Бастион

Глава 1

Это была засада. Настоящая, продуманная, беспощадная. Не стычка и не нападение — именно засада, будто сама тень леса ополчилась против нас.

Буквально за несколько минут от отряда в сорок закаленных в стычках наемников осталось двое. Сорок человек — это не просто цифра. Это гул голосов у костра, стук кружек, уверенность, что за спиной прикрыт. А теперь это тишина, прерываемая лишь хрустом веток под нашими ногами да предательским стуком сердца в ушах. И мокрый, липкий звук, который все еще стоял в воздухе, смешавшись с запахом свежей крови и развороченной земли.

Мы даже не поняли, что это было. Не существо — всплеск тьмы, запредельная скорость, мелькающий серп когтей, отражающий тусклый свет сквозь кроны. Оно не рычало. Оно шипело, как раскаленное железо, опущенное в воду, и этого звука было достаточно, чтобы сковывать душу ледяными тисками ужаса.

Я споткнулся о тело нашего капитана, его стеклянные глаза с удивлением смотрели в небо. Его стальной нагрудник был распорот, как бумага.

— Бежим! — прохрипел Рорк, мой напарник, хватая меня за рукав. Его лицо было белым как мел, а в глазах читалась та же животная паника, что пожирала и меня. — К черту все! Не за такой ужас нам платят!

И мы побежали. Не в порядке отступления, не прикрывая друг друга — мы бежали, как затравленные звери, забыв о достоинстве, о долге, о брошенном снаряжении. Только бы отсюда. Только бы подальше.

Сержант Гарн, старый ворчун, всегда говорил: «Платят не за риск, парни, платят за результат». Какой, к черту, результат? Какие деньги могут оплатить этот леденящий душу ужас, это чувство, что ты — просто дичь, которую загнали в угол?

Я не обернулся. Я просто побежал быстрее, подгоняемый чистым, неразбавленным инстинктом выживания. Плата? Теперь я готов был отдать все деньги мира, лишь бы никогда не слышать этот тихий, шипящий смех, который поплыл за мной по пятам.

Пересек небольшой ручеек, даже не заметив холода воды — ноги сами вынесли меня через узкий поток, едва не поскользнувшись на скользких камнях. Адреналин заглушал все, кроме всепоглощающего страха.

И вот я выбежал на опушку. Резкий порыв ветра ударил в лицо, и от этой внезапной открытости стало еще страшнее. Позади — густой, почти непроглядный частокол стволов, откуда я только что вырвался, настоящая стена тьмы, таящая в себе нечто невообразимое. Впереди — лунная долина, залитая холодным, обманчиво спокойным светом.

Страх. Он был ужасен. Это был не просто испуг, не мимолетная вспышка паники. Это было физическое ощущение. Желудок сжался в тугой, болезненный комок. Горло пересохло так, что каждый вдох обжигал, как раскаленный песок. Сердце не просто колотилось — оно яростно билось о ребра, словно отчаянная птица, пытающаяся вырваться из клетки. Каждый мускул, каждое волокно тела дрожало мелкой, предательской дрожью, которую было не остановить.

Я замер на краю леса, пытаясь загнать в легкие хоть немного воздуха, но дышал прерывисто и поверхностно. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который я все равно прислушивался к каждому шороху позади. Любой треск сучка, любой шелест листьев заставлял вздрагивать и обливаться холодным потом.

Мыслей не было. Была лишь одна животная, примитивная команда: беги, прячься, живи. Но ноги вдруг стали ватными, предательски подкашиваясь. Осознание того, что я остался совсем один, наедине с этим тихим, шипящим ужасом, накрывало волной тошноты.

Я выхватил меч, стальной клинок зловеще звякнул о ножны, и я принял низкую стойку, готовясь встретить угрозу. Сердце бешено колотилось, каждый мускул был напряжен до предела, ожидая того самого всплеска тьмы, того свиста когтей в воздухе.

Но ничего.

Тишина.

Словно та угроза, что окружала меня, давила и преследовала, вдруг бесследно исчезла. Не было слышно ни шипения, ни крадущихся шагов. Даже лес замер в неестественном, гнетущем молчании. Не пели сверчки, не шелестели мыши в траве. Было слышно только мое собственное предательски громкое дыхание и лихорадочный стук крови в висках.

И от этой тишины стало еще страшнее. Хуже явной атаки была только эта невыносимая неизвестность. Я знал одно: нельзя верить затишью. Это не отступление. Это перезарядка. Затишье перед новой, еще более яростной бурей. Оно просто играло со мной, как кот с мышью, давая ложную надежду, чтобы потом разбить ее с удвоенной жестокостью.

Так и стоял. Меч в окоченевших пальцах постепенно тяжелел, превращаясь из грозного оружия в неподъемную железную палку. Ноги затекли и ныли от неподвижности, спина покрылась ледяным потом. Я вглядывался в каждую тень, в каждое движение веток, искал хоть малейший намек на опасность. Минуты растягивались в часы. Лунный свет медленно полз по небу, меняя рисунок теней, и каждая новая тень казалась движущимся противником.

Прошло уже много времени. Адреналин давно отступил, сменившись леденящей усталостью и опустошением.

Все же я нашел в себе силы — не силы воина, а последний жалкий остаток воли, чтобы убрать меч обратно в ножны. Лезвие с глухим лязгом скрылось в кожаном чехле, и этот звук прозвучал как капитуляция. В чем был смысл? Сталь оказалась бесполезной против этой тени.

Я просто повалился на траву, как подкошенный. Не лег, не прилег отдохнуть — рухнул всем телом, ощутив, как холодная, росистая влага тут же проступила сквозь тонкую ткань рубахи. Ночной марафон ужаса и это бесконечное, выматывающее ожидание смерти у стены леса выбили из меня последние остатки не то, что сил — самой жизни. Мои конечности были тяжелыми и чужими, разум — расплывчатым и туманным. Даже страх, этот верный спутник последних часов, притупился, уступив место полной, абсолютной апатии.

Что будет, то будет. Пусть берет. У меня больше не было ни капли энергии для сопротивления.

Сон наступил мгновенно. Это был не здоровый, восстановительный отдых, а бездонный провал в небытие, глубокая и беспробудная пустота, куда рухнуло мое изможденное сознание. Но даже в этом забытьи не было покоя. Мне снился бег. Бесконечный, изматывающий бег по темному лесу, где из каждой тени шипело что-то невидимое, а за спиной слышался мерный, неумолимый топот, всегда на одной дистанции, всегда приближающийся. Я спал, но мое тело вздрагивало в конвульсиях, пальцы непроизвольно впивались в влажную землю, а на лице застыла гримаса беззвучного крика. Это был не сон, а продолжение кошмара на ином, внутреннем уровне. Последний рубеж, где разум пытался сражаться с тем, против чего оказалось бессильно тело.

Встал я ужасно разбитый, будто меня переехало несколько повозок, груженных камнем. Каждая мышца ныла и протестовала против малейшего движения. Голова была тяжелой и туманной, глаза залеплены слипшимися веками. Вся одежда за ночь вымокла от росы и пота, холодная, липкая тряпка, неприятно отдающая сыростью телу. Я ежился от каждого порыва ветра, который заставлял мокрую ткань леденить кожу.

Но сквозь эту физическую разбитость пробивалась одна пронзительная, дикая мысль: я жив. Живее всех их. Гарна, Рорка, всего того отряда, что теперь навсегда остался гнить в том проклятом лесу. Призрачная радость, горькая и отравленная, но все же радость, теплилась где-то глубоко внутри. Это было не ликование, а скорее ошеломленное удивление самого факта своего дыхания, стука собственного сердца.

Я медленно, словно старик, плелся по лесу, уже не бежал, а брел, почти не скрываясь. Осторожность притупилась вместе со страхом. Что бы ни охотилось на нас, оно, похоже, удовлетворилось своей кровавой жатвой и оставило меня в покое. Или просто отпустило, чтобы поиграть еще.

Через несколько часов чаща начала редеть, и я вышел на проселочную дорогу, давно заросшую бурьяном и молодым кустарником. Колеи, когда-то пробитые телегами, теперь были лишь смутными углублениями в земле, заполненными прошлогодней листвой. Когда-то здесь, на самом краю королевства Сверн, кипела жизнь. Существовало несколько небольших деревень, о которых теперь напоминали лишь жалкие останки: почерневшие, сгнившие нижние венцы срубов, поросшие мхом и грибами; одинокая, покосившаяся дверная косяка, ведущая в никуда; ржавые обручи от бочек и обломок плуга, намертво вросший в землю. От тех поселений остались лишь гнилые деревяшки, печальные свидетельства того, что жизнь отсюда ушла. И судя по тому, что никто не вернулся, ушла она не по своей воле.

Тишина здесь была иной — не зловещей, как в той чаще, а мертвой, забытой. И от этого становилось еще тоскливее на душе.

Пройдя одну из таких деревень-призраков, я с еще большей тоской ускорил шаг. Вид давно забытой смерти нагонял на душу леденящий холод, куда более пронзительный, чем мокрая одежда. Еще через час чаща окончательно расступилась, уступив место вытоптанной копытами и колесами земле. Я вышел на настоящий, обжитый тракт. Под ногами была не грязь, а утрамбованная щебенка, по краям виднелись свежие следы телег и навоз — признаки жизни, которые сейчас казались величайшим благом.

Так, бредя по обочине, понурив голову и стараясь не привлекать внимания своим потрепанным видом, я услышал позади себя скрип колес и мерный топот лошадиных копыт. Меня нагнал небольшой караван — пара простых деревенских телег, груженных снопами сена и мешками с зерном, в сопровождении нескольких крестьян.

Они с опаской косились на меня — незнакомца с пустыми, дикими глазами, в грязной и мятой одежде. Я поднял руку в мирном жесте, голос мой прозвучал хрипло и непривычно громко после долгого молчания:

— Прошу вас… можно к вашему каравану? До города еще полдня пути, а ноги не несут.

Пожилой возчик на первой телеге, лицо его было испещрено морщинами, как высохшей землей, придержал лошадь и внимательно, по-крестьянски обстоятельно, меня оглядел. Видимо, он не увидел в мне угрозы, только крайнюю усталость.

— Садись, что уж там, — буркнул он, кивнув на вторую телегу. — Место есть.

Облегчение волной накатило на меня. Я побрел к телеге и с тихим стоном взгромоздился на мягкие, упругие снопы сена. Пахло пылью, солнцем и сухой травой — простыми и такими невероятно добрыми запахами жизни. Древесина телеги поскрипывала, лошади фыркали, крестьяне перебрасывались негромкими словами — обычные, успокаивающие звуки. Я откинулся на сено, чувствуя, как напряжение последних суток начинает медленно, по капле, отпускать. Ужас остался там, в глубине леса, а здесь, на тракте, пахло миром и спасением. Откупорил свою фляжку и сделал глубокий, обжигающий глоток. Дешевый крепкий эль ударил в голову, но после пережитого он показался напитком богов.

— Эх, хороша... — хрипло выдохнул я, чувствуя, как тепло разливается по изможденному телу.

Вот так, медленно и верно, под мерный скрип колес, мы добрались до небольшого городка — места, где крестьяне собирались сбыть свое зерно и купить инструментов. Я слез с телеги, кости ноя от неподвижности, и поблагодарил возчика.

— Держи, за услугу, — я вручил старому крестьянину серебряную монету.

Тот удивленно уставился на монету, потом на меня, смерив взглядом мой поношенный и испачканный вид. Для его нехитрого расчета эта плата была непомерно щедрой. Он что-то хотел сказать, пробормотал: «Да я не за тем...», но я уже отвернулся, кивнув на прощание. Мне было не до разговоров.

Деньги... Я скопил их уже давно. Целый тяжелый кошелёк, туго набитый золотом и серебром, висел на поясе. Мне спокойно могло хватить на небольшой, но крепкий домик в столице королевства, подальше от этой пограничной глуши. «Хватит, — думал я, — пора завязывать с этой жизнью». Но сначала — отчитаться. Долг. Последний.

Направился в гильдию наемников. Знакомое неказистое здание в два этажа с чуть покосившейся деревянной вывеской, на которой когда-то было нарисовано что-то героическое, теперь смытое дождями. Воздух у входа пахнет дешевым пивом, потом и старым деревом.

Как только я вошел в полутемный зал, на меня уставилось несколько пар глаз. Пара молодых искателей приключений, старый рубак с шрамом через глаз, играющий в кости с трактирщиком. Все замолкли. Мое появление было явно неожиданным. Я был из «Бастиона», а он должен был вернуться лишь через неделю. И вот я здесь — один, грязный, с пустыми глазами и с лицом, на котором было написано все, что с нами случилось.

Я направился к стойке, но это было не нужно. Буквально через несколько секунд с лестницы второго этажа, громко топая, слетел, как ураган, местный глава гильдии, Натир. Его круглое, обычно невозмутимое лицо было бледным, а глаза — испуганными и ничего не понимающими. Он уставился на меня, будто видел не меня, а свое разорение и позор.

— Эйнар? — его голос сорвался на фальцет. Он откашлялся и подошел почти вплотную, понизив голос до шепота, но в мертвой тишине зала его было отлично слышно. — Что случилось? Где отряд? Почему ты один?

Я посмотрел куда-то мимо него, на потрескавшуюся стену. Сказать это вслух — значило сделать это окончательно реальным.

— Нету больше «Бастиона», — прозвучало глухо, будто не мой голос.

Натир аж подпрыгнул.

— Но... как? — он схватил меня за рукав, его пальцы дрожали. — Сорок человек! Лучшие! На задании по поимке бандитов! Что там могло...

Долго раздумывать я не стал. Что было смысла скрывать? Я честно, монотонно, без эмоций, словно зачитывая протокол, высказал то, что случилось за последние два дня. Засада. Тень. Скорость. Крошево из стали и плоти. Бег. Тишина. Руины деревень. Натир слушал, не перебивая, его лицо становилось все серьезнее и мрачнее. Он не выражал недоверия — он видел состояние, в котором я был. Он достал свиток и перо и начал все внимательно записывать, изредка переспрашивая детали: «Как выглядело?», «Звуки?», «Следы?».

Когда я закончил, в зале стояла гробовая тишина. Искатели приключений бледнели. Старый ветеран перестал бросать кости и мрачно смотрел в свою кружку.

Натир отложил перо и тяжело вздохнул.

— Ладно, Эйнар... Иди в таверну, отдохни. Гильдия оплатит. Мне нужно... мне нужно составить срочное донесение в столицу. То, что ты рассказал... это меняет все.

Я вышел на улицу, и после полумрака гильдейского зала дневной свет ударил по глазам, заставив щуриться. Воздух, пахнущий пылью, навозом и дымом из печных труб, показался невероятно свежим после спертой атмосферы того разговора.

Я не сразу тронулся с места, прислонившись к грубой, теплой на солнце стене здания гильдии. Состояние было странным: физическое истощение боролось с адреналиновой дрожью, которую вызвали воспоминания. Рассказав все Натиру, я как будто сбросил с плеч тяжкий груз, но на его место легла другая тяжесть — тяжесть официально зафиксированной катастрофы. Теперь это была не только моя трагедия, а «инцидент с гибелью личного состава», дело для отчетов и, возможно, расследования.

Я медленно, почти механически, направился в таверну «У старого дуба». Ноги сами несли меня по знакомой ухабистой улице. Пропустил мимо себя телегу, крики торговца, лающих собак. Звуки будничной жизни города казались приглушенными, доносящимися из-за толстого стекла. Я был здесь, но мое сознание все еще было там, в том лесу, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь собственным сердцебиением.

Таверна оказалась такой же, как и всегда: низкие темные балки, запах кислого пива, жареного лука и старого дерева. Горстка завсегдатаев лениво перебрасывалась словами в углу. Трактирщик, толстый мужчина с засаленным фартуком, лениво протирал кружку.

Мое появление снова вызвало короткую паузу. Вид у меня был, должно быть, подходящий: помятый, в грязной одежде, с пустым взглядом. Я подошел к стойке.

— Натир из гильдии сказал, что все за мой счет, — мои слова прозвучали хрипло и отрешенно.

Трактирщик кивнул, без лишних вопросов. Видимо, Натир уже успел послать вестового или такие случаи здесь были не в новинку.

— Комната наверху, третья дверь. Еда? Питье?

— Питье. Крепкое, — сказал я. — И чтобы горячая вода была. Для умывания.

Мне принесли кувшин с темным, почти черным элем и указали на маленькую комнатушку в задней части таверны, где стоял медный таз. Я запер дверь, скинул с себя липкую, пропахшую потом и страхом одежду и начал сдирать с себя грязь и запекшуюся кровь тряпкой, смоченной в теплой воде. Это был не ритуал очищения, а простая механическая необходимость. Смотреть на смываемую в таз грязную воду было противно.

Затем, уже в чистой рубахе, взятой из своего походного мешка (спасибо, он остался со мной), я поднялся в номер. Это была келья: кровать с сеном, стол, стул. Я сел на стул, отпил из кувшина. Алкоголь обжег горло, но не принес ни ожидаемого забвения, ни успокоения. Только легкую оглушающую волну, которая на мгновение приглушила остроту картин в голове.

Я сидел и смотрел в стену, за которой слышались приглушенные голоса и смех. Я был жив, в безопасности, у меня были крыша над головой, еда и питье. Но чувствовал я себя так, будто оставил большую и самую важную часть себя в том лесу, на той опушке. И теперь был лишь пустой оболочкой, которая медленно и мучительно пытается понять, что делать дальше.