лечимся травами да некромантией. Да еще крепкое словцо иногда помогает.

Вот так. Все дети, как дети, огненные шары запускают, а эта в дом больных котят несет. Однажды только какую-то ядовитую змею притащила. Вардум аж прослезился, думал, выздоравливает ребенок. Но нет, оказалось, змее кто-то зубы ядовитые вырвал, и она не могла сама питаться.

Вардум, конечно, был убит горем. Ох, как он Сурайи стеснялся! Никогда и никуда не брал ее с собой. Почти не говорил о ней. Когда все-таки приходилось ему на людях с ней появляться, все время смеялся над ней, как будто извинялся перед всеми, что вот, у него, такого могущественного, такой урод в семье вырос. Учили ли ее чему-нибудь, я не знаю. Наверное, но в таком секрете, что даже до меня, трактирщика, эти сплетни не дошли.

Я тебе скажу, что такие истории хорошо не заканчиваются. Вардуму бы отстать от девчонки и любить ее, какая есть, но его мучило, что она позорит семью. И Вардум решился на самое страшное. Нашел какой-то ритуал, еще древних имперцев, который позволял менять у мага тип способностей. Я не сведущ в этом, но поговаривали, что для высвобождения энергии для этого заклинания надо было едва ли не из половины города кровь выпустить. И обязательно чтобы перед смертью как следует страдали! Заманил он дочь к себе в секретную лабораторию. А Сурайя как увидела этих мучеников, так сразу поняла, к чему дело идет, вырвалась и сбежала.

С тех пор никто о ней ничего не слышал, пока в прошлом году Вардум не заболел. Чем, никто не понимал. По секрету скажу, он мой ровесник. Но хилый был с детства и ябеда. В общем, некромантия не помогла. Говорили, какой-то канал приема засорился у него. Я в магии не сведущ.

Лежит, значит, Вардум Ирри-Эльсетим на смертном одре, стонет. Наследнички вокруг суетятся, руки потирают в предвкушении. И тут неизвестно откуда появляется Сурайя. Попросила оставить их с отцом наедине. Что уж она там с ним сделала, но через сутки Вардум был, как новенький. Бульончику попросил куриного.

На саму Сурайю, говорят, смотреть было страшно. Любимый зомби Вардума живее выглядел. После того, как она восстановила силы, отец ей сказал: «Все это, конечно, было очень мило с твоей стороны, но пойми, эта твоя духовная магия – удел рабов. Может, мы все-таки проведем ритуал?» Горбатого, как известно, могила исправит. В общем, Сурайя снова исчезла. Успеет ли она так же вовремя появиться, когда папаше снова плохо станет, это большой вопрос.

А я тебе так скажу: кто детей своих стыдится, кто неудобными их считает, тот не в чертоги Единого отправится, а босиком по раскаленному песку до конца времен ходить будет. А ты, если хочешь, приходи завтра вечером выпить с нами чаю или чего покрепче. Про другие края хоть послушаешь. Готов поспорить, ты и носа не казал дальше нашего Кадайна.

Колесо

Что-то ты какой-то грустный сегодня, или мне кажется? Давай-ка я тебе плесну твоего любимого медового, а ты мне расскажешь, что с тобой стряслось. Что значит, надоело? Ну, тогда ячменного давай налью. Ах, бунтовать решил? Вырваться из повседневной рутины? Ну, тогда, бунтарь, самое время тебе попробовать вишневого.

Да не смеюсь я над тобой. Совсем наоборот, я тебя прекрасно понимаю. Ты зачем в Кадайн приехал – за новой жизнью. А новая жизнь, я подозреваю, оказалась подозрительно похожей на старую. Кем ты там работаешь, запамятовал? В порту, в комендатуре? Ну, тогда тем более. Утро, ранний подъем, тыквенная каша на завтрак, весь день шуршишь бумажками, а вечером – сюда. Мясное рагу, кружка медового и разговор со стариком, который всех учит жить. А назавтра – все сначала. Замкнутый круг.

Знаешь, что я тебе скажу? Весь мир идет по кругу. Зима, весна, лето, осень. Есть, знаешь, такие края, к берегам которых зимой еще и ледяное течение приходит, слыхал? Каждый год, и не было еще такого, чтобы свернуло оно куда-то не туда.

Человек, опять же. Родился, вырос, повзрослел, состарился, умер. И никак иначе. Даже наши самые лучшие маги, которые по полтора века небо коптят, от смерти уйти не могут, отсрочить только. Так что, если подумать хорошенько, если мир наш круглый, то и жизнь наша колесом катится.

Но дело, парень, не в колесе. А в том, как ты к этому своему колесу относишься. Вот скажи мне, разве плохо сорок три года просыпаться рядом с любимой и любящей женщиной? Потом наслаждаться завтраком, который она тебе готовит? А потом идти сюда, на кухню, и готовить вкусную еду для добрых людей? А вечером стоять у стойки и обмениваться новостями с соседями и с путешественниками вроде тебя? Это, брат ты мой, не самое плохое колесо, в которое можно попасть.

Сегодня уже три года, как я вдовец. И все эти три года я не нахожу никакой радости в повседневной жизни. Я все так же встаю по утрам, но теперь я сам себе готовлю завтрак. Я все так же прихожу сюда и готовлю еду. И знаю, что когда вернусь домой, там будет пусто. Ты сейчас смеяться будешь, но я заметил, что я стал очень много молчать… Вот тебе тоже колесо. Только совсем оно меня не радует.

Что? Я плачу? Что за чушь, это печь дымит, в которой лепешки пекутся, а дым стариковские глаза разъедает. Надо печника позвать, пусть посмотрит. Да не глаза, а печь, дуралей ты этакий.

Вот что я тебе скажу про колесо, сынок. Насовсем от него редко кто избавляется. А кто не избавляется, те стараются жизнь свою как-то расцветить. Не зря люди так любят книжки читать, менестрелей слушать, да путешествовать. А если уж совсем тебе не нравится колесо, в которое ты попал, в твоих силах найти другое, твое, которое ты будешь любить и беречь. Я так думаю. А слушать старика или нет, это уж только твое дело.

Соперник

Ну, и чем, тебе, скажи, моя баранина со спаржей не нравится? Ах, такую во всем Эн-Калехе подают? Ну, так выбери для разнообразия что-нибудь другое. И другое все приелось. Вот беда… Ну, что ж я могу сделать, мы тут простую еду подаем, но сытную. И вкусную, как ни крути, с этим не поспоришь.

Прости, что в моей таверне разнообразить? Ты, это, не выражайся тут, у меня внуки младшие в гостях, рано им еще такие слова-то. А, блюда новые добавить? Ну, так сразу бы и сказал, а то, ишь, завернул – «ас-сор-ти-мент». Сам Вардум Ирри-Эльсетим, поди, не читает заклинаний таких витиеватых.

Нет, дружище, ничего «эдакого», пока я жив, в моей таверне готовить не будут. Лучше так, по-простому да по старинке. Почему? Да потому. Хочешь, я тебе расскажу, как мы с посетителями моими рассорились и что из этого вышло?

Дело вот как было. Видишь вон то здание через дорогу? Так вот, лет двадцать назад там тоже заведение открылось. Как, бишь, называли-то его? «Тайный павлин», о как. И хозяин «Павлина» этого ко мне знакомиться пришел. Ну, как знакомиться – выведывать, что у меня да как. Представился, конечно, выпили по кружечке. А потом говорит он: «Не обижайся, почтенный Син-Аддад, но я намерен тебя разорить. Так что, пока по миру не пошел, продавай-ка ты свою таверну, бери семью и переезжай». Я от наглости такой даже не нашелся, что ему сказать. А он говорит, мол, я тебя предупредил, и удалился, павлин этакий.

Я, если честно, даже ухом не повел. Кадайн – город большой, каждому заведению да свой посетитель найдется. А потом смотрю – даже те, кто постоянно у меня по вечерам сидел, перестали заглядывать. Что за дьявольщина, думаю, павлин-то еще даже не открылся. А потом смекнул – нанял он людей специальных – ходят вокруг моего заведения и всем рассказывают, что мясо у меня с душком, зелень несвежая, эль прокисший и вино я безбожно разбавляю, а цены деру неимоверные.

Я тогда моложе был и вспыльчивее гораздо, поймал за шкирку как-то обоих – своего клиента постоянного и шептуна этого, и чуть лбами обоих не стукнул. Ну, кляузника сразу отпустил, только синяк под глаз ему поставил. А вот на клиента я обиделся всерьез. Говорю: что ж ты делаешь-то, ты вспомни, когда это я тебя обманывал? А он мне знаешь, что ответил: наверняка не раз обманывал, да я не заметил, вы же хитрый народ. А еще я другим расскажу, что ты, мол, дерешься, и к тебе вообще никто никогда не придет. И как раз накануне открытия «Павлина» это было.

Я решил поразмыслить, а может, и правда, пусть такие посетители идут… к павлину? Решил отдохнуть недельку, а потом решить, как быть дальше. Закрыл таверну и развлекаюсь с семьей. Старшей внучке как раз пять лет исполнилось, я с ней то на речку, то в городской общественный сад… Весело было с ней, она у меня смышленая.

А все, кто ко мне раньше приходил поесть и пропустить стаканчик, смотрю, к павлину потянулись. Не поверишь, даже очередь образовалась на два квартала. Ну и Пророк с ними, думаю, не палкой же их загонять обратно.

День очередь, два очередь… А потом, смотрю, очередь редеть начала. А еще пару дней спустя стал кто-то на мои закрытые двери поглядывать. Выждал еще денек и открылся, как ни в чем не бывало. Сначала почти никого не было. Потом стали захаживать. Вижу, неловко им, что сплетням про меня поверили. Ну, я ж не зануда какой. Стою себе у стойки как ни в чем не бывало, здороваюсь. И вроде все снова налаживаться стало. А «Павлин» с его павлином-хозяином начали потихоньку сдуваться.

Но меня-то любопытство гложет, чем же таким у «Павлина» кормят, что он был так в себе уверен? В общем, пошел я в это заведение его. А там… Ты только пока не пей и ничего в рот не клади. Первое, что я почувствовал – это неимоверная вонь. Живое так не пахнет. Ну, я, скрепя сердце, пробрался к прилавку и все хорошенько рассмотрел.

В меню было великое множество закусок из насекомых. Жареная саранча. Соленый вариант в муке и сладкий – в меду. Жареные в масле хрустящие тараканы всех размеров и мастей – тоже как сладкое лакомство и как отличная закуска под эль. Многоножки. Огромные личинки каких-то жуков, их подавали и живыми, и вареными. Дождевые черви. Вареные опарыши и сыр, набитый живыми личинками сырной мухи, которые пытались расползаться и разлетаться, как только сыр начинали резать.

Основные блюда были такими же… необычными. Жареные и тушеные крысы. Тухлые яйца. Утиные яйца с уже сформировавшимся утенком. Но больше всего меня поразило блюдо от шеф-повара, которое называлось «Три предсмертных писка», из крысиных зародышей. Эти несчастные существа подавались на тарелке живыми и пищали, когда их нанизывали на вилку, когда макали в соус и в последний раз – когда их начинали жевать.

Представляешь, этот парень пытался кормить людей тем, что ползало и шныряло буквально у нас под ногами и от чего мы не могли избавиться! Еще и деньги брал с них за то. Если честно, мне даже стыдно за него стало.

Я ушел оттуда, так ничего и не попробовав. А ты бы стал? Ну вот. А через месяц все стало на свои места. Народ вернулся ко мне, павлин разорился и уехал из города, и больше я его не встречал.

С одной стороны, ну что такого в саранче? Слышал я, рабы на плантациях ловят ее, жарят и едят, им мяса почти не дают, а выживать как-то надо. Да и когда в Кадайне голод был, народ на крыс да ворон охотился и рад бывал, когда попадались. Но, с другой стороны, я бы такое только в голодное время и ел, когда уже совсем все закончилось.

А ты, если уж от моей баранины нос воротишь, иди, вон, крысу поймай. Только и готовь уж ее сам и где-нибудь от меня подальше. Нет? Ну то-то.

Поварешка

И ты здравствуй. Не настроен я сегодня разговаривать, уж извини. Видишь, у камина чужестранец сидит, ест козленка в мятном соусе да потягивает мой выдержанный падун, знаменитый на весь Кадайн? А ты что думал? Семейный рецепт, лучший виноград, который растет только в горах Пояс Пророка, чинаровая бочка, тройная перегонка! Вот к путнику этому и иди, у него вид такой, наверняка тоже много историй знает. А я… устал.

Что значит: в жизни бывают неприятности, но не надо падать духом и искать светлое в темном? Да хватит тебе языком-то молоть. Я устал, конечно, но не настолько. Кухню мне сегодня оттирать пришлось. В грязи была от пола до потолка. А все дочка моя младшая, затейница. Отец, говорит, у меня сердце разрывается, когда я вижу, что ты все по старинке делаешь, руками. Уже изобрели, говорит, зачарованные вещи, которые слушаются команды хозяина и делают то, что он им приказывает.

А мне-то что? Ну изобрели и изобрели. Но девица младшая у меня неугомонная, вся в мать. Принесла мне сегодня утром зачарованную утварь всякую. Поварешку, которая сама мешает суп, метлу, которая сама подметает, да еще и мусор в зачарованный совок сгребает, и лопатку, которая сама переворачивает все, что жарится на сковородке. Целое состояние, поди, отдала. Только вот не учла, егоза, что старый я, шепелявый, и зубов у меня нет половины.

Я, скрепя сердце, решил все-таки попробовать, чтобы дочку не обидеть, утварью этой покомандовать. И что в итоге? Метла вместо того, чтобы подметать, гонялась за котом, чуть не до смерти его напугала. А он ведь тоже старый, двадцать лет, почитай, в таверне у нас живет. Лопатка вместо того, чтобы переворачивать оладьи, начала кидаться ими в посетителей. Только поварешка не подвела: прилетела прямо соседскому мальчишке в лоб, когда тот полез воровать пирожки с подоконника. Мы их туда ставим, чтобы немного остыли.

В общем, вот что я скажу. Все эти новомодные зачарованные штучки – для молодых. Я лучше по старинке, руками. А вот поварешку, пожалуй, оставлю. Пусть пирожки охраняет.

Божественное

Чего это ты довольный такой? Поел вкусно? Эка невидаль. Пирожки с сыром и зеленью, говоришь, сегодня просто божественные? Ну, это ты загнул. Ну сам подумай, как так может быть – где Единый, а где пирожки.

Божественное – оно ведь совсем другое. Вот труд – он божественный. Потому что первым тружеником был сам Единый. Наверняка много сил положил, чтобы создать все, что вокруг нас.

И творчество – божественное. Для того, чтобы весь этот мир выдумать, знаешь, сколько вдохновения нужно!

Да и наука – тоже божественная. Потому что надо очень много думать, чтобы создать такие законы, по которым наш мир работал бы и не ломался. И развивался бы еще. А для этого знаешь, сколько всего надо было рассчитать! Я видел расчеты наших астрономов, они одну формулу пишут и целый свиток пергамента расходуют. А тут – для целого мира посчитай-ка!

Щедрость божественная. Потому что Единый дал нам этот мир просто так отдал, чтобы мы в нем жили и радовались. И доброта божественная, по этой же причине.

И чем больше мы занимаемся сами этими божественными вещами, тем чаще Единый глядит на нас из своих чертогов и улыбается. Видишь, какие высокие материи, а ты – какие-то пирожки.

Замучил я тебя занудством своим стариковским? Ну не серчай. Давай я тебе историю расскажу. Года три назад дело было. Пришел ко мне в таверну парень. Странный такой. Высокий, худой, одет в какие-то лохмотья. Плащ драный в лоскуты. Шевелюра давно не стриженая, как у барана шкура – спутанная и кудрявая. И нос огромный, орлиный. И звали его по-чудному – Тиаден Ригалье. Вот уж, действительно, в Эн-Калехе никого так не зовут.

Глаза горят, сам руками размахивает, что твоя мельница. На поясе чернильница, за ухом перо. Пусти, говорит, старик, к себе жить. А то я тут пишу труд всей моей жизни, а дома покоя мне нет, семья кричит, чтобы я шел деньги зарабатывать, а я творец, я, говорит, выше. Ну, пустил я его.

Потом узнал, что парень этот жену и трех дочек ради своего этого шедевра бросил.

Три года этот Тиаден в моей таверне жил. Три года мне нервы портил, постояльцам надоедал. Потому что писатели – они, скажу я тебе, не от мира сего. То пишут, то зачеркивают. А уж если зачеркивают, то делают это так, что все стены в таверне ходуном ходят.

Но, наконец, его труд был готов. И, поскольку я комнату ему сдал за чисто символические деньги и никогда не требовал с него плату, даже если он сильно просрочил, я оказался ему первым другом. И дал он мне свой шедевр первому почитать. А назывался он «Божественная комедия».

Я, конечно, был очень горд. От корки до корки прочел. А там все-все в стихах расписано: и как Единый наш мир создавал, и как он магию придумывал, и как он людей туда привел и очень волновался, когда наблюдал, как они устраиваются. И все так живо, как будто он у Единого Творца за плечом стоял!

Я прочел и говорю ему, мол, я понимаю, почему «божественная», про Единого тут все. А вот почему «комедия», так и не разумею.

А он засмеялся так и говорит: «”Комедия” – потому что это произведение с хорошим концом. А насчет ”божественной” ты не прав. ”Божественная” она потому, что гениальная и потому что лучше никто не сочинит». И подбоченился, гордо так.

Вообрази, каков жук! В общем, он совершенно не ожидал, что я рассержусь и полотенцем его тресну за хвастовство такое.

Но, представляешь, название-то прижилось. Так и называют ее – «Божественная комедия». И, говорят, действительно ничего лучше пока еще никто не написал. Ты читал? Нет? Обязательно прочти, обсудим.

В потемках

Ну, здравствуй. Давненько тебя не видно, уж несколько дней, не болел ли? Здоров? Ну и хорошо. Только вид у тебя уж больно пасмурный. Что случилось-то?

Ах, вот оно что. Девушку, значит, нашел, а она не понимает, что тебе нравится. Ну, если издалека вздыхать и томные взгляды бросать, разумеется, она не поймет. Особенно, если близорукая. Ну прости, не сердись. Я не хотел тебя обидеть.

Ухаживать пытался? Ну, и как успехи? Ну, если в углу зажимать или, проходя мимо, щипать за округлости, это не ухаживание. Конечно, такого никакая нормальная девушка не поймет, да и не захочет понимать. Подбросил ей в карман фартука плитку шоколада, а она растаяла? Эх, молодо-зелено. Шоколад надо на видном месте оставлять. А сверху еще цветок какой класть, они же, как бабочки, на яркое летят. Серенаду пел? И что? Помоями, к счастью, промахнулась. Ну, ты в следующий раз не сам пой, а менестреля найми. Ну, или вообще не пой, она, я так понимаю, у тебя весь день работает и устает. Вообще, по секрету тебе скажу. Верный способ есть, чтобы тебя поняли: скажи прямо, мол, ты мне нравишься. И пусть она с этим тоже мучается, что ж теперь одному страдать.

А вообще, я тебе скажу, понять других очень трудно. Даже если на одном языке говоришь. Была у меня как-то одна история. Поспорили как-то в моей таверне маг Балих-Илли̇ и менестрель Тириган о том, можно ли выучить язык при помощи заклинания. Маг говорит, я заклинание новое придумал, которое дает возможность самому дремучему чужеземцу заговорить по-нашему. А менестрель отвечает, ерунда это все, главное, не говорить, а понимать. А понимать язык можно научиться, только когда давно в стране живешь.

Заключили они пари. Отправились на невольничий рынок и купили там раба из северных дикарей, их пираты ловят в Волчьем краю и к нам, значит, привозят. Парень молодой совсем, от дома оторвали, сюда притащили, страшно ему. Не понимает, что происходит.

Ну, Балих-Илли прочитал над ним заклинание свое. Вижу, парень стал поспокойнее, хотя все равно боится. Маг с ним поздоровался, тот, смотрю, здоровается в ответ. И сам удивлен, что знает, как ответить. Маг тогда у мальчишки спрашивает, хочет ли он есть. Тот продолжает удивляться, но отвечает, да, мол, хочу. Принесли ему поесть. Маг давай расспрашивать, что с ним произошло да как. Все понимает, отвечает.

Балих-Илли уже обрадовался, что выиграл пари. Выкладывай, говорит, Тириган, свои денежки. Видишь, сработало. Теперь я, говорит, озолочусь. Буду на невольничий рынок ходить и над теми рабами, кто по-нашему не знает, это заклинание читать за хорошие деньги.

А Тириган отвечает: «Не знаю, озолотишься ли ты, но это пари ты проиграл». Подходит он к парню и говорит: «Ты знаешь, где ты находишься? Представляешь хоть, в какую переделку ты попал?» Мальчишка на него глаза поднял, а ответить не может: «Почему в переделку?» Уже, наверное, представил, какими способами его будут переделывать. А менестрель продолжает: «Что же ваши хваленые воины? Почему не задали захватчикам перцу?» Дикаря даже затрясло. Говорит: «А что, против них надо перцем защищаться?» И видно, что в ужасе он, что не знали они, оказывается, такой простой вещи, которая могла бы всех спасти. Менестрель говорит: «А теперь ты явно не в своей тарелке». Смотрю, невольник совсем перепугался, побледнел. Смотрит то на Балиха-Илли, то на Тиригана: «Как это – “не в своей тарелке”? Вы съесть меня собираетесь?! Я живым не дамся!»

Менестрель показал на это магу и говорит: «Продолжать или признаешь поражение? Я бы не стал дальше его мучить, он совсем с лица спал». Дикарь за лицо схватился. Балих-Илли вздохнул и говорит: «Ладно, твоя взяла». Заплатил менестрелю, как договаривались. А Тириган деньги не взял. Вместо этого он забрал мальчишку и, слышал я, нашел корабль, капитан которого согласился доставить парня домой, на Берег Возмездия. А там уж он сам до своих доберется.

Так что, скажу я тебе, если так смотреть, никто никого не понимает. Чужая душа – потемки. Чужие мозги – тем более. Я думаю вот что: если кто-то тебе дорог, понимать его не обязательно. Обязательно любить. И тогда уж точно все хорошо будет.

Страшное слово

Добрый вечер. Тебе как обычно? Ну, садись за стол, сейчас девчонки все принесут.

Да нет, все в порядке. Просто я сегодня расположен больше думать, чем разговаривать. Нет-нет-нет, ты меня своим балагурством с толку не собьешь. Иди ужинай.

Сердце у меня ночью прихватило. Лежу, встать не могу, даже дотянуться до стакана воды не могу. И стал я думать: а что, если сегодняшняя ночь для меня — последняя? Утро наступит, а меня уже нет?

В сущности, какое это страшное слово — "последний". Оно совершенно точно означает — конец, больше этого не будет.

Последний приют — все, дальше идти некуда, и никуда ты из этого места не денешься, каким бы неуютным оно ни было. Так и будешь до конца.

Или, вот, например, последний шанс. Последний случай, которым можно попытаться воспользоваться, чтобы всё улучшить или хотя бы исправить. А получится или нет, неизвестно. Страшно? Конечно, страшно.

Последний раз. Это тебе говорят, когда кредит доверия к тебе исчерпан и, получается, ты для того, кто это сказал, последний человек. А когда ты сам себе это говоришь, значит, ты понимаешь, что делаешь нехорошо и себя оправдываешь. И это совершенно не значит, что ты действительно больше не будешь так поступать. Обязательно ещё раз сделаешь и снова скажешь себе: "Ну, теперь уж точно в последний раз!"

А вот ещё последний герой. Это уже никакой надежды не оставляет.

И почему это, интересно, я не прав? Это я-то старый пессимист?!

Ты приведи мне хоть один пример, когда слово "последний" означает что-то хорошее. Последний день тюремного заключения? Это ты, конечно, здорово придумал. А ещё что-нибудь, повеселее?

Последний писк моды? Это ты на мою старшую внучку заглядываться вздумал, оболтус этакий?! Ты у меня смотри, а то получишь полотенцем!

Десятка

Вот удивляюсь я человеческим рукам. Какой же, все-таки, уникальный инструмент. Ведь этими десятью пальцами столько всего красивого сделать можно!

Художник может написать портрет, и человек, как живой, на нем будет. Музыкант струны тронул, и вот уже прекрасная мелодия звучит, а ты под нее радуешься или, наоборот, печалишься.

Скульпторы вот тоже. Слышал я легенду, что ещё в древней империи ваятель один создал статую прекрасной девушки, да сам же в нее и влюбился. Да так отчаянно, что стал искать заклинание, которое сможет ее оживить. Но тут уже разгневался Единый, потому что только он может давать жизнь, и наслал на этого скульптора безумие. И тот решил, что девушка ожила. Очень обрадовался и всю оставшуюся жизнь был счастлив. Может, и к лучшему это было. А вдруг ожила бы она, а скульптор ей бы не понравился? Ещё одно разбитое сердце.

Ткач может соткать тончайшее шёлковое полотно. Кружевница сплетет изящные кружева, а портной потом из всего этого сошьет прекрасную одежду.

Да что там — даже я. Тесто замесил, сырную начинку приготовил, зелень накрошил, в печь поставил. И вот тебе пирожки твои любимые, которые ты уплетаешь за обе щеки.

И все это — пять пальцев на левой руке и пять пальцев на правой. Ну, обижаешь. Мозги, конечно, тоже нужны. Я тебе больше скажу, чем ты умнее, тем больше умеешь делать своими десятью пальцами.

Да, и на этот случай у меня тоже история есть. Прямо-таки свежая, пару недель назад все началось. Вон, видишь, за тем столиком две женщины сидят с кофе? Та, что помоложе — вдова Зубейда, а та, что, кхм, покрасивее, про нее я тебе сейчас и расскажу.

Но начать все равно придется с Зубейды. Муж у нее был каменщик, погиб на стройке. Оставил Зубейду с тремя детьми и с кучей долгов. Игрок он был, много денег в кости просаживал.

А меняла наш, Яггит-Асир, которому муж Зубейды и задолжал, недавно женился на молоденькой красотке. Целое состояние за нее родителям отвалил. И вот молодая жена Яггит-Асира позарилась на дом Зубейды. Меняла пришёл к вдове и говорит: или ты отдаешь мне долг мужа, или дом. А иначе, пойду к архимагу Вардуму, и тебя бросят в долговую яму. Заплакала Зубейда, не было у нее таких денег.

Мы скинулись всем кварталом, кто сколько мог, но проклятый Яггит-Асир заломил такие проценты, что даже нам не хватило. И тогда решили мы обратиться в вольный город Глерон, в гильдию воров, чтобы они нам помогли. Отправили им письмо. До Глерона путь неблизкий. Пока весточка шла, отвлекали уж мы менялу, как могли. Потом пришёл ответ: отправили мы к вам Десятку, одного из самых лучших наших воров, с самыми ловкими пальцами. А как начнет он действовать, вы сразу поймёте.

И вдруг через несколько дней у Яггит-Асира из дома из сундуков пропала вся одежда! Меняла стал ругать жену, а та ему говорит: «Ты же сам за одеждой прислал. Пришла ко мне женщина, сказала, что ты велел ей взять одежду и постирать-почистить. Я ей все и отдала!»

Вечером постучали к меняле в дверь. Открывает он и видит: одежда украденная лежит. А сверху письмо: «Оставь вдову в покое, а то голым останешься! Это первое предупреждение».

Меняла решил, что это конкуренты с ним шутку сыграли, и опять с Зубейды долг стал требовать, даже ещё больше проценты заломил.

В следующий раз пропала у Яггит-Асира его молодая жена. Везде искали — нигде нет. Уже и не думали живой ее увидеть. А на следующий день вечером вернулась она домой, злая, на мужа ругается. Говорит: «Ко мне от тебя пришла посланница, велела идти с ней, потому что ты мне приготовил сюрприз. Я обрадовалась, нарядилась, а мне завязали глаза и заперли в каком-то грязном сарае, еле выбралась!» И письмо ему принесла, а там написано: «Если не оставишь в покое вдову, останешься голым и жены лишишься. Будешь нищим — бросит она тебя. Это второе предупреждение!»

Тогда Яггит-Асир совсем рассвирепел. Отправился он к Вардуму Ирри-Эльсетиму, чтобы тот послал стражу отыскать вора. Но не успел архимаг отдать приказ, как менялу снова обокрали. На этот раз пропало все золото и все долговые расписки. И письмо оставили: «Все твое золото раздали нищим от твоего имени. Так что у тебя есть шанс начать новую жизнь бедным, но уважаемым всеми человеком. Пользуйся!»

Больше никто Зубейду из дома не выгонял. А мы все очень хотели увидеть, как же выглядит эта знаменитая Десятка. Оказалось, она старуха, моя ровесница. Но когда я ее так назвал, она меня клюкой приложила по затылку. А клюка ведь — это тебе не полотенце! Вот такая оказалась Десятка, острый ум и ловкие пальцы.

Я тебя спрошу, только ты не смейся. Как ты думаешь, у нас с ней могло бы что-нибудь получиться?

Мужское счастье

Ну, здравствуй-здравствуй. Почему сегодня народу мало? Так праздник же завтра, День Смелости. Вот и готовятся отмечать. Почему готовиться надо? Вот сразу видно, холостой ты. У нас в Эн-Калехе в День Смелости – мужской праздник. Принято поздравлять родственников-мужчин, дарить им подарки. Причем, не какую-нибудь ерунду, а что-то продуманное. Иногда даже слишком продуманное. Я вот, например, уже боюсь. Почему? Расскажу.

Три года назад, в тот год, когда я овдовел, дочка старшая на День Смелости подарила мне мужское счастье. Что ты ржешь, балбес! Вечно вам, молодым, в самых простых словах что-то этакое мерещится! Вот не буду продолжать, раз ты дуралей такой.

За выпивку по двойной цене? Ну ладно, так и быть. Но смотри, ты сам это предложил. Так вот, принесла дочка мне подарок, говорит, мужское счастье. Я развернул бумагу, а там цветок! В горшке! Агрессивный с виду. Большие зеленые листья – блестят, как лаком покрытые. Цветок – такой же лист, только ярко-красный, а посредине точит, надо полагать, то, из-за чего этот цветок и называется мужским счастьем.

Вот стоим мы и смотрим друг на друга. Цветок на меня, я на него. А дочка – на нас обоих, и улыбается. Вот, говорит, отец, я к тебе часто приходить не могу, а этот цветок будет создавать у тебя хорошее настроение, помогать быстрее вылечиться, если заболеешь, да еще и может, женщину какую привлечет. Я думал, это целебное растение такое. Спрашиваю: ну, и какие его части для чего заваривают? Оказалось, его даже заваривать не надо, он стоит себе в доме и сам все это делает.

Я, признаться, испугался. У меня раньше цветами жена занималась, а как умерла она, так и цветы все постепенно засохли. Какой из меня цветовод! Говорю дочке, может, ты его все же домой заберешь? Пусть, вон, у мужа твоего счастье будет. А она отвечает, мол, у мужа уже есть счастье – я. А тебе нужнее.

Легенду мне рассказала, как очень-очень давно, ело было еще в Древней Империи, в одной из деревень офре̇йни жила влюбленная пара, юноша и девушка. И девушка была такая красивая, что привлекла внимание императорского наместника, и тот захотел забрать ее, чтобы сделать подарок своему владыке. Но молодые сбежали в горы и решили сыграть свадьбу тайно. Наместник их выследил и напал. Убил жениха и всех гостей, а девушка, чтобы сохранить свою честь, спрыгнула со скалы. И тогда Единый решил, что девушке надо сохранить жизнь, и превратил ее в прекрасный яркий цветок. Вот, говорю, и тут предки Эн-Калеха наследили, история-то не про счастье, а совсем наоборот. А дочка на своем стоит, забирай, мол.

Ох, и намучился я с этим «счастьем». Летом ему жарко, зимой ему холодно. То залью, то пересушу. На одном окне цветку оказалось мало света, и листья начали бледнеть. Переставил на другое, посветлее, ему там стало жарко и начал он сохнуть. Стал я ему на листья брызгать воду, чтобы повеселее ему было, а вода оказалась слишком холодной и на листьях появились черные точки. Потом на цветке откуда-то образовалась тля, и пришлось воевать уже и с растением, и с ней. А дочка видит это и обижается, что не берегу ее подарок.

Закончилось все тем, что горшок с цветком уронил кот. Мне бы, старому, обрадоваться, что избавился я от обузы. Но потом я представил дочкино лицо, когда она узнает. Посмотрел я на сломанное растение, на разбитый горшок, на рассыпанную землю… И пошел на базар, покупать другой такой же.

Потому что настоящее мужское счастье, по крайней мере, в моем возрасте, это когда счастлива семья.

Дурная голова

Жизнь, все-таки, удивительная вещь. Занимаешься одним и тем же несколько десятков лет подряд, и вдруг что-то идет не так. Внезапно ломается печь, и вот у тебя вместо лепешек одни угольки. Или пробуешь добавить в мясо новую приправу, а она его портит, да так, что даже нищий Иллиш это есть не хочет. Да-да, тот самый нищий Иллиш, который на спор готов сожрать, что угодно!

Да нет, мне не жалко, что еду испортил. Печь я починю, с приправой я все понял, для мяса она не годится. Другим скажу, чтобы не клали, учились на моих ошибках. Испорченное съест собака, она уже его со стола стянула. Человек ведь всю жизнь учится, в том числе методом проб и ошибок.

Но, знаешь, я тут подумал, что хуже всего, когда в голове у тебя что-то идет не так. Вот это беда так беда. А началось это, наверное, в тот самый день, когда какой-то идиот-маг вместо того, чтобы огоньком зажечь костер и приготовить еду, решил запустить им в соседей, у которых не было магических способностей, чтобы их заставить эту еду для него готовить все время. Вот от чего все беды, смекаешь?

Да уж, источник всего, что идет не так, – это человеческая дурная голова. Вот у нас триста с лишним лет назад император был. Звали его Яррим-Син Благомыслящий. Он отважился путешествовать по разным странам, хоть нас там и не любят. А его вот любили. Потому что он не лез с войной, а интересно ему было, как другие живут. Все, что Яррим-Син видел полезного, привозил. Например, офрейнский златоцвет, отвар которого очень любят пить его жители, он освежает и очень приятный на вкус. Или воронику, из которой в том же Офрейне делают одно из лучших вин.

Но вот с одним они промахнулся. Северная Медвежья трава, которую дикари в костер бросают, чтобы голова прояснилась. Сначала все хорошо было. А вот потом что-то пошло не так. Нашлись люди, которые придумали измельчать эту траву и делать для нее трубки специальные, чтобы можно было глубже вдыхать. Приятный легкий дымок в камине от небольшого количества Медвежьей травы просто действовал ободряюще и давал сосредоточиться и собраться с мыслями. А огромная доза дыма, которую вдыхали как можно более глубоко, возможно, давала что-то большее, но стала вызывать привыкание. А уж как кашляли потом – все лёгкие наизнанку выворачивали. До сих пор много таких, пристрастившихся. Страшно на них смотреть.

Император Яррим-Син до этого не дожил. А жаль. Говорят, в гневе страшный он был. Отлупил бы негодяев этих, выдумщиков, своим тяжелым посохом, глядишь, и помогло бы.

Жизнь

Вчера новые клиенты приходили, я таких у себя еще не встречал. Дед, дай пожрать, мол. Я им рассказываю, что у меня есть, а один из них мне кулачище показывает размером с голову младенца и говорит: «Дед, не жужжи».

Я решил, что, если уж им настолько все равно, что есть, отдам им кашу вчерашнюю, подгорела она у меня. Как оказалось, правильно сделал, потому что платить они, как выяснилось, не собирались. Когда я об этом заикнулся, увидел тот же кулак и услышал то же самое: «Не жужжи». Если бы не грузчики из порта, которые в таверне сидели, я бы даже не стал связываться. Но они возмутились и скрутили этих парней. Оказалось, бандиты, которых стража ищет уже не один год.

Увели их, а я стал размышлять. Нет, не над тем, что меня так легко обидеть. Ушли бы они, я бы за стражей послал и выдал бы им все приметы. Я хорошо их рассмотрел, этих парней. Возможно, стража и не стала бы гоняться за хулиганами, которые просто бесплатно в таверне поели. А возможно, узнали бы тех бандитов и захотели бы награду получить. Думал я совсем о другом.

Вот живешь ты, работаешь, стараешься и думаешь, что что-то смог в этой жизни построить, чего-то добиться. А тут приходит тот, кто сильнее, и ему на тебя плевать. Ты для него просто назойливая муха, жужжишь и жужжишь где-то рядом, мешаешь. И он готов разрушить все, что ты создал, просто потому что оно оказалось у него на пути. Видишь, какие тоскливые раздумья может вызвать тарелка горелой каши, за которую не заплатили?

Я не муха, а шмель? А это интересно, почему? Потому что у меня не трактир, а шмелиное гнездо? Чуть что – все вылетают кучей и нападают на обидчика? А эти дураки просто не знали, куда забрались? Знаешь, а ведь ты прав. Да и мне в первый раз такие попались. А это значит, что хороших-то людей больше, я прав? Прав. А значит, еще пожужжим.

Танец

Здравствуй, здравствуй, дорогой! Сколько же мы не виделись? Опять в наших краях и решил проведать старика? Пару медового тебе за счёт заведения, за то, что не забываешь.

Вот уж воистину, не было счастья у старика, так сразу два привалило! Второе-то? Видишь парня со скрипкой? Младший сынок мой, менестрель, домой заглянул. Говорит, музыку из разных краев привез. Теперь целую неделю, а то и больше, у меня тут шумно будет.

Эй, ты чего это сморщился, как пересушенный чернослив?! Музыка не нравится? Дикая? Сам ты дикий, вот что я тебе скажу. Или георсора тебе ухо отдавила.

Неужели ритма не чувствуешь? Да от такой мелодии все твое существо само в пляс пускается. А желательно ещё и другое существо с собой прихватить в пару, понежнее. Понимаешь, о чем я?

Ах, это тебя и смущает? Да этот танец, если хочешь знать, как раз и был задуман, чтобы юношей и девушек между собой свести, красиво и без кровопролития. Называется он сембла.

В первый раз слышишь? Ну, давай расскажу. Семблу придумала королева Белла Офрейнская. Давно, лет триста, поди, назад. Тогда в Офрейне ведь как было с любовью? А никак. Горячие офрейнские юноши невест себе просто воровали: какая приглянулась, та и моя. А горячие офрейнские девушки, которые, как говорят, уже рождаются с кинжалом в руке, тоже в долгу не оставались и давали отпор. Ну, и родители ещё вступались, куда ж без них. В общем, вместо любви и семейной жизни кровь рекой.

Что? Согласия спросить? Нельзя – гордость не позволяет. Поэтому королева Белла и придумала танец этот. Если юноше понравилась девушка, он может пригласить ее на семблу и выразить в нем всю страсть, которую к ней чувствует. А девушка, если ей небезразличен парень, может ответить тем же.

И, веришь, как только появился этот танец, жертв среди молодых резко поубавилось. А теперь, три века спустя, семблу танцуют даже ради собственного удовольствия. А все – мудрая королева.

И, знаешь, я вдруг подумал: вот бы было хорошо, если бы все проблемы можно было так решать? Особенно было бы полезно тем, которым гордость не позволяет нормально, по-человечески договориться. Вместо драки устроить состязания, кто в танце более ловок, тот и победил. Да что там – вместо воюющих армий самых искусных танцоров отправлять!

Ну, что ты смеешься? Думаешь, из ума выжил старик? Ну, может, и так.

Ты, это, ступай за столик, пей свое пиво. А сюда скоро Десятка моя придет. Надо отважиться как-то пригласить ее на семблу. Очень интересно, согласится или нет.

Поэт

Здравствуй-здравствуй. Целый день сегодня льет как из ведра. Смотрю, промок ты весь. Ну, устраивайся скорее поближе к огню, а тебе велю принести чего-нибудь горячего. В такую погоду только и спасаться, что мясным рагу с бобами да вином подогретым.

В такую печальную ночь стихи хорошо пишутся, говоришь? Опять над стариком издеваешься? Какой из меня поэт! Да и из тебя, я думаю, тоже поэта не выйдет, смешлив ты больно.

Поэты – они особенные. Если верить легендам, настоящие поэты и с духами общаются, и королей могут на место поставить, и даже, слышал я, из Чертогов самого Единого умудрялись забрать кто друга, кто возлюбленную. И Единый их отпускал! По собственной воле, без принуждения.

Вот такие они – настоящие-то поэты. А нам с тобой до них – как до небес, сколько виршей ни накропай.

А нас в Кадайне тоже поэт жил. Очень давно это было. Наша страна тогда называлась не Эн-Калех, а империя Ристерос. Вот как давно!

Жил в нашем городе мальчишка один. Звали его Тариб. Его родители умерли от болезни, когда мальчику было восемь лет. И в наследство Тарибу остался только отцовский танси̇ – дека из тыквы, гриф из чинаровой палки, струны из воловьих жил.

И отправился Тариб по свету. Сочинял стихи, потом к ним музыку и пел свои песни, а на танси подыгрывал.

О чем он пел? О том, как бедно живет простой народ, о том, как тяжело ему приходится трудиться и о том, что несмотря на тяжелую жизнь, эти люди остаются добрыми, помогают друг другу, да и повеселиться умеют. Да и остальных не забывал, чужеземцев, которых архимаги в Империю силой сгоняли. Он говорил, что все народы – это фрукты из одного сада, который возделывает Единый. У них разный размер, разный цвет, но все они нужны, всех сотворил и благословил Единый.

Вскоре вырос Тариб в красивого юношу. Полюбил народ поэта. Как ни встретят его люди, просят спеть да сыграть. А он и рад.

Но, как это всегда бывало, если простой народ кого-то любит и уважает, богатые этого человека боятся и гонят. И вскоре нашелся враг у Тариба – правитель города – Аммар-Гула. И стал он поэту вредить. То народ разгоняет, который приходит Тариба послушать. То введет налог на музыку на свадьбах. А как-то раз так рассердился, что велел арестовать у Тариба инструмент и бросить его в тюрьму. Представляешь, танси в темницу посадил!

Загоревал тут Тариб. Какой же музыкант без инструмента! Народ тоже загоревал. Не слышно стало на улицах ни смеха, ни песен.

А Аммар-Гула еще больше забоялся. Всем правителям известно: хорошо, когда народ плачет, плохо, когда народ смеется и веселится. Но хуже всего, если народ молчит.

И решил тогда Аммар-Гула: «А чем я хуже какого-то оборванца? Я и богаче его, и образованнее. Есть у меня самые лучшие гусиные перья, самая белая бумага и самые черные чернила. И денег на настоящий инструмент хватит – что мне какой-то танси из тыквы! Сам стихи писать буду и песни буду сам слагать. И тогда меня народ полюбит больше, чем этого Тариба».

Сказано – сделано. Написал Аммар-Гула много слов на дорогом пергаменте, инструмент купил у лучшего мастера и давай сочинять. Насочинял много, с гору. Придворные его стихи нахваливают, в ладоши хлопают, просят спеть еще и еще, а сами потихоньку, когда Аммар-Гула их не видит, чалмы на уши пониже надвигают, чтобы не слышать ни стихов, ни игры. А простой народ вообще слушать не хочет.

Приказал тогда правитель привести к нему Тариба. Стража схватила поэта и привела во дворец. Целый час Аммар-Гула пел юноше свои песни, а под конец спросил: «Нравится ли тебе, Тариб?» А тот отвечает: «Нет, повелитель, не нравится. Стихи твои без души».

И тогда Аммар-Гула велел бросить Тариба в тюрьму. Неделю его там держал на хлебе и воде, а сам новые песни слагал. И на восьмой день велел правитель снова привести к нему поэта. Но и новые песни не понравились Тарибу. «Прикажи увести меня обратно в темницу», – сказал юноша, – «И новые твои песни не хороши».

Велел тогда Аммар-Гула бросить Тариба в каменный мешок, без окон и без дверей, и морить поэта голодом. А сам опять стал стихи слагать.

Когда же в третий раз привели поэта к правителю, Аммар-Гула сказал: «Написал я новые песни. В этот раз если ты их не похвалишь, прикажу я разбить твой инструмент у тебя на глазах, а самого тебя повесить».

И ответил ему Тариб: «Тогда можешь сделать все это сразу, повелитель. Потому что ты хочешь, чтобы я тебе солгал, а лгать я не могу. Какой же я после этого буду поэт?»

И тогда стало Аммар-Гуле стыдно. Велел он освободить Тариба и отдать ему его танси. Потому что лучше иметь одного настоящего друга, который говорит тебе правду, чем целую толпу рабов, которые тебе льстят. Рассказывали, что Аммар-Гула даже хотел сделать поэта своим советником, но тот отказался, потому что любил свободу.

Вот такая была история. А я вот иногда думаю, что стоило бы правителям быть хоть чуточку настоящими поэтами. Может быть, и народу бы тогда лучше жилось?

Дела сердечные

Уфф, кажется, избавился. Да ты иди сюда, не пугайся. Ушел он уже, чтоб его. Рожу, вон скроил, как будто стыдно ему со мной разговаривать. Снизошел, видите ли. Ухх!

Кто это был? Да, Анбу-Насир, торговец шелками. Денег куры не клюют, с самим архимагом Вардумом дружбу водит. Что такую важную птицу к нам занесло? Дочку мою младшую сватал за сына своего. Третья жена, говорит, ему нужна позарез, а то от первых двух только внучки рождаются. А у меня девочка вон какая выросла, наверняка способна внука родить. А он уж нас с ней золотом осыплет с ног до головы.

А я ему отказал, да. А что тебя удивляет? У нее парень есть. Причем, этот парень, как ни крути, намного лучше будет даже самого Вардума Ирри-Эльсетима, если тот вздумает к ней посвататься. Почему? Да потому что своего она сама выбрала. Зачем же я буду девочке жизнь ломать?

От этих договорных браков одно зло. Я чуть сам так не пострадал. Хотя, та история, скорее смешная, чем трагическая. Ну, что, готов слушать?

В молодости я крепко влюбился в дочку горшечника. А она – в меня. А отец ее очень мечтал с ювелиром породниться. Ювелир был старый, ворчун и скупердяй, каких свет не видывал. Говорили, пять жен со свету сжил.

А моя возлюбленная красавица была, вот и положил старикашка на нее глаз. Стал в мастерскую к горшечнику захаживать, подарки ей носить. Моя избранница сначала пробовала отказываться от подарков и вообще ювелира в лавку не пускать, но горшечник суровый отец был. Там обругал, там побил – пришлось девушке покориться.

Я? Да, я тоже посватался к ней, но горшечник меня высмеял. Сказал: кто же в своем уме выдаст дочку-красавицу за водовоза? В общем, прогнал он меня от ворот и велел лавку свою десятой дорогой обходить.

Прибегает как-то она ко мне вся в слезах: сговорились о свадьбе отец и ювелир, и день уже назначен. Я ее успокоил и пообещал что-нибудь придумать.

А придумал я вот что. На свадьбах же как принято? Музыка играет все танцуют и обязательно во время танцев в большой барабан бьют, чтобы злых духов отпугнуть. Шибко они барабанного боя, говорят, боятся. А без барабана свадьбу играть и не будут вовсе. Так вот: ночью я потихоньку забрался во двор к ювелиру, нашел, где музыканты инструменты свои оставили, и испортил все барабаны.

Вот наступило утро, пора было уже начинать церемонию, а не могут – ни один барабан не стучит. Что за напасть! Ну, все, конечно, решили, что опередили их злые духи, а раз так, то надо жениху и невесте от скверны очиститься и свадьбу только через год играть.

Может быть, горшечник и согласился подождать год, но жадный ювелир отказался приданое невесты назад отдавать, мол, все равно через год оно к нему перейдет. Горшечник разозлился, конечно. Понял, какого скрягу себе в зятья чуть не заполучил.

А я тот год работал, как зверь. Везде нанимался, где хоть какую-то мелочь заработать было можно. И к концу года уже открыл пекарню. Пирожки-то ты мои пробовал, те, что с сыром и зеленью. На весь город славятся! А потом и свататься пришел. И тут уж горшечник мне не отказал. И на моей свадьбе, разумеется, барабаны уже никто не портил.

Жадный ювелир, конечно, пытался неустойку требовать за то, что целый год холостым ходил. Но судья сказал, в законах такого не прописано.

А мы с женой жили, как в этих сказках говорят, долго и счастливо. Пять лет назад она меня покинула. Жаль, что ты не знал ее, она бы тебе понравилась.

Вот в память о жене я и дочь свою к браку принуждать не буду. Пусть идет за кого сама хочет. А окажется ее возлюбленный плохим мужем – сам ему накостыляю. Силы есть!

Злодейство пьяного колдуна

Почему так тихо? Да, видишь ли, траур у нас сегодня. Кто умер? Воробей. Мой внук где-то подобрал со сломанным крылом. Два дня птичка прожила, а сегодня просыпаемся, а он лежит на спинке мертвый.

Что значит "невелика потеря"? Ты когда-нибудь пробовал объяснить ребенку, что такое смерть? Что мы все умрем когда-нибудь? А в детстве вообще такие вещи острее чувствуешь, для маленьких это страшный удар.

Ну, это, может быть, ты такой сильный. Ну, или жестокий. А я никогда не мог ни о чем таком говорить со своими детьми. Знаешь, до смешного доходило.

У меня средняя дочка очень болезненная была. Мучились мы с ней, каких только лекарей не перебрали. Но, кто бы их них ее ни осматривал, все говорили: нельзя ей волноваться, иначе умрет. Сердце слабенькое, не выдержит.

А она нашего кота очень любила. Нет, не этого громилу рыжего, хотя он уже больше двадцати лет со мной. До него другой жил. Тоже красивый, черный, с белой грудкой.

И вдруг его телега переехала. Насмерть! А как об этом пятилетнему ребенку сказать, который с постели не встаёт?!

Ну, и придумал я тогда историю одну. Рассказал дочке, что жил у нас вовсе не котик, а самый настоящий мальчик, которого пьяный архимаг Вардум от злости случайно заколдовал и превратил в котика. А моя дочка своей любовью расколдовала его, и он стал опять мальчиком и теперь ищет своих родителей.

И так я обрадовался, что это все придумал, что не учел одной очень простой вещи. Дочка-то у меня въедливая, вся в маму. Говорит мне: "А где сейчас этот мальчик? Он ко мне придёт?"

Что же, пришлось срочно искать мальчика. Желательно, незнакомого. А то встретит его дочка потом на улице и обман раскроется.

К счастью, тогда к нам в Кадайн бродячий цирк приехал. Вот и попросил я мальчика-акробата мне помочь. Они с родителями мою дочку навестили. А уж как она была рада!

Мальчик ей сказал, что теперь, когда нашел родителей, он не может с ней остаться, но, когда они снова будут в нашем городе, он обязательно придет в гости.

И дочка его ждала! Я думаю, она и вылечилась-то только из-за того, что ждала в гости своего мальчика-котика. А он сдержал обещание. Каждый раз, когда труппа приезжала в город, сразу к нам бежал.

Так и поженились.

Я теперь свою дочку редко вижу. Знаешь, в последний раз, когда она у меня была, она мне говорит, спасибо, мол, отец, за сказку.

А я так подумал, что всем нам повезло, что это была всего лишь сказка. Я-то знаю, на что по пьяни способен архимаг Вардум!

Седина в бороду

Вот скажи мне, ты тоже считаешь меня сумасшедшим стариком? Неважно, кто это сказал. Не отвечай вопросом на вопрос!

Значит, не считаешь? Ну, спасибо. Просто не в первый раз уже замечаю, как кто-нибудь из посетителей украдкой, глядя на меня, пальцем у виска крутит. Выжил, мол, старик из ума совсем.

Почему? Да, я и сам бы хотел это знать. Вот скажи мне, где это такое написано, что старик не может выучиться играть на музыкальном инструменте? Или сменить профессию – стать из горшечника, например, маляром? Что старик не может ходить на танцы? Что пожилому человеку нельзя петь?

А то, понимаешь, заладили: пожилые должны быть спокойными и степенными, почаще сидеть дома, ни в коем случае никуда не высовываться, чтобы, не дай Единый, о них не споткнулись молодые. А еще лучше – забрать себе внуков и нянчить их, пока их дети, значит, живут на полную. И готовиться к переходу в чертоги Единого.

Я никого не граблю, не убиваю и не насилую. Да, я, морщинистый седой человек, отец шестерых взрослых детей, нашел себе подругу жизни и вожу ее на свидания. Да, мы с ней распили бутылочку вина. Да, на крыше – мы смотрели на закат. Да, потом мы танцевали. Кому от этого плохо? Ну и что, что она потом пыталась научить меня воровать – так ведь я все равно не научился же! К тому же, мы уже прилично выпивши были.

Что ты говоришь? Старики все больные, и им надо меньше двигаться, чтобы не разыгрался ревматизм и в спину не вступило? Чтобы с сердцем вдруг не стало плохо или шейку бедра не сломал случайно? Да тьфу на тебя, мальчишка! Откуда ты только слова такие знаешь!

Вот что я тебе скажу. Старики достойны всего, что сами хотят делать. А если их желания кому-то кажутся смешными или безумными, пусть помнит, что от старости никто не застрахован. И сам такой обвинитель тоже когда-нибудь станет седым и морщинистым. И что, захочет он безвылазно сидеть дома, воспитывать внуков и беречь шейку бедра? То-то.

А я завтра со своей Десяткой снова на танцы пойду. Уж очень она у меня зажигательная.

Бремя славы

Знаешь, задумался я тут о славе. Да нет же, дурень ты этакий, мне-то она зачем? Ходить по улицам, чтобы все пальцами тыкали: вот, мол, идёт сам Син-Аддад, знаменитый... даже не знаю, кто. Нет уж, мне это ни к чему.

Вообще, я тебе скажу, слава такая разная. Бывает, например, добрая и худая. Добрая почему-то очень быстро теряется и забывается, а худая раз прилипла — и всю жизнь не отмоешься. Вот почему так? И мне неведомо.

А ещё у разных людей слава разная. К знаменитому врачу относятся с почтением. К знаменитому философу-мудрецу — с уважением. К знаменитому ювелиру или художнику — с восхищением. И почему-то никто не норовит оторвать от их одежды лоскут или пуговицу на память. А вот от актеров или менестрелей почему-то норовят.

Возможно, это от того, что медики и ювелиры славны среди тех, кто уже долго прожил и успокоился. А бардов и артистов молодежь любит, а с эмоциями у них проблемы. Да и сами актеры и барды своим творчеством вызывают именно эмоции, а не зубную боль, например, или желание подарить любимой женщине украшение.

А вот с философами у них, как ни странно, много общего. На размышления о жизни наводит и песня какая, и самый скучнейший философский трактат.

Что? Некоторые песни и философия вызывают зубовный скрежет? Фу, нетерпимый ты какой. Нельзя таким быть. У любого человека есть, что сказать миру.

Так вот. Самая страшная слава, скажу я тебе — геройская. Это нам, людям простым, только ее сияние видно. А каково было самому герою, который эту славу заработал, мы только догадываться можем, да и думать об этом страшно.

Вот пожарник вынес из огня ребенка и кошку. Он герой. А если представить, как он там метался в огне и в дыму, чтобы их найти? То-то. Да и вряд ли он о славе думал в тот момент.

Вижу, расстроил я тебя. Ну ладно, не всем же героями быть. Давай вот я лучше расскажу, у кого самая странная слава? У воров. Потому что все могут знать, что они воруют, но никто не должен видеть, как они это делают.

Да-да. После того, как моя Кармен-Десятка спасла вдову Зубейду и ее троих мальчишек от ростовщика, знаешь, как она прославилась! Теперь каждый, кто ее видит, кланяется ей и говорит: мое уважение, мол, тебе, почтеннейшая Кармен-Апа, самая ловкая воровка Кадайна! Она сначала злилась, а теперь только смеётся. Лишили, можно сказать, профессии за здорово живёшь.

А я вот все боюсь, что загрустит она тут без дела, да и уедет к себе в Глерон... Так что бремя славы, знаешь ли, не всякому желательно. Да и не всякому по силам его на себе тащить.

Сила искусства

Сегодня целый день думаю над тем, сколько удивительного есть на свете. Да, я кое-что повидал, еще больше услышал, но сегодня я удивился так, как не удивлялся очень давно.

А все сынок мой младший, изобретатель. Ну да, да, музыкант он у меня, но как ты назовешь музыканта, который может… как бы тебе это объяснить? Сыграть такое, что сыграть невозможно?

Не понимаешь. Хорошо, я с другой стороны зайду. Приходит ко мне сегодня днем мой младший сын с товарищами. С товарищами-музыкантами, а как же иначе. А инструменты у них самые разные. У кого-то бубен и барабаны, у кого-то огромная такая штука, похожая на скрипку, на которой в Офрейне играют. Только струны толстые и из металлической проволоки свиты. Еще видел странную такую штуку. Дека как у лютни, только гриф короткий, а струны надо трогать не пальцами, а клавиши нажимать, которые каким-то хитрым способом к деке приспособлены. Еще и ручку крутить зачем-то надо. Ну, не разбираюсь я в этом. А еще один странный инструмент принес. Наверняка магически зачарованный. Обычный танси так не звучит. Это я точно знаю, потому что мой сын на танси сам играет.

Вот и пришли они ко мне всей кучей. Я думал, голодные. Музыканты ведь всегда голодные! Уже хотел попросить девчонок принести чего-нибудь, что готово и теплое. А сын мой мне и говорит, потом, мол, отец, а сейчас у нас к тебе дело. Мне, конечно, сразу стало интересно, какое это дело.

И тут заходит, знаешь, кто? Иргиги, придворный живописец самого Вардума Ирри-Эльсетима. Посмотрел кругом так брезгливо, но со мной поздоровался. Спрашивает сына моего, все ли готово.

А сын мой уже меня на самый удобный стул усаживает и достает платок черный. Завязал мне глаза и говорит, отец, мол, ничего не бойся. Мы просто глаза тебе завяжем для… ну, чтобы у нас все прошло, как задумано. Сейчас, говорит, играть тебе будем, а как доиграем, ты нам скажешь, что мы сыграли.

И как заиграли они! Сначала мой сын начал. Я прислушался – мелодия как мелодия. Приятная, танцевальная. А потом его друзья стали вступать один за другим, и слышу я – вот печь моя глиняная, в которой лепешки пеку, загудела. Вот кот трется об ноги, своих утренних сливок, значит, требует. Вот огонь в очаге затрещал. Вот нож стучит, нарезает зелень. Зазвенели сковородки. Вода в котле закипела. А вот первые посетители пришли, кричат мне: «Эй, хозяин!»

И понял я, что сын мой с друзьями мою таверну играет! Да как складно у них получается. Я даже запах пирожков своих почувствовал!

Когда они закончили играть и сын повязку мне с глаз снял, я почувствовал, что плачу. У нас, у стариков часто глаза на мокром месте. Говорю: «Это же моя таверна была! Вот эта самая, в которой я готовлю вот уже без малого пятьдесят лет!» Сын меня обнял, говорит: «Да, отец, ты угадал. Я очень хотел тебя порадовать».

Тут подошел к нам мастер Иргиги и говорит моему сыну: «Ну, что же, ты выиграл наше пари». Оказывается, они с моим сыном поспорили, что музыкой можно рисовать не хуже, чем кистью. Получается, так оно и есть. И сын моя взялся звуками изобразить наше заведение. А я, вроде как, судья – смогу понять, или нет.

Потом мой сын договорился с художником, что тот напишет по его музыке несколько картин, а потом они вместе устроят музыкально-художественную выставку. Такого в Эн-Калехе, а тем более, в нашем маленьком Кадайне, еще никто не делал.

А пирожками не зря пахло. Пока суть да дело, пока слушали да разбирались, пригорела у меня та партия.