Байки Марьяны

Спасти Пикси

Хорошо проснуться утром и знать, что в школу не надо.

Плохо, когда при этом болит голова и саднит в носоглотке.

Но вставать надо. Стася поморщилась, открыла глаза, и в следующую секунду зашлась в приступе кашля, раздирающего грудь и горло.

— Стасенька, иди прополощи горло!

— Да, мам! — жуткий сип, от которого самой страшно.

Полоскание фурацилином — не самое приятное начало утра. И ложка микстуры, даже с искусственным малиновым ароматом, не то чтобы очень отвратна, но лишний раз напоминает о том, что Стася вот уже без третий день болеет — пьёт таблетки и микстуры, полощет горло, мается по вечерам от жара и просыпается с раздражённой носоглоткой. А за окном, как назло — зима как на рождественской открытке. Ели и сосны вдоль дорог в посёлке надели белые меховые оторочки, снег искрится и скрипит под ногами, самое время взять лыжи и рвануть из посёлка в лес, таинственно и маняще синеющий невдалеке. И пусть он невелик и изучен, как собственный дом, но тихий зимний лес, припорошённый свежим снегом, источает едва уловимый дух сказки, как папино кашне — дух крепкого одеколона… В прошлом году мама не отпустила бы её одну гонять по лесу на лыжах, но теперь-то Стасе уже почти десять!..

А вот шиш тебе, Стасенька, а не лыжи. Сиди, кашляй, пей микстуру, жди, когда поправишься…

Но, угнездившись в постели с кружкой какао, поджаренными хлебцами и планшетом, Стася подумала, что у нынешнего положения есть и свои плюсы. Вот, школу можно законно задвинуть. Нет, с одноклассниками у неё всё норм, и с учителями тоже, но школа — это такое место, куда приятнее не ходить, чем ходить. Особенно — в конце четверти, перед Новым годом. В это время, наверное, даже учителям тошно тащиться в школу. Проблем с оценками у неё не будет — учится она хорошо, обещали аттестовать. А пока она будет валяться в постели хоть до полудня, есть, что хочется (почти) и смотреть «Игру престолов». Помнится, дед сердился, что она смотрит это «непотребство», и у них с мамой был по этому поводу Серьёзный Разговор, который Стася нечаянно подслушала. Дед говорил, что там «сплошное траханье и кишки навыворот», и что «из-за этих монстров ребёнок энурез заработает». А мама сказала: «Эдуард Петрович, а мне Коля говорил, что прочитал „Страшную месть“ в девять лет, и ничего, обошлось без энуреза. Или я что-то не знаю?». «Коля — мальчик», — оборонялся дед (Колей звали Стасиного папу, а дедушка Эдуард Петрович был, соответственно, его папой). Но мама продолжала наступление: «А девочки в этом возрасте развиваются быстрее мальчиков. И вообще, Эдуард Петрович, пусть лучше смотрит нормальное фэнтези, которое заставляет думать, чем дебильные тиктоки». В итоге Стася получила молчаливое согласие на просмотр недетского кино и сейчас тихо кайфовала.

Недолго.

Со стороны окна послышалась возня, тихий мягкий удар, как будто упало какое-то маленькое существо, тихий писк и треск крыльев.

Девочку как ветром сдуло из кровати.

— Пикси! Пикси, мальчик, что с тобой? Ты упал?

Жёлтый кенар сидел на самой высокой из двух жёрдочек. Он распушился, втянул голову в плечи и покачивался в такт дыханию: из клювика у него доносилось тихое ритмичное сипение.

— Мама! — истошно закричала Стася. — Мамочка!

Мама — стройная блондинка со следами солярия на коже и фитнес-зала в фигуре, в коротком чёрно-фиолетовом халате — стремительно вошла в комнату.

— Что случилось?

— Мама, Пикси заболел! Слышишь, как он сипит? И петь давно перестал! Мама, он уже месяц не поёт!

Мама внимательно посмотрела на взъерошенного кенара и с опозданием в несколько секунд надела на лицо ободряющую улыбку.

— Не бойся, Стасенька. Просто солнышко сейчас поздно встаёт, а птицы это чувствуют, тоскуют. Вот начнёт день прибывать, и он снова взбодрится, ещё оглушит тебя песнями. Ты ему водичку не меняла?

— Нет…

— Ты ложись, я дам ему свежей водички, новое зерно насыплю, яблочка и салата листок дам, он и повеселеет. И клетку надо почистить, хотя бы подстилку поменять. Ты ложись, не стой босая, я всё сделаю.

— Я сама.

Закончив дела с кенаром, Стася вернулась в постель. Но смотреть фильм уже не хотелось. Тихое жутковатое сипение, доносившееся из клетки, было страшнее всех вестеросских монстров.

Кенара Пикси ей подарили, когда она пошла в третий класс. За полгода до того она увидела кенара у тётки и, как говорили родители, «проела всем плешь», выпрашивая такую же птичку. Стася быстро научилась несложному уходу за певчей птичкой и все эти годы каждый день насыпала свежее зерно, меняла воду в поилке, дважды в неделю чистила клетку, в которой Пикси только спал: заводчик сказал, что птице нужно свободно летать. Кенар, который свободно летает, здоровее, сильнее и умнее своего собрата, запертого в клетке, и радует владельцев пением. Пел Пикси не то чтобы затейливо и разнообразно — он знал меньше десяти «колен» — но звучно, и вкладывал в пение всю свою птичью душу, и каждая песенка чем-то неуловимо отличалась от предыдущих. Для Стаси не было лучшей музыки — особенно в те дни, когда она ссорилась с подружками, или получала двойки, или ей за что-то прилетало от родителей, или просто бывало тухло на душе.

Но этой осенью случилась беда. Пикси стал петь всё реже, а потом замолчал. Если раньше он носился по их со Стасей комнате, как жёлтый метеор, то теперь он выпархивал из клетки и подолгу сидел на ней сверху, или устраивался где-то на книжной полке и сидел там без движения и без звука.

Если бы кто-то, видевший Пикси в августе, увидел его в декабре, он сразу понял бы, что с пернатым творится что-то скверное. Но болезнь творила своё дело медленно и незаметно. А тут ещё и сама Стася слегла, и всем стало не до кенара.

Так было, пока Стася не заметила, что Пикси дышит сипло и с надсадой.

Она лежала в постели с планшетом, но ни читать, ни смотреть кино, ни играть не хотелось. Взгляд то и дело падал на клетку.

— Пикси, что делать? — спросила Стася. — У тебя горло болит? Может, ты от меня заразился? Слушай, я забыла дать тебе салатик. Подожди, сейчас принесу.

Она соскочила с кровати, влезла в тапочки и стала спускаться по лестнице, чтобы взять на кухне салат.

И замерла.

Мама, закрыв дверь на кухне, говорила по телефону.

— Коль, ты вообще меня слушаешь? Говорю тебе, кенар со дня на день сдохнет… да, надеюсь, нам ничего не грозит, но Стаська обревётся и, чего доброго, разболеется с новой силой, и у нас будет самый обосранный Новый год за все пятнадцать лет. Так что звони канарейщику, езжай в Белёв, срочно купи птицу на замену. Послезавтра, блин! А пораньше никак? Sh-shit! Надо ещё как-то заменить, чтобы Стаська не заметила. Ну, из комнаты её как-то выманю, а ты в это время…

Она говорила ещё что-то, но Стася уже не слушала. Она тихо прокралась обратно в комнату и забилась в кровать. Пока она шла, обильные слёзы капали на деревянные плашки пола.

Через полчаса, когда мама зашла проведать её, она лежала в кровати в обнимку со старым-престарым плюшевым мишкой — подарком отцовой бабки, и ничего не говорила.

Мама, движимая недобрым предчувствием, потрогала лоб.

— Ну так и есть! С утра жар. Под сорок. Господи, за что мне всё это…

Она сбежала вниз и через минуту вернулась.

— Стася! Стась… Выпей нурофен. Скорее. Выпей, солнышко…

— Пикси не умрёт… — прошептала девочка и молча заплакала. Слёзы мочили пижаму и вытертый мех плюшевого медведя. — Михасик, слышишь? Не умрёт! Иначе я умру…

Мама поняла, что Стася говорит не с ней, а с плюшевым медведем, и ей стало жутко.

— Пей скорее! Вот так…

* * *

Он жил долго. Прошло больше шестидесяти лет с того момента, когда он ощутил биение сердца маленькой кудрявой девочки, которая тискала его в объятиях, и понял, что живёт. Он ещё не очень хорошо знал, что это такое.

Девочка брала его за стол и «кормила» супом и кашей, хотя ему не нужна была людская еда. Сидела с ним в обнимку, когда старая женщина — Бабуля, или молодая старшая женщина — Мама, или — редко — худой усатый мужчина со странным, как будто порезанным и плохо сшитым лицом — Папка — читали ей книжки или рассказывали сказки. А потом она разыгрывала с ним сказки, и он был то Принцем, то Чудищем, то Иванцаревичем, то Виннипухом, то ещё кем-то. В остальное время его звали Михасик. Вечером девочка брала его с собой в постель, тащила под одеяло и засыпала, и он вместе с ней смотрел диковинные сны — порождения юного неопытного разума.

Он всё понимал. И девочка знала, что Михасик всё понимает, но не говорит. Это была их тайна. Он уже знал, что такое тайна: то, что делает двух одним целым.

Девочка становилась больше и всё меньше времени проводила с ним. Она по-прежнему любила его, но уже не той оживляющей любовью, которая когда-то вдохнула в него душу. И в один день он перестал быть живым, погрузился в серое безвременье, пока через двадцать с лишним лет его не вытащили оттуда незнакомые маленькие ручки. Рядом с ним был мальчик, чем-то похожий на ту девочку, что впервые оживила его.

А девочка… она была рядом. Только она сильно изменилась, стала другая и большая, как когда-то Мама. И мальчик называл её Мамой. Как странно у этих людей…

Он несколько человеческих лет прожил с мальчиком, который играл с ним, боролся и рассказывал свои выдумки, и прежняя девочка, которая теперь была Мамой, тоже была рядом. Потом появилась ещё одна девочка, меньше мальчика, но похожая на него и на прежнюю девочку, нынешнюю маму. И с ней он играл несколько лет — а потом она выросла, чуть позже, чем мальчик — Братик, и Михасик снова перестал быть живым.

Стал просто старым плюшевым мишкой.

Потом были ещё два мальчика, в руках которых он оживал, чтобы снова погрузиться в ничто, когда его маленькие друзья повзрослели настолько, что перестали видеть в нём живое существо. Потом он снова ожил в руках девочки, которая звала одного из его прежних друзей Папой, а того, старого, который показывался редко — Деда Эдя. Про кудрявую девочку, которая впервые оживила его, он уже давно не слышал. Но и новая подружка выросла, и Михасик из безмолвного приятеля снова стал просто игрушкой…

…пока на него не упали горячие слёзы, напоённые болью, отчаянием и надеждой.

* * *

Этой ночью он спал. Не провалился в небытие, а просто заснул, как засыпали его маленькие человеческие друзья, и вместе с девочкой видел тягостный горячечный сон — пока его не растрясли маленькие твёрдые руки.

— Просыпайся, что ли! Ты, плюшевая твоя шкура, не лесной бер — в спячку валиться. Просыпайся, кому говорю!

Он вернулся в явь. В комнате было темно. Рядом спала девочка, и от неё веяло жаром, болезнью и тоской. В клетке у окна сипела, мучаясь в полудрёме, птица, которой не хватало воздуха. Сам Михасик не дышал и не нуждался в воздухе, но он чувствовал тоскливый ужас птицы.

А рядом с ним колыхалось что-то тёмное, похожее на очень маленького косматого человека.

— Кто ты? — беззвучно спросил Михасик. — Злой из-под кровати? — Он вспомнил, что когда-то его маленькая подружка (или то была другая, та кудрявая девочка?) боялась Злых из-под кровати, которые могут схватить холодными скользкими лапами за голую ногу, если выставить её из-под одеяла в тёмной комнате. Он боролся с ними и победил — девочка перестала бояться Злых, и они исчезли.

Но сейчас в доме беда, и вдруг они вернулись?

— Уходи! Не пущу!

— Не воюй, плюшевый. Я не нечисть. Домовик я. Господарь домовой. Не узнал? Забыл? А встречались…

— Забыл, — признался Михасик. — Давно было. Я оживаю, потом опять пропадаю. Многое не помню.

— Вот то-то. А я всё помню. Знаешь с каких времён я тут? Войну помню. Бомбёжку. Я ещё в старом доме жил, меня сюда в лапте принесли, вот дела-то! Беда в дому, чуешь ли, плюшевый?

— Чую, — сказал Михасик.

— Одна скотина в доме, птица певчая, и ту не уберегли, оглоеды… Нехорошо, коли до сроку помрёт. Слушай, плюшевый. Я, что мог, сделал, но, чую, мало. Девка тебя слезами своими оживила. Значит, ступай да попроси за живую тварь. Может, помилуют ради слёз детских.

— Куда идти? Кого просить? — В голове Михасика смешалось непонятное — какая-то война, лапоть…, но косматый ночной собеседник говорил про то, что птица может умереть до срока, и тогда его подруга будет горевать. Михасик не знал, что такое — умереть. Но он понимал, что это плохо. Этого не должно быть.

— Слушай меня, — продолжал домовой. — Там, внизу, я знаю, форточка есть, сама открывается. Я тебя проведу. Вылезешь в неё и ступай.

— Куда? — спросил Михасик.

— А куда придёшь, туда и надо, — туманно ответил домовой. — Идём же! До петухов надо обернуться!

Если бы в глухую полночь кто-то в доме не спал, то увидел бы картину, которая надолго лишила бы сна и покоя. По лестнице прыгало со ступеньки на ступеньку маленькое косматое человекоподобное существо, что-то ворчливо бормоча под нос. Следом за ним ковылял старый плюшевый медведь.

* * *

Ворчливый косматый союзник помог Михасику взобраться к форточке и распахнул её. За окном выла метель, несла во мгле несчётную снежную орду.

— Ступай, что ль!.. — Голос домового дрогнул, и Мизасик, не ведая страха и не думая о том, что с ним может случиться что-то плохое, протиснулся в форточку и исчез в снежной круговерти.

Ледяной вихрь подхватил его и понёс. Он видел мгновенно возникающие и распадающиеся образы — какие-то жуткие и смешные рожи, небывалых зверей — они складывались из снежинок и снова распадались. Снежные духи выли и хохотали, забавляясь доставшейся им людской игрушкой.

Михасик не знал, долго ли его метала и швыряла вьюга, как вдруг снежное беснование стихло. Светила полная луна, в небе не было ни облачка. Медвежонок увидел, что стоит на вершине присыпанной снегом скалы. У самого обрыва высился странный дом, узкий и высокий. Несколько окошек в доме светилось. Что-то недоброе таилось в чудном одиноком доме посреди снежной пустоши.

Но Михасик знал, что он должен спасти птицу Пикси от плохого и избавить свою подругу от горя. И он без колебаний закосолапил в сторону странного дома. Снег тихонько хрустел под лапами.

Дверь открылась, и на улицу вышла девочка. На вид ей было столько же, сколько и Стасе. Она была одета в долгополое пальто с капюшоном, но шла босиком — и снег не обжигал её босые ступни.

— Привет! — весело сказала она. — Ты ко мне?

У неё был звонкий весёлый голос, но, когда она говорила, от её губ не поднимался парок.

— Привет, — сказал медвежонок. — Я Михасик.

— Я знаю. А я — Марьяна. Ты пришёл позвать меня к Стасе, чтобы я с ней поиграла?

— Стася болеет, — сказал Михасик.

— Но она же поправится! Значит, мне пока нельзя играть с ней! — ответила Марьяна с жутковатой озорной улыбкой.

— А ещё у неё есть птица, его зовут Пикси, — продолжал Михасик. — Он тоже болеет. Ему трудно дышать. Стася боится, что он умрёт. Умрёт — это как? Это плохо, да? Пусть он не умирает! А то Стасе будет плохо. А она хорошая, она меня оживила.

Марьяна улыбнулась — насмешливо и печально.

— Бедное существо… — проговорила она. — Нерождённый, ты живёшь, пока в тебя верят, тебя оживляет детская любовь, а забвение лишает жизни. В тебе заключена великая сила, а ты так много не знаешь… Ты хоть догадываешься, кого ты пришёл просить о жизни?

— Не знаю, — сказал Михасик. — Мне домовой помог вылезти в форточку, а куда идти дальше, я не знаю. Но снежные духи принесли меня к тебе, а ты говоришь непонятное и не можешь помочь.

Марьяна рассмеялась — как будто зазвенели разбитые сосульки.

— Знаешь что, нерождённый, — сказала она, — ты мне чем-то нравишься. У тебя есть воля, которой нет у многих рождённых. Я пока не стану забирать птицу у твоей Стаси, но пусть Владыка Тварей решит его судьбу.

— А как мне попасть к нему… к Владыке Тварей? — спросил Михасик.

— На твоих ножках отсюда идти не одно тысячелетие, — усмехнулась Марьяна. — Когда дойдёшь, не останется и памяти о твоей Стасе. — В следующий момент Михасик увидел, что его собеседница держит подростковый велосипед. — Запрыгивай, довезу!

Через минуту Михасик сидел в багажной корзинке над рулевым колесом, а велосипед летел по чёрному небу над седыми заснеженными лесами, над бесконечными белыми полями, над спящими мёртвым сном городами. Марьяна крутила педали и напевала песенку, похожую на вой метели.

Через некоторое время велосипед пошёл на снижение и вскоре остановился на земле, в глухом лесу, у крыльца просторного бревенчатого дома.

— Ступай! — сказала Марьяна, ссаживая Михасика на снег. — Владыка выслушает тебя

— А ты?

Марьяна хихикнула.

— А я собираюсь поиграть с большими мальчишками! В войну! Они давно меня звали. Пока, малыш! — Она вскочила на велосипед, крутнула педали, подняв позёмку, и взлетела в чёрное небо.

Михасик поднялся по ступенькам и постучался в дверь, украшенную резным узором. Он боялся, что его не услышат, что он не сможет распахнуть тяжеленную дверь, но дверь неожиданно открылась, и он оказался в большой светлой горнице.

Будь на месте плюшевого медвежонка человек — замер бы в изумлении, хотя и повидал за эту ночь уже немало чудес. Горница менялась, превращаясь то в лес, то в луг, то в нагорье, то в болото — и она была полна зверей и птиц. Прошёл волк под елью, большая серая рысь разлеглась в берёзовой развилке, вылез суслик из норки в степи, орёл взмахнул крыльями и взлетел, горный козёл строго посмотрел с гранитного уступа и стукнул копытом, тварь, похожая на огромного тритона, высунула морду над кочкой, пробежал коростель, явилась водная гладь, и по ней проплыли пара чёрных лебедей, пеликан и стайка уток…

— Ну, здорово, нерождённый! — пророкотал могучий голос, который звучал, казалось, отовсюду.

Михасик огляделся и увидел, что прямо перед ним стоит небольшой стол на толстых резных ножках, а за столом сидит в деревянном кресле волосатый длиннобородый старик. Одежда старика была странная — не то косматая шуба, не то охотничий камуфляж, в бороде мелькали ржаные, ячменные и овсяные колосья. Один глаз заслоняли волосы, другой, переливаясь аметистовым, бирюзовым, изумрудным и янтарным светом, взирал прямо в душу незваного гостя.

На столе перед хозяином дома сидел серый кот, и он на пару с соколом пожирал лежащий на блюде кусок мяса. Сокол то и дело распускал крылья и грозно пищал на сотрапезника, кот в ответ скалился и шипел — но видно было, что оба забавляются, а не враждуют. Возле ножки стола лежала беспородная сука и причёсывала языком семерых рыжих щенят. По бокам кресла стояли медведь и бык.

— Ты — Владыка Тварей? — спросил Михасик.

Старик спокойно кивнул.

— Верно. И я знаю, зачем ты, нерождённый, пожаловал. В свой черёд кенар Пикси улетит в мои хоромы для новых перерождений. Но срок ещё не исполнился. Негоже баловать смертных чудесами, особенно там, где они и сами справятся. Ивермектин, — значительно проговорил он. — Он выгонит клеща, который плодится в дыхательных путях Пикси. Передай Стасе, пускай не медлит. Прощай. — Он кивнул соколу — тот прервал трапезу и воззрился на хозяина дома. — Проводи гостя.

Сокол кивнул, взлетел со стола и вцепился когтями в загривок плюшевого медвежонка. Дверь отворилась, и сокол со своей ношей бесстрашно ринулся во тьму и снежную круговерть.

Михасик не знал, сколько времени прошло, прежде чем сквозь снежную пелену он увидел дом, из которого отправился в своё удивительное путешествие. Сокол поднёс его к самой форточке, без церемоний запихнул внутрь и улетел.

* * *

Стася проснулась затемно — ей показалось, что Михасик сделался холодным и мокрым, точно его изваляли в снегу. Её душил кашель, но она схватила планшет и принялась торопливо вбивать в поисковую строку слова, которые внезапно всплыли в памяти.

Лекарство привезли уже к обеду. Стася, не теряя ни минуты, схватила вялого от бессонницы Пикси, раздула пёрышки у него на затылке и бережно втёрла каплю препарата.

Чуда не случилось. Но через несколько дней после начала лечения Пикси перестал сипеть и стал спокойно спать, а потом отважился сделать круг по комнате. А в первый день нового года издал короткую, но звучную трель — первую за долгое время.

Стася плакала.

* * *

На Рождественскую литургию поехали всей семьёй. Даже папа, хоть он и атеист. А после службы долго не хотелось уходить с церковного двора. В этот раз всеми овладело какое-то особое светлое чувство. Был ли причиной тому праздник, или яркий солнечный день с лёгким морозцем, или что-то ещё — неведомо. Стася — совершенно здоровая, весёлая, румяная, с сияющими глазами — ждала, когда бабушка вдоволь наговорится с отцом Даниилом, и они поедут домой: папа обещал сегодня прогулку на снегоходе.

— …А у нас в семье перед Рождеством случилось настоящее чудо, представляете, батюшка? — вдохновенно вещала бабушка. Священник вежливо слушал — прихожане часто рассказывали ему о разных настоящих чудесах. Кто-то чудесно исцелился, у кого-то ребёнок удачно поступил, у кого-то нашлись деньги, чтобы спасти дело… много чудес творит молитва!

— У нас кенар заболел, птичка, — зачем-то пояснила бабушка. — Сипит, петь перестал, вяленький совсем, думали, умрёт… А Стаська, что бы вы думали, погуглила в интернете симптомы, нашла, что за болезнь — трахейный клещ это был — сама заказала лекарство и выходила! А ведь сама с гриппом лежала. Представляете? Вот такая молодёжь! Вот мы на них ворчим, что они из телефонов не вылезают, и совершенно напрасно…

— Я ей говорю — Стаська, теперь учись как зверь, тебе прямая дорога в ветеринары! — вступила мама.

Она уже сама искренне забыла, что собиралась заменить Пикси. А Стася ничем не выдала, что подслушала тот разговор.

— Молодец, Станислава, — улыбнулся священник. — Ты, правда, сама всё узнала?

— Мне Михасик передал, что делать, — сказала Стася.

— Михасик? — поднял брови отец Даниил.

— Да мишка плюшевый у неё. Фантазёрка! — воскликнула бабушка. — Десятый год, а всё в сказке живёшь…

— Я очень жалела Пикси и пожаловалась Михасику. Сказала, не перенесу, если он умрёт. А потом увидела сон, как Михасик отправился за помощью к Владыке Тварей, а тот научил его, какое нужно лекарство, — рассказывала Стася.

— Кто, говоришь, научил его?

— Владыка Тварей. Батюшка Велес.

Жнецы

— Красное Счастье, с днём рожденья-а! — заорала, завершая выступление, полная тётка в кокошнике и ярко расшитом мешке, изображающем русский сарафан. Горожане, собравшиеся на площади, ответили ей нестройными воплями, аплодисментами и свистом.

Ира стояла в первых рядах перед самой эстрадой, чувствовала на голых плечах потное бревно — руку Вадика, добросовестно лизала мороженое и думала о том, что ещё пара часов, и всё это закончится. Вадик, наверное, попробует затащить её в гостишку и наконец-то оприходовать — они вместе уже полторы недели, а она ему так и не дала. Как бы ему объяснить, что она и не собирается этого делать… и что она не в восторге от этого ублюдочного гала-концерта и трижды ублюдочного «дня города».

«Дна города», ха!

Она усмехнулась. Ей доводилось бывать на «дне города» в первопрестольной, там было, по крайней мере, «дорохо-бохато». Власти ПГТ Красное Счастье из кожи вон лезли, устраивая помпезные празднества по разным поводам едва ли не каждый месяц, но получалось неизменно тухло. Причиной была профессиональная болезнь администраторов — острая клептомания. Средства, ассигнованные на «народные гулянья», растекались по карманам организаторов и посредников, состоящих в дружеских и родственных связях с отцами города. Поэтому с торговцев сладостями и сувенирами, которые выкатывали свои лотки на площадь в праздничные дни, драли три шкуры за аренду, а артистам, которые должны были потешать народ, доставались такие жалкие крохи в виде гонораров, что лабух, который горланит «Арию» или блатняк в подмосковной электричке, будет ржать, как лошадь, если к нему подступиться с подобным предложением.

Желающие посветиться на эстраде, тем не менее, каждый раз исправно находились, да и народ, за неимением иных развлечений, приходил на «гулянья». Вот и она пришла, хотя с большим удовольствием провела бы этот вечер в компании смартфона и «Сумерек». Да, она смотрела эту девчачью хренотень про вампиров, и что? Это «муть голубая», как выразилась бы её бабушка, но она позволяла напрочь отключиться от всего, что окружало. От рядов двухэтажных серо-белых панелек, от лебедей из шин во дворах, от граффити на бойлерной перед подъездом, от двух дюжин семилетних зверёнышей в классе (она второй год работала после педучилища, как назло, в родной школе, где старые училки не стеснялись звать её на «ты» даже при учениках)...

…от Вадика.

Нет, он не был классическим «поцыком с раёна». Он пил в меру, не матерился (во всяком случае, при ней), работал директором салона связи (лавочки на привокзальной площади, где, кроме него, было два продавца и один-два стажёра), посещал тренажёрный зал и брил подмышки. Он даже был немного симпатичен ей. Поначалу. А потом она представила, что ей предстоит провести остаток жизни с этим телом под боком (или с его ухудшенным подобием) — и ей стало плохо.

…Тем временем на эстраде русскую народную тётку сменил бородатый толстяк в камуфляжных штанах и чёрной футболке с белой буквой «Z». Он воинственно прыгал под бит из колонок и читал патриотический рэп.

И пусть я вернусь домой «грузом двести»,

Но мы с нашими братьями теперь навеки вместе!

— Во! Тема! Вали нацистов, слава России! — заорал тощий паренёк справа от Иры с Вадиком.

Рэпер закончил словесную битву с врагами, проревел в микрофон «Мы победим!» и покинул сцену, провожаемый воинственными криками из толпы.

Снова появилась девушка-ведущая в ослепительно-белом деловом костюме.

— Красносчастьинцы, вы лучшие!.. — прокричала она. — Сейчас перед нами должен выступить глава администрации, товарищ Шапиров!

Товарищ Шапиров властным державным шагом поднялся на эстраду.

— Дорогие красносчастьинцы! — рек он. — Дорогие земляки! От души поздравляю вас…

Товарищ Шапиров знал своё дело. Он отдавал себе отчёт, что его номер проигрывает даже русско-народной бабище и детскому хору из ДК. Поэтому он уложился в несколько минут, скромно похвалился отремонтированной городской библиотекой, попросил молиться за «наших пацанов, наших защитников», поздравил школоту с начавшимся учебным годом, ещё раз пожелал всем счастья и здоровья.

— А теперь я, — усмехнулся он, — узурпирую обязанности нашей блистательной конферансье, нашей неподражаемой Алины, и приглашу на сцену наших гостей из Первопрестольной. Испокон веков на святой Руси честной народ потешали скоморохи. И ныне мы возрождаем традиции. Встречайте скоморошью артель «Жнецы»!

Он отошёл к краю эстрады, а на сцене будто сами собой возникли три чудовища: в косматых шубах мехом наружу, в жутких резных масках. Один держал в руке шаманский бубен, другой — инструмент, похожий на гибрид скрипки с дыней, у третьего была небольшая белёсая дудочка.

— Ой вы, колосочки мои! — завопил, кривляясь, бабьим голосом бубноносец. — Налились, созрели, а тут и жнецы приспели! Гой, гой, струны строй, гуди гораздо! В пляс, колосочки мои, яблочки наливные, печёные блинцы! А мы — матушкины жнецы, гудцы да игрецы, удалые молодцы!..

Он ударил в бубен билом, которое, как показалось Ире, подозрительно напоминало бедренную кость Homo sapiens. Заскрипела скрипка-дыня, звонко засипела дудка. Варварская какофония неожиданно сложилась в незамысловатый, но ужасно заводной плясовой мотив. Вся площадь пришла в движение. Кто ритмично переминался с ноги на ногу, кто с неведомо откуда взявшейся лихой сноровкой отплясывал. Даже «мэр», товарищ Шапиров, с добродушной улыбкой покачивался, стоя чуть поодаль «Жнецов».

Впервые за вечер Ира подумала, что, может, этот праздник выйдет и не таким уж тухлым, как большинство…

— Кто-то умрёт сегодня, — прозвучало над ухом.

Оттого, что это было сказано совершенно спокойно — так говорят «Облака набежали, быть дождю» — стало особенно жутко. Какая-то кубическая тетёха рядом охнула и шустро заковыляла прочь.

Медленно, как в дурном сне, Ира повернулась на голос. Конечно, там не было ничего страшного. Там стоял сухопарый пожилой дядька с длинными бесцветными волосами. Бесцветными, как и его волосы, глазами он равнодушно смотрел перед собой.

— Да. Кто-то умрёт, — сказал он, отвечая на молчаливый вопрос Иры.

— Э, ты чо лопочешь… — грозно забуровил Вадик и потянулся сцапать незнакомца за рубаху на груди. Тот легко перехватил и удержал мясистую руку.

— Возможно, это будешь ты. У тебя слабое сердце. Так часто бывает с чайниками, которые приходят в качалку и хотят раскачать себя в быка, не имея данных. И ещё запомни: или кач, или водочка. А то иголочка в сердце станет твоей постоянной спутницей, и однажды порвёт твой мотор, как тузик грелку. Ну? Уберёшь лапу, или мне её сломать?

Он не давил на голос, не корчил злодейские ухмылки — его голос был такой же бесцветный, как его волосы и глаза.

— Э, дядь, ты чо… — Вадик был заметно обескуражен, но хотел отступить с достоинством.

— Ты всё слышал, — сказал бесцветный, отвернулся и неспеша пошёл прочь.

Вадик, забыв про подругу, бросился за ним. Ира, чертыхаясь, попыталась остановить приятеля, но куда там! Вадик, лавируя в редеющей к периферии толпе зрителей, догнал бесцветного.

— Дядь, ты чо? Что, будет теракт? Так надо полицию звать, пусть народ отсюда того…

Бесцветный обернулся и внимательно посмотрел на молодую пару. Сухие губы разъехались в усмешке.

— Какой теракт?

— Ну, не знаю… взрыв… или грузовик в толпу въедет…

Бесцветный покачал головой.

— Глупости… Просто Жнецы сегодня снимут урожай.

— Так! Короче! — Вадик, забыв о своём недавнем поражении, крепко, как он думал, схватил за рукав бесцветного вещуна и заорал. — Э! Полиция! Кто-нить, ментов, позовите! Это террорист! А-ах…

В следующий момент Ира увидела, как её инициативный кавалер корчится от боли на асфальте, а сухопарого и след простыл.

.* * *

Через несколько часов она сидела за столиком в кафе и прихлёбывала травяной чай из бумажного стаканчика. Руки уже почти не дрожали.

Вечер выдался нескучным. Сперва этот инициативный идиот Вадик, после того, как бесцветный вещун ловко отшвырнул его и удивительным образом затерялся в толпе, побежал его искать, а потом бросился к ментам, крича, что с минуты на минуту произойдёт теракт. Дуракам обычно везёт, но Вадик опроверг это правило. В тот момент, когда он бросился поднимать тревогу, глава администрации, который задержался послушать чудных скоморохов, упал на асфальт и с криками забился в корчах, пуская кровавую пену. Возникла лёгкая суматоха — одни зрители пытались в ужасе бежать, другие, наоборот, рвались вперёд, чтобы посмотреть, что же там происходит. Саундтреком к этому содому звучала плясовая «Жнецов». Полицейские растолкали людей, но, когда они пробились к эпицентру событий, глава администрации был мёртв.

Вопли Вадика про теракт пришлись как нельзя кстати, его слегка помяли, надели наручники, запихнули в машину и увезли. Ира пыталась цепляться за него и умоляла отпустить, но ей доходчиво объяснили, что, если она не прекратит базарить и не уберётся прочь, то статья за нападение на сотрудника ей обеспечена. Она не прекратила. Её тоже загребли (правда, без наручников), отвезли в отдел, промурыжили пару часов и выгнали без протокола. Что случилось с Вадиком, она не знала.

И вот она сидит в кафе, пьёт, точнее, пытается пить чай, и слушает перешёптывания за соседним столиком.

— Убили…

— Вот так, при всех?

— Ага. Говорят, на губернатора ощерился. Из-за строительства того, на Завьялова…

— Ну…

— А губер у нас комитетчик старый. Ну, он таких приколов не понимает…

— Не слушай. Губернатор тут не при чём.

Она подпрыгнула вместе со стулом, расплескала стаканчик и ошпарила себе руку.

— Осторожнее… — Бесцветный — откуда он только взялся? — положил ей обожжённую кожу белоснежный платок, смоченный ледяной водой. Боль сразу отступила. — Подержи минуты две. Потом надо будет ещё смочить. Если ожог быстро охладить — ничего не будет.

— Откуда… вы…

— Тут никакого волшебства, — спокойно сказал бесцветный. — Просто я заказал себе воды со льдом. Люблю, знаешь ли. Сегодня моя любовь к холодной воде спасла одну милую девушку… ну, не от смерти, но от неприятности точно.

— Спасибо, — пробормотала Ира.

— Не стоит благодарности. Возьми мой стакан, когда платок согреется, смочишь ещё.

Он поднялся со стула, намереваясь уходить.

— Подождите! — Ира вскочила и схватила его за рукав. — Пожалуйста…

— Что случилось? — корректно удивился бесцветный.

— Это вы должны рассказать, что случилось!

— Хм. Должен?

— Из-за вас мой парень в полиции, и я не знаю, где он и что с ним… Говорят, его увезли… Я сама из-за вас два часа…

— Твой парень попал в переплёт из-за собственной глупости, — сказал бесцветный. — Не беспокойся, его уже отпустили, и он на радостях набухался в дрова.

— Правда?

— Не сомневайся. И ещё…

— Что?

— Мне кажется, ты хочешь узнать, что случилось на самом деле. Правда? Ты этого хочешь гораздо больше, чем найти своего полудурка.

В другое время Ира обиделась бы на «полудурка», но её действительно распирало любопытство, смешанное со страхом. Бесцветный незнакомец заметил это и усмехнулся.

— Спожинки, — сказал он.

— Что?

— Когда-то в этих краях в это время праздновали спожинки. Добры люди снимали урожай и благодарили матушку-землю и Хранителей за щедрые дары. Но те времена прошли. И теперь урожай снимаем мы.

— Кто «мы»?

— Матушки Мораны жнецы-жрецы, удалые молодцы, гудцы да игрецы, — с ухмылкой зачастил бесцветный. — Не сеем, не пашем — гудим да пляшем, народ потешаем, урожай снимаем.

— Вы… убиваете? — прошептала Ира. — Как эти, в Индии…Я читала у Марк-Твена…

— Туги, — кивнул бесцветный. — Не мы убиваем. Матушка Морана в свой черёд до себя берёт, коль созрел какой плод. Скажи, девочка, разве кто-то хоть пальцем прикоснулся к вашему Шапирову?

— Я… не видела…

— И никто не видел. А Матушка, кою призвала мёртвая гудьба, пришла да забрала.

— Мёртвая гудьба?

— Колебания материи, несущие некротическую энергию, — сказал бесцветный тоном лектора. — Для их генерации необходимы музыкальные инструменты из материалов, связанных с насильственным пресечением биогенеза, и исполнители, имеющие опыт смерти. Так понятно?

— Не совсем, — поёжилась Ира.

Она подумала, что вот сейчас сидит в полупустом… точнее, почти пустом кафе, а рядом с ней — не то повёрнутый на сатанизме маньяк-психопат, не то маг-убийца из какого-то Аненербе. И если она ещё не разбила голову о пол, как бедолага Шапиров — значит, ей очень, очень повезло…

— Хорошо. — Губы бесцветного тронула мимолётная улыбка. — Я тебе расскажу. Это случилось в Чернобожий год, когда по всей земле гулял мор.

— В ковид? — сообразила девушка.

— Да. Двадцатый год. И нам с друзьями было по двадцать, когда мы поехали отмечать Вальпургиеву ночь на дачу к одному из нас. С нами были симпатичные ведьмочки… обычные трусливые шлюхи, как оказалось. Потому что поутру мы четверо свалились в жару, как четыре бутылки водки…

— При чём тут водка?

— Сорок градусов на каждого, — улыбнулся бесцветный. — Шлюхи так перепугались, что удрали с дачи и не потрудились вызвать «скорую». Трое суток мы лежали, каждый в царстве диких и жутких видений. Не знаю, как мы остались живы, да и можно ли про нас так говорить. Вот ты поверила бы, что мне двадцать три? Не ври. Я знаю, что выгляжу на полтинник… Так вот. Слушай дальше. Мы все видели во время болезни какую-то странную женщину. Она виделась нам то девчонкой-старшеклассницей, то тёткой тридцати с лишним, то бойкой старушкой. Неважно. Главное, что Она нас выходила. А потом… — бесцветный вздохнул, — потом Она объявила нам, что отныне мы будем Ей служить.

— Как объявила?

— Во сне, — сказал бесцветный. — Мы спали, а Она устроила такую zoom-конференцию.на свой лад. Она сказала, что мы должны стать Жнецами. Один из нас — ты его не знаешь, он играл на гудке…

— Это такая недоскрипка?

— Можно сказать и так. Он сказал — какие из нас жнецы, мы — фолк-музыканты, а Миролюб — это я — хэндмейдер, ремесленник. На что Она сказала — вот вы четверо мне и нужны.

— …Это Она направила меня в тот день в наш парк. Я ничего не знал. Я просто шёл по дороге, а меня обогнал курьер на велосипеде. Он очень спешил и обругал меня шайтаном, потому что я не стал прыгать от него на обочину, и ему пришлось меня объезжать… но его заказчик всё равно не дождался бургеров. Когда он отъехал от меня метров на пять, ему на голову упала здоровенная ветка сосны. Целое бревно. Представляешь? Она стегнула меня хвоей по лицу, а курьера убила наповал. Я стоял и пытался понять, жив ли я, или не вполне. Тут явилась она и сказала: «Действуй!»

— И что? — шёпотом спросила Ира.

Бесцветный улыбнулся. Невесело так и нехорошо.

— Ну… ты, наверное, догадалась, какая кожа натянута у нас на бубне. Било для него и свирель с таким проникновенным голосом сделаны из бедренных костей. На гудке натянуты аутентичные жильные струны. А гудок я выдолбил из ветки-убийцы. Она была свежая, пришлось пошаманить с вакуумной сушкой и полимеризацией, но звучит отменно. Всё Красное Счастье пустилось в пляс, когда Жнецы вышли в поле. На наших концертах люди пляшут до упаду. Правда, кто-то потом не поднимается. То есть обычно это случается через день-другой, сегодня был первый раз, когда Матушка забрала жертву прямо во время гудьбы…

«Сейчас я проснусь… сейчас проснусь… сейчас…»

Вместо этого она взвизгнула, потому что пожилой маньяк с молодым азартом щипнул её за внутреннюю сторону бедра.

— Это не сон, — сказал бесцветный.

— С чего ты взял, что…

— У тебя шевелились губы. Ты шептала, что хочешь проснуться.

Ира обречённо кивнула.

— Зачем ты мне это рассказал? — спросила она. — Я… следующая?

Бесцветный покачал головой.

— Матушка считает, что «Жнецам» не хватает женского вокала. Ты нам подходишь.

— Я???

— Ты — Мёртворождённая. Ты родилась без дыхания. Тебя после появления на свет вытаскивали из клинической смерти… не надо таращить глаза, я знаю о тебе даже то, что твоя мать боялась тебе рассказать. Сейчас ты пойдёшь со мной, и я представлю тебя «Жнецам». Ну? Идём.

— А у меня есть выбор?

Бесцветный улыбнулся — в первый раз за всё время по-настоящему.

— Люблю умных. Ну разумеется, нет!

Урожай смертеники

Она сидела на крылечке, сотрясаясь от рыданий. Вокруг расцветал тёплый и ясный июньский день, но для неё весь мир был долиной отчаяния, дочерна выжженной кислотой.

О том, что увидит в доме, она боялась даже думать.

«За что?»

Ужас того лета догнал её.

* * *

(Накануне вечером)

Четвёрка велосипедистов в ярких обтягивающих костюмчиках проехала по деревенской улице, представляющей собой изрядно затравяневшую грунтовую дорогу, и остановилась возле предпоследнего дома. В лучах позднего заката он смотрелся мрачно и насупленно. Ставни казались закрытыми глазами мертвеца; открой их — и встречный взгляд уведёт тебя туда, откуда не возвращаются...

— Криповый домик! — нервно хихикнула одна из путешественниц — стройная офисная фитоняшка. Её личико похудело и потемнело от продолжительной гонки..

— Не гони на моё родовое гнездо, — с притворной суровостью буркнула другая девушка: коренастая и чуть постарше первой — если та недавно преодолела двадцатилетний рубеж, то владычица «родового гнезда» уже разменяла первый четвертак. Она прислонила велосипед к забору, достала ключи, похрустела в замке калитки. — Заходите и велики закатывайте. На улице ничего не оставляйте. Село полупустое, чужих, кроме нас, никого нет. Но лучше не рисковать.

— Тогда надо велики в дом, — вступил третий путешественник — парень примерно одного возраста с владычицей родового гнезда. Он снял шлем и распустил по плечам длинные волосы.

— Кендер истину глаголет, — сказала владычица. — Там комната пустая, в неё всё сгрузим.

— А домик в хорошей форме! Непохоже на заброшку! — заметил четвёртый — ровесник длинноволосого «Кендера». Плотное сложение, круглое лицо и наголо обритая голова придавали бы ему быдловатый вид, если бы не очки в изящной оправе.

— А это не заброшка. Мы сюда каждый год ездим, — ответила владычица родового гнезда.

— Так, Дольф, Кендер! — распоряжалась она, когда вещи водворили в дом, — вон там дровяник, в нём должно быть полполенницы. А вон там душ. Колонка на улице, мы проезжали. Натаскайте воды, залейте бак, растопите в душе печурку. Налейте дополна, чтобы всем помыться.

— Я-то надеялся, тут банька есть, — вздохнул Кендер.

— Баньки нет, — коротко ответила владычица. — Давайте, парни, а мы с Пчёлкой в доме пожужжим, обустроим быт.

Через полтора часа, когда быт был обустроен, все прибывшие приняли душ, два привезённых из города цыплёнка были зажарены над углями, путешественники сидели в комнате за круглым столом и ужинали, запивая приятно подкопчёное жареное мясо вином. Сперва они хотели устроить ужин во дворе, но комары тоже собрались поужинать, и пришлось переместиться в дом, под защиту двери и москитных сеток.

На столе стояли пять свечей, ещё пять расставили по подоконникам. Комната была залита тёплым желтоватым светом.

— Векша, а электричество тут есть? — спросил Кендер владычицу поместья.

— Электричество ещё при Николаев Втором провели, — ответила та. — Просто мать передала — ей дядька Степан звонил, говорил, тут какая-то катастрофа на подстанции. До завтра — никакого света. А что, плохо при свечах сидим?

— Да нет, хорошо. Просто для моего подарка электричество нужно.

Он вышел из комнаты и тут же вернулся, держа в руках небольшую коробку, перевязанную атласной ленточкой цвета красного вина.

— Майя, солнышко, — заговорил он, — поздравляю тебя с двадцатидвухлетием, желаю всего-всего, и дарю вот эту забавную безделушку.

— Что это? — спросила девушка, которую звали Пчёлка.

— Открой — узнаешь.

— Вау! — воскликнула Пчёлка, распотрошив подарок. — Это что за зверь?

— Айфон два джи. Никаких залипающих кнопочек сенсорный экран. Будешь всегда на связи с миром. В России официально не продаётся, но для тебя...

Именинница прервала хвастливый спич Кендера и порывисто расцеловала его, после чего была схвачена и двадцать два раза дёрнута за уши под хорровое пение:

Хэппи бёздэй ту ю,

Хэппи бёздэй ту ю,

Хэппи бёздэй, пчёлка Майя!

Хэппи бёздэй ту ю!

* * *

Их можно было назвать устаревшим словом «друзья». Векша, Дольф и Кендер вместе гоняли в новомодный страйкбол (и с удовольствием объясняли, что пейнтбол — попрыгушки для зажиревших офисных хомячков, а страйкбол — серьёзная тактическая имитация), и даже в цивильной жизни окликали друг друга позывными. Майю с детства дразнили Пчёлкой, хотя она ничем, кроме имени, не напоминала героиню немецкого мультика. Потом дразнилка прилипла и стала вторым именем. Они с Кендером вместе работали в фирме, занимавшейся, как они язвили, «продажей продаж рекламы рекламы»: по будням делили кабинет, а по выходным — постель. Дольф имел те же виды на сильную и независимую Векшу, которая с ним дружила, но переводить дружбу в горизонтальное положение не спешила. Это он невзначай подкинул идею — отметить день рождения Пчёлки Майи в «родовом гнезде» Векши, в полупустом селе. Он рассчитывал, что вдали от цивилизации и в присутствии другой влюблённой пары женское естество возобладает над грубоватой подругой. Кендер и Майя радостно ухватились за эту идею, Векша была не против принять гостей. Поскольку все были велосипедисты, а до деревни - «всего» около сотни километров, решено было ехать на двухколёсных конях.

— Векша, ты не обижайся, но место тут реально криповатое, — говорила Пчёлка Майя. — Я тут вышла, смотрю — в глубине сада кто-то стоит. Возле дровяного сарая. Стоит, вот так сгорбился, будто топор в руках держит, и смотрит...

— Наверное, батя-поконичек пришёл посмотреть, кого я привела, — сказала Векша. — Да шучу я! — добавила она, заметив, как Пчёлка передёрнулась. Именинница любила хорроры, но в реальной жизни была пуглива. Поэтому Векша не стала рассказывать, что батю — здорового нестарого мужика, который мало курил и почти не пил — сгубил тромб, и смерть случилась на том самом месте, где привиделось Пчёлке. Отец рубил дрова, вдруг замер с топором в руках и завалился лицом вниз. — Просто у нас тут тихо, людей мало, а всё то, где люди жили — постройки, всякое там — осталось. Вот и мерещится.

Она подняла стакан, наполовину наполненный красным вином, посмотрела сквозь него на пламя свечи и аккуратно выцедила до дна.

— У нас тут и вправду случилась криповая история, — сказала она. — Десять лет назад, в девяносто седьмом. Люди начали пропадать. А потом от них находили одни кости.

.* * *

— Первым пропал сын нашей соседки, Федя. Он работал в городе, а на выходные приезжал, обычно вечером в пятницу. Соседка, тётя Вика, ждала его и вечером той пятницы, но он не приехал. Не появился он и в субботу, и в воскресенье. Тётя Вика особо не взволновалась: мало ли, какие дела, к тому же Федя — парень молодой, холостой, наверное, нашёл в городе занятие поинтереснее, чем поливать огурцы навозной жижей да обирать колорадов с картошки. Мобильников в селе ни у кого не было, тут и сейчас, чтобы поймать одну палку связи, надо лезть на чердак...

Но в воскресенье утром к ней зашла соседка поболтать и между делом спросила:

«А Федька твой уже умотался с утра пораньше?»

Тётя Вика удивилась:

«А его и не было», — сказала она.

Тут уже удивилась соседка:

«Как так? Я с ним в одном вагоне ехала. Там ещё по вагонам ходили, продавали всякое, он купил рулон сетки от комаров, а то, говорит, у вас старая марля на окнах, толку от неё никакого... Только я от станции на автобусе поехала, а он решил через лес пройти»...

У нас от станции до села можно было доехать автобусом, но он делал большой крюк по шоссе, а можно было пройти напрямик через лес. На автобусе, конечно, быстрее, но он ходил раз в два часа, народ набивался в него как шпроты в банку, а через лес — хорошая натоптанная тропинка, и захочешь — не заблудишься. Час с небольшим хода — и ты дома. Все, кто покрепче, у кого не было с собой тяжёлых вещей и малых детей, ходили по ней. Пошёл в тот раз и Федя...

Векша вздохнула и продолжала.

Тётя Вика побежала по всем соседям, по всем Фединым знакомым. Конечно, никто его не видел. В понедельник она бросилась на станцию, где был ближайший таксофон, стала звонить в город. Вахтёрша в общежитии сказала, что последний раз видела его утром в пятницу. На заводе он тоже не появлялся. Тётя Вика пошла в милицию. Там её выслушали, но посоветовали не гнать волну раньше времени: может, парень просто загулял и потерял счёт времени.

А через неделю в кустах на берегу реки, в полкилометре от посёлка, нашли скелет.

— Феди? — спросил Кендер.

Векша кивнула.

— Да. Он был одет так же, как Федя в ту пятницу. Одежда была цела, только вся пропитана кровью. А под одеждой — совершенно чистые кости, хоть сейчас в школьный кабинет биологии. Ни кусочка мяса.

— Откуда же ты все эти волнительные подробности знаешь? — не поверил Дольф.

— Оттуда, что это я его нашла, — спокойно сказала рассказчица. — Шла через мост, и у меня ветром сдуло бейсболку, и прибило течением к берегу. Я побежала ловить, пока её опять не унесло, и увидела.

— М-да. В шестнадцать лет такое увидеть... — поёжилась Пчёлка Майя.

Векша пожала плечами.

— Да как бы... не поверишь, ничего особенного. В обморок не упала, не обоссалась. Настоящий труп, он ведь не столько страшный, сколько жалкий. Или противный. А там — одни кости. Ни вони, ничего.

Конечно, менты оживились. Меня два раза опрашивали по несколько часов. Как нашла, почему нашла, а в каких вы были отношениях, а кто с ним был в отношениях, а были ли у него враги, а откуда вы знаете про его врагов... к чести для них, не пытались подвести, будто это я обглодала молодого соседа. Не думаю, что я им сообщила что-то полезное. Да и никто из тех, кого они допрашивали, а они допросили почти всё село. Тётя Вика после опознания немного свихнулась. Это понятно. Мало того, что Федя был единственный ребёнок, ещё и погиб как в страшной сказке.

Прошло полмесяца с похорон Фёдора, и тут пропал одинокий старик, дед Петя. Ушёл рыбачить и всё. Его через два дня нашли мальчишки, которые пришли на реку ловить раков...

— Скелет? — спросил Кендер.

— Да. Мирно лежащий скелет в целёхонькой окровавленной одёжке без признаков насильственной смерти.

Менты рыли землю, как стая кротов под первитином, но ничего не накопали. На допросы опять перетаскали всё село — без результата. Опера бродили по лесу, чтобы поймать маньяка, но единственное, чего добились — потеряли двоих своих. Их нашли так же, как Федьку и деда Петю — скелеты в неповреждённой одежде.

Вот тогда кто-то пустил слух, что в смертях виновата местная ведьма, бабка Фёкла Горбунья...

— И её линчевали всем селом? — спросил Дольф.

— Ага, — кивнула Векша. — Сто лет тому назад, ещё до японской войны. Фёкла была наша местная леди Моргана, наводила порчу по заказу и делала яды, которые жёны подмешивали постылым мужьям. Добрые землепашцы и спалили её вместе с избой. За это дело десять человек из нашего села угнали на каторгу, а место, где стояла её изба, заросло бурьяном. А тут решили, что её душа мстит, и надо вымолить прощение.

— Дичь какая! — фыркнула Пчёлка.

Векша полирнула её тяжёлым взглядом.

— А что бы ты делала на их месте, умная моя? — недобро спросила она. — Вокруг творится какая-то лютая хрень, неведомая срань господня обгладывает людей до костей, и, может, ты будешь следующей. А менты не могут защитить даже себя любимых. Твои действия?

Пчёлка сообразила, что жужжать не время.

— Народ дошёл до истерики, атеисты-скептики, вроде нашей Пчёлы, помалкивали и не выделялись...

— Я не атеистка! — возмутилась Пчёлка.

— Помалкивали и не выделялись, — повторила Векша. — И вот как-то ночью все селяне пошли на «Фёклину гарь», как называли это место. Я тоже пошла. Мать твою, как в каком-то трэшевом кино. Представьте, глухая ночь, по улице тащится толпа с церковными свечками, с факелами из тряпок и бензина, половина босиком, простоволосые бабы в ночнушках, рожи перемазаны золой...

— Зачем? — удивился Кендер.

— Коллективное бессознательное, — определила Векша. — Пришли, стали падать на колени, рыдать, рвать на себе одежду, биться головой в землю, вопить — «Фёкла, голубушка, прости неразумных!» Стали водку лить на землю, курям головы рубить, куры безголовые носятся и летают при свете факелов, капли крови и перья летят, дети ревут от страха...

— Они детей потащили? — спросила Пчёлка.

Векша кивнула.

— ...В общем, жесть. Трое ментов, которые торчали в селе, прискакали туда, когда народ уже полчаса бесновался над «Фёклиной гари», и самый главный с какого-то хрена начал орать «Немедленно разойтись!». Но его никто не испугался. Бабы накинулись на него с воплями — «Вы приехали и уехали, а нам тут жить!». Менты решили пострелять в воздух, но оказалось, что против оголтелой толпы три пистульки — так себе оружие. Неизвестно, чем бы это кончилось, но тут откуда ни возьмись в толпу влетела огромная чёрная псина с горящими глазами. Народ завопил «Фёкла, Фёкла!» — и все бросились кто куда. Но это было только начало. Наутро только и было разговоров, что Фёкла в образе чёрной собаки ростом с телёнка велела изрубить иконы на её «гари». Иначе, мол, всех изведёт.

— И изрубили? Это же... кощунство! — вытаращилась Пчёлка.

Векша дёрнула уголком рта.

— Вам, городским интеллигентам, не понять, но простой народ никогда особенно верующим не был. Суеверным — да. От невеликой грамотности и близости к природе. А мать-природа, знаете, суровенька, и может дать шлепка за просто так, чтобы не забывался. Она живёт по своим законам, которые и учёным не вполне понятны, и человек для неё — не венец творения и высшая ценность, а просто мясо. Так что главная мотивация людей на земле — выжить и ухватить кусок пожирнее. Для этого надо столковаться с природными духами и всякой нечистью: кого-то задобрить, кого-то обмануть, кого-то напугать. Деревенская магия — простая, как отношения с соседями. А духовность — это для тех, кто молочко берёт из холодильника.

А вообще-то, в селе чуть не полыхнула гражданская война. Не все на это оказались готовы.

— Иконки порубить? — уточнил Дольф, хотя это и так было ясно.

— Угу. Дошло до драки, точнее, до нескольких потасовок, но кое-как порешили дело миром. Договорились: кто откажется, как тогда говорили, «ради Фёклиного прощения доски порубить», пусть не рубит, но, если опять нечистая сила начнёт объедать народ до костей — будут пенять на себя.

— Так что, порубили? — Пчёлка, в отличие от Дольфа, не смогла произнести в одной фразе слова «порубили» и «иконы».

— Не-а, — мотнула головой Векша. — Менты сделали вывод из прошлой ночи и вызвали подкрепление. В полдень в село въехал автобус ОМОНа. Нас предупредили, что бойцы прошли горячие точки и все как один контуженные, поэтому грубить им опасно. Объявили, что в селе будет проводиться трёхдневная фильтрация, и до её завершения покидать село нельзя, звонить куда-то — тоже...

— И что? — спросил Кендер.

— Село на неделю попало в оккупацию. На неделю, а не на три дня. На въезде и выезде стояли блок-посты, и даже по улице нельзя было просто так пройти. Перетряхнули все дома, нашли два левых ружья, но никого не загребли, потому что ружья оказались ничейными.

— Как это «ничейными»? — удивился Дольф.

— Ну, если бы их нашли у кого-то в усадьбе — это одно... а если они захованы в ухоронках на ничейной земле, на выморочных участках — тут концов не найдёшь. И прикиньте, даже ОМОН в нашем проклятом лесу понёс потери: два бойца ушли патрулировать лесную тропинку до станции и пропали. Их, конечно, нашли быстро. Два костяка в полной амуниции, в брониках, с автоматами, которые даже не сняли с предохранителя.

— А это ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил Кендер.

— Что знают двое, знает свинья, — загадочно ответила Векша.

— Ну и что было дальше?

— Менты так ничего и не нарыли. А я это дело раскрыла.

* * *

— Было это в середине августа. Точнее не вспомню: но оккупация уже кончилась, потому что я свободно поехала в город, вернулась и шла со станции по лесной дорожке.

— Страшно было? — спросила Пчёлка.

Векша задумалась.

— Не поверишь, нет. Не потому, что я какая-то особо бесстрашная. Просто не думала, что это может случиться со мной. Ну смотрите: вот мы сейчас ехали на великах по шоссе, мимо несутся машины. У кого-то из водятлов дрогнет рука — и всё, мы все сыграем в кегли. А потом в ящик. Сплошь и рядом такие случаи. Но ведь мы ехали и прекрасно себя чувствовали!

— Прекрати-и! — завопила Пчёлка. — Я же теперь больше в седло не сяду!

— Да всё нормально, сядешь, как все садятся. Будто ты раньше об этом не знала.

— Я раньше знала, но не думала, а ты мне невроз привила!

— Ладно, девчонки! — вмешался Дольф. — Что там дальше?

— Дальше? По дорожке шла, пирожок нашла... точнее полянку земляники...

— В августе? Поздновато для земляники! — заметил Кендер.

— Сама удивилась. К тому же земляника была крупная, какой в природе не бывает, а пахла... Ну, как бы вам объяснить... Запах чересчур земляничный с оттенком карамельности. У меня даже голова от него закружилась. Ягодки были какие-то странные, чересчур сочные. Но это я уже потом отрефлексировала, а тогда кинулась набирать. Хотела мать удивить августовской земляникой. С собой у меня ничего не было, я стала набирать в бейсболку... хорошо, что не в рот. Только набрала полную бейсболку, как мне кто-то как даст пендаль! Я полетела кувырком, поднимаюсь и вижу: передо мной стоит козёл. Здоровый пегий козлище-производитель, тёти-Викин, злой как чёрт и, кстати, похожий на чёрта, особенно, когда вставал на дыбы. Последнее время тёте Вике было не до хозяйства, этот чертила и удрал. В лес погулять, как тот серенький козлик из песенки.

И вот, я стою на карачках, а это адская тварь злобно мекает, встаёт на дыбки, мотает рогатой башкой и роет землю копытами. Что ему взгрезится в следующий момент, один Бафомет знает. Я отползла за дерево и стала смотреть, что будет дальше. Но козёл потерял ко мне интерес. А земляникой, наоборот, заинтересовался. Он сунул морду в бейсболку и сожрал несколько ягодок. Потом отошёл к противоположной обочине и принялся жевать берёзовую ветку.

Я высунулась из-за дерева, хотела забрать бейсболку, но козёл этого не хотел. Он развернулся, злобно мекнул, привстал на дыбки, снова опустился на четыре ноги и пошёл на меня, наклонив башку. Снова пришлось прятаться. Козёл, конечно, не бык, но с этой тварью и здоровые мужики не связывались. Так повторялось несколько раз: стоит мне потянуться к бейсболке, рогатая тварь кидается на меня. Чем моя кепочка так его пленила — не знаю. Фетишист, наверное.

Так продолжалось минут пятнадцать, а потом козёл вдруг начал шататься, как пьяный или накуренный. А потом завалился на бок. Я поскорее схватила бейсболку и хотела уйти, но тут козёл вдруг завопил, как кот перед дракой: «Увяааауи!». Я на всякий случай шарахнулась за дерево, но оказалось, что ему не до меня.

Он вскочил, и вид у него был совершенно ошалелый, будто его огрели кувалдой. ноги разъезжались и не слушались. Он снова заорал, а потом стал творить такое, будто в него вселились черти и устроили дискотеку. То встанет на дыбы, то на передние ноги, то падает на землю — и орёт, как резаный, визжит, хрипит.

Я поняла, что ему просто дико больно.

Потом я увидела, что от него брызжет кровь. У него просто лило из задницы и изо рта. Козёл крутился, кувыркался, потом упал и стал корчиться на земле. Он корчился и кричал всё слабее и наконец замер — издох.

Я за свои шестнадцать лет селянства повидала всякое, но к такому меня жизнь не готовила. Мне стало не по себе. Я бы не удивилась, если бы он встал на задние ноги и сказал мне басом «Петрификус тоталус!» или «Авада кедавра!». Но он спокойно лежал, и я поняла, что это простой дохлый козёл.

А дохлый козёл всё-таки был непростой. Потому что когда я набралась смелости подойти к нему, я увидела, как у него из пасти выбежала вот такая мокрица, — Векша раздвинула пальцы на ширину пяти сантиметров. — Чёрная, блестящая, как жужелица. Я чуть не обоссалась от страха, особенно когда эта тварь побежала в мою сторону. Потом я увидела, что брюхо козла ходит ходуном. Через несколько секунд его прорвало изнутри, и оттуда сыпанули эти твари... Я отбежала и с расстояния в пять метров смотрела, как они пожирают козла. Через несколько минут от любимца тёти Вики остались кости да клочья шерсти.

— Жесть, — прокомментировал Кендер.

— Ага. Фильм ужасов. Мокрицы сделали своё дело и разбежались. Что с ними было дальше — понятия не имею. А я... а у меня в голове начали роиться мысли. Вот как те самые мокрицы. «Козла обглодали до костей. Как тех, кого находили в лесу. Точно так же. Теперь я знаю, кто это делает — эти хреновы мокрицы. Откуда они взялись? Странные ягоды. Земляника на исходе августа. Козёл поел ягод, а через несколько минут его скрутило. А потом его сожрали изнутри. Наверное, мокрицы попали в него с ягодами. То есть не сами мокрицы, а их яйца».

Я подошла к бейсболке: она ещё валялась на обочине тропинки, и возле неё -рассыпана горсть ягодок. Вот теперь мне стало по-настоящему страшно. До дрожи коленках и синих пальцев. Но я захотела докопаться до правды. Поэтому я сгребла ягодки в бейсболку и пошла домой.

На околице села бродила стайка куриц. Одна пеструха отбилась от подруг и забрела в кусты. Там я сыпанула ей несколько ягодок, которые она по куриной непроходимой тупости склевала, и стала ждать. Через несколько минут пеструха начала спотыкаться на ровном месте, потом закемарила... а ещё через некоторое время от неё остались только кости и пёрышки.

Я поняла, что поймала тайну за хвост. Ягодки на самом деле были яйцами мокриц. Одно было непонятно: курица склевала десяток ягод, а мокриц из них вылезло сотни полторы. Откуда они взялись?

И тут меня осенило. Не сами ягодки, а семечки на них, как семечки на обычной землянике! Это же и есть яйца! Больше просто нечему!

Я решила проверить это и подвергла смертельной опасности ещё одну квочку. Я отскоблила ногтями кожицу с ягодок вместе с семечками и скормила мякоть курице. Курица всё сожрала, и через некоторое время её накрыло. Она стала спотыкаться и скоро закемарила, как первая. Я всё ждала, не начнут ли жрать изнутри, но ничего подобного. Она коматозила часа полтора, но потом кое-как расшевелилась.

В поняла, что совершила открытие. Пазл сложился. Эти мокрицы из жопы Вельзевула мимикрируют под землянику. Каждая «ягодка» — кладка яиц. Кто съест ягодку, становится инкубатором и пищей для малюток. Почему сок одурманивает? Наверное, чтобы не отпугивать мясные консервы. Потому что если мокрицы будут жрать свои жертвы наживо, это будет слишком заметно, и кто-то установит связь: скушал ягодку смертеники — умер, сожранный изнутри.

— Смертеники? — Дольф поднял брови.

— Ага! — улыбнулась Векша. — По-моему, удачное название.

— Сама придумала?

— Нет, — покачала головой рассказчица. — Оно мне приснилось. За пару дней до того, как я совершила открытие века...

— Слушай, а почему же тот козёл, ну, не заснул? — спросила Пчёлка.

— Не знаю. Может, он съел слишком мало ягодок. Или у него была толерантность... то есть резистентность к наркозу смертеники.

— И что дальше?

— Дальше я пришла домой. Наверное, я была такая загруженная, что мать навалилась на меня с расспросами не хуже ментов. Решила, что я то ли под кайфом, то ли меня только что жёстко изнасиловали трое беглых спидоносных зеков, и я отхожу от шока. Кое-как отбрехалась: мол, нормально всё, просто ПМС кроет.

— А ты не сказала?..

— Про ягодку смертенику? А кто бы мне поверил? Последние ягодки я скормила подопытным курам. Я понимала, что надо всех предупредить, пока опять никто не нажрался, только для этого надо показать ягодку смертенику в действии. Вот и пошла назавтра в лес. Но, сколько ни бродила, ничего не нашла. Ни одного кустика. Даже скелет козла валялся на прежнем месте, за кустом его с тропинки не было видно, а полянка смертеники исчезла, как не бывало. Я ходила в лес целую неделю и ничего не нашла. Но оно и к лучшему. Больше в нашем лесу не находили скелеты тех, кто ушёл из дома полдня назад.

— Вот только я с того лета не могу есть ни клубнику, ни землянику, — добавила Векша.

Дольф хохотнул неприятным «жестяным» смехом, который он долго вырабатывал.

— Класс!

— Думаешь, я гоню?- нахмурилась Векша.

— А мне нравится. Готовый блокбастер. Жаль, на «Парамаунт» не возьмут, а российское кино — это в рифму.

— Да ладно, есть и у нас нормальные кИна... — возразил Кендер — только чтобы возразить.

— В Раше могут снимать только трэшак про воров и мусоров. — отрубил Дольф. — А фантастика и хоррор — это «обнять и плакать». Вон, в феврале вышли «Мёртвые дочери»...

— Ой, не напоминай! — скривилась Пчёлка. — Хотела посмотреть русский хоррор, а получила дозу рвотного... Вот бы по Векшиной сказке кино снять...

Векша вздохнула.

— Ладно, у вас тут выездной клуб киноманов, а мне ссать охота. Я щас... — Она поднялась и вышла, чуть сильнее обычного хлопнув дверью.

— Обиделась, что ли? — фыркнул Дольф.

— По ходу, да, — сказал Кендер. — И обидел её ты. Ни за что.

— Чем? Тем, что в её страшилку не поверил? Да мы не в детском садике на горшочках сидим.

— Пацаны... — тихо сказала Пчёлка, — а ведь Векша реально ягоды не ест. Ни клубнику, ни землянику, ни малину.

— Пчёл, ну не ожидал от тебя такой наивности! — ухмыльнулся Дольф. — Ты не думала, что у неё может быть аллергия?

— Она бы сказала...

— Не хочет говорить. Она же вся такая сильная женщина, крепкая селючка, и вдруг — аллергия, как у городского заморыша. Стесняется своей слабости. Я её понимаю. У меня близорукость с девяти лет, но я до двадцати очки стремался носить. Дебил.

— Дебил, — подтвердила от двери Векша. — В нормально подобранных очках живёшь как человек. А так только щуришься и глаза ещё больше ломаешь.

— Где ты была, средоточие мудрости, в пору моего пубертата... — проворчал Дольф.

Векша открыла рот, чтобы сказать колкость, но тут издалека донёсся вой и причитания на три голоса. Все, кроме Векши, подпрыгнули.

— Ш-што это? — пролепетала поклонница хорроров Пчёлка.

— А это обряд на Фёклиной гари, — ответила Векша. — У нас с того лета, как случился урожай смертеники, в селе завелась секта. Три чокнутые бабы, одна старая карга, вторая лет тридцати... теперь сорока с лишним, и третья девчонка — ну, сейчас ей за двадцать — стали в ночь полнолуния туда ходить. Молятся Фёкле Горбунье, водку на землю льют, курям головы рубят. Они щас до первых петухов будут выть, а потом сгинут.

— А? — вякнул Кендер.

— По домам пойдут. Вот что... Вы как хотите, а я спать. Сегодня под сотню намотали, мои бицепсы и квадрицепсы окаменели, а задницей можно орехи колоть. — Она, не обращая внимания на присутствующих, стянула джинсы и залезла в постель на кровати, украшенной никелированными шарами. — И ещё. Туда, — она сделала ударение на этом слове, — лучше не ходите.

— Куда? — спросил Дольф.

— Ты сам знаешь. На обряд. Сам говоришь, что это жизнь, а не фэнтези. Мало ли что.

Она отвернулась к стенке, давая понять, что в разговоре более не участвует.

— Векша права, после такого тура, как сегодня, надо отоспаться, — сказал Кендер.

Вопрос спальных мест решился просто. Пчёлка и Кендер, повертевшись, умостились на второй кровати, которая была спроектирована в те времена, когда рост сто восемьдесят сантиметров считался почти великанским, а не средним. Дольф устроился на полу. Правда, среди ночи темноту прорезал спокойный и ясный голос Векши.

— Дольф, какого хрена?..

— Просто я на этом полу все мослы отлежал, — просипел Дольф.

— ...Какого хрена твоя рука делает на моей груди?

— Мне надо её куда-то положить. У меня руки не отвинчиваются.

— Вот и помоги себе своими руками. Или Пчёлку раскрути. У них с Кендером открытые отношения.

— Да я...

— Дольфик, если хочешь сейчас спать со мной — спи. Или проваливай.

* * *

Векша проснулась, когда раннее июньское солнце поднялось уже довольно высоко. Первое, что она обнаружила — это лёгкую ломоту в натруженных вчера мышцах, второе — отсутствие сопостельника. Оглядевшись, она поняла, что в комнате одна. Гости все втроём куда-то ушли.

Она прикрыла глаза и растянулась на кровати, медленно отплывая в зыбкую страну сновидений. Что ни говорите, а утренний сон — это высший кайф.

Но долго поспать ей не удалось. Хлопнула входная дверь, и вскоре в комнату ввалились трое её спутников, мокрые, полуодетые и довольные.

— Доброго утречка, спящая красавица! — окликнул её Дольф.

— Доброго! — отозвалась Векша. — На реке были? — хотя вопрос был явно излишним.

— Ага! — ответила Пчёлка. — Водичка класс! Жаль, тебя там не было.

— Хотели тебя разбудить, но ты так сладко спала, что рука не поднялась тебя тормошить, — сказал Дольф.

— А нам и втроём было неплохо, — с милой улыбкой промолвила Пчёлка и чуть-чуть покраснела.

— Пчёл, ну ты... Блин! Нафига об этом говорить? — засуетились оба кавалера, которые покраснели чуть более заметно.

— Ой, да ла-адно! Няши-стесняши! Зато будет, что на старости вспомнить! — беззаботно ответила Пчёлка. — Векша, смотри, — Она положила на стол бейсболку, в которой ярко и нежно розовела горочка земляники. — Мы тут на околице ягод набрали. Это земляника или луговая клубника, я не очень разбираюсь. Крупные и сладкие, чистый мёд! — Она отправила в рот щепотку ягод. — М-м-м... просто вкусовой оргазм! Эй, Векша! Векша! Ты в порядке?

— В порядке... — упавшим голосом ответила Векша.

— Класс, что ты меня сюда вытащила. В такие дни тухнуть в городе... как... как-то... — Она помотала головой и съела ещё щепотку ягод. — Чё-то голова закружилась... парни, вы меня так уе... кхмм, уездили, что я, пожалуй, прилягу, немножко вздремну.

Она сняла мокрые футболку и шорты и во всей красе залезла в постель.

— Векша, не плачь, мы все тебя любим... — пробормотала она, погружаясь в сон. — Не плачь, всё будет хорошо...