Байки Саши Корвена

Дневник беглеца

27 июня 2017 г.

Начинаю этот дневник, так как думаю, что на ближайшее время он станет моим единственным другом. Вокруг не будет ни души, но так и задумано – надеюсь, что это поможет избавиться от хвоста.

Так вышло, что я пошёл на то, от чего мама в далеком детстве меня всячески уберегала, а продукты массовой культуры наоборот – воспевали. Я пошёл на преступление. Пару дней назад в небольшой конторке, в которой я работал клерком, завелась внушительная сумма денег. И я решив, что это – тот самый редкий шанс, выпадающий раз в жизни, схватился за него.

Я правда не хотел жертв. Думал, что просто возьму ключ от сейфа, заберу наличность, раскидаю по офшорам деньги и буду таков. Но… нет. На моем пути встала преграда, хруст черепа которой теперь будет преследовать меня. Деньги не стоили его жизни, но и отступать теперь – глупо.

Прости, Игорь. Я отправил твоей жене денег, но знаю, что этого мало. Мне очень жаль.

Я вырос в маленькой деревне на юге Якутии. Вокруг было множество таких же окружённых бесконечной тайгой вымирающих деревень – в старых домах с сыпящейся краской и побелкой доживали свой тяжёлый век старики. Молодёжь и даже те, кто постарше, не хотели себе такой участи и бежали кто-куда, бросая дома и избы, даже не надеясь их продать.

Так было и с нами. Когда мы с родителями уехали, то в деревне уже почти никого не оставалось, а в паре соседних и вовсе не было ни души. Никогда бы не подумал, что вернусь сюда.

Конечно, я поселился не в своём родном доме, а в пустующей деревне – призраке в нескольких километрах от моей малой родины, название которой я не напишу по понятным причинам. С собой привёз генератор, запас еды, инструменты, чтоб починить обветшалое обиталище, ружье и патроны для охоты. К такой жизни я приучен. Надо только вспомнить, как это всё делается.

Деревню было найти не просто – дороги подросли бурьяном, пришлось ориентироваться по памяти, но все же я нашёл это место. Дома, как пустые панцири улиток или скелеты жуков. В большинстве домов даже сохранились стекла в окнах! Видимо, тут совсем никого не бывает, что мне на руку – пережду тут время, пока не пройдёт срок давности дела и буду кататься как сыр в масле.

Дом выбирал не долго – один из них выглядел приличнее прочих, не просел и не покосился. Только крышу подлатать, да починить выбитую дверь – видимо, гуляющий зверь испугался чего-то и влетел внутрь - обломки валялись внутри.

Признаюсь честно. Было страшно. Думал, что пол подо мной провалится или найду труп какой-нибудь бабки, последней жительницы этого захолустья. Мне повезло – дом был пуст. Все в пыли и плесени, воняет тухлым. Ничего. Приберусь, обживусь, а одиночество переживу – мне всегда было комфортно наедине с самим собой.

Как там было? «Дом свободен, живите, кто хотите»?

29 июня 2017 г.

Работал не покладая рук. Вычистил халупу до блеска, натаскал воды из колодца, развесил всюду лампы и расставил свечи. Первую ночь тут было по-настоящему страшно. Я и забыл, как в ночи пугает уханье совы и шорох в кустах где-то за окнами. Людей тут не было, наверное, десятилетия и лесные твари решили, что теперь это их территория. Как бы не так!

Обчистил все дома. Где-то нашёл вилы, где-то косу, всего понемногу. Покосил вокруг дома – целина вокруг меня мало привлекает, и ещё хуже, когда в высокой подросли ползет змея или идёт ёж – я вздрагиваю каждый раз. Надеюсь, тревога пройдёт, как и чувство, что я чужой здесь. Даже в брошенных домах у меня сохраняется чувство, что я вторгся к кому-то и мне надо прятаться, чтоб хозяин не увидел меня.

Ближайшие дни срочно буду латать крышу. Не хватало ещё, чтоб в дождь у меня тут текла вода. Полы, вроде, крепкие, но это все потом, когда приведу в порядок кухню и спальню – пока не рискую спать на этих кроватях – кажется, что облако спор плесени на старом постельном белье можно увидеть невооружённым взглядом.

Да и это чувство… Вот починю дом и сразу пройдёт!

2 июля 2017

Покрыл крышу. Разобрал некоторые избы на запчасти – где-то нашёл ещё пригодный шифер, а где-то хорошие доски. У «соседа» снял дверь. Теперь моё жилище более-менее приличное. Выстирал постельное белье и матрасы в речке неподалеку. Теперь не воняет сыростью, и, хотя бы, спать не страшно.

Кажется, я обжился. Продолжаю исследовать деревню, ищу полезности – лампы, масло. Моё пребывание здесь распугало всю живность. По приезду я даже успел обрадоваться, найдя следы оленя и кабана, но теперь даже днем слишком тихо: даже птицы не щебечут. А ночью это ещё тревожнее – я думал, что меня пугает уханье филина. Теперь меня пугает гробовая тишина, в которой я могу услышать биение своего сердца.

В крайнем доме я нашёл нечто любопытное. Видимо, там жила семья с маленькой дочкой, у которой было огромное количество тряпичных кукол и фигурок животных, вырезанных из дерева и оленьего рога. Комната была завалена ими – пыльными, забытыми, не моргающим взглядом пялящимися в пустоту глазами - пуговицами. Я даже в магазинах игрушек чувствовал себя неуютно в отделе с куклами. В брошенной всеми деревне, в полуразрушенном, покосившемся доме найти такое – нет уж, спасибо!

В другом доме удалось найти секатор, что решит ещё одну проблему – задний двор моего обиталища весь порос шиповником, и эти унылые кусты меня бесят! Выстригу все, потом прополю. Может, удастся вырастить урожай какой-никакой. Хотя сейчас для меня главная задача – избавится от тревоги. Мне и так казалось, что я здесь вторженец, а теперь ещё и эти куклы…

14 июля 2017 г.

Когда же это прекратится?! Здесь никого нет, кроме меня и этих чёртовых кукол на отшибе! Я так не могу! Ни труд, ни сон, ни творчество не могут отогнать мысль, что сейчас в эту проклятую халупу вернётся хозяин. Деревня будто отторгает меня, но это бред! Бред! Бред! Бред!

Я обчистил все дома. Деревню бросили со всеми пожитками, так как ни одного жителя в доме я не нашёл. Или того, что от них должно было остаться. Лес подобрался слишком близко – без надзора человека деревья выросли так близко к домам, как им никогда бы не позволили прежде. Иногда на крыши падают шишки с сосен и лиственниц, и я подскакиваю, как напуганный кот – звон тишины в ушах стал для меня привычным.

Ходил на охоту. Лес этот изменился со времен моего детства, и я сейчас не про то, что деревья были выше. Просто теперь все иначе. Я привязывал к деревьям яркие, красные ленты, которые нарвал из чьего-то платья, чтоб не потеряться, и теперь это тоже моя разведанная территория. К сожалению, видимо, только моя – ни следов, ни дерьма зверей. Ничего. Даже гнезда пустые. Неужели я настолько нашумел?

Срезал шиповник, покосил дорогу, повыдергивал молодые сосны. Деревня Имени Меня даже перестала быть похожей на заброшенную – вот что делает рука человека! Весь мусор сжёг перед домом напротив, вместе с проклятыми куклами и резными игрушками – когда опускается ночь, мурашки бегут по спине. Не могу перестать думать о них, когда один в темноте. Хуже, что при мыслях о них, я не чувствую себя в одиночестве.

20 июля 2017 г.

Я не один. Кто-то тут есть, черт подери! Может, из соседней деревни? Отшельник, как я, или кто-то из жителей? Скорее всего. Увидели дым от костра, когда я сжигал мусор и пришли проверить. Могли бы и в гости зайти.

Видимо, приходили рано утром, когда я спал. По утру, а у меня это примерно полдень, я хотел было пойти умыться. Однако, стоило мне открыть дверь, как я чуть не взвизгнул! На ручке двери были повязаны те красные ленты, которые я оставлял в лесу, чтоб отмечать, где я уже был, и, при случае, вернуться домой – не хотелось бы заблудиться в тайге. Но кто и зачем? Что за мерзкие шутки? Если кто-то хотел меня напугать, то у него вышло. Но в первый и последний раз. Ружье наготове, мне не нужно, чтоб кто-то знал, что я тут.

За прошедшие недели привел в порядок печь. Пришлось повозиться, но, худо-бедно, почистил дымоход. Дома теперь куда теплее, и можно не тратить электричество на плитку. Оставлю генератор на крайний случай, а пока – справляюсь своими силами.

За домом разбил огород, в одной из разрушенных халуп нашёл какие-то семена и посадил их. Похоже было на морковку, но я не знаю, что это было. Поживём-увидим.

3 августа 2017 г.

Я не один. Точно не один. Но… никого нет. Я схожу с ума? Или это воображение? Паранойя?

Дома смотрят на меня окнами, разинули рты-двери, все как один. Я вижу в грязных стёклах свое отражение – оно как зрачок в глазу, не отрывает от меня пустой, мутный взгляд. Смотрит, как я иду, что я делаю, как озираюсь, когда один из домов-призраков скрипит, глубже погружаясь в сырую могилу. Туда тебе и дорога!

Я зашторил все окна – не могу смотреть в них. Каждую секунду, глядя в окно, я жду, что кто-то посмотрит на меня снаружи. Это бред, но эта мысль как дятел – стучит у меня в висках в такт пульсу. Я чувствую, это место хочет избавится от меня. Выжить отсюда, как предыдущих жильцов. Вернуть контроль над домами. А хер тебе в рыло! Я – человек. Мои предки подчинили лес, и я смогу!

Главное – не давать лампам потухнуть. Только при свете я чувствую себя в одиночестве и безопасности. А вот в темноте… моя фантазия берет верх над рациональным мышлением. Благо, я стал больше спать – хотя бы во снах я чувствую себя в далеко от надуманных тревог. Просыпаюсь часа в четыре, если старые часы, вытащенные из соседского дома, меня не обманывают. Судя по солнцу – нет.

В деревню вернулись звуки – я слышу, как каркает воронье где-то далеко, но это лучше, чем тишина, от которой уже болят уши. Лучше, чем ничего.

10 августа 2017 г.

Я хочу уйти. Я так больше не могу. Это место – проклято! Каких духов я рассердил, какое зло потревожил?! Что происходит?

Мой режим сбился ко всем чертям, и теперь я засыпаю под утро и просыпаюсь после заката. У меня нет сил, чтоб восстановить режим – даже пытаясь не спать днем, я просто вырубаюсь, будто не спал несколько суток, чтобы снова проснуться уставшим и вялым. Проводить солнце на боковую, а затем сесть у лампы, поближе, ютиться в маленьком островке света от темноты, будто кишащей тварями, с которыми я не хочу сталкиваться. Я… не могу. Не могу есть, не могу спать. Держу оборону от того, кто не нападает, не существует, не преследует. Но смотрит на меня. Смотрит и издевается, смеётся над моей трусостью и беспомощностью.

Утром, перед тем как лечь спать я выглянул на улицу. Убедиться, что никого нет, что таежная ночь прошла. Сегодня мой дом окружили куклы. Они стояли, будто хотели водить хоровод. Обожжённые, скорченные, они смотрели на меня глазами-пуговицами, и я знал, что этот взгляд – настоящий. Их головы были повернуты в сторону двери, а точнее – на меня, глядящего в немом ужасе на них.

Сегодня же ухожу отсюда. Оно того не стоит.

12 августа 2017 г.

Куда я попал? Зачем сунулся сюда?! Помогите!

Куда бы я ни пошёл, как быстро бы не шагал, как не пересиливал сонливость – я всегда выхожу к халупе, которую по глупости назвал своей. Я припомнил сначала все молитвы, а затем приметы, которые рассказывала бабушка – вывернуть одежду наизнанку, задобрить духа-абасы, решившего поиграть со мной, но все тщетно – любой путь кончается там, где я его начал. Я либо отрубаюсь на мхе и просыпаюсь в кровати, когда вечереет, либо выхожу к своему дому из леса, с той стороны, где когда-то рос шиповник. Не надо было его срезать. Бабуля говорила, что он отгоняет зло.

Деревья шепчутся, я слышу, как они смеются надо мной. Бедный человечек, столкнулся с тем, что он не в силах понять. ДАДАДАДАДА!! Я не знаю, что делать! Оставьте меня в покое, духи! Хватит с меня! Я не оставлю попыток. Я буду идти, буду звать на помощь. Сколько бы не потребовалось, но я покину это место, чего бы мне это не стоило! Ночной тьме не остановить меня.

16 августа 2017г .

МНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИМНЕНЕУЙТИ

17 августа 2017 г.

Вчера приходил Игорь. Тот охранник, что пытался остановить меня с деньгами. Я рад, что он не держит на меня зла. Сказал, что давно уже не знал, что делать с этой жизнью, и я решил его муки выбора.

Попили с ним чаю, он угощал печеньем. Я уже и забыл, как это, просто беседовать с кем-то. Мы сидели с ним при свечах, довольно романтично, кстати. Игорь даже сказал, что если бы я был посимпатичнее, то он пришёл бы на второе свидание.

Наверное, он прав. Я не бреюсь, не умываюсь – мне страшно выходить на улицу. Там Тот, Кто Расставляет Кукол. Не хочу знать, кто это. Или что это. Оно из леса, а я – простой парень из деревни. Пока нас разделяют стены – все в порядке. Правда Игорю эта мысль почему-то очень не понравилась. Когда я рассказал ему об этом, он назвал меня сумасшедшим и ушёл. Понимаю, я тоже не стал бы общаться с парнем, который рассказывает о злых духах. Наверное, в его глазах я выглядел чокнутым.

Я соскучился по людям. Я не могу справится с этим один.

29 августа 2017г.

Сегодня я видел его. Того, Кто Расставляет Кукол.

Я стараюсь не выглядывать в окно. Там – Жуть. Темно. Страшно. Никого нет, но есть. Я чувствую. Душой или мозгами, кожей.

Они смотрят на меня.

Ждут, что я их впущу. А я не впущу.

Теперь мы – соседи. Соседи бывают разные. Бывают – как я. Нормальные, здоровые люди. Или как Игорь, он тоже начал жить в доме слева. Он не очень здоровый, зато очень вежливый. Когда я ложусь спать, он заглядывает в окно. Улыбается и желает хороших снов. А бывают соседи большие.

Вчера видел его. Он здоровенный. Как сосна, и такой же худой. Он выглядывал из-за ствола лиственницы. У него одна нога, одна рука и один глаз. Я не видел, но знаю. Точно-точно. На него садятся вороны и рассказывают ему, у кого какое горе случилось, а он улыбается.

Каждому свое, я не осуждаю. Лишь бы не пытался зайти в гости. Я не починю крышу в темноте.

Кукол я оставил. Пусть стоят. Одной я даже дал имя – Рита. Она похожа на мою первую жену – карие глаза, тёмные волосы, платье голубое. Как в день свадьбы. И смех звонкий, как ручеёк.

Пока пусть на улице стоит.

3 сентября 2017г.

Я слышу, как в подвале кто-то плачет. Хныкает, стерва, просит еды и попить. Говорит, что ей страшно в темноте. Ноет и ноет, ноет и ноет. Задолбала! Я бы вышиб ей мозги. Пальнул из ружья и все. Проблеме конец. Лишил бы мучений и её, и себя. Так и сделал, точно тебе говорю! Жаль, подвала у меня нет, а то бы я к ней спустился.

Решил ночью сходить на охоту. Игорь говорил, что я потеряюсь, но он не знает, что куда тут не пойдешь – всегда вернёшься домой. Сходил, проветрился. Конечно, ничего не поймал. В темноте не видно нихера. Просил абаса помочь, ему с высоты виднее, где олень бежит, а он молчит. Идёт попятам, от дерева к дереву, кроной шуршит и молчит.

Ну и молчи, дылда, сам справлюсь.

9 сентября 2017г.

Выхода нет. Часы в доме стоят. Всегда останавливаются на двух часах. Солнца нет. Я не видел его уже два дня. Я жду. И Игорь ждёт. Рита говорит, что солнце отвернулась от меня, потому что я променял его на свечи и лампу.

Много б она понимала, глупая кукла.

Тайга подобралась вплотную. Сколько я здесь? Годы? Больше?

Вокруг дома вырос осиновый бор. Со стволов ко мне заглядывают десятки чёрных глаз, ко мне тянутся ветки, но им не пробить мои стены. Думаю, Того-Кто-Расставляет-Кукол это бесит. Я слышал, как вчера ночью он стучал по крыше. Хаха, глупый дух! Я ее починил! Мой крыша не течёт, понял?! Я знаю, что ты это читаешь. Знаю, что ты воруешь листочки из дневника, а я от этого забываю, что было в ту ночь, но они все равно все, как один, одинаковые!

Осталось подождать. Чуть-чуть. Срок давности пройдёт и все. Вернусь, буду при деньгах. Сколько там? Всего лет пять или десять? Пролетят незаметно. Я, хотя бы, с Ритой и Игорем.

Вчетвером нам все по плечу!

20 сентября 2017г.

Прости Игорь. Мне жаль, что пришлось снова это сделать.

24 сентября 2017г.

Стены дышат. Окна смотрят в мою голову, ждут, что я их разобью. А я не буду. Стекла отгораживают меня от тайги. Я не стану твоим!

30 сентября 2017г.

Мне плохо. Не знаю, почему, но мне плохо. Рита обиделась на меня, что мы с ней давно не ходили в кафе. Она права, кафешка всего в паре шагов, но мне страшно выходить на улицу. Там куклы, которых я сжёг. И они хотят мести. Точно знаю, что хотят. Рита говорит, что я выдумываю. А как ещё объяснить, что они вскарабкались на подоконник? Тот-кто-их-расставляет клянётся, что это не он. Я ему верю. Зачем ему меня обманывать?

Скучаю по Игорю. Он сам виноват, что приставал к моей женщине.

1 октября 2017 г.

Ты слышишь это? Это лес говорит. Делится секретами, шепчет листвой песни, древнее которых на свете нет.

Убаюкивает колыбельными, тушит свет. Свет ночью в лесу – это чуждое, ему не место в глуши ночью. Только светлячки, луна, звезды и не потухающий взгляд духа, приглядывающего за мной. Да.

Он следит, чтоб я не натворил дел. Охраняет от меня тайгу, чтоб я не жег, не убивал. Прячет от меня дичь, выращивает бурьян.

Вчера рухнул старый дом кукол. Скрылся в земле, из которой был построен, провалился в недра. Поделом ему. Главное, чтоб моё обиталища выстояло.

4 октября 2017. Г.

Дух тут не один, как и я. Ночью я смотрел в глаза самой смерти. Она ждала на улице приглашения войти, но я не пустил.

Мертвый олень стоял у меня перед окном. В его белых глазах отражался свет лампы, которой я освещал его морду. Синий язык вывален, с черепа свисали остатки гнилой кожи и мяса. Я смеялся над ним. Игорь говорил, что это я погано выгляжу. А олень смеялся надо мной в ответ. «А я думал, это у меня дела плохи!». Не понимаю о чем он, но рожа у него глупая, надеюсь, он будет держаться подальше. Рита сказала, что он ищет её. Тут все, что ли, тупеют? Зачем оленю кукла?

7 октября 2017 г.

Воронье ждёт пир. Каркают и каркают. Олень приходит каждую ночь, заглядывает внутрь, ищет Риту. Я прячу её под подушкой. Не хочу отдавать трупу. Она моя!

Сегодня я пущу их в дом. У меня сегодня день рождения. Придут гости. Приедет мама, бабуля. Игорь придёт мириться. Принесёт торт, я точно знаю. Он хороший парень.

Еще вчера накрыл на стол. Постелил на стол скатерть, подготовил дорогой, хрустальный сервиз, поставил лучший свой подсвечник. Как красиво! Счастье в мелочах. Все хорошо, когда рядом с тобой твои друзья.

Кажется, это они. Время вечеринки!

8 октября 2017 г.

ВСЯКОГО

КТО

ПРИДЕТ

В МОЙ

ЛЕС

ЖДЁТ

ТА ЖЕ

УЧАСТЬ

ССР

«Я всегда с собой беру…», - если вы знаете, чем заканчивается эта фраза, то точно поймёте, о чем речь. А для поколения Тик-Тока я, всё же, поясню.

Давным-давно, и не в какой-то галактике, а прямо в нашей, была такая передача по ТВ. Сам себе режиссёр. Шла она по воскресеньям утром, и показывали в ней подборку «смешных» видео, да ещё и со «смешной» озвучкой. Я был не большой любитель этой передачи. Шутки казались совершенно глупыми и неуместными, а добавленные звуковые вызывали странное чувство, название которому я узнал лишь много позже: испанский стыд. Но на безрыбье и рак рыба, и смотреть по утрам было решительно нечего. Люди со всей необъятной присылали разные домашние видео-курьёзы, чтоб потом можно было с гордостью сказать, что ты был в телевизоре. И не важно, что вся страна видела, как ты поскользнулся на грязи и упал в реку.

Обычно редактор выбирал стандартные «смешнявки», и даже без котиков, но в детстве мне было интересно – как много всякого разного присылали на программу? Сколько странных видео видели цензоры и редакторы, выбирая из часов видеоматериала самое вкусное? И что такого можно найти в их архивах, если такие есть?

Об одном из таких странных видео я и хочу рассказать. Многие детали затёрлись со временем, но суть я помню очень хорошо – не мог забыть первые несколько месяцев, но со временем, как и всё плохое, этот выпуск мозг постарался припрятать.

Шоу шло по стандартному расписанию. Утром, в полвосьмого, бессменный ведущий Алексей Лысенков приветствует зрителей, рассказывает какую-то шутку, и начинается парад падений под неуместные комментарии закадрового голоса, искажающего смысл происходящего. Затем рубрика «Слабо?», где, если говорить по-простому, люди устраивали друг-другу челленджи, и снова нарезка падений. В этом блоке я и заметил то самое видео.

На кадрах оператор спускался в темный подвал по лестнице. Диктор перевирал ситуацию:

-Дорогая, ты все ещё дуешься на меня?

В то время как лестница подвала заканчивалась массивной, ржавой дверью, окованной множеством листов металла.

-Милая, ну не дуйся. Хочешь, я дам тебе покушать? – говорит диктор, в то время как оператор, снимая дверь, бьёт по ней ногой. В этот момент, как сейчас помню, это начало выбивать меня из колеи. Я ожидал, что снимающий скатиться по лестнице, но происходящее становилось всё страннее и страннее.

После удара, по не понятной причине озвученного как барабанные тарелки, оператор поспешно делает шаг назад и снимает дверь. Камера чуть трясётся, выдавая тяжелое дыхание. Сбоку, на стенах, горят пара лампочек, и они начинают моргать. Как раз тогда, когда дверь чуть-чуть приоткрывается.

-Я обиделась! – на женский манер говорит все тот же диктор, а из щели между дверью и косяком появляются две руки – одна держится за саму дверь, а вторая впивается ногтями в железную коробку. Руки через-чур длинные, худые и мертвенно-бледные. Кажется, что в некоторых местах можно было увидеть то-ли синяки, то-ли плесень.

-А я тебе покушать принёс, - задабривает диктор, и я не могу поверить, что это и правда хоть кто-то посчитал смешным.

Оператор ставит тарелку с какой-то бурой жижей на пол, и продолжает съемку, зазумив подношение. Тогда же я и похолодел. Третья рука, бледная, худая как ветка, падает на тарелку и волоком тянет её в чёрное пространство подвала. Камера поднимается, и те две руки, что успели попасть в кадр до этого, всё ещё остались на месте.

-Мир?

-Нет! – рявкает диктор. Такого он обычно себе не позволял.

-А я тебе ещё платье купил…

Туда же, на пол, оператор бросает какое-то тряпье, на подобие старых шерстяных одеял, и оно тоже пропадает во тьме. Рука с через-чур длинными пальцами забирает подарок так же, как и тарелку, будто не в состоянии что-то держать в отростках, напоминающих больше паучьи лапки, нежели пальцы.

-Пойдём уже домой…

-Я сказала нет!

-А может, котёночка? Смотри, пушистик!

В тот момент мне было уже страшно смотреть, но зачарованный невероятностью происходящего я не переключил. И оператор правда бросил к дверям кошку. Обычную, трехцветную. Кажется, с того момента я перестал дышать. Руки, что были на двери и косяке по-паучьи, будто наощупь опустились вниз, приоткрывая дверь шире, но за дверью была потусторонняя тьма, и обладателя рук не было видно. Кошка шипела, припала к земле, распушила хвост.

Сначала из тьмы будто вылетела одна рука. Она схватила кошку за морду, и бедное животное стало рьяно сопротивляться. Дверь открылась пошире, и тьма стала рожать ещё руки – через чур длинные, белые, с когтистыми пальцами. Они хватали кошку за лапы, за шкирку, и тянули внутрь, хоть бедное животное и упиралась в бетонный пол лапами.

-Кыыыса, - протягивает диктор, но это нисколько не понижает весь ужас происходящего, а лишь ещё больше отталкивает от экрана. Но я уже должен узнать, что было дальше.

Автор видео отступает на шаг, поднимается на одну ступеньку.

-Дорогой, кажется, я больше не обижаюсь, - воркует диктор, и дверь открывается ещё больше. Пока две руки держаться за порог, ещё четыре, на подобие щупалец или корней, начинают медленно ползти по полу, перебирая по нему пальцами.

-Да знаешь, и хорошо. Я пойду чайничек поставлю… - отнекивается диктор, когда автор быстро пятится по лестнице прочь от тянущихся к нему рук.

-Я хочу обнять тебя… - диктор говорит не своим голосом, будто шепчет в микрофон, который начинает хрипеть в такт дрожащему свету от лампочек в подвале.

Автор быстро поднимается по лестнице, выходит из подвала и запирает за собой люк в полу. Судя по всему, он держал это в гараже. После он оборачивается, и видит, как большие ворота гаража открываются, и за край двери, снаружи, берутся длинные, тонкие, белые пальцы. Оператор резко пятится и проваливается обратно в подвал, хоть люк и был запрет. Оператор продолжает снимать. Сверху, там, где начинается лестница, снова появляются руки. Они как корни дерева спускаются вниз, в люк, со всех сторон, будто там, в гараже, целая толпа. Ладони скользят по бетонным стенам, пальцы царапают лестницу, тянуться вниз, но затем, по не понятной причине быстро отстраняются. Ещё миг – и люк захлопывается, оставляя оператора внизу.

-Нет, ты так просто не уйдёшь… - говорит диктор, затем раздается наложенный, грустный трамбон и закадровый смех. Видео заканчивается.

Ведущий, как ни в чем не бывало, произносит подводку к следующей подборке. Но сил дальше смотреть у меня не было.

Почему, кроме ужаса произошедшего, я запомнил эту историю? Потому что я, ещё мелкий мальчишка, сразу же побежал рассказывать об этом маме, но она решила, что я её разыгрываю. Она переключила кухонный телевизор на РТР, и там была лишь цветовая сетка и гудение. Плановые работы, которые были даже в расписании передач в газете.

Никто кроме меня, кажется, этого не видел, однако перед тем, как сесть за эту историю, я решил поделиться историей со своим другом, что чуть постарше. И он, стоило ему напомнить про подвал, вспомнил и про кошку, и про странную тарелку. Правда, ему запомнилось ещё кое-что, на что я не только не запомнил, но и не обратил бы внимания из-за возраста.

В передаче, между видео-скетчами частенько показывали зрителей, смеющихся до упада. Обычная практика тех лет, да и сейчас на ТВ иногда проскакивает. В этом выпуске тоже была публика, но куда более странная.

Они сидели словно манекены. Не шевелились, не смеялись, даже когда оператор снимал кого-то крупным планом и звучал закадровый смех. Порой, на длинных кадрах, можно было заметить, что они даже не моргают. Зрители сидели, как мертвецы, без движения. Лишь изредка, попадая в кадр с ведущим, их головы были повернуты в камеру. Но они никогда не шевелились в кадре. Их будто кто-то двигал для хороших ракурсов.

А в конце, когда ведущий со всеми попрощался и начались титры, мой друг заметил ещё одну вещь. Хоть он и старше меня, но на тот момент тоже был мальчишкой и не знал, что к чему. Как и я, он пошёл узнать ответ у родителей, которые передачу не видели. В титрах, практически каждое второе имя было указано в белой рамке. Так он узнал, как в титрах указывают умерших во время съёмок.

Как и я, он больше никогда не смотрел ССР. Многие месяцы после мне часто снилась та самая дверь в подвале, те руки. Они будто хватали меня и утягивали в кошмарную, непроницаемую темноту. Хватали за руки, за глотку, душили. Тогда же я впервые столкнулся с сонным параличом. Мне приснилась эта странная жуть, к которой я в очередной раз попал в лапы, и она схватила меня за руки и за ноги. Я не видел, что там в той темноте, но и не хотел видеть. Когда я проснулся, я все еще не мог пошевелиться, чувствовал на себе крепкую хватку. Хуже всего было, когда дверь в комнату открылась. Нет, там не было чудовища наяву, просто мама пришла будить меня в школу, но я помню, как мучительно долго открывалась дверь. Казалось, что прошло минуты две, и каждую секунду этих ненастоящих двух минут я ждал, что эти руки поползут ко мне по полу.

Сейчас я уже не боюсь этого чудовища. Это стало странным, мистических воспоминанием из детства. Меня не преследуют руки, я не шарахаюсь от дверей.

Не говори

Она идет по ночному городу, и проклинает мысленно всех, кто только может прийти ей в голову. Проклятый начальник. Похотливый ублюдок вечно пялится на ее стройные, длинные ноги, и каждый раз выдает бедняжке Анне столько работы, что ей приходится сидеть до последнего автобуса. Да и сам остается допоздна и предлагает виски. Как будто у этого придурка есть хоть сотая доля шанса хотя бы на улыбку. А еще чертов Алекс. Муженек, который помог Анне устроится на эту работенку. «Мы только переехали, не время для амбиций, детка. Начни с малого». Детка. Анна облизнула губы и недовольно поморщилась, словно слово было на ее губах налетом со вкусом подгоревшего арахиса. Детка. Мерзкое словечко, которое Алекс уже использует едва ли не вместо ее имени. Вот Бо, любовник Анны, никогда такого себе не позволяет. Разве что специально, чтобы позлить. Бо всегда найдет подходящее словечко для нее. От мыслей об этом мужчине, Анна расправила плечи, почувствовав тепло в груди и тянущую истому где-то в животе. Бабочки? Ну уж дудки.

На улице была самая мерзкая погода, которую только можно предположить. Все утро было солнечно, но о коварстве осенней погоды Анна узнала не понаслышке, за свои тридцать лет. Поэтому она, на всякий случай, прихватила пальто. Днем лазурь неба заполонили облака, словно стая китов, бороздящих океан над головами людей. А вечером нежно-белые громадины сменились огромным темным маревом, словно, продолжая тему океанов, разлитая по глади воды нефть. Но дождь так и не начался в полной мере. Лишь с темнейшего полога небес закрапали мелкие капли, едва ли не застывшие в воздухе мерзкой, холодной, оседающей на коже крайне неприятной пленкой моросью.

Поэтому Анна не долго радовалась встрече с Бо. Едва она расправила плечи, как морось, словно голодная мошкара, осела на лице и шее, стекая вниз по коже, на согретое одеждой тело. Анна поежилась и запахнулась в плащ, мысленно проклиная теперь погоду. Она подняла воротник пальто и посмотрела на свое тусклое отражение в витрине какого-то бутика, закрывшегося, судя по вывеске, около полутора часов назад. За покрытым влагой стеклом, в темноте стояли девушки манекены – даже за разводами они будто насмехались над Анной, кривляясь и паясничая своими чересчур вычурными позами. А затем Анна увидела Его. Именно Его, с большой буквы Е, потому что женщина так и не придумала для Него имени. Просто Он. Он шел за ней от самой остановки, и следовал попятам уже пару кварталов. Анна старалась не оборачиваться и просто прибавляла шагу, стараясь не думать о загадочном Преследователе, лицо которого было скрыто за тканью накинутого на голову капюшона толстовки под кожаной курткой. Анна даже было подумала, что Он не так уж и плох – в такую погоду и она бы не отказалась от капюшона. С утра на завивку ушло действительно много времени и сил, но мерзкая морось превратила ее аккуратные прекрасные пряди в мокрую гриву. Но она тут же отринула эти мысли – как можно думать о прическе, когда Он повторяет ее шаги точь-в-точь, словно солдат на параде, идущий отработанным месяцами строем? Анна прибавила шаг. Как назло, она непроизвольно вспомнила утро уже почти прошедшего дня и стала бороться со своими мыслями. Но ничего не вышло.

Утренние лучи солнца продираются сквозь щели в занавесях и окрашивают пыльный ковер яркими, теплыми красками. Анна сидела на диване, заботлива накручивая блондинистые пряди на плойку, а Алекс стоял перед большим зеркалом, завязывая на шее галстук, и что-то рассказывал о своей работе, о заминке с документами или еще о чем-то. Анне было плевать. Не только на рассказы мужчины, но и на самого Алекса. Она его уже давно не любила, и уже, откровенно говоря, презирала, пряча это чувство где-то в душе. Хотя уже и сама поняла, что за чувство теперь испытывает к этому неудачнику. Алекс любил называть себя начальником и боссом, что было смешно и глупо, ведь в своем отделе он был единственный сотрудник. Внимание Анны сейчас больше привлекал репортаж. Надменный индюк – глава местного отделения полиции давал пресс-конференцию. Анна решила, что это запись. Кто вообще дает пресс-конференции в полвосьмого утра?

- Наша жертва – молодая белая женщина лет тридцати с небольшим. Рабочие из муниципальной службы уборки города обнаружили ее на Плейфэйр-Степс вчера в пять утра. Похоже, она жила где-то в Лондоне, но никаких точных указаний на это в данный момент не имеется. Вместе со мной в морге был детектив-сержант Карон.

Индюк кивает в сторону молодого Карона, который предусмотрительно сохраняет нейтральное выражение, так и не став обьектом ненависти и презрения Анны, которые она испытывала едва ли не ко всему, что только дышит, на этой заляпанной мерзостью планете.

- Мы можем предположить, что девушка оказалась легкой добычей для местного наркомана или еще кого либо, кто бы захотел поживиться деньгами и ценностями жертвы. Слабая женщина – это низко и бесчестно, и мы не позволим этому «существу» гулять на свободе.

Анна прикрыла глаза ладонью. Что этот придурок несет, господи? Она выключила телевизор и сосредоточилась на прическе. Муж поцеловал Анну в щеку, сказал свое привычное, режущее ухо «Детка» и не удостоившись взаимности в ответ укатил на работу. А Анна, едва дверь захлопнулась, взяла телефон и позвонила Бо, назначив ему встречу на эту ночь.

И зачем она только это вспомнила? В карманах пальто Анна сжимает кулаки и быстро оглядывается – Он так же прибавил шагу, и будто пытается ее нагнать, но сокращает дистанцию медленно, не спеша, будто травит жертву этой погоней. Но Анна не собирается быть жертвой. Она лезет в сумочку, чтобы взять телефон и вызвать полицию – может это его отпугнет? Но телефона в сумочке нет, и поток мысленных проклятий Анны обрушивается на нее саму – как она могла его потерять!? Украли? Забыла на работе? Впрочем, не важно. Главное, что в это время, в самое неподходящее время, телефона нет. Значит Анне ничего не остается, как попробовать дать отпор. Благо Бо подарил ей перцовый баллончик. На всякий случай.

***

Меня зовут Виктор. Виктор Леннокс. И я инвалид. С самого рождения ни мать, ни отец, ни доктора, что помогли мне выбраться из утробы, ни даже я сам не слышали моего голоса. В возрасте четырех или пяти лет я понял, что даже мычать могу только очень тихо, а значит это практически бесполезно. Я с ловкостью фокусника изъясняюсь на языке жестов, мое детство прошло за книгами, поэтому я владею и английским языком тоже. Я работаю на дому и печатаю статьи в местную газету, за гроши, но на жизнь хватает. Хватает, но я ненавижу свою жизнь.

Я ненавижу и презираю окружающих, хоть и не желаю им зла. Можно сказать, что костяк моей натуры – это альтруизм. Я не люблю людей, и точно не филантроп. Проблема «нормальных» людей в том, что ни думают, будто могут плевать на таких, как я. Они не понимают, что несчастные люди имеют право на признание и уважение, но получают лишь тяжелую, гадкую жалость и толику презрения. «Не повезло. Хорошо, что на его месте не я». Тот пьяный парень был таким.

Был.

Я хорошо помню тот вечер. Я просто шел домой, и ко мне пристал какой-то недоумок. «Ты кто такой, я тебя здесь не видел, и не хочу больше видеть, понял меня?» сказал он мне, и толкнул в плечо. И я ответил ему, как умею. Языком жестов. Что не понял. Я ударил его в висок кулаком, сжимая при этом зажигалку. Ниггер упал, а меня охватила ярость – чувство, которое не забывается, как первая любовь или первый стыд. Слепая, бешенная ярость. Не помню, сколько я его бил, но, когда я выдохся, истекающий кровью ублюдок только и стонал «Помогите, пожалуйста, больница.». Или не это. Я не помню, но это не важно. Я помню ощущение власти и превосходства, которые нельзя ощутить никак иначе. Ни алкоголь, ни известные мне наркотики, не вызывают ничего на столько пьянящего и кружащего голову. Я тогда ушел. Не вызвал полицию или скорую. Во-первых, я вообще не звоню по телефону и только печатаю, Во-первых. А во-вторых, этот мудила заслужил умирать где-то в освещённой тусклым фонарём подворотне. Вот так. Его человеческое существование свелось к униженным мольбам о помощи. И кто теперь по-настоящему крут?

Я так и не узнал, чем закончилась моя история. Честно говоря, этот случай лишь подтвердил моё кредо, мою жизненную позицию. Есть Люди, и им надо помочь. А есть люди, которые заслуживают пропасть в потоке нечистот. Я выбираю быть Человеком.

Я еду в автобусе с работы. Сегодня редактор отчитывал меня за статью о мертвой девице с Плейфэйр-Степс. Ему не понравилась эмоциональная окраска моей статьи, и, видимо, ему хотелось видеть меня униженным, во время своей тирады. В общем настроение просто ужасное. Я в принципе не люблю ездить в офис. Рабочие будни, суматоха и крики сотрудников, к которым я не могу присоединиться, занимают мое время как гель, заполняя собой каждую секунду, что безвозвратно ее портит. Мне лишь остается сжимать кулаки, пережидая каждый миг. Как у стоматолога – жутко неприятно, но это заканчивается, рано или поздно. С учетом моей немоты, в офисе меня не держат и разрешают работать на дому, но сегодня я проторчал там весь день. Я сижу в самом дальнем ряду троллейбуса. Не потому, что я изгой, а потому что мне не приятно, когда позади сидит ещё кто – то. И тут на остановке заходит Она. Женщина, словно сошедшая со страниц детективов сороковых-пятидесятых годов. «От меня пахло виски, а от неё – проблемами» и прочие клише нуара. Она не посмотрела на меня, и я остался этим доволен. Я смирился, что пикап – не моё ремесло. Она заходит и оглядывается. Троллейбус практически пуст, но Она тоже отходит в самый конец и занимает место рядом. Нас разделяют два места и проход, и я натягиваю на голову капюшон, чувствуя не понятный самому себе стыд и лишнюю скромность, буквально прячась от Неё. Иногда поглядывая на Неё, я заметил, что ею сумочка открыта, и небрежно лежит на сиденье, а кончик телефона выглядывает из неё. И я пытаюсь найти решение, как сказать ей об этом, предупредить, но не хочу махать руками, не хочу выглядеть перед Ней глупо, а мысли словно заволокло сизым дымком, мешающим найти решение такой простой задачи… и автобус останавливается. Она резко вскакивает с сидения и едва ли не пулей вылетает из вагона, прихватив с собой сумочку, из которой, как я и думал, на сидение выпадает телефон. И я хочу Ей помочь – схватив ею телефон, я выпрыгиваю из троллейбуса следом. Дверцы едва не защемили мне руку, но я проворнее. Я начинаю следовать за Ней, и только спустя несколько десятков метров, понимаю, на сколько это все подозрительно и странно, должно быть, выглядит. Она не оборачивается на меня. Морось отбивает мелкую дробь по моей куртке, и я съеживаюсь под натиском осеннего промозглого холода. Она же наоборот, будто расцветает на секунду, но затем морось схватывает и ее. Я стараюсь придумать, как дать знак, и в своих мыслях не замечаю, как она быстро оборачивается на меня и прибавляет шаг. Дерьмо! Надо было махнуть Ей рукой. Женщина лезет в сумочку, и, затем, убирает руки в карманы, совсем как я, и прибавляет шагу. Я делаю то же самое, отсчитывая ритм Её шагов – я не хочу, чтоб Она меня испугалась, словно я – маньяк преследователь.

***

Анна прибавляет шаг, и стук ее шагов будто бы вторит бешеному биению ее сердца. Морось больше не морозит кожу. Мелкие капли больше не волнуют женщину, и ее лицо покрывает влага от дождя, смешанная с испариной. Ее дыхание рваное, учащенное, а ее ладонь сжимает небольшой черный баллончик так крепко, что кажется, будто последняя надежда на спасение сейчас лопнет у нее в руках, разбрызгивая во все стороны едкий, густой пар. Это кажется ей хорошей идеей, она вспоминает старые фильмы про ниндзя, исчезающих под прикрытием густого облака… но это только кажется ей хорошей идеей, и она отгоняет эту мысль прочь, панически выискивая взглядом хоть какое-то место для укрытия – с каждым шагом ее боевой запал меркнет, Анна с каждой секундой все меньше верит в себя. Адреналин в ее крови вопит голосом ангела спасителя «Бей или Беги!» и все меньше, хрупкая, но презирающая все живое Анна решает бить, и с каждым шагом она все больше решается бежать.

Ее образ скользит за ней по мокрым стеклам витрин. Фонари освещают ей путь, показывают дорогу, и Его не отступающую ни на шаг тень, настигающую в своем пике ее ног, словно языки пламени лесного пожара. Анне кажется, что она слышит Его дыхание позади себя, чувствует на своей шее, ощущает зловоние, которое источает Он. Он – угроза, опасность, и… хищник. Анна сломлена. Она подсознательно надела на себя шкуру жертвы, а на всех жертвах, как известно есть мишень. Анна пытается себя убедить, что это не так, что она сможет дать отпор, и продолжает едва ли не бежать, вспоминая все, что только может ей пригодиться.

И у нее получается. Разум, будто перерыв все архивы, выдает ей новое воспоминание. И теперь она знает, что делать.

Женщина сворачивает в переулок. Ладонь сжимает баллончик в руке с такой силой, что у Анны немеют пальцы. Она срывается на бег и пробегает по темному переулку между домами к свету, на другую улицу и прячется за углом. «Нет, говнюк, я – не твоя жертва. Я вскрою твою извращенческую бошку и получу за это медаль», - думает Анна, вытащив баллончик, и, прямо как в игре, прислушивается. Людей нет. Нет машин, нет круглосуточных магазинов. Только Анна, преисполненная желанием не бежать, а бороться, и Он. Её Мучитель. Ее Убийца. А теперь и её Жертва.

***

Я иду за Ней, и меня осеняет. Я могу включить на ее телефоне музыку звонка, и Она узнает мелодию. Или хотя бы обернется! На ходу я вытаскиваю руку с телефоном, нажимаю кнопку блокировки… И меня встречает цифирный пароль. Дерьмо! Я снова чертыхаюсь, и этого, как обычно, никто не слышит. Протерев от влаги экран, я возвращаю телефон и руку в карман, и прибавляю шаг. Пора действовать. Это просто какой-то цирк. Я одерну Её за плечо, покажу молча телефон и уйду, не назвав ни имени, ни ответив «пожалуйста». И мы не увидимся.

Этот вариант как раз для меня.

Я прибавляю шаг, собираясь настигнуть Её, Женщину, что больше ни разу не оглянулась на меня. И Она сворачивает в переулок! Какого черта!? Лишь на секунду опешив от этого, я бросаюсь за Ней, во тьму, и Она бежит, скрываясь за углом грязного дома. Дура, я просто хочу Тебе помочь! Я бросаюсь следом за Ней, собираясь покончить со всем этим фарсом.

***

Он идет. И идет быстро. Анна вслушивается в каждый шаг, гулко отдающийся эхом в проулке и даже, будто бы, в ее черепе. Три шага. Два. Анна сбрасывает с плеча сумочку, и как ударом Цепа встречает бегущего Его ударом в голову, трёхкилограммовым скарбом… Но он даже не пискнул, не охнул от боли, хотя теперь, когда он рядом, Анна может видеть его подбородок, по которому стекает кровь из разбитого носа. Да кто Он вообще такой?! Он лишь сгорбился и отшатнулся на шаг назад, закачавшись. Женщина в ужасе, каждая ею клеточка тела вопит «Сделай же уже что-нибудь, тупая ты курица!», и Анна делает. Отойдя на шаг, она выпрыскивает струю из перцового баллончика прямо под ткань капюшона, и ждет, что когда Он завопит от жжения, и она сможет бросится наутек… Но Он лишь что то тихо промычал. Прямо как Алекс, когда кончает. И тут Он стал просто им. Мерзким похотливым извращенцем-мазохистом, или вроде того. Анна читала про таких в газетах. Страх исчез, и теперь, свободное место заняло лишь презрение и отвращение, такой величины, что даже сама Анна заметила: до этого момента она не видела ничего более мерзкого. Все эти чувства будто рвут ее фарфоровую кожу изнутри, и она дает им выход. Она пинает его промеж ног, от чего мужчина падает на колени, а затем Анна начинает буквально топтать его мерзкую, спрятанную за капюшоном голову, ударяя острой шпилькой каблука. И Анна чувствует наслаждение. Она избавилась от мерзости, наполняющей город, она – герой, и у нее сейчас пьянящая власть, невиданная Анной доселе. И она в полной мере собирается насладиться ею.

***

Я бегу за Ней, выбегаю на новую улицу, как вдруг меня что-то оглушает. В глазах вспыхнула белая пелена, а последнее, что я услышал перед писком в ушах - это хруст моего носа. Спустя лишь пол секунды я ощущаю дикую боль в носу, пытаюсь кричать от боли, чтоб хоть как выпустить бушующую боль, и мне это помогает, хоть и получилось лишь мое типичное мычание. Я поднимаю на Нее взгляд, и в тот же миг Она становится просто ею. Она смотрит на меня с презрением, будто я не человек вовсе, а какая-то самая мерзкая тварь. Меня это злит. Сука, я просто хотел быть хорошим человеком! По моему подбородку течет горячая кровь. Я чувствую ее на губах, ощущаю струйку, медленно тянущуюся вниз, с подбородка на асфальт. Я вижу, как она отходит на меня… И все. Она брызнула мне в лицо из баллончика. Щиплющая боль в глазах сводит меня с ума, я кричу от боли как умею, и уже готов просто убить это мерзкую шлюху прямо тут, но тут она, будто всего этого было мало, бьет меня по яйцам. И это просто последняя капля – я бухаюсь от боли, сжимаюсь и хватаюсь ладонью за ушибленное место, боль глушит меня, а глаза слезятся так, что я ничего не вижу. И уже ничего не могу поделать. Я лежу в подворотне, на мокром асфальте, и какая-то стерва топчет мою голову шпилькой – я ощущаю, как крови заливает мое лицо. Я умираю. Умираю прямо здесь. И не могу даже позвать на помощь. Я не могу услышать, что она говорит, а может она просто делает это без лишних слов?

Я умираю. И умираю так, как жил.

Молча.

Меловой король

Жил да был в далёком царстве-государстве принц. Был он статен и красив, сердце его пылало жаждой приключений и подвигов. С малых лет он заслушивался байками няньки о героях, повергающих драконов, о дальних волшебных землях и о великих свершениях. И во что бы то ни стало принц решил, что и о нем будет такое сказание.

Была в том королевстве чудная традиция: каждый король сам добывал себе корону. Отец принца, нынешний король, победил орду кочевников, и забрал корону их хана – ходил он в костяном венце о трех зубьях, сделанных из длинных клыков неведомого зверя, и звали его Фауст Освободитель. А его отец отправился в далекие заснеженные горы, где низкорослый, суровый народ научил его чудесам ковки, и корона его была, пусть и из стали, но всегда сияющая серебром, никогда не ржавея, и кличали его Карлом-кузнецом.

А вот принц не желал ни учится ковать, ни вести военный поход. Слышал он о далёких землях, о которых грезил, и когда пришла его пора начинать свой путь, то сразу же отправился туда. В далекие земли на севере, где была древняя империя, не знавшая поражений. Где обитали люди, познавшие тайны мироздания и космоса, и сгинувшие без следа. Туда, где шпили древних замков попирали небо, а ныне было только болото и гниль.

Отправился принц в путь в ночь, чтоб никто не узнал, куда он пошёл и зачем, ни друзья, ни, тем паче, враги. Закутался в плащ, взял с собой мешок вещей, любимый меч и снедь, да вышел на пыльный тракт. Прихватил с собой лишь одно – амулет, дарованный ему по праву рождения, чтоб, в случае чего, доказать, что он королевских кровей. А в остальном – во всем умолчал, даже имя себе новое выбрал – Энцо, по имени искателя приключений из нянькиных баек.

Путь был тяжёлый и долгий. Дорога стелилась под ногами юноши, мимо проплывали города и деревни, сменялись харчевни и трактиры, и везде он видел все одно – бедняков, просящих милостыню, крестьян, продающих зерно за гроши к зиме, да стражу, что лупит первых и вторых почём зря. Горем наполнялся Энцо, не узнавал он в этих местах свою страну. В столице никогда такого не было, а письма, что присылали графы и министры о том не рассказывали – все у них было по закону и чести. И чем дальше уходил Энцо от родного дома, тем больше он убеждался в обратном. Обещал он себе, что, когда придёт его черёд править, все будет по-другому.

Долго ли, коротко ли, но привела Энцо дорога в графство Ревенкроу, и не узнал принц в этом селении ничего, что напомнило бы ему о доме. Место то было ужасным и мрачным: горожане, что встречались ему на пути были либо словно изголодавшие тени, либо преступники, влекомые лишь жаждой наживы. Вдоль дорог стояли столбы с клетьми, в которых дожидались голодной смерти попавшиеся в лапы правосудия убийцы. Иногда в клетке можно было увидеть преступника, уже отмучавшего свое – сухое и жалкое тело лежало внутри, как назидание прочим, да только никого трупом было не удивить.

Правил в тех землях граф Марков. Вотчина его стояла поодаль от всей этой грязи, и не знал граф с семьёй бед и ненастий – столица присылала ему деньги по требованию, а сам граф обирал налогами свой народ, придумывая все новые и новые законы, будто не зная, куда деть неуёмную фантазию и аппетиты.

В этом месте застали Энцо горе и печаль. Когда хотел принц покинуть эту юдоль тоски и несчастья, на городской ратуше прозвонил колокол четырнадцать раз. А значило это, что нынешний король умер, и теперь настала пора Энцо занять трон отца. Упал принц на колени, оплакивая родича и свою тяжёлую ношу, свалившуюся на его плечи. Теперь он король, да только не готов юнец править. А мимо лишь проходили люди. Не было никому дела ни до смерти короля, ни до Энцо – все по своим делам идут, своими делами кручинятся. А в доме Маркова слышался лишь смех и радость – граф собрал своих друзей на праздник, и даже флаги и стяги не спустил, чтоб почтить память правителя.

И тогда вспомнил Энцо обещание, какое сам себе дал, и коли не сейчас вершить правосудие, то когда? Стиснул зубы принц, вынул из ножен впервые верный меч, на шею повесил амулет, чтоб каждый в доме графа знал, кто пришёл по их души.

Не устояли под яростными ударами принца ни стражники, что встали на пути, ни прислуга, попавшаяся под горячую руку. Падали бездыханными гости Маркова и родня его – всех на своём пути поражал принц, ни на секунду, ни на миг не останавливаясь. Путь принца окрасился красным, каждый его шаг оставлял кровавый след.

Двери гостиной распахнулись и вихрем влетел внутрь принц, удар за ударом поражая всякого, кто имел глупость попытаться его остановить. Вскочил Энцо на заставленный явствами стол, прошелся по нему к сидящему во главе Марков, и пронзил его сердце мечом. Не успел тот и вскрикнуть. «Я, Август Третий, новый король!»: - воскликнул принц, показывая королевскую регалию присутствующим. «Властью, данной мне троном и законами королевства, я отбираю эту землю у Якоба Маркова и его семьи, и выношу им смертный приговор за беззаконие, которое они творили в ввереной им земле.»

Замерли гости, встала, как вкопанная стража. Не ожидали они скорого пришествия короля, и уж тем более – таких его первых законов. Стала молить о прощении вдова Маркова, растерялись трое его малышей, которых графская стража растила и с которыми играли верноподданые. Да только знали гости, что угодить королю дело более важное – не стоит впадать в немилость нового правителя. Схватили бывшие друзья вдову, некогда добрые дядюшки и тётушки похватали малышей по велению Энцо и повели их на площадь. На казнь собрался люд – когда ещё посмотришь, на смерть господ? А головы злых тиранов, после, на длинных жердях понесли по улочкам, чтоб каждый, кто не был на площади в тот миг знал, что тирания Марковых кончилась.

С лёгким сердцем покинул Ревенлоу уже не принц, а король. Думал он, что решил проблему, да только не знал, что новый наместник ещё более жалкий и жадный – решил тот, что боле король не вернётся, и начал ещё больше наживаться на землях, так как никогда не был богатым, и ухватится за шанс загребущими руками.

Спустя дни дорога под ногами Энцо закончилась. Никто не входил в болотный земли сотни нет – пытались, да не вышло. Топь пожирает дороги, прячет тропы, древние деревья склоняются к земле, кронами прячут солнце и звезды. Только это не остановит Энцо – затем он сюда и пришёл. Не для того был весь путь, чтоб едва пропадёт верная тропка повернуть назад с пустыми руками.

Топь старалась проглотить юношу – сотни раз нога съезжала с неверной кочки, и сапог набирался вонючей болотной жижи. Лес путал Энцо, заставляя его ходить кругами, пугал уханьем филина и воем неведомых и невидимых тварей, о которых юноша даже не слышал – изредка в топ и можно было увидеть плавник или чешую, будто принадлежащую змею-гиганту.

Однако, блужданиям принца, рано или поздно, пришёл конец. Перед ним распростёрли объятия ворота древнего города. Каменные блоки, из которых были сделаны дома и ограды покрылось мхом и плющом. Некоторые дома покосились, некоторые и вовсе утопили в болотной жиже. И даже издали был виден дворец короля – хоть шпили его были разрушены, хоть башни покрылось плющом и ползучими розами, а все равно здание это было гигантским и внушительным. Туда и отправился Энцо.

Казалось ему, что только шорох ветра и стук его сапог были ему спутниками, но нет. Еле слышно, лишь задержав дыхание слышал юный король шепот и шорохи, которых в городе быть было не должно. Всё тут было мертво, даже воспоминания о было величии, и все же, казалось, что что-то в некрополе есть.

Могучие двери дворца открылись со скрипом. Эхо пронеслось воем по лабиринтам коридоров. Энцо думал, что тут будет много пыли, но нет – даже пауки не селились в холодном, ужасающем месте. Кожа короля покрылось мурашками, но юноша убедил себя, что-то от холода. На вырезанном в камне троне восседал последний владыка забытой империи. Остался от него лишь скелет в лохмотьях, сжимающий в истлевший руках скипетр. Длинная борода на черепе покрылось зеленоватой плесенью, а пустые глазницы смотрели на не званного гостя.

«Кто посмел осквернить мой склеп теплом жизни?» - раздался в тишине шепот умертвия. Выхватил Энцо меч, приготовился к битве со злодеем. Раз суждено ему с боем отбирать корону – так тому и быть!

Медленно, тяжело поднимаются с трона старые кости. Скрипят пыльными суставами, шагают по обветшалому мрамору. Скелет, еле держа череп на весу идет к Энцо, да шепчет, и голос его похож на эхо. «Зачем ты пришел ко мне?» Да только не отвечает король. Не след ему с мертвецами лясы точить. Вскинул он меч, приготовился нанести удар по старым костям… как мертвый император сам снимает с головы корону, на последних шагах протягивает ее Энцо. Ноги мертвеца обращаются в прах, скелет падает на холодный пол, и остается от него лишь ржавая корона, да угольно черные лохмотья.

Не такого ждал Энцо. Не было не сражения не подвига. Само умертвие отдало ему корону, что ж это за приключение? Поднимаеит король регалию, надевает на голову… и вмиг мраморные, плесневелые стены пропадают. Стоит Энцо посреди выжженой равнины, и в пепле видит человеческие останки – где обугленная рука торчит из золы, где решетка ребер виднеется, а где с немым криком пялится на него череп.

Небо затянуто серыми, светлыми тучами, а вокруг будто застыл сизый смог: не видно ни зги. И вот из серго марева к Энцо выплывает нечто, доселе юнцом невиданное – гигантское сердце, будто человеческое, из черной, бурлящей смолы. Смола пенится, покрывается пузырями, и в каждом из них молодой король видит лица людей, вскрикивающие и лопающиеся, до того, как произнесут хоть звук.

-Что ты?! – восклицает Энцо и, пятясь, падает на пятую точку поднимая клубы пепла праха.

-Я – твой Бог, - отвечает ему подплывающее зловещее сердце.

Нечего сказать на это королю. Дела божеские всегда были на усмотрение жрецов.

- Так ты… злой?

- Лишь такой каким меня создала вера людей. Я – то, что придает злу смысл. Я – то, что сводит с верного пути. Я – месть за обиду. Я – страх перед чужаком. Я – убийство из голода. Имя мне – Оправдание

- То есть… ты прична всего зла, что происходит?

- Нет. Я – Оправдание. Я создан верой в то, что кто-то еще заставляет людей быть плохими. Я путаю, я совращаю, я – тот, кого можно во всем обвинить.

-И зачем ты вышел ко мне? – Энцо поднимается с праха и пепла, смотрит на сердце без страха.

-Потому что я тебе понадоблюсь, когда ты будешь возвращаться домой.

Морок пропадает. Марево растворяется. Энцо, в короне мертвого императора стоит посреди мавзолея и в руках он чувствует силу и мощь. Все его королевство озарится светом и белизной. Не будет в ней мрака и порчи. Король возвращается.

Его поступь гремит как гром, его голос подобен сотне труб. Где бы он не прошел, земля озаряется белым. Ревенкроу очищается от заразы – нет в нем больше преступников и обездоленных. Все графство ссыхается, земля и деревья обращаются в безжизненный мел.

Король идет по тракту и весь его путь – мел и мрамор. Обращаются в него люди, что больше никогда не совершат преступлений. В столице радость сменяется скорбью – целая площадь радующихся возвращению короля замирает навеки статуями, навеки честными и безгрешными.

Похититель света

В маленьком городке у подножья холма Эмброуз легенду о тумане знали все – и стар и млад. Такие вещи можно услышать в каждом городке от мала до велика – где-то рассказывают о гигантское, худом мужчине, загоняющим жертв в лесу. Где-то рассказывают о женщине в маске, которая после вопроса «Красивая ли я» снимает маску и показывает обезображенное лицо, после чего убивает жертву. Городские легенды.

А в городе Эмброуз, недалеко от Эдинбурга, верят в Похитителя света.

Местные эту историю узнают ещё в начальной школе – нет-нет дойдёт до какого-нибудь малыша притча о страшном Похитителе, а на следующий день легенда снова ползет из уст в уста, обрастая новыми подробностями и теряя старые детали. Кто-то припишет Похитителю клыки, кто-то наделит его речью и одержимость загадками. Одна лишь деталь остаётся неизменной: когда с холма в сумерках спускается в туман – не включай свет.

Впервые Джоуи узнал об этой байке от отца. Виделись они с ним только по выходным, и мужчина, едва ли не кожей ощущающий, как теряет любовь сына, старался изо всех сил. Но этого всегда было мало. Ни аттракционы, ни игрушки, ни походы в кино не изменяли того факта, что когда отец был нужен – его не было рядом.

В один из дней, когда Джоуи снова уехал к отцу, старик позвал его в поход. Новость эта парнишка не обрадовала – он вообще не хотел видеть этого отчаявшегося мужчину, но такова была воля матери и суда – видеться по выходным.

Мучительно было видеть боль в глазах любящего его отца – в них читалась боль утраты. Он уже прошёл через это с матерью Джоуи, и ещё не успела зажить эта рана, как теперь ему приходится проходить это снова.

В кемпинге они поставили палатку, развели костер, пожарили зефир и сосиски, а когда стемнело, мужчина начал травить байки. И как же жалко это было – истории были эти древними и скучными. Может, раньше, они и были страшными, но теперь, в эпоху доступности вообще всего, малыш Джоуи был уверен, что сможет пересказать какой-нибудь фильм, и у старика появятся лишние седины.

-А знаешь о Похитителе света? – наигранно басистым голосом спросил отец. Видимо, это должно было навести жути но…

-Не-а. Опять старая сказка? – скучающе отвечает Джоуи, прикрывая зевоту рукой.

-Да, только не такая, как я только что рассказывал. Это Наша история. Из Эмброуза.

-Да ты что… - тянет в ответ сын. Он даже не пытается скрыть скуку.

- Точно тебе говорю. Поговаривают, что наш холм – это, на самом деле древний курган ирландский друидов. Знаешь, кто это?

-Ага. Типы, вроде Гендальфа, только из Астерикса и Обеликса. Ещё такой класс в «WoW» есть.

Отец даже опешил на секунду. Ни одно из сравнений знакомым ему не было, но он решил, что примет ответ, как правильный.

-Ну вот. Поговаривают, что тут они хоронили как и могущественных друидов, так и тех, кого приносили в жертву. И было этих жертв так много, что целый холм насобирали.

- Ага. Жуть. – Джоуи смотрит в костер. Поленья в огне трещат, а на фоне отец вещает вместо радио. В целом, не плохо, но Джоуи лучше бы посмотрел какой-нибудь фильм.

- Именно! Так вот. Из – за всех обид, насилия и крови, внутри кургана и появился Похититель света. Когда к вечеру, когда уже темнеет, с холма опускается туман – ни в коем случае нельзя включать свет. Иначе на него придёт Похититель и украдёт его.

- Вор лампочек. Вау. Просто лучшая история, пап. Серьёзно. А теперь пойдём спать?

-Да не лампочек…

-Да похер, я спать. – Джоуи не собирался обижать отца специально. Это вышло нечаянно, но, вообще-то, школьника это особо и не заботило.

В первый учебный день, когда мальчишка делился с друзьями рассказами о выходных, он рассказал и про Похитителе. Оказалось, что все его друзья тоже либо знали, либо слышали эту городскую легенду. И, по правде, все относились к ней как к глупой байке. Можно было придумать что-то и повеселее.

Джоуи быстро забыл эти байки – вокруг было достаточно действительно интересных историй, остающихся в памяти, да и вообще эти неудачные выходные мальчишка больше не вспоминал.

До тех пор, пока с холма Эмброуз не пополз туман.

Джоуи никогда не обращал внимания на то, что ползучее, серое марево не похоже на обычный туман, что бывает после сырой ночи. Пелена спускается, как лавина, неотвратимая природная сила, прячущая в себе кусты и травы, дома и фонари, которые светят в нем тусклым, будто увядающим, светом.

- Не включать свет, да? – в никуда говорит Джоуи, отходя от окна, в которое он наблюдал явление.

Включил лампу, сел за стол. По привычке надел наушники, включил плейлист и принялся за домашнюю работу – завтра ему оторвут голову, если он опять её не сделает, и это пострашнее, чем городская байка.

За скучной работой минута кажется часом, а час – вечностью и для Джоуи таких «вечностей», прошло уже три. Голова гудела, спина затекла, а в глаза будто насыпали песок – обычное состояние школьника после кропотливой домашней работы.

- Ма, я пойду до Билли дойду?

-Ты время видел? – сварливо отвечает мать. На часах всего девять вечера.

-Да я туда и обратно… - кричит из комнаты Джоуи.

-Да он спит уже!

-Ты сама хоть в это веришь?

-Фонарь возьми.

-Зачем?

-На улице туман, чтоб тебя машина не сбила или велосипедист. Туда и обратно!

-Конечно! – Джоуи тут же пишет другу, что хочет зайти и как только получает утвердительный ответ, накидывает ветровку. Меньше минуты – и он уже вдыхает прохладный, влажный воздух.

На улице ничего не видно – туман стоит плотной завесой, в которой, как призраки, ходят молчаливых прохожие, проносится неведомыми чудовищами машины. И правда, собьют – не заметят. На смартфоне зажигается вспышка и с ней парень двигается по памяти к другу – просто посидеть, поболтать. Почему нет? Идти не долго, всего минут пять.

Улицы петляют, ориентироваться трудно, но Джоуи это не заботит. В наушниках играет любимая песня, а этот туман придаёт даже какого-то шарма – привычный городишко обернулся новым, таинственным местом. Словно он в старой игре, попал в иной мир, в котором туман скрывает кошмары и уродливую графику.

Дом Билли должен быть неподалеку. Обычно его сразу видно при повороте на улицу, но не в этот раз – даже на вытянутой руке не посчитаешь пальцы. Однако, что ещё не так. Игра воображения?

Волосы на затылке парнишки встают дыбом, а тревога в груди начинает выть сиреной. Что-то не так. Совсем. Инстинкты вопят о том, что нужно бежать, но Джоуи не хочет поддаваться панике. Странное чувство. Мальчишка точно знает, что за его спиной кто-то есть. Рядом, на расстоянии шага. Идёт по его следам, не приближается и не отстаёт, не дышит. Этот кто-то высок, Джоуи чувствует это. Нет, знает. Как в темноте он знает, где в его комнате стол и тумба, как с закрытыми глазами сможет найти в доме выключатели. Так и сейчас, ему не нужно оборачивается. Да и страшно – не хочется встречаться взглядом.

Джоуи лишь прибавляет шаг. Быстрее, до дома Билли, а оттуда домой попросит маму заказать такси. Дыхание сбивается, мальчишка прибавляет скорость – сначала он будто занимается спортивной ходьбой, а уже через миг – пробежка. Однако его преследовать не отстаёт. Не издает ни звука, ни шороха. Не хватает за руки, не пытается похитить. «Я должен быть смелым, я должен быть смелым!»: - как мантру повторяет мальчик, пытаясь сдержать слезы страха.

Нет! Нельзя быть смелым, если боишься даже обернуться!

-Да что тебе надо! – выпаливает парень, резко оборачивается и светит ярким фонариком айфона себе за спину… и чуть не роняет телефон. Он бы бросил телефон, бросился бежать, поднял крик. Но руки сжали смартфон мертвой хваткой, ноги налились свинцом, а крик застрял в глотке.

За ним, сгорбившись, стоит высокая тварь – даже на полусогнутых, худых, насекомоподобных ногах эта мерзость выше любого взрослого. Свет падает на одежду твари – это можно было бы принять за мантию, что волочится по земле, с узором из оттенков серого, но как только свет фонаря падает на уродца тот расправляет полы мантии, как крылья бабочки.

Тварь похожа на человека, отчасти. Ходит на двух ногах, да и телосложение как человеческое, да только руки у неё четыре. Круглые, гротескно огромные фасеточные глаза не отводят взгляд от огонька, а из приоткрытой пасти свисает тонкий, длинный язык, сочащийся слюной. На шее у твари густой мех, а волосы ей заменяют два пушистых усика, свисающих почти досамой земли.

-Лампа… - шепчет тварь, и её голос похож на запись со старого магнитофона. Неестественно хрипящий, будто краденый.

-Хочу лампу.

Джоуи хочет сделать шаг назад, по внутренней стороне бедра бежит струйка мочи.

-Отдай! Мне! Лампу! – кричит тварь, но голос её нисколько не становится громче. Усики становятся дыбом, а гигантские крылья мотылька расправляются, теряясь в тумане. В этот момент Джоуи теряет сознание.

Нашли его утром. Ни синяков, ни ссадин. Лишь лужа мочи, украденный телефон и приобретённые заикание. А также новый повод для шуток в школе – каждый раз, когда вечером к фонарям подлетают мотыльки, мальчик не может сдержать слез.

Художник и Метель

Давным-давно, когда ещё над царствами-государствами правили короли, а человечий век был недолог, в город, название которого уже все забыли, пришла Зима.

Не то чтобы это стало для всех неожиданностью: каждый год Зима захаживала в эти земли, укутывала все толстым снеговым одеялом, рисовала узоры на окнах. Дети начинали лепить снеговиков и снежные крепости, а взрослые разжигали очаги, да пожаррче, чтоб весь дом наполнился теплом огня.

И жил в этом городе, название которого все забыли, Художник, имени которого никто и не знал. Грезил он о славе и признании, что его картинами будет восхищаться всякий, кто посмотрит на его холст. Да только было это лишь мечтами – Художник был беден, как церковная мышь. Жил он на чердаке с пустыми окнами у бабки, что пустила его на житье взамен на бытовую помощь. То дров наколи, то огород вскопай, то полку приделай.

Не было у Художника денег ни на еду, ни на приличную одежду. Вещей у него не было, только одни холсты да краски с кисточками и остались. Художник был голодным и глубоко несчастным, запутался он в порочном кругу – он хотел есть, и чтоб найти еды надо было написать картину. А картины не удавалось, потому что все мысли Художника были о еде. Так и жил.

И вот, однажды, в те места пришла Хозяйка Метель, верная спутница зимы. Заволокло все белесым пологом снега, хлещущего по щекам. Захлопали от ветра калитки, загудели от холода трубы, завыл на улице ветер, гнущий деревья. Шла Метель по улице, и все от неё убегали и прятались – кошки с собаками вместе ютились в конурах, птицы летели прочь от ветра снега, всякий люд разбежался по домам, поближе к очагу и любимым, укрываться пледом и спасаться кружкой теплого супа.

Ходит Метель по улицам, воет, как видит – в доме чердак, с окнами без стёкол. Решила Метель подняться туда и нашла там худого, трясущегося художника. Сальные, длинные волосы его покрылось инеем, выдыхает художник пар, и трясётся как осиновый лист. Смотрит на Метель-красавицу, да злится пуще прежнего. Стоит она перед ним, во всем своём великолепии: белые, будто седые волосы развеваются на ветру, в волосах сияет ледяная тиара, и блестит, как самые красивые самоцветы. На шее её сверкает колье из снежинок, и не было ничего прекраснее в жизни художника, чем свет украшений Метели. Сама она в лёгком сарафане нежно-голубого цвета, как тень на снегу.

-Почто ты, Метель, ходишь, ветром воешь, трубами стонешь? – заикаясь от холода рыкнул незваной гостье Художник.

Опечалилась Метель, закручинилась, взор поступила.

-А почто от меня все бегут? Почто я одинока? Как ни приду куда – всюду народ от меня сбегает, по домам прячется? Ни птицы, ни зверя не встречала я, чтоб меня полюбил – привечал! И даже ты сейчас. Ни в дом не пригласил, ни доброго слова не сказал! А за что я одинока тогда? За что не любима?! Встреть я такого, ктоб принял, я бы его серебром одарила, и с собой забрала, чтоб вместе ходить по городам и полям, на мир смотреть.

Услышал про серебро Художник, и оживился сразу. Вскочил, рваный плед с плеч скинул, за хладны руки Метель взял.

-Да как же? Я люблю! Все мысли о тебе о одной!

-Врешь ты все…

-А посмотри!

Художнику сразу теплее стало, руки уже не краснеют, как раньше, пар изо рта меньше клубится. Подходит он к своим пустым холстам.

-Смотри, Метелица! Это ты в полях, то ты на реке, а то ты лес вековой укутала, спрятала. Ты же, когда приходишь, не видно ни зги, как мне еще тебя рисовать?

Улыбнулась Метелица, себя по щеке погладила, свои портреты рассматривая.

-И правда. В поле я так и выгляжу. Правда любишь, что ли?

-Как есть! – выпалил голодный Художник. Не чувствует он больше холода, руки от мороза больше не щиплет. Будто потеплело на сквозном чердаке.

- Так подойди, поцелую тебя, одарю… - Метелица протягивает к Художнику руки и тот падает в ее объятия, что кажутся такими родными, тёплыми, убаюкивающими.

- Пойдём? – сонно протянул Художник Метелице?

-Конечно. Только ты поспи пока, сил наберись, а я за тобой позже вернусь.

Метелица уложила Художника на пол, укрыла его снегом. С улыбкой на устах уснул Художник, чтоб позже уйти вслед за Метелью и не думать боле ни о голоде, ни о деньгах.

Собачья доля

Полюбил как-то мельничий сын баронову дочь. Всякий раз, как глаза закроет – так видит её лицо, как ветер подует – так слышит её смех, как спать ложится – так сны все о ней. Никакого покоя!

Каждый раз, как отец отправлял мешок муки в баронов дом, так сынок тут как тут:

-Отче, нет ж веры стражникам и лакеям. Давай я сам отнесу, из рук в руки передам?

А отцу и дела нет. Хочешь – иди.

И каждый раз, как юноша приходил к барону, так все взглядом ненаглядную ищет. То с подругами-служанками мимо пройдёт, то на скамье сидит, то по саду гуляет. И не может на неё мельников сын наглядеться. Одно тревожит – всякий раз при встрече выглядит баронова дочь печальной, и с каждым разом ей все горестнее и горестнее. А от того и юноше на сердце тяжело. И все хотел подойти к ней, спросить, что за печаль её гложет, да страшно: кто он, а кто Она? Повесят его даже шагу сделать не дадут. И тайна печали возлюбленной так и оставалось для парня не разгаданной.

И вот, в одну из ночей, когда снова юноша видел сны о прекраснейшей из дев, услышал он стук в окошко. Проснулся, глянул – А там стоит его ненаглядная, боится, озирается, чтоб не нашел её кто. Хотел было юноша воскликнуть да поприветствовать, но баронова дочь ему только шикнула, мол, молчи.

-Видела я как ты на меня смотришь. Знаю, что тебе не надо ни титула, ни богатств моих. Только меня в жёны желаешь, даже без приданного. Сердцем ты чист и добр, именно такого мужа я себе и искала.

Затрепетало сердце сына мельника, захотелось кричать от радости, целовать и обнимать любимую, но она на него снова шипит.

-Да только хочу я, чтоб ты правду обо всем знал. Живём мы с тобой в разных мирах, и в моем нет ничего хорошего. Отец мой устраивает пир для своих приближенных и попросила я, чтоб и ты приглашённым был.

С этими словами она достала из запазухи маленькую коробочку и на подоконник поставила.

-Ты как придешь, глаза мазью намаж. Будут предлагать пить – не пей. Будут яствами подчивать – не кушай. Дам я тебе яблоки, только ими и угощайся, а как стемнеет – домой иди. Не убоишься – там и посмотрим.

Не слушала она ни клятв любви, ни высоких слов мельников сына – ушла в темноту и пропала, будто растворилась в ночи.

А на утро и правда приглашение пришло на пир. Долго сын мельника собирался – старые сапоги продал за грош, муки по три гроша за мешок, а на вырученные деньги купил себе наряд, дешёвый, но всяко лучше рабочих обносков.

В назначенный день пришёл мельников сын к дому барона, и как любимая наказывала веки мазью намазал. Вмиг мир будто поблек. Словно на холст с картиной воды вылили. Страшно стало парню, но он, все же вошёл внутрь.

Народу было тьма. И стража с начальником, и бургомистры, чиновники, бароны другие, врачи, купцы– все знатные и важные. Во главе длинного, заставленного блюдами стола сидит барон, а по левую руку от него печалится дочь – ищет взглядом суженного. А как увидела вздрогнула – мельников сын идёт ко столу и ото всех сторонится, а все сторонится его.

Разглядывает парень гостей, и ноги его будто не слушаются. Кроме барона и дочки его людей-то на пиру нет. Одни лишь собаки и все породистые. Злые, рычат друг на друга, да кусить боятся. Вот борзая сидит со своим щенком, вынюхивает добычу. Вот доберман водит носом, следит за всеми, зубы скалит, кинуться в любую секунду готов. Толстый мастиф, окунув голову в миску с потрохами ест, чавкает, на всякого, кто на его еду позарится лает.

А барон такому обществу и рад. Глаза его закрыты, и не может он их открыть – из-под век сочиться гной, который уже застыл и век барону уже не поднять. Раз за разом он поднимает кубок, выпивает, и желтоватая жижа брызгает из его глаз – и ему сразу подливают ещё. Пей, барон, пей! За здравие, за благополучие, за богатство, за упокой твой.

Вместо песен слышен один лишь вой, вместо дорогих ковров – жухлая листва. Не в хоромах будто мельников сын, а в дремучем лесу, на пне сидит, а не на стуле. Подходит к юноше девушка, с виду будто болонка очеловеченная, бокал вина ему предлагает, улыбается, но от улыбки её только жуть берет – клыки скалит, и между зубов у неё чьи-то волосы торчат. Отказался мельников сын, на что девушка его облаяла, и все ей вторят – как на собачьем дворе лай стоит.

Подходит к юноше лакей, а с виду – дворняга побитая. Шерсть всклочена, глаз подбит, и зубов нет. Хорошо выучен. Предложил мельников сыну потроха, так парень и без наказа возлюбленной отказался. Вот только теперь вместо лая дворняга скулить, на хозяина смотрит, боится. А хозяин и не видит – в кубке его вино не кончается, то его и заботит.

Наконец, подошла к мельникову сыну его ненаглядная. Смотрит на весь этот кошмар, да яблоко суженному протягивает.

-Страшно тебе?

-Страшно.

-Не будешь сюда приходить больше?

-Буду.

-Почему же?

-Да потому что к собакам я привык. Они тут все рычат, зубы скалят, да не кусаются. Выученные и породистые. Ни одной сторожевой, чтоб ногу могла оттяпать. Чего ж бояться?

-Того что и сам на потроха будешь нападать и за косточку гавкать.

-Вот и посмотрим.

Принял мельников сын яблоко, откусил, и будто-бы мазь с глаз пропала. Не лес, а бароновы хоромы. Не собаки – а гости вокруг. Не потроха, а яства всякие на столе. И только было хотел мельников сын угостится, как часы пробили полночь, и пора ему стала домой собираться. Откланялся парень высоко родным гостям, да и был таков. А на следующий день пришла ему грамота от барона.

«Дарую тебе земли пахотные, да титул. Дочь моя тебя в мужья просит, и не гоже ей с безродными яшкаться. Но при одном условии – с отцом ты больше не свидишься, чтоб никто не знал, какого ты рода, и всякому будешь говорить, кому ты служишь, и чьей щедрость у тебя титул и земли».

Не раздумывая, согласился парень. Отец его всяко отговаривал, но тот не слушал. В тот же день пришёл к барону, и получил и титул, и грамоту на земли, и о свадьбе договорились. А когда пришёл юноша в свои новые земли задумался.

Земли его пусты и бесплодны. Имение бедно и пусто. Ни слуг, ни рабочих, ни денег, чтоб заплатить им. И не к кому даже за помощью обратиться, семью тоже за косточку променял.

А кто он теперь, если не мельников сын?

Избранный

Свет теплого, летнего солнца приятно согревает кожу, а пение птиц на ветвях радует слух. Ради этого и было все. Старый Джимбо Борх сидит в кресле качалке, раскуривая подаренную на день рождения женой трубку, и наслаждается жизнью. Пять его внуков носятся во дворе и не понятно, то ли ловят пестрых, ярко-голубых бабочек, то ли играют в салки. А впрочем… какая разница? Момент слишком хорош, чтоб портить его размышлениями. Сиди и наслаждайся.

В доме слышится суета. Гремят тарелки на кухне, в большой гостиной скрипит по полу ножками стол. Дом давно не был на столько полон людей. Приехали сыновья и дочери со своими женами и мужьями. Детей у Джимбо пятеро, и все, что он о них знает, что вырастил порядочных, честных людей. А значит, все сделал правильно. Дальше разберутся сами.

Кресло-качалка поскрипывает и наклоняется назад, когда старик откидывается на спинку. Джимбо глядит на внуков, усмехается в длинную, до середины груди, бороду цвета снега.

-Эй, детвора! – свистнув подзывает старик к себе внуков. Те сначала не слушаются, но затем собираются возле деда.

-Я расскажу вам, каким был ваш дед в молодости… - смакуя трубку, Джимбо пускается в путешествие по памяти, вспоминая те дни, когда он был молод и крепок. Точнее делает вид, что пытается вспомнить. На самом деле, он никогда не упускает возможности рассказать свои мемуары любому, кто окажется поблизости. В этот раз жертвами оказываются внуки, и они рассаживаются вокруг на веранде.

-Уф… Давно это было, ребята, ой давно. Мне сегодня стукнуло семьдесят, а значит… пятьдесят годков прошло точно…

Снова дед делает затяжку, и, выдохнув клубы сизого дыма начинает свой рассказ…

***

Был я тогда молод и крепок. Батя мой кузнецом был, и меня к ремеслу приучал с малых лет. Вот вы сейчас за бабочками носитесь, а я, в ваши годы, уже мог лошадь подковать. Запросто! Вот. И все было б хорошо, покуда злой колдун Винсент Гарроу не позарился на земли, в которых мы сейчас живем. Хотел тут зло чинить, демонов призывать и вообще! Видите каких-нибудь злых тварей? Нет? То-то же. Это все дед ваш.

И вот, значится, пришел он сюда и давай мрак колдовать, молнии всякие и бурю. У нашего жома крышу снесло, так легко отделались. А Агафью, соседку, под завалами дома и похоронило… и никто ему ничего сделать не может! Меч его не берет, стрелы в тело втыкаются, а ему хоть бы хны! Летает, хохочет злобно, молнии глазами пускает, да повторяет «Я – Винсент Гарроу, самый страшный маг в мире, я пришел всех вас убить, и все разрушить, потому что я – зло!»

И вот однажды, когда опять супостат проклятый на наше село напал, убил он моего отца, прадеда вашего, а от бури Винсентовой в кузне все угли раскидало, и остался я бездомным сиротой, правда, был уже постарше и поматерее. Мог и быка завалить, и мужика любого с удара вырубал. Это вы не смотрите, что я дряхлый такой сейчас. В молодости был я крепче стали, не было мне равных.

И вот, когда я прадеда вашего похоронил и оплакивал, подлетела ко мне в лесу фея, и говорит: «не печалься, Джим. Нет у тебя времени на печаль и скорбь, потому что ты – избранный. Тот, кто рождается раз в тысячу лет по зову Мира, чтоб остановить великое зло, и дать ему отпор. Отправляйся в Изумрудные кущи, там ты найдешь себя и свое признание.»

Да-да, детки! Я сначала тоже не поверил, но, когда у тебя перед носом летает самая настоящая фея, сложно сопротивляться. И я отправился в путь, на запад, в Вечнозеленые леса, и было на моем пути много приключений. В дороге я повстречал и Принцессу разбойников, которая стала мне верной спутницей до конца жизни. Да! Бабка ваша, покойная уже, тоже была не промах.

И Ядовара Белфаста мы отговорили сойти с преступного пути. Старый хрыч продавал яды наемникам, но после пары тумаков и беседы согласился стать нашим врачом и верным товарищем. Прошел он с нами до самого последнего боя, но умер первый от удара колдуна.

Был с нами и чародей Маравак, пришедший из далеких, южных земель, где нет ничего кроме бескрайнего океана песка и пыли. Кожа его была черная, как смоль, и в наших краях не было ему места – все пытались его либо убить, либо в рабство забрать. Прибился он к нам, и множество раз спасал мою жизнь, и в битве с Гидрой – драконом с девятью головами, и с мантикорой, и даже с Черным бароном, что взял нас в плен у самых вечнозеленых лесов…

Отбились мы тогда чудом, если бы Маравак и Белфаст не догадались сделать усыпляющий туман, то висеть бы нам всем в петле… но выбрались. И вот, в самых вечнозеленых лесах, после месяца блужданий, нашли мы ту самую Изумрудную рощу. В центре стояла прекрасная ива, а корнями она оплетала Меч Откровения. Встретили нас там множество волшебных существ. Видал я и единорога, и эльфийский народ, скрывающийся от глаз простых людей. И рассказали мне про мою Судьбу.

Вы знаете, что такое Судьба? Это великое предназначение свыше, большая честь и большая ответственность! Я взял меч, и он засиял ярким синим светом. Он был такой острый, что я мог им разрубить дерево не прилагая усилий. Только этим мечом можно было убить Винсента Гарроу, и вооружившись, я с моей бандой, вернулся в родные края, которые уже успел испоганить колдун.

Долго и сложно прорывались мы в замок колдуна, который он себе построил. Порубили орды чудовищ, столь страшных, что даже сейчас мне снятся в кошмарах. Маравака загрызли адские гончие, Белфаста, как я говорил, убил Гарроу, а бабку вашу я успел прогнать оттуда прочь. Не мог позволить ей биться.

А затем мы с Винсентом устроили бой. Бились долго, день или три, точно. Молнии вспахали трясущуюся землю, колдун призывал орды демонов, но все же я его победил. Рассек ему грудь, и он закорчился от боли, зашипел, а затем превратился в туман. Так ваш дед исполнил свое предназначение – героя и спасителя мира!

***

Десять детей сидели вокруг. Кому-то история деда не понравилась – все знают, что магии не существуют, и байки дедушки не впечатляют детишек постарше. А вот малыши слушали, раскрыв рты, и когда старик закончил, бросились упрашивать его рассказать про гидру, мантикору и «тех самых чудищ».

Старший мальчишка поднялся на ноги, ушёл в дом, и стоило спросить ему у отца про меч, как отец прыснул.

-Опять история про Избранного? – с насмешкой спросил мужчина, и его брат лишь усмехнулся. Все дети Джимбо много-много раз слышали эту историю, и про рощу, и про меч, который висел над камином. Жизнь же показала, что приключения – это безответственность. Магии нет, но есть пошлины на продажу зерна в городе и много хлопот с полями и скотом. А Джимбо… да пусть травит свои байки, вреда от них никакого. Даже сейчас – не мешает стол накрывать и ладно.

За столом собрались все к вечеру, когда стемнело, и луна начала подглядывать белым светом в окна. Зажгли камин, открыли настойку, поздравили старика. Семьдесят лет – это очень немало! Родственники делились историями, советами, сплетнями. Это был очень хороший вечер.

Пока в дверь не постучали.

Открывать пошла Анна, младшая дочь, и все замолкли. Кто мог прийти в такую темень?

-Простите, а кто вы? – спрашивает у незнакомца Анна и замирает. Ответа в гостиной не слышно, зато прекрасно слышен скрип половиц под кожаными сапогами.

- Здравствуй, Избранный.

Этот голос Джимбо узнает сразу. В гостиную входит молодой мужчина, на вид не более тридцати лет. Черные, вьющиеся волосы почти касаются его плеч, и холодный взгляд едва мерцающих, серебряных глаз можно почувствовать кожей. Аннушка все так же стоит в прихожей, держа дверь открытой, замерев, словно статуя.

-Ты! – старик пытается вскочить и бросится к мечу, но возраст не дает ему этого сделать. Прочие члены семьи тоже вскакивают, но одна только команда «Сидеть», как собакам, усаживает всех обратно за стол.

-Да, годы тебя не пощадили…

-Зато тебя обошли стороной. Как ты выжил? – старик будто жует что-то, смотря, как незваный гость прогуливается по его дому, рассматривая вещи. За ним смотрят и члены семьи, прилипшие к стульям.

-Выжил? Да я и не был при смерти.

-Я прирезал тебя мечом и видел, как ты обратился в прах!

-Ну… с моей точки зрения, ты оставил мне очень досадную царапину, и я убежал, превратившись в туман, - Винсент пожимает плечами и разводит руки, будто говоря жестом «так вышло»

-И ты пришел отомстить? – уже со злостью говорит Джимбо. Он на столько сжимает подлокотники кресла, что костяшки белеют.

-Что? Нет! За что?! – в ответ на рык старика Гарроу звучит оскорбленно, - я просто пришел проведать тебя. У тебя чудесная семья, ты прожил хорошую жизнь. Как там… долго и счастливо.

-И теперь ты меня убьешь?

-Я?! Зачем? Ты же не сделал мне ничего плохого. Послушай… - Винсент качает ладонью и один из сыновей Джимбо встает против своей воли и освобождает стул, который колдун подставляет к немощному деду,

-Ты — Избранный и все такое. Только такой как ты может меня убить, и только вон тем мечом. Да, звучит просто не честно, согласен, - Винсент усмехается, - и на моей памяти ты такой уже четвёртый. И еще на первом я решил: Нет. Я не буду пытаться убить Избранного. Я не буду чинить ему козни, чтоб он потом хотел меня убить. Черт подери, вы рождаетесь, только подумай, раз! В тысячу! Лет!

Винсент берет вилку, накалывает на нее соленый огурец, и, похрустев им, продолжает.

-Понимаешь, о чем я? Ты приходишь, побеждаешь, и живешь спокойно свою земную жизнь. А мне подождать всего сколько? Пятьдесят лет? Ты сейчас и ложку не поднимешь, не говоря уже о мече. Мне не нужно тебя убить. Мне достаточно тебя... Переждать. Как и всех до тебя.

Винсент улыбается, ласково гладит старика по макушке.

-Бывай, Избранный. Я пошел. Дела, сам понимаешь. Столько земель не захвачено...

Джимбо проводит колдуна злым взглядом.

-Тебе крышка, мерзкий колдун.

-Когда-нибудь. Не раньше, чем через тысячу лет.

Город-сказка

Звонок раздался полтретьего ночи, и я к таким уже привык. Обычно, меня не вызывают на ночные пустяки, но в этом городе криминальные пустяки происходят именно днём. А ночью…

В зубах сигарета. Дым и запах табака настолько велись в старые обои моей халупы, что запах растворяется моментально. Одеваюсь, как обычно. Белая рубашка, мятая, но в участке уже привыкли. Милашка Венди вечно предлагает помочь с глажкой, но я знаю, что ее больше заботит попасть в мою квартиру и остаться до утра. Но я не смешиваю всего три вещи: колу с виски, кофе с молоком и личную жизнь с работой. И ей советую.

Брюки, на которых снизу присохла грязь. Надо будет отнести их в химчистку, но позже: все равно в этой помойке невозможно остаться чистым, во всех смыслах этого слова. Особенно меня позабавил суд над владельцем благотворительного фонда помощи сиротам, который через него отмывал деньги с работорговли. Даже хорошо, что перед выездом в тюрьму после приговора он сам полез в тюрьму. Парням не пришлось марать руки.

Чёрное пальто, шляпа. Без них я чувствую себя голым, и не только потому, что на мне нет какой-то одежды, но и кажется, что на меня все пялятся. Ненавижу лишнее внимание. Будь моя воля, я бы носил маску, но, к сожалению, это привлекает еще больше взглядов. Сборы закончены. Кошелёк, зажигалка, пачка сигарет. На поясе висит жетон коммисара полиции. В кобуре ствол, и если обычно люди перед выходом проверяют застегнуть ли ширинка или проверяют макияж, то я проверяю кобуру и как легко достать револьвер. Работа меня портит, и я это принял.

На улице ночь, но звёзд не видно. Даже луна светит не так ярко, как вывески «24/7» или билборды. Вот оно, звёздное небо. С другой стороны, никто и не смотрит вверх: по ночам лучше смотреть прямо перед собой и не водить носом. Есть вещи, которые ты не захочешь видеть. Еще хуже – если ты увидишь что-то, что не хотел тебе показывать кто-то другой. По статистике свидетелей убивают чаще, чем жертву грабежа.

Поднимаю руку, ловлю такси. Жёлтая машина с ржавыми порогами останавливается сразу же, и я, прежде чем сесть, тщательно оглядываю заднее сидение – не хотелось бы вляпаться в следы бурных пары минут клерка и проститутки. В этот раз повезло и я сажусь. За рулём сидит эмигрант, смотрит на меня в зеркало. Прежде чем он вякнет хоть слово, я называю адрес, и в ответ смеряю его хмурым взглядом – обычно он помогает заткнуть работяг. Сейчас тоже и я успеваю насладится калейдоскопом ярких вывесок, света окон, фар встречных машин и целого сборника сброда, который вылезает с закатом. Поэтому наше отделение тратит деньги на обучение и социальные ролики «оставайтесь дома». А они в ответ лишь бурчат, что полиция не справляется и поэтому по ночам опасно. Всего несколько простых правил, и, возможно, ты умрешь во сне, от старости, в своей кровати. Но нет. Чудесная ночка, пойду погуляю. Симпатичная проститутка, проведу с ней вечер. Скажу тем парням, чтоб валили обратно в свою Эфиопию. А потом, все как всегда: вскрытие, бирка на пальце, яма два на метр, шестнадцать цифр на табличке. Я бы назвал это естественным отбором, эволюционировавшим вместе с нами.

Дорога петляет с неприметного района в тёмные закутки, а из них – в промзону. Сюда даже патрули не любят ходить, но мне тут нравится. Ещё мальчишкой я любил бегать вдоль бетонных заборов и прятаться посреди странных, монументальных зданий из красного кирпича. Здесь самое дешёвое жилье. Продать его практически нереально: грязный воздух, никакой инфраструктуры, а соседи – сплошь торчки и бомжи, облюбовавшие брошенные помещения как раки-отшельники раковины. Не удивительно, что вызов сюда. Удивительно, что кто-то вообще вызвал сюда полицию.

Такси останавливается возле желто-черной линии, я отдаю наличку без чаевых. Наверное, таксист решил, что я козел. Справедливо, я загодя думаю о нем то же самое. Выхожу, меня встречает инспектор с блестящим от пота лицом. Слабак.

-Шеф, там…

-Не спойлери, - прерываю его я. Хуже сюрприза может быть только испорченный сюрприз, - где Джимми?

-Сказал, что едет. Очень просил дождаться его, но шеф… - снова хочет окончательно испортить мне ночь инспектор.

-Значит, подождём. Времени-то у нас полно, до рассвета аж, - пожимаю я плечами, снова прикуривая. Если меня не убьёт преступник, то точно прикончат сигареты. Самые мучительные убийцы, пока я приканчиваю их одну за другой, они медленно убивают меня.

Джимми приехал через десять минут, на таком же такси, как и я. Даже привёз с собой кофе. Он хороший мальчик. Наверняка ему это говорили все детство и, наверное, юность. Очки с толстыми линзами, всегда гладко выбритый и выглаженный. Я был таким же, пока не понял, на сколько это не имеет смысла. Этого я ему не скажу.

-Доброй ночи, шеф! – выпаливает очкарик, протягивая мне бумажный стакан.

-Как же, доброй. Ужинал?

-Конечно! Всю ночь могу…

-Зря, - обрыва его я. Скоро он все поймёт. Махнув рукой, зову и его и инспектора за собой.

А кофе вкусный. Без молока. Молодец, пацан.

Инспектор называет имя, рост, вес, возраст жертвы. Джимми слушает его во все уши, а мне достаточно имени. Моника Блейз. Я её помню. Девочка с грустной судьбой, хоть так можно было бы сказать про всех, кто попадает к нам в участок. Девчонку мать сначала подрядила в наркокурьеры, потом, когда мать лишили родительских прав, девка стала совмещать проституцию и наркозаказы. Клиент получал сразу два в одном, если хотел. Её часто ловили, но она быстро успевала все скинуть, и никогда не было улик, чтоб её посадить. Сколько раз я хотел её образумить, сколько раз предупреждал?

В старой, обшарпанной квартире пахнет алкоголем и смертью. Этот запах уже не пугает, как раньше, но вот Джимми побледнел. Это его первый труп. Может, он и будет последним. Стажёры именно такие случаи не переваривают.

Квартира однокомнатная и в той самой единственной комнате мы и находим Монику. Со временем я научился видеть в этом что-то прекрасное. Пугающее, страшное, но прекрасное. А вот Джимми позеленел и пошёл искать, куда проблеваться.

Свет падает на Монику белыми росчерками сквозь приоткрытые жалюзи. Она лежит на краю кровати, как на картинах художников эпохи Ренессанса – голова свисает вниз, но не сильно. На полу лежит рука, одеяло прикрывает нижнюю часть тела, причём её укрыли после, будто хотели прикрыть непотребство.

Подушка алая от крови, напоминает нимб. Я выдыхаю сигаретный дым, и его изрезает полосами свет из-за жалюзи. Рот Моники приоткрыт, но не уродливо от застывшего крика или перекошенной челюсти, которую не держат мышцы. Совсем чуть-чуть, как во сне.

Простыня тоже в крови. Чудовище, которое сделало это с ней, не поддаётся ни пониманию, ни прощению. Её левый бок просто отсутсвует. Будто на неё напала акула – от ребер до таза нет плоти до самого пупка. Её внутренности валяются на полу так же надкушенные, запах нутряного сала и содержимого кишок заставляет Джимми блевать не переставая. Но мне не впервой. Я же говорил, что он зря поужинал.

-Шеф, - вытирая слюни ко мне, горбясь, подходит Джимми, - как же это?

-Послушай, новичок. Правила пишутся не просто так.

-Правила? Не выходи ночью и…

-Да. А как думаешь, какое правило нарушила она?

Джимми оглядывает комнату. Рядом валяется курьерской кейс, естественно пустой. Алая накидка, словно под стать окровавленной подушке и белью. Правильно делаешь, пацан. Смотри по сторонам, а не пялься, как инспектор, на сиськи.

-Я не знаю. Какое, шеф?

Я усмехаюсь.

-«Не ложися на краю» пацан. А теперь нам надо все здесь описать, пока утренняя смена не наступила.