Барнаби

Глава 1

Знаки Ордена на воротнике гостьи Барнаби разглядел раньше, чем её лицо. Дверь ещё не закрылась, а он уже отступал на полшага от прилавка и разводил губы в улыбке — широкой, открытой, той самой, с которой встречал самых дорогих покупателей. Пыли на обуви нет. Не обход. Шла целенаправленно, и шла к нему.

— Госпожа! Какая честь для моей скромной лавки. Проходите, прошу вас. У меня как раз подоспела новая партия солнечников — с липовым мёдом и капелькой корицы, сам Златоликий велел мне отложить лучшие для такого случая.

Он сделал приглашающий жест в сторону витрины, где под стеклом золотились свежие солнечники. Улыбка держалась, хотя в груди уже поднималось знакомое холодное тесто: спокойно, Барнаби, ты честный пекарь, ты просто продаёшь сладости.

Женщина подошла к витрине плавным, бесшумным шагом. Опустила взгляд на солнечники.

— Сам Златоликий, значит. Громкая рекомендация для скромной лавки. Покажете, что он для меня отложил? Заодно расскажете, с каких пасек мёд берёте. Я наслышана, что у вас тут всё… особенное.

— С пасек старой Греты, что за Восточными воротами, — Барнаби наклонился к витрине и подцепил лопаткой самый румяный солнечник, уже приподнимая его над стеклом. — Тридцать лет у неё беру — липа, чистейший сбор. Позволите угостить вас вот этим, с пылу с жару? Он ещё дышит.

Спросила про мёд. Слава Златоликому, что про мёд. Грету каждая собака знает, тут нечего прятать. Но с чего вдруг гостье Ордена интересоваться пасеками?

— Старая Грета — её каждая собака в Восточном квартале знает, госпожа. У неё ульи стоят прямо в липовой роще, за ручьём. Я сам к ней езжу каждую осень, пробую мёд с деревянной ложки, ещё тёплый от солнца. В этом году липа цвела особенно душисто — Грета говорит, такого сбора лет десять не было. Я и в тесто кладу меньше мёда, чем обычно, а сладость всё та же, вы только попробуйте…

Он чуть опустил лопатку, но не положил солнечник обратно — держал его между ними, как подношение, от которого неудобно отказаться. Болтает как мальчишка на побегушках. Она же не за мёдом пришла — за мёдом приходят с бидоном, а не с таким взглядом. Но пока он говорит — она слушает, а не спрашивает. Значит, говори.

Женщина молчала. Смотрела сквозь солнечник, как сквозь стекло.

Барнаби плавно опустил лопатку и переложил выпечку на фаянсовую тарелку, что стояла на прилавке. Пододвинул тарелку к гостье на пару дюймов. Выпрямился и убрал лопатку за край витрины, складывая руки на чистом фартуке.

— Вот, прошу. Вы только вдохните — чувствуете? Карамельная корочка, а внутри — мякиш, как облако. Я такие только по особым дням пеку, когда мёд сам в руки просится.

Молчит. Он ей про облако, а она… да что ж ты за покупательница такая, госпожа? Грета, Грета — что тебе Грета? Старуха чиста, как её воск. Но он-то уже битый час распинается, а она даже не кивнула. Может, ей и не мёд вовсе нужен был, а он, дурак, сам ей всё на блюде… Ладно, положил — и отступи. Не части, Барнаби. Дай ей слово. Или пусть ест. Рот займёт — глядишь, и вопросы кончатся.

— Тридцать лет у одной пасечницы — это постоянство, которое нынче редко встретишь, — женщина чуть склонила голову набок, лёгкая улыбка тронула губы. Взгляд по-прежнему на его лице, не на тарелке. — Сразу видно, что вы дорожите качеством, Барнаби. Наверное, и другой ваш… особенный товар — для тех, кто понимает, — вы держите на таком же высоком уровне. Сладости не для всех, я полагаю.

Вот оно. Не про муку спросила. И он не про муку ответит.

— Ах, госпожа, вы мне льстите. Особенный товар… я всего лишь пекарь. Всё моё особенное — вот оно, под стеклом. Тридцать лет одно и то же: мука, мёд, пряности. Но если вы о том, что не всякий ценит тонкий помол и выдержанную опару, — тут вы правы. Иные глотают не жуя, а другие… другие чувствуют, что в тесто вложено. Вы из тех, кто чувствует, я сразу понял.

Нет у меня ничего особенного. Всё под стеклом. Всё на виду. Если ты ищешь другое — ищи в другом месте, госпожа.

— И всё же, Барнаби, такие ценители, как вы говорите, наверняка приходят к вам не за солнечниками. Им нужно что-то… тоньше. Вы ведь держите для них кое-что не под стеклом.

Она не отстанет. Но он даст ей то, что она просила — «не под стеклом». Пусть это будет мёд в сотах, а не то, что она ищет. Пусть подавится его любезностью.

— Ах, госпожа, вы заглянули в самое сердце старого пекаря! Ну конечно, есть у меня кое-что не под стеклом — для тех, кто понимает. Только это не для продажи, это… для души. Позвольте, я покажу вам мою гордость — выдержанный липовый мёд в сотах, я держу его в прохладной кладовой, чтобы не засахарился. Или, быть может, вас заинтересует мой особый травяной сбор для чая? Сами собираем, сами сушим, рецепт ещё от бабки — мята, душица, капелька липового цвета…

Он отступил на шаг от прилавка и сделал приглашающий жест в сторону низкой арочной двери за спиной, слева от витрины. Чуть склонил голову, пропуская её вперёд. Веди её, Барнаби. Веди и говори. Пока ты говоришь, она смотрит на тебя, а не на полки. А на полках — мука, мёд, сушёные травы. Всё честное. Всё, что она там увидит, будет честным. Только бы она не спросила о том, чего там нет.

— Особые пряности, что не для всякого глаза. Вы меня заинтриговали, Барнаби. Ведите.

Она прошла в арочный проём первой, но на первой же ступеньке чуть замедлила шаг. Барнаби спустился следом, оказываясь вровень с ней, и указал раскрытой ладонью на стеллажи вдоль стен — рамки с сотами, пучки сушёных трав, глиняные горшочки с пряностями.

— Осторожно, госпожа, здесь ступенька пониже, чем кажется. Вот сюда, пожалуйста. Видите? Это моё маленькое царство. Здесь всё, что я люблю: мёд в сотах, травы, пряности. Вдыхайте глубже — чувствуете? Липа, мята, корица. Никакой магии, только то, что растёт под Светом.

Она замедлилась, чтобы он не оказался за спиной. Не доверяет. Ну и правильно делает — он бы на её месте тоже не доверял. Но здесь ей бояться нечего. Сейчас она увидит всё сама и поймёт, что он просто пекарь, а не тот, кого она ищет.

— Тут дышится иначе, Барнаби. Не как в лавке — там товар, а здесь… душа. Редко встретишь пекаря, который так чувствует свой мёд. Наверное, и поставщиков вы выбираете с тем же чутьём — не всякий может тридцать лет держать марку. Старая Грета, вы говорили… а пряности? Кто вам возит такие чистые сборы?

Она сделала лёгкий шаг вдоль стеллажа, провела кончиками пальцев над пучком сушёной мяты, не касаясь его. Повернула голову к нему.

— Пряности, госпожа? О, это особая история, — Барнаби повернулся к стеллажу с глиняными горшочками, взял один — с корицей — и протянул ей, не настаивая, просто показывая. — Мастер Торин с Пряного рынка — слыхали о таком? Двадцать лет как держит лавку у фонтана, его корица и гвоздика — лучшие в Лоране. Я беру у него с тех пор, как он ещё мальчишкой бегал с лотком. Он сам ездит к южным караванам, пробует каждую партию на язык, прежде чем купить. Чистые сборы — это вы точно подметили. Торин не возьмёт товар, если не знает, с какого склона его привезли. Я ему доверяю, как себе.

Она спросила про пряности, не про мёд. Значит, Грета её не убедила до конца. Но Торин — это правда, чистая правда, и он может говорить о нём долго. Пусть проверяет — его лавка у фонтана, каждая собака знает. А он пока переведёт дух.

— Мастер Торин с Пряного рынка. Двадцать лет у фонтана — и всё ещё сам ездит к караванам. Должно быть, он возит вам пряности с южных склонов, оттуда идёт самый душистый сбор.

Она протянула руку и взяла горшочек из его ладони — мягко, но без колебания. Опустила взгляд на горшочек, повернула его в пальцах, будто разглядывая пометку на донышке.

— Ах, вы смотрите на донышко! Это печать мастера Торина — он метит каждый горшочек, чтобы покупатель знал: товар из его рук, не перекупленный. Я его сам просил об этом — с моими-то объёмами без печати не разберёшь, где чья партия. Хотите, откроем? Вы только вдохните — корица с южных склонов, та самая, что пахнет не просто пряностью, а… теплом. Как будто солнце в глине.

Он чуть подался вперёд, указывая раскрытой ладонью на горшочек в её руке, но не касаясь его. Она ищет не печать Торина. Она ищет другую пометку. Но он не знает, какую — и это хуже всего. Говори, Барнаби, говори, не давай ей поднять глаза.

— Солнце в глине… красиво сказано. Давайте откроем. Такой товар, наверное, на вес золота — не каждый день встретишь пряность, за которую мастер ручается личной печатью.

Сухой треск отходящей восковой печати. Она медленно поднесла открытый горшочек к лицу и сделала вдох.

— Ну как, госпожа? Не выдохлась? Я всегда говорю — хорошая корица должна пахнуть не просто пряностью, а… детством. Тёплым молоком с мёдом, который бабушка ставила на окно. Вы только вдохните ещё разок, глубже. А хотите, я разотру щепотку у вас на запястье? Так аромат раскроется полнее — кожа его согреет, и вы почувствуете всё, что мастер Торин вложил в этот сбор.

Говори, Барнаби, говори. Пока она нюхает — она не спрашивает. А если спросит… нет, пусть лучше нюхает. Корица чистая, Торин не подведёт. Если она что-то ищет — пусть ищет в другом горшочке, не в этом.

— Не стоит, Барнаби. У вас руки в муке, а у меня — в синей смолке, запахи смешаются. Лучше скажите — Торин возит вам только корицу и гвоздику, или бывает что-то… не с южных склонов? Что-то, что не для всякого глаза, как вы говорили.

Она поставила горшочек с корицей обратно на стеллаж, ровно на то место, откуда он его взял. Отступила на полшага, увеличивая дистанцию между ними, и поправила манжету на левом запястье — плотнее, до самой костяшки.

Барнаби замер. Манжета. Она поправила манжету. Не платье, не воротник — манжету, туго, до костяшки, как затягивают ремешок перед ударом. Она не покупательница. Она что-то ищет на нём или при нём. И сейчас она это скажет.

— Не с южных склонов… ах, вот вы о чём. Вы про мой травяной сбор, — он повернулся к стеллажу слева от неё и взял с полки пучок сушёной мяты, перевязанный бечёвкой. Протянул ей — не настаивая, просто показывая. — Да, есть у меня кое-что, что растёт не на юге, а прямо здесь, под боком — мята, душица, липовый цвет. Я их сам собираю за Восточными воротами, на лугу у ручья. Торин такого не возит, это моё, личное. Хотите взглянуть? У меня тут целый пучок, только вчера перебрал.

Она не про травы спрашивает. Но он не знает, про что именно — и пока не знает, будет держаться за травы. Это правда, и за неё не стыдно.

— Мята с Восточных ворот — это прекрасно, Барнаби. Но я спрашивала не о том, что растёт под боком. Я спрашивала о том, что не с южных склонов. О том, что вы держите для тех, кто понимает. Не для всякого глаза.

Он медленно опустил руку с пучком мяты и положил его обратно на стеллаж, рядом с горшочком корицы. Выпрямился и развёл руками — ладони открыты, пусты.

— Госпожа… я, кажется, не понимаю, о чём вы спрашиваете. Всё, что у меня есть, — вот оно, на этих полках. Мёд, пряности, травы. Ничего больше. Если вы ищете что-то… особенное, чего здесь нет, — может, вы скажете прямо, что именно? Я простой пекарь, но если я могу вам помочь — я помогу.

Я больше не могу уводить. Она не берёт мяту, не клюёт на Торина, не верит в травы. Я не знаю, что ей нужно, — и это, может быть, единственная правда, которая меня спасёт. Скажи как есть. Если она ищет запретное — у меня его нет. Если она ищет что-то другое — пусть скажет прямо. Я устал бояться того, чего не делал.

— Вы правы, Барнаби. Я хожу вокруг да около, а вы — простой пекарь и заслуживаете прямого слова. Я искала кое-что для одного… закрытого чаепития. Мне говорили, что в вашей лавке можно найти особый сбор — не с южных склонов и не с Восточных ворот. Что-то, что не растёт под нашим Светом. Но, видимо, меня ввели в заблуждение. У вас и правда только мята, душица и липовый цвет.

Она взяла с полки пучок мяты, который он только что положил обратно. Положила на открытую ладонь, будто взвешивая. Достала из внутреннего кармана камзола две марки и положила их на стеллаж рядом с горшочком корицы — ровно, одна к одной.

— Две марки, госпожа. Благодарю, — Барнаби взял монеты со стеллажа и опустил их в карман фартука. Достал из-под прилавка квадратный лист вощёной бумаги и протянул ей. — Позвольте, я дам вам бумагу — мята сухая, будет крошиться по дороге.

Пронесло. Забирай деньги и молчи. Не вздумай предлагать ей ещё что-нибудь. Просто закрой сделку.

— Приятного чаепития, госпожа. Пусть мята отдаст вам всю свежесть Восточных ворот.

Уходит. Уходит. Просто уходит. Я жив, лавка цела, и она уходит.

— Госпожа! Постойте… на секунду.

Он схватил с прилавка фаянсовую тарелку с нетронутым солнечником и сделал шаг к лестнице, протягивая ей тарелку.

— Вы забыли самое главное. Вот, возьмите. Я же его для вас отложил, с самого начала. Он уже не с пылу с жару, но всё ещё дышит. Попробуете дома, с чаем. Из вашей мяты.

Пусть возьмёт. Не ради продажи, не ради выгоды — просто так. Потому что утро было страшное, а теперь оно кончилось, и он хочет, чтобы она ушла не с пустыми руками, а с чем-то тёплым от его лавки.

— А ведь и правда — забыла. Спасибо, Барнаби. Заверните, я возьму с собой.

Она протянула руку и взяла тарелку из его ладони — мягко, без колебания. Вернулась к прилавку и положила на него лист вощёной бумаги, который всё ещё держала в левой руке.

— Конечно, госпожа. Сию минуту, — он взял лист с прилавка, расправил его обеими руками. Дождался, пока она поставит тарелку на бумагу, затем ловко, чуть суетливее обычного, перевернул солнечник с тарелки на центр листа. Завернул края — плотно, но бережно, как заворачивают подарок. Протянул ей готовый свёрток.

Руки дрожат. Не от страха — от облегчения. Она уходит, и он цел, и лавка цела, и пусть этот солнечник будет последним, что она запомнит: не кладовую, не пряности, а тёплый мякиш в вощёной бумаге.

— Благодарю, Барнаби. За мяту, за пряности, за… душевный приём. Вашу лавку не забудешь.

Она забрала свёрток из его рук. Кивнула — коротко, без улыбки. Развернулась к выходу и пошла к двери, не оглядываясь.

Дверь закрылась.

Барнаби стоял неподвижно. Затем поднял руку и медленно, всей ладонью, вытер лоб.

Ушла. Ушла, и я цел, и лавка цела, и пусть идёт себе с этим солнечником — только бы не обернулась.