Байки рядового Солнышкина
Байка первая, о том, как Солнышкин у нас появился
И ВООБЩЕ О НЁМ, А ЕЩЁ ОБ ОСОБЕННОСТЯХ АРМЕЙСКОГО РАДИОВЕЩАНИЯ И КОНЦЕРТЕ THE BEATLES
Вот представьте себе карту местности.
Не скачанную на телефон, а найденную в шкафу на Самых Верхних Антресолях, свёрнутую в рулон, с чернильными пятнышками в углу. Такую карту, чтобы родители, разворачивая её, ностальгически вздохнули и чихнули от пыли.
На карте будет пара крупных городов, причудливая сеть дорог, россыпь городков и посёлков поменьше, поля, леса, пара речушек областного значения и одно, например, водохранилище.
Найдите на карте самый большой и заросший лес, отъевший от неё приличный кусок, и пусть через этот лес идёт-идёт просёлочная дорога, а потом раз — и как будто в никуда обрывается.
Там-то и располагалась наша база — вдали от городов, стремительных шоссе и шума торопливой гражданской жизни. «Гражданской» — это потому что не относящейся к армии, есть у военных такое специальное словечко для всего того, что остаётся за пределами формы с погонами, всяких «Так точно» и «Никак нет» и вообще за забором военной части.
Так вот, стояла наша база глубоко в лесу, и дорога от неё вела прямо по этому лесу к небольшому посёлку. И жили мы здесь — тихо, мирно, спокойно. Ведь кому, как не военным, жить мирно и спокойно, если это наша прямая обязанность — за миром и спокойствием следить?
Если какой курьёз и случался на базе — то только с Солнышкиным.
Солнышкин — он навроде нашего талисмана. Мелкий, смешной, ушки красные, на темечке упрямый вихор, который никакой парикмахерской машинкой не победить — мигом отрастает. Ляжет стриженный Солнышкин спать, а наутро глядишь — а задорный хохолок как ни в чём не бывало топорщится на своём обычном месте.
Фамилия у Солнышкина была — Сонцев, но от одной его улыбки любой писарь ошибался и добавлял в фамилию лишнюю букву «л». Со-л-нцев, Солнышкин, солнечная улыбка.
Появился Солнышкин на базе, разумеется, тоже не без курьёза. Как всегда, в его фамилии кто-то ошибся, а военкоматская бю-ро-кра-ти-чес-ка-я машина ничего и не заметила, вращая своими шестерёнками и рассылая ребят по всем уголкам нашей бескрайней Родины — служить с честью в армии.
Так и представляю я эту огромную машину с кучей шестерёнок и десятком клешней, как у роботов, а в каждой клешне по стопке бланков, справок и личных дел. Вокруг громоздятся телефоны, а наверху, под самым потолком, надета на машину большая зелёная фуражка. Скрипит эта машина своими шестерёнками, перебирает клешнями бумажки: щёлк-щёлк-щёлк, тасует их, распределяет и решает, куда кто поедет.
Вот и в нашем случае: «щёлк!» — и уже стоит на плацу у нас, краснея ушками, мальчик. Улыбается виновато, а наш командир безмолвно воет и стенает. Про рядового Сонцева, может, и существовали где-то бумаги, а вот что делать с СоЛнцевым, в которого Солнышкин в очередной раз по всем документам превратился, — было совершенно непонятно.
Его и к нам-то отправили, просто потому что не знали, куда его деть такого, а старшина наш ротный, старший прапорщик Мороз, на глаза отцам-командирам попался — ну и вручили «ребёнка»: вот, мол, вам пополнение, пусть побудет у вас, пока с бумагами разбираемся.
— Сколько ему лет-то хоть? — смерил мальчишку взглядом старшина Мороз. Доставал Морозу Солнышкин до подмышек. Если на цыпочки встать.
— Раз в армии, значит, восемнадцать, — отрезали отцы-командиры.
Вот так и появился у нас рядовой Солнышкин, в обычной жизни не существующий.
Ну а мы чего? Здоровенные мужики, которые про «гражданскую» жизнь забыли сто лет назад совсем и навсегда. Иногда кажется, мы прямо так, в форме и с погонами, и родились. И в роддоме каждому в бирке приписали помимо даты, пола и веса: «Рядовой Иванов», «Сержант Петров», «Старший лейтенант Сидоров». И вот с тех пор так и живём…
А тут — Солнышкин. С ушками и вихром. Глянешь — и внутри что-то такое… эдакое шевельнётся. Словно сынишка явился в гости. Даже командир, хоть и скрывал свои чувства, но нет-нет — да выискивал взглядом русый вихор.
Солнышкин служил нескучно, хотя ему ничего серьёзного не поручали и вообще оберегали. Всё равно постоянно с ним что-то приключалось, причём такое, что расскажешь кому — не поверят.
Ну какой нормальный человек спокойно проглотит, что на стандартную армейскую рацию можно поймать выступление группы The Beatles? Ясен ясень, это невозможно! Только Солнышкин об этом не знал, поэтому вся база однажды могла послушать живое «All you need is love» и про приключения жёлтой подлодки.
Солнышкин подпевал самозабвенно, даже в мелодию местами. Вихор его торчал дыбом и аж подрагивал от удовольствия. На вопрос не столько возмущённого, сколько озадаченного командира, как он это сделал, Солнышкин растерянно пригладил ладонью вихор и признался, что не знает. Он просто взял, подкрутил и… Командир застонал — мысленно — и распорядился найти Солнышкину какое-нибудь другое занятие. Где нельзя «просто взять, подкрутить и…»
Увы, как показали дальнейшие события, не существовало в мире такого дела, чтобы Солнышкин ничего не мог натворить в процессе. Именно на-творить — он в самом деле творил, творил реальность, какой не могло существовать… но спокойно себе существовала, вдохновлённая очередным замыслом Солнышкина.
Ничего в самом деле ужасного или на крайний случай непоправимого Солнышкин не делал, просто где был он — там отдыхали законы природы.
Со временем мы, конечно, научились справляться с последствиями Солнышкиновых творческих порывов. Тут главное было — вовремя убедить Солнышкина, что то-то и то-то — невозможно. В принципе. Хотя и это не всегда срабатывало, потому что Солнышкину «ну очень хотелось». Да и, если честно, иногда мы просто пускали дело на самотёк, скучно ведь жить размеренной армейской жизнью. С Солнышкиным же скучно не было никому.
Жаль, служить ему было у нас только полтора года.
Хотя, с другой стороны, кто знает, что стало бы с базой лет, ну, через пять Солнышкинового присутствия? Взвод ежей-диверсантов и всесезонная арбузная плантация? Говорящий пулемёт, дающий под руку советы во время стрельбы? Бронетранспортёр, отплясывающий ламбаду всеми своими восемью колёсами?
Бог его знает, нашего Солнышкина, что у него в следующий момент будет на душе…
Байка вторая, о том, как замполит ловил Солнышкина с поличным
И ОБЩАЛСЯ С КОСМИЧЕСКИМ РАЗУМОМ, И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО
Наш замполит… ну, то есть, «заместитель командира роты по работе с личным составом»… А «личный состав» — это как раз-таки все мы, включая Солнышкина… Одним словом, замполит был, в общем-то, совсем неплохим мужиком. Очень даже хорошим. Александр Сергеевич Кума.
Чья кума? Да ничья, разумеется, это фамилия у него была такая.
У всех людей есть маленькие слабости — кто пальцами барабанит нервно, как барышня, кто во сне с бывшей тёщей ругается… Была своя такая слабость и у Кумы.
Считал он себя духовным наследником великого сыщика Шерлока Холмса. И поэтому то и дело проводил расследования, устраивал засады, очные ставки, планировал хитрые комбинации и ловил с поличным.
Ничего криминального он не обнаруживал и, как сам говорил, «использовал великий метод дедукции для разрешения социопсихологических конфликтов внутри личного состава». Умный мужик — и слова у него мудрёные, ну да кто без греха?
Пока к результатам его расследований можно было отнести разве что слух о том, что старшина Мороз неравнодушен к Мышке, продавщице из ближайшего посёлка. Ну да это и так всей базе известно было. Старшина Мороз, ни от кого не скрываясь, раз в неделю заводил свой уазик, рвал в лесу веник первых попавшихся под руку цветов и важно объявлял, что надо, мол, ему по хозяйственным делам отлучиться.
Ещё Кума вычислил, что Шурик — наш, радистов, водитель — мечтает стать мировым чемпионом по шахматам. Но если учесть, что Шурика то и дело можно было застать за выстругиванием очередной пешки для своего собственного набора («В шахматах, брат, надо начинать с самого начала!»), удивления известие о мировом чемпионстве также особого не вызвало.
Не прошло и месяца с появления на базе Солнышкина, как он стал очередным объектом повышенного внимания Кумы. Наш доморощенный Шерлок Холмс подозревал Солнышкина в страшном. В контакте с внеземными цивилизациями!
Нет, не знай я, в чём тут дело, я бы тоже подозревал. На всякий случай. Это же Солнышкин! С ним и собака человечьим языком заговорит, чего уж внеземным цивилизациям в сторонке робко стоять.
Но я-то о Солнышкине знал побольше прочих, потому как служил Солнышкин именно что под моим началом, младшим радистом. Сидел на дежурстве в нашей КШМ.
КШМ — это «командно-штабная машина». Такой грузовик, весь камуфляжно-пятнистый, как положено в армии. Самое важное, что в нём находится — это большущая радиостанция. Да и не одна, а целых пять на самом деле.
Ну и радисты, конечно, то есть мы.
А важность этой радиостанции была в том, что через неё с нашей базой все и связывались. Обычно — начальство и «соседи», но, по мнению нашего замполита, и внеземные цивилизации заодно. Мобильников-то ещё не было! И «ВКонтакте» с «вацапом» тоже.
Ну и, значит, пошло-поехало: Солнышкин на дежурство по рации — Кума на порог. То в окошко заглянет, то ко мне в отсек по какому-нибудь дурацкому вопросу сунется, а сам всё косится в сторону Солнышкина. Мы со вторым — вернее, конечно, первым — радистом Пашей посмеиваемся и тоже посматриваем — так, для порядка, вдруг и правда Солнышкин что учудит?
Но Солнышкин пока держится, помня, что Битлов на радиостанцию не ловят — невозможно; из ненужных деталей вечный аккумулятор собирать на основе, как он сказал, perpetuum mobile — тоже; да и вообще, что угодно, возможное и невозможное, творить разрешается только в свободное время. Разгильдяйство на дежурстве приравнивается мной к измене Родины. Даже если ты Солнышкин с русым вихром и виноватым взглядом солнечных глаз.
Поэтому напрасно Кума крутился вокруг нашей машины. Оставалось ему только хитрыми умозаключениями определять, как Солнышкин мог наладить связь с внеземными цивилизациями. И, главное, когда состоялся Первый Контакт.
По всему выходило, что аккурат в тот раз, когда электрогенератор, что бесконечно выводил у нас под окном «тыртыртыр-тыртыртыр», вдруг ни с того ни с сего затарахтел на мотив «В траве сидел кузнечик». А вся база знала, что «Кузнечик» — единственная мелодия, которую Солнышкин без ошибок мог наиграть на гитаре.
…Солнышкин прилежно дежурил. Кума терпеливо ждал своего часа и не терял надежды поймать однажды Солнышкина с поличным. Первый радист Паша хмыкал и делал вид, что знать ничего не знает. Остальные бойцы ставили ставки и выпытывали у меня, в чём же дело, но я загадочно молчал.
Однажды Кума догадался нагрянуть в тот момент, когда Солнышкин уже своё отдежурил и теперь сидел со мной в командном отсеке и осторожно, невинно, мелкими глотками пил чай.
Кума не растерялся.
— Ага! — угрожающе сказал он и многозначительно прищурился.
Солнышкин на всякий случай покраснел ушами и испуганно посмотрел на меня.
Воодушевлённый воцарившейся атмосферой, Кума подошёл ближе и грозно потребовал:
— А ну показывай!
Солнышкин держался, как партизан. Подвинулся ко мне — подальше от замполита — и спросил:
— Что показывать?
— Прибор! Для осуществления межпланетной связи!
Солнышкин растерянно пригладил вихор и ещё чуть-чуть отодвинулся от нависающего над ним Кумы, совсем оказавшись у меня под боком. Ну да, за мной и три Солнышкина при желании спрятаться легко смогут — в силу комплекции «спичка-спичка-огуречик».
Напряжение достигло своего апофеоза, апогея и экстремума, и я, вздохнув, похлопал Солнышкина по плечу:
— Покажем, что ли, и вправду Александру Сергеевичу, а?
— Так ведь ночи надо ждать, тащ командир… — а сам всё смотрит на Куму.
Тот воодушевился, не чувствуя подвоха:
— Подождём! Хоть три ночи подряд! Ничего, боец, от меня ни один космический разум не уйдёт!
Ночное дежурство Солнышкину выпало через три дня.
Всё это время Кума ходил следом, боясь, что Солнышкин передумает и начнёт отнекиваться.
База ждала итога ночного дежурства и пыталась скрыть от командира затеваемое.
Ну а командир старательно делал вид, что ни о чём не догадывается.
…Наконец, мы снова сидели в командном отсеке — я, Солнышкин и Кума. Первый радист Паша сидел на дежурстве за стенкой.
Дождавшись, когда стрелки покажут половину третьего ночи, Солнышкин посмотрел в окно, разбудил замполита и щёлкнул тумблером давно не работающего аппарата, который валялся всё это время в углу, опутанный таинственными проводами, никому вроде бы не нужный.
И тут в тишине пошёл прерывистый сигнал. Солнышкин обрадовался, как ребёнок, встретивший давнего друга, и бодро застучал в ответ.
— Космический разум? — благоговейным шёпотом спросил Кума.
Снова перейдя на приём, Солнышкин взял блокнот и, с братской нежностью улыбаясь во всё своё веснушчатое лицо, аккуратно вывел круглым почерком вслед за сигналом: «Я — советский спутник Космос-1533. Добрый вечер, Солнышкин!»
И добавил вслух, будто извиняясь:
— Грустно же ему там, на орбите, столько лет уже висеть…
За окном, в зените, посверкивала почти невидимая искорка — советский спутник Космос-1533.
А Солнышкин весело с ним перестукивался, сидя здесь, у меня под боком.
Кума слушал.
А потом пришёл Паша, и подошла Солнышкинова смена дежурить.
Байка третья, о том, как старшина Мороз ездил свататься
А СОЛНЫШКИН НАШЁЛ ДРУГА
Однажды старшина Мороз собрался свататься.
Ну, ясен ясень, дело это хорошее, пусть и нервное. Я сам однажды сватался, только закончилось у меня всё печально: будущий тесть не оценил моего порыва и пожаловался матушке. Исполнилось мне тогда, как сейчас помню, девять лет…
Старшине нашей роты уже давно было «за девять», но намерения у него были самые серьёзные. А то слишком много бензина уходит, чтобы к Мышке в посёлок ездить еженедельно. Шутка ли — восемьдесят километров по карте в один конец, а уж по дорогам все сто пятьдесят наплутаешь. Нет, Морозу такое положение дел окончательно разонравилось, и он принял решение что-то с этим сделать.
По традиции он нарвал веник лесных цветов, надел парадную форму, завёл уазик и отбыл. Нам оставалось только искренне пожелать удачи двум любящим сердцам.
Проводив уазик взглядом, Солнышкин повернулся ко мне и озабоченно спросил:
— А командир в курсе?
С тех пор, как нам с замполитом влетело за контакт с советским орбитальным спутником Космос-1533 без согласования с командованием, Солнышкин командира побаивался. Хотя на самом деле тот давно Солнышкина простил, а грозный вид принимал по привычке — для порядка.
— Командир в курсе, — успокоил я теперь Солнышкина, но тот не успокаивался. Нахмурил выгоревшие до белизны брови, пригладил вихор и снова спросил:
— А жить-то они где будут?
Вот об этом, честно говоря, никто ещё не задумывался.
В каморку, где обитал старшина Мороз, Мышка бы не поместилась. Женщинам же всегда нужно место для комода, шкафа с одеждой, зеркала и прочих жизненно важных мелочей. А уж когда, не дай Бог, народятся маленькие старшинята-Морозята…
— Ничего, придумаем. Сейчас народ свободен, в два счёта хоть отдельный домик построим! — утешил я Солнышкина. — Но ещё пока рано голову ломать, вдруг Мышка не согласится?
Солнышкин озадаченно почесал нос.
— А почему не согласится?
— Ну, это же женщины, Солнышкин! Ты подожди, вот вернётся товарищ старший прапорщик — там и узнаем, как и чего. Сейчас что гадать!
На том и порешили, но Солнышкин ходил после этого крайне задумчивый, весьма обеспокоенный и даже немножко несчастный. Неопределённость ему не нравилась, а узнать последние новости о Морозе и Мышке не было никакой возможности. Рацию-то старшина взять с собой не догадался!
Старшина Мороз не вернулся ни к обеду, ни к ужину.
К ночи забеспокоился даже наш командир: сидел на скамейке напротив ворот, курил трубку, дымя на всю базу, и ждал. Ближе к полуночи базу затянуло непроглядным туманом с табачным запахом.
Ночью мне дежурить не требовалось. Поэтому, успокоив себя заверением, что Мороз остался у Мышки ночевать и явится к завтраку, я ушёл спать, забыв посмотреть, как там Солнышкин.
Зря это я, конечно. Всё-таки Солнышкин — человек непредсказуемый, особенно когда за кого-то переживает так, что аж вихор поник.
…Солнышкина я утром нашёл, сладко спящим в кустах — в его любимом уголке, скрытом от посторонних взглядов за всей нашей техникой.
Солнышкин спал, и тарахтящий над ухом генератор его совершенно не беспокоил. Рядом с Солнышкиным спал ёж. Нет, не так. Дрых ежище, здоровенный, как кот.
— Рядовой! — рявкнул я так грозно, как мог, скрывая облегчение от того, что хоть этот лопух нашёлся.
Солнышкин вскочил, сонно моргая.
Ёж с громким топотом дал дёру в кусты.
Я, всё ещё грозно хмурясь, потребовал:
— Объясни!
— Что? — растерялся Солнышкин, озираясь. Ёж выглянул из кустов, принюхался шумно и потопал к нему обратно.
— Наличие вот этого вот товарища объясни, — вздохнул я уже тише, присаживаясь на корточки.
Ёж деловито обнюхал мои пальцы. Нос у него был чёрный, мокрый и любопытный, мордочка бежевая, а иголки пёстрые, чёрно-белые, и метать громы и молнии на вихор Солнышкина мне совсем расхотелось.
— Это ёж. Мы с ним, ну… подружились, — Солнышкин присел рядом. — Он очень умный! И настоящий друг!
Тут я не стал спорить. Ясен ясень, кому, как не Солнышкину, дружить с ежами.
Правда, мне не понравились виноватые нотки в голосе Солнышкина… Они всегда звучат, когда Солнышкин опять что-нибудь начудесит эдакое, а общение с ежами на «эдакое» даже на мой взгляд не тянуло… Но расспрашивать я не стал.
Главное, что Солнышкин тут, а не пропал, как Мороз.
Продолжить разговор помешал очень знакомый звук — тарахтение мотора Морозова уазика.
Старшину встречала половина базы во главе с командиром. Мороз вывалился из машины, обвёл всех неясным взглядом и тяжело присел прямо на траву.
— Ну как? Она согласилась? А свадьба когда? Или отказала? А почему? — подались вперёд самые любопытные.
— Посватался? — коротко спросил командир.
— Да какое сватовство… — бессильно махнул рукой Мороз и со стоном, с протяжной русской тоской вздохнул: — Эти чудовищные ёжики… Стаями… В кольцо берут…
Кажется, он бредил. Я оглянулся в поисках санинструктора — санитара по-военному.
Тут Морозов взгляд упал сначала на меня, потом на стоящего рядом со мной Солнышкина, от него — на застенчиво выглядывающего из-за его ног ежа…
— Ты! — со смесью ужаса, ненависти и обречённости выдохнул старшина роты и взмахнул руками: — Эти твои чудовищные ёжики! Да ты хоть понимаешь?! Повсюду! Стаями! Я Мышке… на одно колено, как положено, а вдруг! И сопят, и топают! Мышка — визжать, а я их… а они колючие, как… как… как ежи! Позор! Трагедия! — он набрал в грудь новую порцию воздуха, но выдохнул только одно жалобное: — Моя судьба разбита… ежами!
…Трое суток Солнышкин проводил доскональную инвентаризацию всего «радистского» имущества под моим бдительным присмотром, а потом ещё месяц приводил после этой «инвентаризации» всё в порядок и наводил чистоту. Я не очень надеялся, что это самого Солнышкина к порядку приучит, но так хотя бы у него не оставалась времени ещё что-то учудить.
А ежа назвали Маркусом. Он поселился с нами, быстро привык к тарахтению генератора и клянчил у всех консервы и сладенькое.
Старшина Мороз о сватовстве снова завёл разговор только через месяц, и на сей раз всё прошло благополучно — кто бы сомневался. Ведь теперь Солнышкин не стал просить Маркуса «узнать, как там товарищ старшина, и приглядеть за ним на всякий случай»…
И не спрашивайте, что за таинственный зверь — этот Маркус, что Мороз ещё долго при виде него вздрагивал, озирался, сплёвывал через левое плечо и поспешно уходил с ежиной дороги.
Маркус — друг Солнышкина. Этим всё сказано.
Байка четвёртая, о том, как Солнышкин болел
И НАРУШАЛ ЗАКОНЫ ФИЗИКИ
Несмотря на все чудеса Солнышкина, время на базе тогда выдалось тихое. Ни тебе комиссий, ни учений, ни каких-нибудь суперсекретных спецопераций. Нам, радистам, Солнышкин-то не давал скучать денно и нощно, а вот остальным было хуже. Командир, разумеется, находил дело любому и гонял нещадно, на то он и командир роты, но…
Даже в череде чудес может выдаться тоскливое затишье.
Именно в такой тухлый, да ещё и дождливый летний день у нас случилось ЧП.
Солнышкин заболел.
К обеду он, горячий, как печка-буржуйка, отправился на больничную койку, там его накормили горой таблеток и велели спать. А в пять утра Маркус поднял тревогу, напугав врача и перебудив своим топотом всю санчасть.
Врач, в свою очередь, нашёл наше «чудо» с зашкаливающей температурой, учебником по физике под подушкой и с ног до головы в сыпи, в которой врач опознал… ветрянку. Ту самую, которой, как известно, все болеют в детстве, один раз в жизни, и больше о ней не вспоминают.
Чего-то такого и нужно было от него ожидать, конечно, — Солнышкин даже болеть умудрялся не нормально, а по-своему.
Солнышкина раскрасили зелёнкой «под леопарда» и услали в госпиталь со старшиной. Мороз вернулся довольный: как же, теперь можно по базе без опаски ходить, Маркус-то, небось, присмиреет без друга… Солнышкина старшина всё ещё не простил, а ежа побаивался — неосознанно, как некоторые темноты или, скажем, замкнутого пространства. «Посттравматическая эринациофобия» назвал это Кума и посоветовал старшине просто поменьше думать об этом.
— Ага, «не думай», а тут этот ваш из кустов под ноги ка-ак кинется! — ворчал Мороз в ответ и вздрагивал.
…Маркус и вправду опечалился расставанием с Солнышкиным. Переселился в казарму, под пустующую кровать, только по ночам с топотом покидая «пост» по своим таинственным ежиным делам. В нашу машину забегал лишь изредка, шумно принюхивался на пороге и разочарованно возвращался караулить в казарму.
— Ну, извини, — разводил я руками ему вслед. — Не выписали ещё. Ветрянка — штука такая!
Солнышкин честно проболел целых пять дней, после чего со скандалом был выгнан из госпиталя и отправлен обратно. На медицинском бланке, который он вручил мне, а я передал врачу, было написано размашистыми скачущими буквами: «Выздоровел! Сами его зелёнкой мажьте! Достало уже ваше бесконечное гудение, жужжание и запах палёной проводки!»
Честно говоря, от такого заявления мы слегка растерялись.
Нет, конечно же, мы были рады заполучить назад нашего Солнышкина! Ещё на третий день его болезни выяснилось, что, несмотря на всё наше ворчание на «это ходячее недоразумение», без чудес, нелепостей и курьёзов, а так же русого вихра и виноватой улыбки — нам жить скучно… Но рады-то мы были рады, а вот причастности к гудению, жужжанию и палёной проводке за собой не чувствовали.
Солнышкин пояснять ничего не стал, ходил пятнистый и задумчивый, всё свободное время не расставался с учебником по физике и о чём-то подолгу шушукался с Маркусом, чем окончательно добил старшину Мороза, который «только-только нервы в порядок привёл, а тут опять эти двое!»
Наш врач внимательно осмотрел Солнышкина, объявил, что его жизни и здоровью уже ничего не угрожает, выдал банку зелёнки и отпустил с миром. Старшина Мороз мрачно напророчествовал, что теперь-то база точно разлетится по камушку, но мы с первым радистом Пашей и нашим водителем Шуриком его хором успокоили, что за Солнышкиным присмотрим. И вообще, ну что плохого можно ждать от только-только выздоровевшего мальчишки, который с головой закопался в изучение физики, и ни на какие фокусы времени у него не остаётся?!
— Физика, физика, — проворчал старшина, когда нас услышал. — Эти все физические эксперименты до добра не доведут, помяните моё слово! И вообще, что толку от вашей физики, когда у нас второй электрогенератор барахлит, и никак его не починят, вот скажи?
Я не сказал ничего. В кустах прошуршало, старшина вздрогнул, проворчал что-то про ежей и поспешил уйти, а я отправился утешать Солнышкина, ужасно переживающего из-за всей этой ситуации.
А заодно — удерживать от очередного порыва пойти и срочно помириться. Ну не хотелось снова отправлять его на больничную койку — кто ж его знает, что он ещё учудит, если Мороз его случайно зашибёт!
Наш разговор со старшиной Солнышкин, по счастью, не услышал, доводом моим внял и обещал к Морозу не лезть, но после очередного шушуканья с Маркусом вид приобрёл до того задумчивый, что мне стало не по себе…
Но дни шли, а ничего не происходило, только росла стопка проштудированных Солнышкином книг по физике.
И ещё росла.
И ещё.
Так что книжки в тумбочке уже не помещались и частично перекочевали в нашу КШМ.
И когда я совсем уже успокоился, Мороз перехватил меня по дороге на обед и потребовал объяснений. Я долго не понимал, в чём дело, пока, наконец, подойдя к его каморке, не услышал странное гудение и жужжание, словно неподалёку крутился шмель… размером этак с Маркуса.
Специалистом по общению с гигантскими шмелями я себя не считал, но Мороз вцепился в меня, как утопающий в надувной круг, и упорно потащил внутрь.
Жужжание стало громче, а мне вдруг вспомнилась история с госпиталем, их жалоба на медицинском бланке…
Специалистом по разгребанию Солнышкиновых «чудес», увы, быть я был обязан по долгу службы, как его непосредственный командир. Так что пришлось войти внутрь, горячо жалея, что вообще пошёл обедать именно сейчас, а не минут на двадцать пораньше. Или попозже, хотя попозже старшина бы всё равно меня перехватил.
Ещё с порога я увидел такую знакомую батарею от радиостанции, «десятку» НКГЦ-1Д, опутанную со всех сторон целым клубком проводов, проводков и проводочков, поблёскивающую торчащей сбоку зелёной лампочкой и вообще не очень на себя похожую. Звуки исходили, разумеется, от неё.
— Оно уже всю ночь так. И полдня, — мрачно сообщил Мороз. — С запиской от Солнышкина. Что это вообще такое?! Ваш Солнышкин решил меня взорвать?
Немедля вызывать Солнышкина для объяснений я не стал — Солнышкин как раз был на дежурстве. Поэтому пришлось успокаивать старшину самому и самоотверженно забирать загадочный агрегат. Ну а что ещё прикажете делать?
Агрегат от такого обращения всё-таки не взорвался, и я тихонько выдохнул, запихнул его в какой-то укромный угол и… за круговоротом дел совсем о нём забыл.
С Солнышкина потихоньку смывалась зелёнка, в отношениях старшины с Маркусом наметился некоторый прогресс — Мороз перестал вздрагивать при виде ежа и теперь просто старался его игнорировать. Месяц спустя нашего со старшиной разговора, не меньше, я снова наткнулся среди своих вещей на загадочную батарею… и с удивлением обнаружил, что она по-прежнему гудит довольным шмелём, подмаргивает как ни в чём не бывало зелёной лампочкой и к тому же выдаёт электричества не меньше, чем весь наш генератор.
Пришлось всё-таки звать Солнышкина.
Тот очень огорчился, что мы со старшиной не догадались:
— Ну как же… это ведь вечный аккумулятор! Ну, вы же говорили, товарищ старшина жаловался, что второй генератор сломался, а я как раз… Ну это просто вечный аккумулятор и всё!
— Как? — мрачно спросил я, вспоминая школьные знания по физике. Невозможность существования вечного двигателя лежала, кажется, в основе всей термодинамики — науки, которая как раз и занимается энергией, двигателями и всем таким…
— Ну, я оптимизировал схему, провёл дополнительные контакты внутри батареи и на основе perpetuum mobile… — Солнышкин попытался объяснить, как оно работает, но из всего сказанного я уяснил только одно: по законам физики работать эта штука не могла.
Впрочем, её делал Солнышкин.
А старшина Мороз, когда узнал, всё-таки сменил гнев на милость, приспособил подарок Солнышкина к магнитофону и даже стал изредка, когда никто не видит, подкармливать Маркуса сладеньким от Мышки.
Когда я окончательно, в третий раз, уходил «на гражданку», магнитофон ещё работал.
Байка пятая, о том, как Солнышкин влюбился
В КОГО ВЛЮБЛЯТЬСЯ НЕ СЛЕДОВАЛО
Однажды жарким августовским днём, когда даже насекомые не жужжат, и всех смертельно тянет в сон, случилось нечто необычайно… необычное.
Таковым оно было хотя бы потому, что случилось само по себе, без Солнышкина. Мы даже отвыкли от такого!
О том, что наш командир был некогда женат, мы знали. Женился-развёлся — ну и кому тут какое дело? Тем более что было это почти сто лет назад. Ну, лет десять так точно.
А вот теперь и узнали — какое. Всей базой вместе с Солнышкиным.
Было около полудня. Солнышкин как раз отдежурил, сидел на пороге командного отсека и, рассуждая о законах физики, мелкими глотками пил чай. На улице светило солнышко, тарахтел генератор, вдалеке раздавался голос замполита Кумы — в общем, текла обычная жизнь.
Маркус слушал Солнышкина и сонными глазёнками наблюдал за тем, что происходит на базе. Вообще-то, ёж собирался спать, но для начала хотел убедиться, что всё вокруг в порядке. Маркус был очень ответственным ежом.
Солнышкин в одной руке держал кружку с чаем, другой почёсывал Маркусу за ухом, и всё было хорошо, как тут…
Протяжно, даже заглушив генератор, скрипнули створки ворот, и какая-то машина въехала на территорию и аккуратно остановилась, напоследок фыркнув двигателем. Солнышкин оцепенел секунд на двадцать, потом попытался глотнуть чаю, но пронёс кружку мимо рта.
— Что такое? — обеспокоенно окликнул я. Солнышкин не ответил, по-прежнему пялясь в пространство. Маркус сердито топорщил иголки.
Я поспешил подойти к ним и тоже выглянул наружу.
У незнакомого зелёного уазика стояла девчонка.
Нет, не так. Стояла прекрасная юная незнакомка. Ветер путал белую юбку вокруг её ножек и растрёпывал непослушные локоны цвета крепкого-крепкого кофе. Девушка растерянно оглядывалась, выискивая кого-то.
И будь я хоть трижды старым циником, но и я растерялся на несколько секунд от такой картины и с трудом сглотнул.
Ну а Солнышкин… Солнышкин остолбенел и даже дышал через раз.
— Варя! — раздался бас нашего дорогого командира. — Я думал, ты только к вечеру приедешь…
Вот так мы и узнали, что наш командир ко всему прочему успел лет семнадцать назад стать отцом — и теперь прошлое решило напомнить о себе в лице смущённой девушки Вари, что приехала вдруг навестить папу.
Сразу видно, чья она дочь: в гости заявиться к нам на базу — это надо постараться…
По Солнышкину, увы, появление Вари ударило сильнее всех. Лихорадочно блестели глаза, аппетит исчез, мысли гуляли в дальних краях… Пропал он, одним словом, с концами.
А Варя, мало что командирская дочка, так и пожаловала-то к нам всего на неделю в гости, а потом ищи-свищи.
Бедный Солнышкин!
Вы попробуйте вообразить, чего стоило ему в таком состоянии дежурить! Не хлопать смущённо заалевшими ушами, не предаваться сладким мечтам, а думать о службе и, главное, вовремя вдыхать и выдыхать.
Варя ничего не замечала — какое ей дело до вихрастого солдатика-радиста? Вот Маркус — да, удостоился её внимания, но ёж-то как раз к этому не стремился, просто сонно грелся на закатном солнышке.
…Прошло уже три дня. Солнышкин страдал, вихор его грустно поник, а мы ничего толкового посоветовать ему не могли — что мы понимаем в трогательной юношеской влюблённости?!
Вдобавок Варе же уезжать скоро — а Солнышкину страдать потом неизвестно сколько. Может, пусть сейчас немного помучается? Варя уедет, и всё пройдёт…
Так, брат Маркус? Не будем вмешиваться? Ты только Солнышкину не рассказывай о моей идее, ладно? Глупая это идея, хотя сработать может… Но не будем лезть в это, не будем.
Прошёл и четвёртый день нашего бездействия. А на пятый Солнышкин, видимо, решился.
Подходит он ко мне после дежурства. Мнётся.
— Чего тебе? — спрашиваю.
Ушки красные, вихор набок пальцами зачёсывает — одним словом, волнуется.
— Разрешите, — просит он меня робко, — на обед не идти?
— Ты чего? Заболел?
Солнышкин поспешно мотает головой. Странное дело, Маркус у него под ногами не вертится — но и на обычном месте на пороге его не видать.
— Где товарищ твой?
Солнышкин пожимает плечами. По лицу сразу видно: знает. Ну, или догадывается.
Ну-ка, ну-ка, уж не решили ли они?.. Ну да ладно. И хоть не по порядку это, машу рукой:
— И чтобы до ужина не ныл!
Солнышкин поспешно кивает. Вихор снова воинственно топорщится. Миг — и нету передо мной Солнышкина, а вдалеке слышен только сдвоенный ежино-человеческий топоток.
Я к этому моменту уже не сомневаюсь, куда это оба товарища исчезли. Ну, что же, Солнышкин, значит, сделал свой выбор. Не нянька же я ему, ясен ясень…
Вари за обедом тоже видно не было. Пожелав про себя им всем удачи, я оставил мысли о всякой романтике, не торопясь пообедал и, вполне довольный жизнью, до утра о Солнышкине не вспоминал.
…Утром вид у Солнышкина был донельзя потерянный и грустный. По всей видимости, вчерашняя его идея успехом не увенчалась или просто что-то пошло не так. Наш водитель Шурик бесцеремонно хлопнул Солнышкина по плечу:
— Что, отшила?
Солнышкин обиделся:
— Ничего такого не было! Просто… просто… — и тут его прорвало, и он нам поведал всё. И что Маркус Варе нравится, и что Варя завтра уезжает — а то мы не знаем! — и что у Маркуса идея возникла, но тошно нашему Солнышкину использовать друга, словно приманку, а понял он, что происходит, слишком поздно, в то время как своевольный Маркус взял дело в свои лапы.
В итоге познакомиться-то с Варей Солнышкин познакомился, но не романтично и вообще не при тех обстоятельствах — когда с довольно прибежавшим от Вари Маркусом ругался, не выбирая выражений.
Пришедшая следом за ежом Варя, конечно, ничего не поняла в происходящем, но полезла Маркуса защищать.
— …Теперь она, — убито закончил Солнышкин, — как только разберётся, решит, что я и правда Маркуса как приманку использовал, и… и… — он бросил гневный взгляд на умиротворённого ежа, — и вообще что я псих, что с ежами разговариваю.
И отвернулся.
Мы слегка пришибленно молчали. Солнышкин, который задумывается о том, как себя вести нормально, а как нет — это-то и было в происходящем самым ненормальным и вовсе неправильным.
— Маркус не виноват, — осторожно заметил я. — Он хотел как лучше. Я бы… тоже так поступил.
Признаваться, что идея с самого начала была моя, мне совсем не хотелось.
— Я же его просил так не делать!
Мы ещё минуты две спорили и обсуждали ежиное поведение, но тут наш диалог прервался одной задумчивой фразой:
— Вот всегда папа говорил, когда с нами жил, что радисты — люди не от мира сего, но чтобы настолько… — Варя покачала головой, дёрнула плечиком и ушла с пачкой печенья, которую, наверное, принесла Маркусу.
— Варя! — обессилено крикнул вслед Солнышкин. — Вы… вы всё не так поняли!
И на этом-то и закончился бы их несостоявшийся роман, ведь всё равно Варе предстояло завтра уезжать, но тут Солнышкин сверкнул глазами в сторону Маркуса, нахмурил выгоревшие брови и решительно заявил:
— Нет, вот теперь я без ежей обойдусь!
Я проводил его взглядом и в который уже раз пожелал про себя удачи. В конце концов, терять Солнышкину теперь и вправду было нечего.
Маркус, помедлив немного для приличия, с видом самым независимым потопал следом за другом.
…Прощаясь, Варя чмокнула зардевшегося Солнышкина в щёку и погрозила степенно сидящему неподалёку Маркусу кулачком. Видимо, Солнышкин всё же объяснил ей всё, и даже ежиная поддержка не понадобилась.
А вообще, что ни говори, но на самом деле хорошо, что есть такие друзья, которые не оставляют тебе выбора. Кто знает, сколько бы Солнышкин ещё колебался, не возьми Маркус дело в свои лапы?
Варя уехала. С Маркусом Солнышкин, конечно же, помирился. Через полторы недели пришло от Вари длинное обстоятельное письмо с ёжиком на конверте — и было оно такое за всю Солнышкинову службу далеко не одно.
Что было дальше — Бог весть.
Байка шестая, о том, как мы писали Солнышкину письма
И ОБ ОСОБЕННОСТЯХ ТАКОЙ ПЕРЕПИСКИ
Если уж я взялся говорить о Солнышкине, то не могу не упомянуть о его удивительной способности в любом человеке вызывать прилив симпатии. Дольше всех держались старшина Мороз («Я вам покажу, как ёжиками меня пугать!») и, разумеется, командир, которому положено свои симпатии никак не демонстрировать.
Но, разумеется, сдались со временем и они. Был ли это особый Солнышкинов талант или дело в том, что все мы были взрослыми суровыми мужиками, а он — веснушчатым мальчишкой… Кто знает?
Одно точно: если он робко тебе улыбнётся — ты не устоишь, будь ты бесчувственным, хоть как три полена. Потому что из глаз этого мальчишки в такие моменты само солнце выглядывает.
Ну а побочным эффектом от его улыбки было недоумение: как же его как-нибудь кроме как «Солнцев» назвать? Только если уж сразу «Солнышкин».
Со временем и Солнышкин привык писать свою фамилию через «л». Сначала приходилось исправлять его «Сонцева» — ведь по бумагам никакого рядового Сонцева у нас нет, а потом раз, другой…. и вот уже Солнышкин привычно выводит «Солнцев».
Однажды я его прямо спросил вдруг, какая у него фамилия. Солнышкин хлопнул глазами, мол, вы чего, тащ командир, и ответил, не задумываясь:
— Солнышкин.
Я рассмеялся, Солнышкин заалел ушами, сообразив, наконец, что сказал, и смущённо поправился:
— Ну, Солнцев…
— Через «л»?
Солнышкин снова растерялся:
— А как ещё?
Я ничего не смог ответить. В конце концов, эта фамилия ему соответствовала больше, чем та, родная. Такое бывает.
— Придётся нам ему паспорт новый делать, — шутил первый радист Паша. — А то решат, что у него поддельный. Ну какой из него Сонцев?
— Отставить подделку документов, — возражал я, делая строгое лицо.
А Солнышкин алел ушами, ёрзал, но ничего не говорил.
Одна была с его фамилией беда: письма до него не доходили. Писали-то, ясен ясень, Сонцеву! А мобильных телефонов, как я уже говорил, тогда ещё не существовало, да и интернет был зверем редким и мифическим, в которого никто особо не верил.
Так что приходилось по старинке — листок с письмом, конверт, марка, почтовый адрес… а какой тут адрес-то людям писать, коли Сонцева у нас нет и никогда не было?!
Нет, потом, конечно, случилась Варя и письма с ёжиками на конвертах. Но одна Варя — это всё-таки маловато.
Наш водитель Шурик однажды не выдержал и предложил мне с Пашей:
— Может, напишем Солнышкину письмо?
— И чего ты ему такого в письме напишешь, чего не можешь пойти и сказать?
Шурик задумчиво отложил ножик, которым выстругивал шахматную ладью, и, грызя щепочку, объяснил:
— Да жалко его. Всем пишут, а он что, рыжий? Чего стоит написать ему от лица… ну, от чьего-нибудь лица. Нам — фигня, ему — приятно. А с письмоносцем нашим я договорюсь.
Шурик сильно озаботился этой идеей и вскоре и впрямь сочинил записку от лица некоего его товарища, с которым-де Солнышкин в военкомате сдружился.
«Автор письма», названный Шуриком Мишей Капабланковым в честь чемпионов мира по шахматам (куда без них!), получился немного занудным, но неунывающим, отзывчивым и, в общем-то, вполне себе «милым мальчиком». Я перечитал несколько раз, вздохнул и дал добро.
Солнышкин, получив это неожиданное письмо, светился весь день, как лампочка на шестьдесят ватт, и последние угрызения совести насчёт этого маленького обмана нас покинули. Дальше письма мы ему уже сочиняли по очереди — только переписывал их «начисто» один Шурик.
Так продолжалось до осени, а потом нам стало совсем некогда, и временно «друг Солнышкина» взял паузу.
По крайней мере, мы так думали.
«Письмоносец» рассудил иначе, появляясь на пороге модуля с неизменной ухмылкой и стопкой почты. Письмо Солнышкину от Вари, письмо Шурику, Пашке записка от матери… и до боли знакомый конверт от нашего Миши Капабланкова.
— Паш? — требовательно спросил Шурик, когда Солнышкина поблизости не было. Старший радист развёл руками — он не писал.
Я тем паче.
Шурик чесал в затылке и полдня косился на Солнышкина взглядом, каким обычно Кума окидывает своих «подозреваемых».
— Маркус? — пошутил Пашка.
Ёж к письму внимания не проявлял. И вообще в склонности к каллиграфии замечен не был. Да и где же вы ежа с ручкой в лапах видели?
Шурик морщил лоб, мучился, разглядывал письмо, подмечая малейшие несоответствия почерка. Солнышкин даже забеспокоился: что такое? Шурик только отмахнулся: так, не обращай внимания…
Я терпеливо ждал. С Солнышкиным главное — терпение. Рано или поздно всё выясняется, каким бы странным объяснение ни оказалось.
А в следующий раз письмо пришло и… Шурику.
На листке бумаги было всего несколько слов: «Спасибо, что меня сочинили».
Конечно, это могла быть просто чья-то глупая шутка. Но что-то мне подсказывало, что всё дело было, как всегда, в Солнышкине. И явить из небытия персонажа, сочинённого нами, ему ничего не стоило — так, случайно, не заметив этого.
Шурик говорил, переписываться с Мишей Капабланковым было очень увлекательно — вроде бы, твоя собственная фантазия, а совсем самостоятельная.
— Какая ему математика в шахматах, — ворчал он бывало. — Мальчишка… Шахматы — это искусство, а не технология и циферки! Когда это я мог такое подумать?!
…Но любил нашего Солнышкина сей персонаж столь же горячо, как и мы. Что и неудивительно.
Байка седьмая, о семейных проблемах старшины Мороза
И О ТОМ, КАК ЭТО СКАЗАЛОСЬ НА ЖИЗНИ ВСЕЙ БАЗЫ
Когда Солнышкин только у нас появился, это был такой ребёнок, на которого без слёз — не взглянешь. Какие там восемнадцать лет, вы что!.. Нет, он старался, быстро учился и дело своё знал. Но всё равно же — ребёнок!
Поначалу Солнышкин боялся нас — а мы, ясень ясень, побаивались того, что он выкинет в следующий момент. Ну а Солнышкин чудил, оттого что не знал, чего от нас ждать. А мы — от него. А он… Замкнутый круг.
Со временем мы друг к другу привыкли, чудеса стали не то чтобы рядовым явлением… но, так сказать, приятным добавлением к службе, Солнышкин успокоился и приобрёл некоторую уверенность.
Рассудительный Маркус, опять же, влиял на друга безусловно положительно.
В конце концов, даже старшина Мороз с ними обоими поладил, хоть и относился к ним с некоторой неизживаемой настороженностью. Впрочем, когда Мышка окончательно приняла «руку, сердце и уазик» старшины, ему стало не до Солнышкина. Семейная жизнь — она такая.
Солнышкин же о своей давней вине перед Морозом не забывал и неизменно искал возможности реабилитироваться — раз за разом. Даже несмотря на то, что вину эту старшина простил давным-давно и «вечный аккумулятор» к делу приспособил.
За проблемами семейной жизни Мороз выпустил из виду кучу дел — от тонкостей ведения хозяйства базы до собственного уазика. Не ругался, не зверствовал, на Маркуса внимания не обращал — одним словом, поглотил его семейный быт.
И хоть налаженная жизнь базы вполне была способна течь без постоянного внимания старшины, проблемы всё-таки возникали. И совсем не там, где их можно было ожидать…
— Да чтоб тебя! — старшина в расстроенных чувствах хлопнул дверцей своего уазика. Верный четырёхколёсный друг впервые подвёл его, заглохнув напрочь и больше не подавая признаков жизни. И в моторе всё было на первый взгляд в порядке, и бензина полно… Просто машина не хотела оживать.
Солнышкин торопился мимо, но вдруг замер и решительно свернул к старшине Морозу.
— Вам помочь, товарищ старший прапорщик?
Мороз мрачно смерил Солнышкина взглядом. Я уж собрался было вмешаться, но не успел подойти к ним, как старшина не зло махнул рукой:
— Иди, иди по своим делам.
— Но…
— Ты у нас кто, ремвзвод ходячий? — отрезал Мороз, снова забираясь в машину. Итог всех усилий — нулевой. Уазик по-прежнему хранил обиженное молчание.
Солнышкин помялся, оглядываясь на меня, и, вздохнув, храбро сообщил:
— Ну, я правда кое-что умею! Честное слово! Я до армии…
— До армии тебя не было. Сонцев был, а Солнцева — не было, — буркнул Мороз, припоминая историю появления Солнышкина на базе, в которой, собственно, принимал непосредственное участие.
Солнышкин погрустнел, но свершившегося было не исправить. Рядовой Сонцев давно и бесследно затерялся в прошлом. Солнцеву-Солнышкину же смысла не было о нём переживать.
Старшина вздохнул, вылез и отправился в ПТОР — «пункт технического обслуживания и ремонта», как официально именовалась мастерская на задворках автопарка. Делать нечего, уазик обиделся всерьёз и надолго. Солнышкин же озадаченно обошёл машину кругом, похлопал по капоту, взлохматил себе вихор и, пожёвывая травинку, крепко задумался.
Я, скрепя сердце, вернулся к своим делам и положился на волю Божию, судьбу и здравый смысл самого Солнышкина. Ядерное сочетание, безусловно.
То, что в итоге старшина Мороз не пришёл ко мне разбираться, меня так обрадовало, что я даже не стал расспрашивать Солнышкина, чем дело кончилось. Раз старшина мне не сообщил, значит, Солнышкин ничего не натворил, вот и ладненько…
Но история эта повторилась — недели через две, с теми же лицами, декорациями и почти теми же словами. Раздосадованный старшина, робкий Солнышкин, уазик, в глухой обиде на хозяина объявивший бойкот…
— Ты, надеюсь, к этому отношения не имеешь? — на всякий случай строго спросил я Солнышкина. Тот вспыхнул до корней волос и обиженно ответил:
— Конечно, нет! Но я знаю, в чём там дело, правда!
— Ну и в чём же?
Солнышкин посмотрел на меня исподлобья, всё ещё обиженный:
— Да не поможет это.
— Что «это»? — удивился я.
— Причина, — коротко пояснил Солнышкин. — Ну, я просто думаю, что дело в этом…
Поняв, что ничего я сейчас от Солнышкина не добьюсь, я плюнул на расспросы.
Техники посмотрели машину, проворчали, что опять всё в порядке, на всякий случай что-то там перебрали в моторе и оставили старшину самому разбираться с забастовкой уазика.
— Теперь должен заработать, — задумчиво сказал Солнышкин, наблюдая за торчащими из-под машины ногами Мороза. И оказался прав: вылизанный до последнего винтика, уазик тарахтел ровно, довольно и чётко, как часы.
Но стоило старшине, столь же довольному, переключиться обратно на свою ненаглядную Мышку, которую муж в формате «голос из-под машины» совсем не устраивал, как… ну да, не прошло и недели, как уазик снова заартачился.
…Я видел, как Солнышкин в третий раз говорил со старшиной — на сей раз твёрдо, нахмурив брови. Как старшина поначалу слушал недоверчиво, со снисходительной улыбкой, мол, не от мира сего ты, Солнышкин… Солнышкин даже не обиделся, повторил твёрдо свою точку зрения и ушёл. А старшина, в который раз пробуя завести уазик, вдруг вылез и задумался, с подозрением посматривая на крутящегося неподалёку любопытного Маркуса…
— Что ты ему сказал? — спросил я у Солнышкина.
Тот пожал плечами:
— Да всё то же. Уазик просто ревнует, вот и… упрямится. Обиделся, что его забросили.
Я поймал себя на всё той же, что и у старшины, улыбке и, спохватившись, вернул серьёзное выражение лица.
— Зря не верите, — Солнышкин и на меня в этот раз не обиделся. — Так правда бывает.
— И что теперь? — поинтересовался я.
Солнышкин глубоко пожал плечами.
Старшина Мороз в последний раз покосился на Маркуса, забрался внутрь уазика и долго там сидел — просто и сидел… и говорил, будто сам с собой.
А на следующее утро весёлое тарахтение мотора оповестило всех, что старшина Мороз укатил в город. Вернулся он к вечеру, довольный жизнью, собой и четырёхколёсным другом. Мышка, правда, придерживалась немного иного мнения, но Мороз, вручая ей, совсем как когда-то, веник лесных цветов, сумел её как-то переубедить.
А вечером зашёл ко мне — почему-то именно со мной все предпочитали обсуждать приключения Солнышкина, будто я был этаким его папашей, — и, вздохнув тяжело, спросил:
— И мне что, теперь каждый раз у своей машины прощения просить за… собственную женитьбу?
Я посочувствовал. Всем сразу — угодить невозможно.
— А может, он и так всё понял?
Абсурдное обсуждение умственных способностей армейского уазика затянулось до глубокой ночи.
Но уазик, как показало будущее, всё же понял ситуацию. Ему просто один раз надо было объяснить, с чего это его вдруг так забросили и к Мышке в город не берут кататься… А дальше суровая мужская солидарность не позволила автомобилю мучить старшину. Уазик вновь стал верным безотказным другом. Более того, Мороз признался мне однажды, что словно бы бензина меньше стало на дорогу уходить…
— Да и Мышка ему нравится, — заметил как-то Солнышкин, когда мы вновь вспомнили эту историю. А Шурик с тоской вздохнул:
— Не, в таком случае я никогда не женюсь. Если уж и автомобили оживать начали…
— Скоро придётся с радиостанцией перед каждым выходом в эфир здороваться, — хмыкнул первый радист Паша.
Солнышкин ничего не сказал, только улыбнулся — тихо и мудро. Он вообще последнее время стал молчалив, как… как Маркус.
— Доброе слово, — наставительно произнёс я, — и вещи приятно. Тем более такой важной.
И с тех пор делал вид, что не слышу Пашиного «Привет, Райка» в начале дежурства. Райкой он, ясен ясень, рацию назвал…
Байка восьмая, об имени для автомата
И ДРУГИХ ПРОБЛЕМАХ, КОТОРЫЕ ПРИШЛОСЬ РЕШАТЬ СОЛНЫШКИНУ
Есть в армии такая народная забава, развлечение на случай чересчур спокойной жизни — итоговая комиссия. «Мероприятие памяти Николая Васильевича Гоголя», новое прочтение бессмертной пьесы «Ревизор».
По традиции, о визите комиссии вспоминают заранее, но не слишком — так, чтобы всласть понервничать, но без возможности всё спокойно, деловито и разумно подготовить.
Происходит это примерно так.
Командир собирает всех офицеров и, обозрев их печальным отеческим взглядом, что-то долго вещает на тему. Офицеры, проникшись трагичностью момента, внимают молча, бросая горестные взгляды на календарь, потом идут передавать отеческие наставления дальше. Сержантский же состав, и я в том числе, в свою очередь выслушивает, вздыхает, чешет репу и идёт колдовать. Колдовство заключается в том, что отныне ни один человек на базе не имеет ни единой свободной минутки.
Всё время требуется бежать, стоять, держать, считать, находить, убирать, чистить, прятать, ликвидировать, доставать… Всё, абсолютно всё в конечном итоге этого колдовства должно оказаться на своём месте. Что самое сложное — это самое место ещё требуется найти.
Радистов сия чаша тоже не минула. Меня командир навестил в разгар суеты лично. Похлопал по плечу, заглянул в глаза печально и вполголоса напомнил:
— И чтобы всё прошло штатно!.. А не по-Солнышкинову. Ясно?
— Так точно, тащ командир! — бодро отрапортовал я.
Сказать легко. А вот сделать… Впрочем, до комиссии время ещё было, поэтому я не стал пока суетиться и переживать, а просто старался, чтобы Солнышкин всегда был при деле. Ну и под присмотром, само собой разумеется.
Наш серьёзный любимец Маркус, будучи пусть и необычайно крупным и сообразительным, но всё же ежом, в общей кутерьме не участвовал, у него были свои заботы: осень, пора подыскивать место для зимней спячки, обустраивать гнёздышко…
Гнездо друг Солнышкина, конечно же, планировал устроить в каком-нибудь холодном уголке нашей КШМ, чтобы даже сквозь крепкий зимний сон присматривать за непутёвым товарищем, чудящим — в самом прямом смысле, от слова «чудо» — чаще всего просто от одиночества. Нет, конечно, мы Солнышкина никогда не бросали, но мы — что мы? Мужики, вояки до мозга костей, живущие армией за неимением иных смыслов жизни. Нам и вообразить непросто некоторые из проблем, терзающих мальчишку с солнечной улыбкой и русым вихром на макушке.
Маркус же… о, ёж-то Солнышкина понимал с полуслова (не зря же именно Солнышкин его нашёл и с ним подружился!) — и, рассудительный и серьёзный, частенько удерживал товарища от некоторых необдуманных порывов… Но сейчас Маркус чаще лежал на солнышке, сонно жмурясь и изредка смешно, с тоненьким присвистом позёвывая во всю пасть.
…Так было и в этот ещё «по-бабьи» тёплый вопреки всем календарям денёк, когда мы сидели за машиной и чистили «неходовые» автоматы. Ну, правильно, правильно, ведь радисты — самые незанятые люди в роте! Нам просто-таки нечего делать день-деньской… Поверили? Вот и я — с трудом. Но кто ж спорит с нашим командиром?
Вот-вот, никто, «так точно, незанятые» — потому и сидели мы, чистили, раскладывали автоматы на старых плащ-палатках, с трудом выпрошенных у старшины Мороза.
Первым к старшине сунулся за ними Паша, но ему Мороз отказал, даже не слушая. Меня — выслушал, но проворчал, что нет у него ничего. Вернувшись изрядно раздосадованным, я мстительно отправил к старшине третьим «послом» Солнышкина. С Маркусом для усиления.
Плюясь и ворча, как старая скороварка, старшина выдал Солнышкину просимое, немного нервно поглядывая в сторону сонного Маркуса, но потом вспомнил, что с «этим ежом-мутантом» он, вроде как, уже давно поладил и смысла нервничать нет, и, подобрев, сварливо добавил, что возвращать пока можно не торопиться.
Солнышкин, разом согнувшись под тяжестью ценного груза до земли, кивнул и с кряхтением дотащил плащ-палатки до нас в два захода. Маркус на второй раз с ним не пошёл, сочтя, что устрашил своим видом старшину достаточно, можно и подремать, ловя спинкой последние тёплые солнечные лучи.
Вот и сидели мы теперь за машиной, работали, не покладая рук, так сказать. От общественно-полезной деятельности отвертелся один первый радист Паша, заступив на дежурство «в эфире» — но как отвертелся… до поры до времени, пока я, Солнышкин и Шурик в шесть рук перетаскивали автоматы к машине. А вот потом исполняли командирскую волю, приводя автоматы в порядок, мы все вместе, поминая родственников грядущих «ревизоров» до пятого колена. Паше мы автоматы прямо в машину передавали.
Маркус сонно жмурился подле друга, то задрёмывая, то просыпаясь. Перемазавшийся Солнышкин напоминал индейца в боевой раскраске.
Тут меня окликнул наш замполит Кума, и пока я с ним выяснял все терзающие его вопросы по личному составу «отделения радиотехнической разведки», а Шурик сделал перерыв на выстругивание новой шахматной ладьи, взамен той, на которую два дня тому назад нечаянно сел заглянувший к нам командир… Так вот, пока мы оба были заняты своими делами, Солнышкин оказался предоставлен самому себе.
Это, конечно, было не смертельно. И даже могло бы обойтись, как обходилось не раз…
Но, видимо, Солнышкин слишком устал и заскучал, рассеянно поглаживая очередной автомат по цевью.
И, видимо, автомат этот чем-то выделялся среди прочих.
И ещё, видимо, день был такой, задумчивый, с неуловимым налётом осенней сказки…
— Эй, щекотно же! — послышался за моей спиной возмущённый детский голос.
Сначала я подумал, что мне померещилось. Тем более что Кума ничего не заметил, увлечённо втолковывая мне очередную свою «гениальную» дедуктивную теорию.
Но нет, вскоре голосок снова раздался:
— Ну ты, дядя, даёшь! Да поставь ты крышку ствольной коробки на место! А если я тебя раздену, а?
По счастью, как раз в этот момент в речи замполита выдалась пауза, и я вежливо, но непреклонно с ним распрощался и заторопился к Солнышкину и автоматам.
Вовремя. Шурик сидел, ошалело моргая, ножик и ладья, выпавшие из его рук, лежали на земле. Солнышкин, с донельзя виноватым видом, о тряпицу вытирал палец от оружейного масла. Маркус, с которого мигом слетела вся дрёма, стоял, встопорщив иголки, глядя на…
…На босоногого, в одних обрезанных по колено шортах, бронзово-загорелого чернявого пацана, сердито потирающего спину.
— У-у, что за криворукие срочники пошли, — ворчал мальчишка. Голос его — тоненький, неуловимо лязгающий, отстреливал слова со скоростью автоматной очереди.
Я не нашёл ничего умнее, чем спросить:
— Ты кто?
Пацанёнок мигом развернулся в мою сторону, и… мне стало страшно, словно это автоматный ствол в лоб смотрел. Что-то было в этих глазах — не совсем человеческое.
— А ты кто? — бесцеремонно отозвался он. — А-а, сержант, — тут он пренебрежительно вытянул губы трубочкой, — ну а я, это, АКС74… — и он назвал номер.
Можно было, конечно, ему не поверить, но что-то мне подсказывало: среди автоматов в части мы ствол с таким номером не найдём. А вот по бумагам он у нас будет.
Превратился, значит. Из автомата в человеческие мальчики. Пиноккио-то хоть из куклы превращался, но чтобы из автомата!
Но рядом стоял виновато улыбающийся Солнышкин, поэтому удивление у меня прошло быстро. Примерно на второй фразе юного наглеца мне уже хотелось надрать ему — или обоим? — уши, но перед этим я всё же мрачно поинтересовался:
— И почему же ты… в таком виде?
Нахальный мальчишка пожал плечами, засовывая руки в карманы:
— Откуда я знаю. Ты, это, вон, у солдатика своего спроси, — он кивнул на Солнышкина.
О, я бы с удовольствием последовал его совету, не знай я, что спрашивать объяснений у Солнышкина бесполезно. Он и сам не представляет, как с ним случаются все эти чудеса, космические спутники выходят в армейский эфир, в часть забредают разумные ежи размером с откормленного кота, а уазик старшины вдруг начинает ревновать Мороза к его жене.
Глубоко вдохнув осенний воздух, полный запахов сырой земли, прелой листвы и пьяных, лежалых яблок, я задержал дыхание, проглотил все комментарии, выдохнул, помолчал и, наконец, спросил:
— А… нормальный вид ты принять можешь? Ну… со стволом, прикладом и всем таким.
Пацан снова пожал плечами и хмыкнул:
— А я не хочу! Мне и таким быть нравится. Вы такие забавные, оказывается, люди!
— Что значит «не хочу»?! — разозлился я, шагнув к нему. — Если уж ты наш автомат, то будь добр, прими надлежащий вид и…
— И?.. — смешно задрал одну бровь мальчишка, чем окончательно вывел меня из себя.
— А то я тебе сейчас… — Я попытался схватить наглеца за плечо. В следующее мгновенье воздух прошила автоматная очередь, и я сноровисто повалился лицом в листву.
Юный… Автомат? Пацан? Чудо-юдо? Оборотень?.. — кем бы он ни был, но виновато моргнул, только вот ру́ки, сложенные в «автомат», как его обозначают играющие в войнушку дети, не опустил. На земле поблёскивали гильзы, Маркус опасливо выглядывал из-за машины, Шурик, как и я, нюхал листву, Солнышкин озадаченно моргал, кажется, так и не разобрав, что произошло.
Радист Паша из машины не в самых приличных выражениях выразил своё беспокойство по поводу происходящего и нашей безопасности.
— Всё замечательно! — откликнулся я, не торопясь подниматься с земли. Точнее, я подразумевал, что всё замечательно, а выразился немножко иначе.
Мальчишка принял совсем виноватый вид и спрятал руки за спину, буркнув:
— Ты, сержант, это… не про-во-ци-руй, а?
— Бэ, — выдохнул я, осторожно поднимаясь. Следом медленно встал Шурик, косясь на нашего «гостя», а вот Маркус приближаться не торопился. Пацан у него доверия не вызывал.
Солнышкин посмотрел на меня и робко спросил:
— Тащ командир, а что делать-то?
Если б я ещё знал… Но Солнышкин смотрел так виновато, что сердиться на него я попросту не мог.
И ладно бы всё это случилось месяц назад, в конце концов, нам не привыкать, а командир и так прекрасно знает, кто такой Солнышкин. Так что к известию, что по базе разгуливает автомат в обличии пацана лет десяти-двенадцати, он, я думаю, отнесётся со спокойной, философской невозмутимостью, только гильзы собрать бы потребовал все до единой для отчётности.
Но, к сожалению, у нас на носу — комиссия. И вот там о Солнышкине и его талантах не знают — и не должны узнать. А пропажа автомата — это, как ни крути, ЧП, «чрезвычайное происшествие».
— Так, — я откашлялся, ловя на себе полные надежды взгляды Шурика и Солнышкина, а ещё настороженный — автоматного мальчишки. — Так. Будем разбираться с проблемами в хронологическом порядке. Сначала дочистим автоматы. К тому же в десять-то рук скорее управимся.
Из всего ведь надо уметь извлекать пользу.
— Ты как, — я замялся, не зная, как обращаться к юному… автомату. — Справишься?
— Слушай, да я уж получше вас, криворуких, в нашему устройстве разбираюсь! — возмутился пацан, и я предусмотрительно отступил в сторон, когда его руки снова сложились в «автомат». Правда, выстрелов не последовало.
И хорошо, а то ведь, что никто, кроме нас, первой очереди-то не услышал — само по себе чудо из чудес…
— Я прекрасно знаю, где там что особенно чешется, — припечатал мальчишка, плюхаясь на землю и хватая ближайший к нему автомат. — Знаешь, сколько раз меня разбирали-собирали? Уж лучше б стреляли почаще…
Я решил не искушать судьбу и не стал спорить с воинственно глядящим пацаном. Себе дороже.
К тому же он и вправду с оружием управлялся ловко, едва ли не лучше меня. Ещё и тараторил что-то себе под нос с подходящей автомату скорострельностью, а потому вскоре — действительно вскоре — с автоматами было покончено. Красота-лепота, смотреть приятно, а ещё приятней понимать, что на этом — всё, воля командирская исполнена… Ну, почти. За исключением одного «ствола», безуспешно пытающегося в данный момент подружиться с Маркусом — ёж ему не доверял и даже Солнышкина слушать не стал. Ушёл за машину и оттуда обиженно на нас пофыркивал.
— Слушай, а тебе не холодно? — спросил вдруг Шурик, рассматривая пацана одновременно опасливо и заинтересованно.
— Не-а, — пожал плечами тот. — И вообще, ты автомат в куртке видел?
Шурик не видел, а Солнышкин тут же вскочил:
— Я… Я тебе что-нибудь найду сейчас я…
— Отставить, — оборвал я. — Ты, э-э… АКС, ты всё-таки вообще принять изначальный вид можешь? Я помню, что не хочешь, но всё-таки, потом, когда надоест?
Пацан задумался, босыми пальцами ноги катая по земле гильзу от своего выстрела. Даже смотреть на него было холодно. Хотя автоматы, конечно, при такой температуре не мёрзнут.
— Не знаю, — наконец глубокомысленно сообщил он.
— Да уж. Ну, тогда ты, это… хоть в машину залезь. А то не дай Бог увидит кто.
Только объяснений с Кумой или командиром мне вот прямо сейчас не хватало! Потом, когда будем автоматы возвращать, я, конечно, отцу-командиру объясню ситуацию…
Наш «гость» спорить не стал и скоро уже невозмутимо знакомился с Пашей. Я отловил Солнышкина за плечо и наказал глаз с пацана не спускать и вернуть ему положенный вид, пока никто не видит. В общем, всё случившееся идёт полностью под его, Солнышкина, ответственность.
Да, солдатик, мальчишка, русый вихор и виноватый взгляд. Но за такое, как сегодня, уже надо отвечать. А то ведь что же дальше будет…
Солнышкин сглотнул, обернулся к Маркусу в поисках поддержки, но ёж окончательно ретировался за машину, поэтому Солнышкину ничего не оставалось, кроме как решительно кивнуть.
Конечно, я тут «чрезвычайность» ситуации слегка преувеличил, то только слегка. Чтобы Солнышкин проникся и отнёсся к произошедшему со всей серьёзностью, на какую только способен. И чтобы постарался исправить ситуацию до прибытия комиссии — там и без этого будут поводы для нервотрёпки…
Стрельбу нашего «гостя», как потом выяснилось, на базе кроме нас никто и не слышал. Чудеса да и только. Мало того, я и гильз потом не нашёл, хотя видел их на земле своими собственными глазами. Мальчишка, на наше счастье, тоже вёл себя впредь тихо — одетый в старый «х/б», то есть хлопчатобумажный камуфляж, с закатанными по уши рукавами, возмутительно босоногий, но хотя бы похожий на человека, а не на странное видение октябрьского дня — полуголое, нервное и воинственное до ужаса.
Вечером перед приездом комиссии обстановка на базе была неспокойная. Командир полночи сидел на своей излюбленной скамеечке напротив ворот и дымил, словно самый настоящий паровоз. Казалось, если прислушаться, можно было даже услышать, как где-то в топку этого паровоза сыпется уголь…
Я помотал головой, прогоняя дрёму. База погружалась в туман. Солнышкин в КШМ печально грыз карандаш, заполняя журнал, а юный автомат донимал Маркуса, напрасно пытаясь отвлечь ежа от обустройства зимнего гнезда. Дело по возвращению автомату положенного вида с места не двигалось, и мне в тумане мерещился укоризненный взгляд нашего отца-командира, мол, как же ты так, не уследил?
Когда Паша сменил Солнышкина в «ночном эфире», время неотвратимо близилось к утру. Пока только по часам — в окружающем тумане изменений не наблюдалось… Я проснулся от того, что рядом шептались Солнышкин и наш юный АКС.
— Слушай, а как тебя звать-то? — это Солнышкин. Голос у него сонный, с отзвуком его неизбывной солнечной улыбки. Нашёл время улыбаться…
— А зачем меня звать? — пацан как всегда лязгает, как затвором, хоть и пытается говорить потише. — Я ж автомат! Ну, номер у меня есть. Ты знаешь.
— Да знаю… Но теперь-то ты человек, ну, из-за меня. И у тебя должно быть имя. Всё-таки имя — это очень важно. Оно прям… ну, определяет многое.
«Ага, — ехидно подумал я. — И это говорит человек, который своей настоящей фамилии уже и не помнит!» — но вслух промолчал, конечно.
— Мне без разницы, я АКС74 — и точка. Автоматам имена не дают!
Солнышкин вздохнул, но с неожиданным упорством продолжил гнуть своё:
— Сейчас ты не автомат, а так… Серединка на половинку. Я не знаю, как это получилось, но автоматы — они же железные! А у тебя, вон, две руки, две ноги… Но имени нет и вообще ты…
— Автомат я, — выпалил мальчишка и громко лязгнул своим затвором. Я приоткрыл глаза, чтобы вовремя убраться с линии огня, но Солнышкин меня опередил:
— Да, да, АКС… А-ка-эс… Кас… Каська!
В командном отсеке машины стало тихо, словно мы внезапно оказались выброшенными в космос — ни звука с базы до нас не доносилось. И, плавая в этой тишине, наш непутёвый «ствол» удивлённо переспросил:
— Каська? Меня так зовут теперь, да?
— Ага… А меня — Солнышкин, — Солнышкин протянул новоявленному Каське руку. Тот какое-то время сидел без движения, но потом крепко, по-взрослому её пожал.
— А я, значит, Каська… Это прямо имя такое, да?
— Это от «Касьян» сокращение, — вдруг произнёс я. Оба — и Солнышкин, и Каська — подпрыгнули на месте и обернулись ко мне.
— Мы вас разбудили, тащ командир?
— Ты чего не спишь, сержант?
— Сплю я… Каська, — я усмехнулся и зевнул. С появлением имени что-то поменялось, и теперь Каська выглядел обыкновенным пацаном, пусть голос у него и оставался «автоматным», да и на руки я его косился с опаской.
— Кась… — позвал вдруг Солнышкин, серьёзно и словно бы с правом там говорить: — Обернись, ну… автоматом, со стволом. Как положено. Нам очень нужно, Каська. Комиссия приезжает и…
— А потом? — без прежнего пыла спросил пацан. Звучание имени его завораживало.
— А потом обратно, если разрешит командир… ладно?
Каська задумался, вздохнул и неохотно кивнул:
— Ладно. Я теперь знаю, как это делается. Раньше всё никак не мог понять, в чём разница, а сейчас — знаю.
…Утром я рапортовал командиру, что проблема с автоматом под номером таким-то решена, автомат на месте, всё штатно.
— Это ты расстарался? — недоверчиво уточнил командир.
— Никак нет, рядовой Солныш… Солнцев. Лично.
— Рядовой Солнышкин, — командир впервые за утро улыбнулся.
Солнышкин весь день был серьёзен, тих и исполнителен — образцовый солдат. И когда Каська вечером вдруг снова появился на пороге КШМ, за руку отвёл его на место, выговаривая на ходу строгим голосом старшего брата.
Но у командира разрешение они, конечно, выпросили. А весной по всем бумагам АКС74 под таким-то номером «утерялся» с базы, но как это мы с командиром, Морозом, Кумой, Солнышкиным и Каськой это провернули — совсем, как говорил один английский сказочник, другая история.
Я её когда-нибудь вам ещё обязательно расскажу.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге