Барга

Глава 1

На горе под палящим солнцем умирали всходы потравленного ячменя. Внизу сиял умиротворённый Бэйхал*. Ни один из холодных ветров не срывался с его серебристо-синей глади. Некому было остудить зной, и над погубленными посевами дрожал воздух.

И Бэйхалу, и каменистой горе, и лесу на её макушке безразлично, что из-за злодейской потравы племя барга** не переживёт зиму. Им-то что? Они были и будут здесь тьму веков, в каждом из них – боги со своей волей и силой. Только отважные переселенцы барга подобны лишнему облаку над морем: одно дуновение ветра – и нет его.

Но зачем богам полуголодное племя? Вряд ли они в своём величии даже заметили его. А вот жители соседних урасов*** недолюбливали баргутов только из-за того, что они пришлые. Но в открытую навредили бывшим рабам впервые.

-— Кто за это ответит? — Туулдай содрогнулся от ярости, однако спросил очень тихо, как ему и подобало говорить при матери, старшей в роду и племени.

Его лицо и руки потемнели. Один надрез – и брызнет почти чёрная кровь. Из-под мохнатого околыша шапки по щекам заструился пот. Его струйки скользнули за ворот, неприятно щекоча шею.

Цирена подняла отёчные веки. Из-под них на потравленный ячмень глянуло само терпение пришлого народа барга, которому только семнадцать лет назад было позволено обрабатывать часть долины.

— Мама! Кто?! — не сдержался Туулдай, перешёл на крик.

Лоб Цирены рассекли страдальческие морщины, узкие губы сжались.

Туулдай осёкся, опустил голову. Он должен учиться у матери выдержке, мудрости и стойкости. Всему должен учиться, особенно тому, что ему было вовсе не по душе – смирению, с которым она встречала и ветры Бэйхала, и ругань коренных племен — посмотрите-ка на этих пришлых, приплелись сюда полудохлыми, а теперь превзошли всех в торговле! Туулдай от гнева чуть не сломал рукоять плети. Если бы власть уже сейчас была у него, он бы поднял мужчин, повел в соседние урасы, потребовал признаться в потраве и возместить убытки. А ещё захотел бы суда старейшин и наказания виновных. Власть ведь должна быть основана на справедливости, так ведь? А какая справедливость в том, что одни оскорбляют, гадят, а другие терпят?

Цирена другая. Она словно древние скалы, равнодушные к бурям. Но если одна из них рухнет, то обрушится и часть берега Бэйхала. Туулай склонил голову, ожидая слов матери. Конечно, он уже знал, что она скажет. Но обычай требовал, чтобы эти слова были произнесены.

***

В незапамятные времена враждебные урасы и племя барга имели общих предков, выживавших возле сурового Бэйхала. Они были самоотверженными в труде и поисках пропитания. Но кто-то первым решил сеять ячмень. Племена возмутились: изменить порядок вещей, заставить охотника и скотовода взяться за соху значило прогневить Великий Бэйхал. Нельзя колупать деревяшкой, обитой драгоценным железом, священную землю! И вправду: не успели отважные земледельцы посеять семена, как Бэйхал захотел покинуть своё ложе, учинил такую тряску скалам, что выжившие поклялись не допустить возделывания полей. Но кому-то не терпелось жить сыто, и часть людей ушла за горы. Говорили, что там всё лучше: и ветров меньше, и земля мягче, и заведено пахать и сеять. С тех седых времён эти люди стали называть себя барга.

Оказалось, что и вправду порядки новой родины были другими. И земля другой. Но законы — такие же жестокие и не всегда справедливые. Могучий воитель обложил каганаты**** «живой» данью — детьми мужского пола, чтобы его войско никогда не испытывало недостатков в воинах. Иногда даже отрывали младенцев от материнской груди. Говорили, что совсем маленьких оставляли у монахов, которые выкармливали их кобыльим молоком. И те, кто выживали, становились воинами величайшей стойкости — почти не чувствительными к боли, крепкими и равнодушными ко всему на свете, кроме битвы.

Очень быстро барга поняли, что от их племени скоро не останется никого: слуги каганов и монахи предпочитали отобрать детей у баргутов, а не ссориться с соплеменниками. Чтобы уберечь маленького сына, мать Цирены одела дочку в штаны, а её брата-близнеца – в длинную, до пяток, рубаху. Даже в младенчестве девочка была стойкой и невозмутимой. Она не залилась плачем, когда монах, словно высушенный солнцем и ветрами, забрал её из дома. Это мать заплакала-закричала от боли разлуки и своего вынужденного предательства.

Так в три года началось для Цирены её противостояние с жизнью. Она потом простила мать за предательство: ведь племя существует, пока живы его мужчины, пока есть, кому защищать и кормить стариков, детей и женщин. Цирену спас старший брат, колченогий, криворукий и горбатый из-за беспощадной детской болезни. Он бросился вслед за телегой, понимая, что не сможет ни выкрасть, ни отобрать дитя. Но как ему жить, зная, что за материнский обман сестрёнку ждёт смерть? Он-то и увидел, что произошло с Циреной, а потом рассказал племени.

Малышка, которой хватило выдержки не орать громче осла в телеге, в которой её везли вместе с другими детьми, получила два лишних рожка с жёваным хлебом. На неё обратил внимание погонщик, о чём-то шепнул монаху. Старик, высушенный солнцем до цвета горелой корки, в сером балахоне протянул Цирене ещё хлеба. Девочка взяла его. Монах попробовал отобрать. Цирена не выпустила еду до тех пор, пока монах не ударил её по щеке. Монах снова протянул рожок. Девочка не стала его брать, она быстро усвоила урок: нельзя верить дающему, можно взять лишь то, что отдано из сердечных побуждений. И малышка приняла дар только тогда, когда из серого балахона высунулась тёмно-коричневая рука и погладила её по голове.

На берегу ручья, который бежал с гор, холодного и быстрого, с детей стали снимать одежонку, бросать её в костёр. Орущих пуще прежнего ребятишек ополаскивали в ледяной воде. Нестрашно, если они перемрут. Зато останется один сильнейший и стойкий. Монах был бы рад, если бы им оказался темноглазый малыш из племени барга. Вот кто невелик, зато с рождения воин!

Каково же было разочарование монаха, когда он стянул грязные штаны с Цирены! Он разразился руганью и проклятиями в адрес матери, нечестивицы и обманщицы, пообещал ей и её отродью участи хуже собачей. А девочку, бесстрастно смотревшую на него, схватил за ножки и бросил о камень. Но промахнулся. Видимо, небывалая для детей понятливость смягчила монашью руку. И малышка не орала и не выгибалась дугой. Оттого и уцелела, упала в мягкий мох рядом с камнем. Она молча пролежала до темноты, пока утром к ней не подошли муж и жена, крестьяне ближнего веления, и не подобрали ребёнка. Боги тоже проявили участие к несчастной: кругом было полно волков, но ни один не набрёл на неё.

А случилось вот что. Монах, истово молившийся всю ночь, дал указ пожилой паре крестьян, которые привозили в монастырь воду — посмотреть, нет ли крови рядом с камнем между дорогой и ручьём. Если же вдруг обнаружится тело, унести его выше в горы. Птицы склюют, стало быть, душа ребёнка пребудет с его предками. Если же дитя живо… Такого, конечно, не бывает, но вдруг… Тогда пусть крестьяне вернутся и получат от него амулеты, которые можно продать и выручить немного денег для воспитания ребёнка. Иных ценностей за почти вековую службу монах не нажил.

Такое необычное распоряжение заставило крестьян поделиться новостью с сородичами: один из монастырских сделался вдруг человечен, да только без толку. Возле камня лишь примятая трава. И всё же это событие попало в одну из легенд, пошло гулять по свету, смущая людей: монах-разлучник проявил милость? Да этого не может быть! Никогда!

Старший увечный брат всё увидел и выждал момент, когда можно будет украсть сестру. Если бы он забрал её от камня, то подозрения пали бы на семью. А так он дождался, когда крестьяне ушли на своё чахлое поле, бросив сестрёнку одну возле лачуги, и унёс её быстро-быстро на согнутой и больной спине. Теперь крестьяне в ответственности перед монахом и каганом! Возможно, Цирена не запомнила ничего, но слово «брат» для неё стало значить больше, чем «бог». Спасший её мальчик вскоре умер в мучениях. Проклятья монаха в своё время нашли семью матери-обманщицы.

Цирену выдали замуж очень рано: племени не хватало детей. Она родила, когда её кости ещё не закончили расти. Толстяк Туулдай, едва не стоивший молодой матери жизни, унаследовал её ум. Но не терпение, которое, как оказалось, имело свои пределы. Но только сама мать решала, где его границы. Однажды серый балахон, хорошо ей знакомый, замаячил в бедном дворе дома. Цирена всё поняла и увидела все события наперёд. Но как расстаться с сыном, зная, что у неё больше никогда не будет детей? Да и всё равно, будь у неё ещё десяток ребятишек, она бы не пожелала разлуки ни с одним из своих детей.

— Бургед! – позвала она мужа.

Его ведь назвали в честь божества неба, он ведь мужчина, он защитит семью!

Бургед вошёл, утирая слёзы рукавом. Он уже смирился с разлукой — смирялись все, и ему следовало поступить так же.

— Бургед, мы уходим! Сейчас же. Монах не сможет погнаться за нами. У нас есть два дня. Потом пусть рискнут пойти за нами в горы в снегопад, — заявила Цирена.

У Бургеда высохли слёзы — а как же скотина? Они только-только встали на ноги, обросли хозяйством…

— Ты останься, если хочешь, — мягко сказала Цирена. — Найдёшь другую жену. Это я не смогу найти другого сына…

— Всё время думаешь обо мне хуже, чем я есть на самом деле, — обиделся Бургед. — А я смотрю намного дальше, чем ты. В горах у меня несколько шалашей, где можно спрятаться. И охотничьи тропы знаю. С голоду не пропадём. Только скажи, куда мы направимся. Если каган отправит погоню, нам придётся плохо.

— Защитник наш, — ответила торопливой похвалой Цирена.

И семья выскользнула в толчею базарной площади через другой выход.

Три дня Цирена с Туулаем сидела в сооружении из палок и коры. Бургед куда-то уходил, приносил домашнюю еду. А напоследок привёл вереницу беглецов из каганата. Не все они были барга, но это для Цирены не имело никакого значения. Они братья, потому что не смирились и готовы преодолеть горы, стерпеть лишения ради своих детей.

Беглецы не дождались погони. И это было очень странно. Бургед шагал позади всех со стрелой и луком наизготовку. Неизвестность томила, и однажды он решил в одиночку спуститься с горы, узнать, как и что. А также посмотреть, нельзя ли вернуться и осесть в другом месте.

Цирена всегда чуяла, когда мужу плохо. Но он молчал после отлучки. И она не решилась лезть ему в душу. Наверное, зря положилась на его силу. Ведь её не было, потому что однажды защитник Бургед покинул своих братьев. Ночью, которая, как назло, выдалась необыкновенно тёплой для гор. Но следом должны были ударить холода. И детей нужно было срочно провести через перевал.

Цирена повозилась за камнем и появилась перед пятнадцатью семьями в жёлтой рубахе с причудливой вышивкой. Это означало, что она преданная слуга шара-шажан, «жёлтой» веры людей из далёкой страны. О них ходили легенды, мол, они бывали и у Бэйхала, даже вступали с ним в бой. Силы оказались равными, и гнев Великого утих, он отступился от пришлых, отпустил их с миром. Они же, покидая суровые берега, оставили часть своей силы в виде разных вещей: одежды, оружия, принадлежностей жилища.

Соплеменники отшатнулись от Цирены, похватали ребятишек и настороженно встали поодаль. Эта женщина-полуребёнок хочет говорить с ними? А где её муж, который пообещал свободу?

— Братья, — спокойно, но твёрдо сказала Цирена. — Нам не сохранить свои семьи под властью кагана. Мы не сможем вырастить из наших сыновей защитников. Их отберут. И они погибнут. Но мы можем подняться на перевал и спуститься к тем местам, где когда-то жили предки народа барга. Там другие законы, другая жизнь. Там великий Бэйхал плещет волной в скалы, там рыба, зверь и свобода. Нельзя только бороздить сохой землю. У кого нет желания идти, может повернуть назад. Так сделал мой муж. Лучше это сделать именно сейчас.

Никто не захотел вернуться. Все пошли за Циреной, маленькой, слабой женщиной с железной душой.

Туулдай помнит время борьбы с ветрами, которые легко могли сбросить человека с тропы; время жестоких ночных холодов и бескормицы, когда найти и пожевать сухого мха считалось удачей. Он помнит вкус кожаной завязки на материнском плаще, которую он почти не выпускал изо рта. Можно было вообразить, что это корочка хлеба. На ночь мать закутывала его в плащ, а сама сидела у худосочных костров в рубашке и халате. Туулдай помнит и её руки, которые будили его по утрам, такие же холодные и твёрдые, как камень.

А ещё он помнит, что, кроме голода и стужи, был враг посильнее. Это людское отчаяние.

И оно могло привести к невосполнимым потерям!

Туулдай помнил, как он, совсем малыш, натягивал материнский плащ на свою голову, защищал уши от кусачего горного мороза. Плохонький костерок и светил-то слабо, а уж тепла от него вовсе не было. Мать тихо уговаривала мужчину:

— Смотри получше за женой. Да, ваша дочь не вынесла пути, но ведь ещё трое остались... Это всё ради того, чтобы они могли жить.

— Уж лучше бы мы сразу оставили одного старшего, а других свели к монахам. Ведь так и так погибнут, да ещё и намучаются... — отвечал ей мужской голос, в котором было странно слышать дрожь.

— Отец ли ты своим детям? — голос матери взвивался к огромным звёздам, которые вдруг начинали дрожать, а некоторые из них срывались с места и, чиркнув по небосводу, исчезали во тьме.

Туулдай посасывал кожаную завязку плаща. Слюна скапливалась во рту, капала на материнскую руку. Он слышал её шёпот:

— Терпи, сынок, терпи...

Какая-то женщина ходила кругами, встряхивая на руках младенца, который мял дёснами закоченевший сосок груди, выталкивал его изо рта, кричал и снова хватал холодную пустую плоть.

Вдруг раздался дикий вопль: «А-а-а!..»

И женщина, оторвав ребёнка от груди, швырнула его вниз, на дно пропасти, которое и днём-то плохо видно.

Той ночью Туулдай не спал, но закрывал глаза — он не хотел видеть, что случится дальше. Через некоторое время его разбудил шёпот:

— Терпи, сынок, чтобы жить дальше. Живые всегда терпят, — вновь сказала мать. — Терпение — это хворост для костра. И он вспыхнет, чтобы согреть.

Барга вернулись к великому Бэйхалу. Но земли и охотничьи угодья уже были поделены между урасами, как и удобные для лодок берега великого моря. Свободолюбивым баргутам предстояло жить в рабах.

*Бэйхал — старое название Байкала

**Барга, баргуты — название народности

***Урас — бурятское селение, в котором люди объединяться по родоплеменным связям

****Каган, каганат — правитель, княжество

Глава 2

— Пойдём домой, сын. Мы переживём потерю, — чуть слышно сказала Цирена.

Её старший скрипнул зубами: мать научила его переживать обиды. Но как пережить зимнюю бескормицу? Цирена сама когда-то создала обычай отводить стариков в лес или к полынье Бэйхала, чтобы племени было легче сохранить молодые жизни. Туулдай не сомневался, что она сама первая отправится умирать ради других.

Старший сын очнулся от тяжких дум. Цирена уже была далеко, она направлялась к домишкам из разномастного плавника, который можно было собрать после бури на берегах Бэйхала.

Мать... Маленькая хрупкая старушка, на плечах которой держался их мир.

Туулдай зашагал вслед. Он прикинул запасы вяленой рыбы, сушёных водорослей, число голов скота. Скоро можно будет отправить молодь в горы на охоту, женщин и детей — за грибами и ягодами. Но даже при особенной удаче и крайне умеренном расходе съестного без ячменя не выжить. Грудь снова опалило болью и обидой, и второй в племени человек в несколько шагов догнал мать.

— Ишээ отдадим замуж, — бросила она, не оборачиваясь.

Туулдай собрался было одобрительно кивнуть, но вдруг споткнулся. После одного случая в детстве он постоянно запинался во время волнения. Ишээ, красивейшая из девушек, которых он когда-либо видел на побережье Бэйхала, была невестой младшего брата Айдара. Оба они родились уже здесь. И почти одновременно, с разницей в одну ночь.

Семнадцать лет назад Цирена отправилась проверять сети, чего никогда не делала раньше, но исчезла на три дня. Вернулась посуху. Лодка, сети, улов -- всё пропало. Однако именно в этот же год баргутам, жившим в почти рабах, была отдана самая непригодная часть долины — камень на камне, овраг на овраге. В мешках на горбатых от работы спинах натаскали из лесу земли, привезли на тележках навоз. Нарастили кое-какой плодородный слой. И ушли от хозяев, зажили самостоятельно, отдавая небольшой ясак. А вскоре появился на свет Айдар. Никто не посмел спросить, чей это сын — кого-то из бывших хозяев или самого Бэйхала.

Ребятишки, Айдар и Ишээ, выросли стройными, высокими, ясноглазыми. Их должны были поженить ещё три года назад. Но Айдар, в отличие от парней-сверстников, противился: жизнь была тяжкой, пища — скудной, и, если бы Ишээ забеременела, кто-то из стариков отправился бы по зиме к полынье. Только в этом году ячмень так мощно взошёл, что люди стали весёлыми и добрыми в ожидании праздника: много хлеба — быть свадьбе. Быть новому человеку к следующему лету. И жить всем. Не случилось...

За Ишээ предлагали хороший калым и приезжие, и старшины ближних урасов.

— А как же Айдар? — выкрикнул Туулдай.

В этот момент ему было обидно за младшего брата. И ещё большая ненависть к угнетателям бросилась из сердце в голову, закружила её так, что плотный коренастый мужчина чуть не упал, запнувшись о камень.

— Я учила вас жертвовать, — сказала мать, поднимая полог над входом в дом.

У расписной коновязи-сергэ всхрапнул второй конь, любимец Туулдая, его гордость и свидетельство высокого положения в племени. Но хозяин не откликнулся ласковым взглядом. Он смотрел вдаль, на небольшое поле, потравленное злыми людьми.

Нет у него права прийти в урас и спросить за потраву. Он может только терпеть и жертвовать. Чего ж сама Цирена, давно, в далёкие дни молодости и в чужой стране, не стерпела и не отдала его монахам? Почему не пожертвовала своей кровью и плотью? Глядишь, кончились бы голод и война, нарожала бы ещё.

И Туулдай решительно нахмурился, дёрнул полог, вошёл в дом.

Оторванный край захлопал на ветру.

Любящей жене и сыновьям, которые всегда с восторгом смотрели на отца, сегодня не досталось тёплого взгляда. Туулдай оттолкнул поданную подушку, уселся у очага прямо на утоптанный земляной пол. Долго молчал и сопел, потом всё же протянул руку. Через миг в ней оказалась круглая чаша с остро пахшим чаем. Туулдай повёл бровью, и жена добавила в тёмную жидкость топлёного сала. Горячий, только что с очага, густой и горький чай обварил губы и рот, но глава семейства даже не мигнул. Он знал, что две пары мальчишечьих глаз ловят каждое движение хозяина, будущего главы племени. А у кого ещё перенять показную нечувствительность к боли и умение заставить уважать себя, как не у отца?

За стеной дома, с которого была снята войлочная обивка, раздались пронзительные детские вопли. Понятно, вернулись рыбаки с милостью от великого Бэйхала. Визгу ответил гортанный крик Айдара. Мальчишки Туулдая тотчас выскользнули из дома. Не терпится им вырасти, быть помощниками отца и товарищами для дядьки. И такая торопливость сыновей больно ранила отца.

Он передал опустевшую чашу жене и вышел на правах помощника Цирены наблюдать, как Айдар вместе с рыбаками разгружал плетёные корзины. Туулдай любил младшего брата, который и родиться не должен был у бесплодной Цирены. Он пошёл неизвестно в кого, но точно не в барга — высокий и светловолосый. Говорили, что он похож на пришлых людей из земель, которые расположены до просторов великого моря, Бэйхала. И он всё ещё вёл себя, как ребёнок: звонко смеялся и тыкал палками в рыбин. Некоторые из них были живы, трепыхались средь осклизлой зелени, которой их переложили для сохранности.

Айдар разговаривал на равных и с подростками, чей голос начинал ломаться, и с бесштанными карапузами. Наверное, поэтому они отвечали ему любовью и преданностью, заглядывали в глаза, спешили угодить.

— Большая рыбина, — сказал один из малышей, боязливо показывая пальцем на осетра, который уже уснул и не мог испугать нежданным движением.

Мальчонка постарше с трудом развёл челюсти рыбы и сказал:

— Сейчас тебя проглотит! Слышал, как рыба съедает ленивых или любопытных?

— Она же мёртвая, — недоверчиво ответил малыш, но в его глазах заблестели слёзы.

Маленьким всегда ближе сказка, чем жизнь.

— А ты ей не верь, — продолжил пугать старший мальчик. — Она притворяется мёртвой. А сама так и выжидает, когда можно любопытного за нос схватить. Хэй!

И парнишка неожиданно клацнул рыбьими челюстями.

Малыш испугался, сделал шаг назад и уселся голым задком на дворовый мусор.

Ребятня засмеялась. Айдар подхватил карапуза, поправил ему рубашку и сказал:

— Правильно, не всем можно верить. Злым людям вообще верить нельзя. Они даже правду могут во вред обернуть.

Туулдай презрительно хмыкнул при виде этой сцены. Ещё чего не хватало – с мелочью разговаривать. Настоящий мужчина должен защищать детей, наказывать за проступки. И вообще с мальчиком о чём-то можно говорить, когда он будет готов сесть на коня и взять в руки лук. До этой поры детьми должны заниматься женщины. Айдар же лезет не в своё дело.

Но старший брат в глубине души знал, что не прав: его собственные дети полюбили Айдара, начиная с того времени, когда качались в меховых шкурах наподобие колыбелей. Он пел им песни и рассказывал истории жизни барга. Мальчишки радовали отцовское сердце смелостью и честностью, серьёзностью не по годам, и в этом была заслуга их дяди Айдара.

Рыбаки работали споро, принюхиваясь к горьковатому дыму и тяжёлому, с тухлинкой, запаху варившейся баранины. За пять дней они соскучились по бульону-бухлер, мягким одеялам, детской возне и теплу от очага. Но не войдут в дома до тех пор, пока Цирена не отмолит их от гнева Бэйхала. Великий непостоянен, непредсказуем, и если сегодня он отпустил их домой с полными корзинами улова, то кто знает, как Бэйхал поступит в следующий раз?

Туулдай с волнением ждал кормления Великого, хотя видел обряд много раз. В нём была важна каждая деталь. Всё, что ни случится во время кормления, что ни произойдёт после, вскоре отразится на жизни племени. Второй человек в племени сжал свою плётку, хотя сегодня уже чуть не сломал её возле поля. Он очень боялся, что Бэйхалу не понравится корм. Так уж вышло…

И вот с жалобным воем из дома вышла Цирена. Халат на груди потемнел от крови. Её руки, вытянутые вперёд, изгибались волной. Это рыба ходила кругами по воде. Из-за небольшого заборчика соседней постройки выскочила кривоногая толстая Гоохон. Её лицо было измазано синей краской, в руках дрожал шест такого же цвета. Это сам Бэй Хал явился. Цирена вытаскивала из-за пазухи куски сырого мяса, требухи, бросала под ноги толстухе, которая валилась лицом вниз, хватала их ртом, старалась не выронить, громко чавкала, с трудом глотала. Бэйхал кормился.

Песня-вой оборвалась, обряд закончился. Цирена сочувственно глянула на Гоохон, которую натужно рвало у забора. Барана, сорвавшегося в овраг, зарезали три дня назад. Свежее убоины не нашлось. Авось толстуха оклемается, и баран не вернётся за ней. Цирена махнула рукой — рыбакам можно отправляться по домам.

Только Айдар беспечно засмотрелся на высокий справный дом в стороне. Там весёлая Ишээ встречала отца, радовалась толстой рыбине, хвост которой волочился по земле. Этого самого крупного осетра добыл Айдар и подарил отцу невесты, потому что Ишээ не ела мяса. Такой зарок назначила ей Цирена при рождении.

Взгляды и улыбка сына не остались незамеченными для матери. Цирена сурово прикрикнула на него: нечего привыкать к мечтам. Жить нужно тем, что есть сейчас.

Туулдай прошёл в материнский дом, хотя и не жил в нём, по-хозяйски уселся у низкого столика. Пусть брат прочувствует, кто главнее для матери и племени. Айдар же вообще не заметил смысла, который брат вкладывал в каждый жест — слишком молод был. Когда он поел и запил еду горячим солёным молоком с топлёным бараньим жиром, хмурый Туулдай рассказал о несчастье и очень удивился, что младший не вскочил, хватаясь за нож, не стал гортанно призывать предков и грозить местью. Только пристально поглядел на мать. Неужели младшему не важно, как племя подготовится к суровой зиме, выживут ли старики и младшие ребятишки, не заболеют ли они от бескормицы? И что значит этот единственный взгляд на Цирену, которая выглядела измотанной после обряда?

Старший сын сдвинул войлочную шапку с пышной меховой оторочкой на затылок, стал утирать рукавом обильный пот. На самом деле он заслонил лицо, чтобы проницательная мать не узнала его мыслей. Между ней и младшим была какая-то странная близость, которая вызывала тревогу. Айдар всегда слушался её, не куролесил, как остальная молодь.

Цирена повелительно кивнула, и младший вышел из дома.

— Коней нужно созвать в загон, — пояснила мать. — А ты ступай к себе, отдохни перед дорогой. Поедешь в урас, позовёшь стариков в гости.

Туулдай понял: вопрос о замужестве Ишээ решён. Ему было жаль Айдара, который останется без невесты. Однако пусть и он познает на себе трудные правила, которые завела для всех баргутов Цирена.

Ночью Туулдай долго не мог заснуть, всё размышлял о своём противостоянии с младшим. С одной стороны, Айдар никогда ему не перечил, почитал, как отца, с другой — он был более важен или ценен для Цирены. И дело не в том, что младшие всегда владеют сердцами матерей, им больше достаётся любви и ласки. Айдара неизвестно за что любило все племя, а мать советовалась с ним, интересовалась его мыслями. То-то младшенький будет доволен судьбой, уготованной ему матерью. Посмотрим, как он проглотит вместо хлеба твёрдый камешек…

Туулдай даже зубами заскрипел от своих подлых мыслей. Проснулась жена, обняла его, провела по щекам твёрдыми мозолистыми ладонями. И эта нехитрая супружеская ласка заставила мужчину ещё больше устыдиться ночных дум.

Как только высветлился край неба, он уже выехал из селения. Возле загона придержал коня, который испуганно всхрапывал, тряс гривой.

В зыбком предрассветье другие кони казались рыжеватыми валунами. Вот только...

Туулдай спешился, подошёл к жердям. Точно: на боках и мослатых коротких ногах животных светлой масти чернел перегной. Такого цвета была та живительная почва, которая питала маленькое ячменное поле.

Туулдай коршуном взлетел в седло, яростно гикнул, помчался не по дороге, а напрямик, по покосу.

Это что же: Айдар сам согнал коней на ячмень? Но ведь он рыбачил вместе со всеми. Хотя известно его умение направлять табун только едва слышным свистом и даже взглядом. Вдруг он может усилием воли заставить коней нестись вскачь? Но зачем ему вредить самому себе? Не хочет жениться? Так никто не заставляет. Да и любовь к Ишээ у него на лице, в ясных лучистых глазах, в дрожи широких ладоней... Если только мать приказала потравить хлеб. Богатый калым захотела? Но и без потравы скажи она своё слово — перечить не станет ни племя, ни родители девушки.

Глава 3

Айдар появился на свет неожиданно для барга. Но как раз в то время, когда спасти племя могло лишь чудо – охотничих угодий нет, земли нет, ни на что прав тоже нет. Соседские урасы возненавидели барга, как может камень возненавидеть ветер, дерево у реки – бег воды по руслу, а смертный человек – вечно летящее вперёд время. Цирену тоже возненавидели, ибо за свою власть она не имела ничего, относилась ко всем барга, как к своим детям, а бескорыстную любовь-жертву люди всегда воспринимали величайшей глупостью. И вот поди ж ты – племя не погибло, выжило и даже завоевало нечто вроде уважения среди дальних народов, которые у него задешево покупали рыбу.

В тот переломный год соседи решили изгнать барга, которые снижали цену на рыбу. Для этого сразу же отказали в возможности охотиться и рыбачить. Всех барга, которые отправились в лес, выследили и отобрали луки, присвоили добычу. Обидели даже малых детей, щипавших дикий лук вдоль ручья: несколько конных бурятов вытянули их плетями по спинам, другим ударом отшвырнули корзины. Бэйхал, конечно, не лес, его на делянки не поделишь. Да и грешно это – за него самого решать, кому вернуться домой с рыбой. Как бы такое самоуправство не обернулось бедой. И поэтому соседи просто продырявили лодки барга.

Цирена, не слушая возмущённых воплей, велела их чинить и ставить сети за береговыми течениями. Там их побоятся тронуть. Одноплеменники поворчали, но послушались. В награду им по волнам Бэйхала пролетел свежий ветер, который гнал косяки рыбы. Барга чуть в пляс не пустились: сети должны быть полными. Однако Цирена сказала, что отправится в море проверять сети одна-одинёшенька.

Она вышла к лодке в странной одежде — жёлтой рубахе и длинном кафтане. Ткань посеклась на складках, из узоров повылезли нитки. Барга не понравилось одеяние старейшины. Они ведь никогда не видели древнего шёлка, пролежавшего столетия в святилище. Ещё больше им не нравилось решение Цирены отправиться одной за рыбой. Да, в её жилистых руках ещё была сила, но как она справится с рулём и сетями? Однако какая-то сила запечатала им рты, лишила желания противоречить. Барга стояли и смотрели, как удаляется самая большая лодка, как сливается с солнечным сиянием одежда Цирены, как растворяется видение среди серебристого блеска волн.

Им осталось только ждать.

И они ждали – три дня и три ночи.

Цирена вернулась посуху. Её руки и ноги были сбиты в кровь, губы искусаны, как от великой муки. Барга не спросили ни о лодке, ни об улове. Они склонили головы перед очередной бедой, как их учила Цирена.

На следующий день из ближнего ураса приехал старейшина и, пряча глаза, сказал, что барга разрешается охотиться, где угодно, что можно пасти скот возле леса и посёлка. Там же дозволено пахать землю и поганить её, раз уж так барга необходимо. А ясак будет невелик, как камень-голыш против скалы на берегу Бэйхала. Старик пригибал голову к груди, хрипел и дёргался. Барга забеспокоились: при таком красном с синевой лице положено отдыхать в юрте, а не скакать по соседям и не решать насущные вопросы. Помоложе в урасе никого не нашлось?

Мужчины кинулись к дому Цирены, где она отлёживалась, вся в повязках. Рассказали о решении соседей и даже выразили опасения, не вражеская ли это уловка – признание за племенем прав.

— Пригласите его… пусть с вами выпьет чаю в моём доме, — чуть шевеля губами, сказала Цирена. – Я буду за занавеской… а вы ведите беседу. Ничему не удивляйтесь…

Маленький Туулдай, конечно, спрятался и от матери, и от мужчин. А когда ещё выпадет случай вблизи рассмотреть грозного старика, к которому и близко не подойдёшь – тотчас сопровождающий вытянет плёткой между лопаток, а то и по лицу.

Сначала женщины подали чай, как и полагалось, гостю. Выставили такую еду, какой Туулдай вообще не видал. Цирена не баловала сына, хотя могла бы, если б ей позволила совесть давать своему ребёнку больше, чем имеет дитя самого бедного семейства.

Потёк разговор, и вдруг гость схватился руками за шею, стал рвать полы халата. Барга увидели, что между складок старческой кожи натянут сияющий жгут. А через миг оказалось, что это вода, а не жгут. Она вымочила одеяние старика до колен, и он с облегчением стал дышать всей грудью. И его лицо потеряло мясо-красный цвет, посветлело. Со лба и век ушёл отёк.

— Простил… простил Бэй хал! – сказал старик и выбежал прочь.

Цирена никак не объяснила, что произошло. И барга не допытывались. А зачем? Главное – им теперь будет легче жить.

А жизнь стала не просто лёгкой, но и сытной, весёлой. Игрались свадьбы, подрастали ребятишки. Среди них верховодил Туулдай – отважный, дерзкий со старшими парнями, уважительный и внимательный к старикам. Откуда ж ему было знать, что через девять месяцев придёт конец его счастью быть единственным ребёнком Цирены.

Она родила ранней весной, когда барга ещё не сняли бараньих шкур, туго стянутых кожаными поясами. При достатке-то и сытости каждый казался толстым и важным. Утром Туулдай услышал блеянье овечки и удивился, почему она в доме. Коров и телят из жилищ уже вывели на улицу, козам и овцам в любые холода место было только во дворе.

Оказалось, это плакал младенец, новорожденный Айдар.

Мать три недели не выходила из дому, Туулдая забрала к себе соседка Гоохон. Сначала он плакал от какой-то непонятной обиды, а потом стал гордиться: теперь он не абы кто, а старший брат! Он научит всему этого писклявого ребёнка, плач которого слышен через плавниковые стены дома. Ведь у них нет отца, стало быть, Туулдай за старшего мужчину в семье.

К Гоохон приходили женщины, шептались: кто бы мог быть отцом ребёнка? В семьях барга ценилась супружеская верность, и не хотелось бы думать, что Цирена способна нарушить то, что создавалось веками.

Те, кто побывал в её доме, говорили, что младенец слишком светлый и длинный, как рыба. А волосы у него цвета солнца. Не иначе, Цирена спуталась с инородцем! Ладно бы с бурятом из соседнего ураса, там люди хоть и надменные, но своему родственнику всегда помогут. Так ведь выбрала кого-то из бродяг, лишь изредка появлявшихся на берегах Бэй Хала. От такого ни помощи, ни защиты. И только Гоохон прижимала ладони к лицу и из-под них шептала:

-- Он сын великого! Бэй Хал его отец!

-- Да как такое может быть? – удивлялись женщины. – Мальчонка не похож на богатыря. И великий не пришёл за ним, не забрал. А ещё почему он выбрал Цирену из бродячего бесправного племени? В урасах полно родовитых богатых красавиц, не то что стареющая женщина с испорченным нутром.

Но жизнь барга и вправду стала другой. Поэтому мужчины не разрешили жёнам и матерям болтать попусту. Как бы не стало хуже от болтовни-то…

Когда Айдару исполнился месяц, Цирена засобиралась в те места, где когда-то жили её предки. Барга привыкли к таким отлучкам, верили, что они на пользу племени. Ну в мудрости и дальновидности старейшины никто не стал бы сомневаться. Нужно – пусть идёт.

Это было хорошим, правильным решением. Но только не для Туулдая. Он собрался идти тенью за матерью с братом, вызнать всё и, если что, вмешаться – заступиться или помочь. Но если по-честному, Туулдай уже тогда был готов бороться за своё место в племени и сердце матери. Для этого требовалось раскрыть все секреты.

Сначала Цирена тихонько прошла по границе земель барга, держа Айдара на перевязи у груди, как делали все женщины. Потом Туулдай на миг отвлёкся – посмотреть, нет ли за ним погони, ведь он был оставлен на попечение Гоохон. Толстуха могла всполошиться, поднять крик. А мужчинам ничего не стоило догадаться, куда отправился дерзкий мальчишка. Когда Туулдай глянул на фигуру матери, то споткнулся на ровном месте от неожиданности: она положила Айдара на край тропинки и устремилась вперёд.

Туулдай помчался к брату, сдерживая в груди гневный крик: с сумерками на землю опускался почти зимний холод, такой, что иногда не выдерживала распустившаяся зелень, а с испарениями и туманом в младенца могли проникнуть злобные лихорадки. И о чём только думала мать, которую почему-то все считали мудрейшей!

И тут же вовсе полетел кувырком, потому что ноги запнулись одна о другую. Айдара уносил громадный орёл! Точнее – нёс вслед за силуэтом матери. Туулдай захотел подняться, но не смог. Кто-то отнял способность управлять ногами. И такое произошло не только с ним. Неподалёку пытался встать и вновь валился на брюхо молодой волк. Этих тварей в последнее время немерено развелось в степях и лесах перед Бэй Халом. И они заглядывали в эти места, могли задрать и скотину, и человека. Собаки против них были бессильны, гибли в неравных боях или убегали во вражьи стаи, где их всё равно убивали.

Туулдай чуть было не завопил: «Мама! Помоги!» А потом в гаснувшем дневном свете разглядел тёмные мокрые круги на светлой морде вокруг волчьих глаз и понял, что зверю ещё страшнее. И он на него не нападёт. Видно, такой же юнец, как сам Туулдай, вырвался из стаи, возомнил себя взрослым и сильным. А на самом деле был глуп и труслив.

Туулдай – человек, будущий старейшина племени барга. Он не позволит себе отступить. Раз зверю уже до него нет дела, нужно ползти вслед за матерью. Ну не назад же в посёлок повернуть? Вот то-то…

И Туулдай пополз. По пути не утерпел и бросил в бессильную животинку камень. Волк завизжал, как раненый щенок, перевернулся на спину. «Ох ты… -- подумал Туулдай. – Он же признаёт себя побеждённым, молит о милости. Ладно, на обратном пути швырну ему кусок вяленого мяса.»

Все мысли оставили Туулдая, когда сплошной мрак навалился на него со всех сторон. Пришлось продвигаться наощупь. Довелось и наткнуться лбом на острые камни. Но Туулдай не свернулся калачиком на быстро остывшей тропинке, не стал дожидаться, когда мать найдёт ослушника на обратном пути. Он отталкивался локтями до той поры, когда ощутил, что помогает себе ногами. Хэй да! Туулдай преодолел немощь, победил наваждение! От радости он чуть было не припустил бегом и снова свалился в кусты. Вылез ободранный и тихонько стал пробираться дальше.

Кусты и подлесок исчезли, перед Туулдаем открылся пологий берег Бэй Хала. Жёлтый зрачок луны глядел с сероликого неба в сверкавшие воды, серебрился песок. На нём согнулась в поклоне Цирена, а орёл кругами поднимался вверх. Туулдая пронзила мысль, что такого места просто не может быть в этих краях, что это явно другой мир, где мать -- гостья. А вот он – нет… Орёл в вышине мягкими редкими взмахами гигантских крыльев повернул к Туулдаю. Крохотной яростной звездой сверкнул птичий глаз… Или это на самом деле была единственная звезда на необычном густо-сером небе с чёрными перьями облаков.

И Туулдай принял единственно правильное решение: от его гибели в когтях этого орла никому не будет толку. А вот мать даже расстроится. И соплеменники будут рассказывать о нём плохие вещи. Стало быть, нужно бежать!

И мальчишка ринулся прочь, но всё же ощутил мощный порыв воздуха над головой. Ему стало легче только тогда, когда он услышал повизгивание измученного молодого волка. Силы сразу хлынули в него, и он бросил зверю весь запас сушёного мяса. Волк, давясь, проглотил и умильно положил клыкастую морду на передние лапы. Туулдай смекнул: чтобы волк смог бежать дальше, нужно сдвинуть его с этого заколдованного места. Ругая зверя, толкая его, пиная, Туулдай заставил животное двигаться. И волк смог ползти, а затем и бежать. Когда с тихим шорохом за ним сомкнулись кусты, мальчишка пожалел, что помог зверю. Вот было бы здорово, если бы у него был ручной волк!

Но зверь на миг вернулся, вновь припал головой к передним лапам, показывая покорность, тоненько тявкнул и побежал дальше. Туулдай понял: в лесу и степи у него есть преданная душа. Дальнейший путь разведчик даже не заметил. Только снимая рубаху в доме, почувствовал: что-то мешает. Парнишка сжал тонкий длинный предмет рукой, не глядя. А когда увидел, похолодел от страха: предмет оказался гигантским пером. А что было бы…

Туулдай повалился на свой тюфяк и зажал рот руками. Так и уснул. Он не видел, как в плавниковый дом заглянула заплаканная Гоохон, которая обыскалась Туулдая. Не видел, как вернулась мать с братом.

Утром Цирена принесла ему и Айдару свежего козьего молока. Как ни вглядывался старший сын в её бесстрастное лицо, он не заметил ни малейшего признака того, что она знает о его ночном походе. И никто не узнал, кроме собак. Они стали ненавидеть Туулдая, облаивать, норовили куснуть.

Зато нежданный-незваный товарищ, беломордый волк частенько являлся своему спасителю. Бежал рядом с конём, на которого только что сел Туулдай, выскакивал из кустов или зарослей травы, припадал к земле и тотчас скрывался. Волки перестали беспокоить скотные загоны барга, зато нещадно резали животных в урасах. Но Туулдай не мог позабыть все беды, которые принесли барга соседи, поэтому тихо злорадствовал. И всё думал, как бы ему отблагодарить беломордого за дружбу.

Через несколько лет потрав буряты задумали отомстить волкам, наставили ловушек – кожаных петель, хитро спрятанных в траве. Туулдай всполошился, отыскал одну из них и в одиночку отправился в лес. Долго сидел и ждал, пока явится его друг. Даже раскрошил сушёной рыбы – пусть запах расскажет лесу, что кто-то ожидает одного из обитателей. Наконец подкрался Беломордый. Туулдай бросил ему рыбы, а потом показал кожаную верёвку, громко крикнул: «Нельзя, опасность!» Волк обнюхал кожу и отошёл. Туулдай ещё раз крикнул: «Опасность!» Волк поднял на него хищные жёлто-серые глаза. Вроде понял.

Три дня провёл парнишка в тревоге. А потом из урасов дошли вести: волки обходят ловушки и ещё пуще лютуют, забегают ночью прямо в юрты-летники, которые стоят на отшибе. В посёлок барга явились старейшины из урасов и потребовали встречи с Циреной. Она в жёлтых одеждах повела их к лесу. Вернулась и строго посмотрела на Туулдая. Спросила:

— Прикармливал врага людей?

Туулдай всё честно рассказал, кроме того, где и при каких обстоятельствах он повстречал Беломордого.

— Нельзя быть другом зверю и врагом людям, — сердито сказала мать.

— А если главные враги – это люди? – возмутился Туулдай. – Я всё помню, мама, как они травили нас. А теперь за волков принялись!

— Хэй! Какой глупый сын! – воскликнула Цирена. – Ты же не хочешь бегать с хищниками по степи и лесу? Значит, нужно научиться жить вместе с людьми. Понимать их и прощать многое.

Туулдай разрыдался от обиды. Он-то в чём виноват? В том, что обезопасил скот соплеменников? В том, что пожалел зверя? Зверь-то хоть умеет быть благодарным…

Как ни странно, волки ушли с побережья и леса.

Туулдаю долго снился его четвероногий друг, и он плакал во сне.

Айдар рос обычным ребёнком. Его почему-то никто не дразнил за светлые глаза и волосы. А Туулдаю то и дело доставалось за излишне полное тело. «Тесто… того и гляди, вылезет из чугунка…», — шептали за спиной побитые им ребятишки. Но сказать это в открытую боялись. Даже не думали, что Туулдай всё слышит своим волчьим слухом.

Айдару охотно подчинялась скотина, даже рыба в море шла прямо в его сети. Туулдая по-прежнему ненавидели собаки, норовили лягнуть кони, при его появлении даже овцы разбегались в стороны. За это он полюбил резать баранов и научился делать это так ловко, что его звали на убой скота.

Глава 4

Никто из людей, ни одна живая душа в мире, не знали о тайнах, которые прятало в себе маленькое тело Цирены. С одним секретом она оставалась один на один каждую ночь.

Цирена не могла спать, начиная с того времени, как она повела людей через горную гряду в края, покинутые её родителями, туда, где когда-то жили предки. Она лежала, глядя в темноту, такую же густую, как цвет её глаз. Цирена привыкла вспоминать дни, которые остались в прошлом, и соединять их с нынешними. Постепенно она пришла к мысли: ничто в мире не случается просто так, всё связано друг с другом тонкими нитями судьбы. И эти нити, невидные в реальности, иногда очень больно режут сердце и душу.

А помнила Цирена многое. И никогда не забудет, как барга спустились с гор в надежде, что жители Бэйхала примут их, как братьев. Какие там братья! К переселенцам отнеслись, как к рабам. А отвечать за чужую надменность и жестокость пришлось ей. Соплеменники чуть не убили её: где обещанная счастливая жизнь без кагана, монахов и ежедневных унижений? Где край, в котором человека кормит всё, что ни на есть: Великий Бэйхал щедро даёт рыбу, леса – обильную дичь, степи, только ковырни их сохой, засыпают зерном. Где дружелюбный народ, который никогда не оставит в беде даже незнакомца, усадит возле дастархана-скатерти, не спрашивая имени и рода? Где щедрые люди, которые самое лучшее не прячут в схронах, а отдают святому человеку – гостю-путнику?

Цирена объяснила, что всё это за просто так можно найти в Верхнем мире, где обитают боги и праведники. А в Среднем, на земле, достаток и уважение нужно заслужить. Хотите рыбы – стройте лодки, вспоминайте науку родителей водить судно и ставить сети. Требуются шкуры и мясо – разводите скот, охотьтесь, осваивая здешние премудрости леса. Желаете уважения и сердечного отношения тех, кто не ждал пяти десятков человек с гор, — будьте сами добры и непритязательны, найдите силы подчиниться чужому укладу, несите мир, а не требование мира. И терпите, ибо терпение – главное оружие и охотника, и рыболова, и матери с малышами на коленях.

Цирену не поняли. Она помнит, кто первым взял в руки камень, чтобы бросить в неё, обманувшую всех надеждой. Это был мужчина, которого она когда-то уговаривала присматривать за женой, сошедшей с ума от голода и смерти ребёнка. Он, тугодум, не сразу переключился со своего горя на переживания жены и потерял её. Зато потом с радостью переложил на Цирену заботы об оставшихся детях. И она делила между ними крохи пищи, предназначенные для Туулдая. Её сын понял всё и не плакал, только сосал кожаную завязку плаща. Чужие требовали постоянного внимания и ласки. И выжили! А их отец рассёк ей кожу на щеке…

Кровь Цирены остановила гнев барга. Народ утихомирился, а она ночью отправилась куда глаза глядят, чтобы или найти выход, или умереть вдали от тех, ради которых жила. Прихваченная морозом трава шуршала под ногами, сердце точила не обида, а мысль о Туулдае. Цирена знала: ему не дадут пропасть без матери. Но когда она оставляет своего ребёнка, пусть даже ради других, ей нет прощения. Возможно, барга ещё раз перейдут через горы в поисках лучшей жизни. Поведёт их кто-то другой, более умный и дальновидный.

Вдруг она ощутила толчок в спину. Оглянулась: никого нет. Но между лопатками пульсировала боль от удара. Цирена не из пугливых, и заставить её отказаться от цели было невозможно. Очень осторожно она двинулась дальше. Последовал новый удар, да такой, что сбилось дыхание. Цирена шагнула в сторону, удара в спину не последовало. Так, пытаясь изменить направление и получая тычки в спину, она поняла: кто-то или что-то подталкивает её к одному из одиноких валунов. Говорили, что в старину Бэйхал сразился с землёй, и громадные камни – свидетельства той битвы.

Цирена подошла ближе к замшело-буроватой глыбе. Время оставило на ней шрам в виде очертаний громадной руки. Цирена приложила свою ладонь к следу. И почувствовала, будто молния прошила её с макушки до пяток. Дышать стало невозможно, воздух сгустился так, что его можно было резать ножом. Грудь стала разрывать острая боль. Кто хоть однажды тонул, поймёт ощущения Цирены.

И вдруг всё разом кончилось. Цирена опустилась на колени. Хвала богам, удушье миновало. Ну а с болью и дрожанием рук-ног она как-нибудь справится. Цирена оперлась на глыбу и почувствовала, что погружается в неё. Это оказалось страшно до такой степени, что она рванулась назад. И упала на спину. Всю руку саднило и жгло, словно бы она обварилась кипятком из котла.

Что это такое? Старая магия предков –жёлтая вера «шара шажон»? Так ей уже никто не верит, потому что плохо помогает людям: всем голодно живётся, народ преследуют свары, болезни косят под корень целые роды в урасах. Вот и её соплеменники ожесточились сердцем и лишились разума. Всё ищут виноватого, когда нужно искать возможности работать. Да и бурятов стоит понять: жили они спокойно без барга, и тут вдруг на их головы и земли объявилось новое племя. Нет, шара шажон слаба, ей такое не под силу. Но узнать-то можно только тогда, когда заглянешь внутрь этого камня!..

Страшно… Цирене такая жизни досталась, полная страха. Будь она сама за себя, ушла бы с этого места и забыла его навсегда. Но за ней – её племя, те, кто поверили и понадеялись. Лишит ли мать помощи своё дитя? Никогда! Вот и Цирена, для которой племя – её собственные дети, никогда не оставит их поддержкой. Пусть искать её придётся внутри камня.

А если она там останется навсегда? Ну что ж… Будит изнутри буро-серой замшелой тверди следить за миром и желать ему добра. Выбора и другого выхода у неё нет.

И Цирена решилась. Бросилась грудью на камень. Её будто сплюснуло со всех сторон. Больно было так, что каждый волос ощущал давление валуна. Потом словно ошпарило кипятком. Внезапно всё закончилось.

Цирена раскрыла слипшиеся от слёз глаза. Она находилась в небольшой пещере. А может, её размеры были всего лишь ошибкой зрения и чувств. Посреди находился небольшой жертвенный камень. На нём – свёрток и нож. Цирена подошла ближе. Несмотря на отсутствие света, кусок ткани слабо мерцал, из-за отблесков и можно было что-то разглядеть. На ощупь ткань была шелковистой и жестковатой, при движении ладони нитки цеплялись за шероховатости кожи и легко рвались. «Кто-то положил этот свёрток тысячи лет назад», — подумала Цирена.

— Да, — прозвучало в её сознании. – Это одежда жрицы шара шажон, жёлтой веры. Хочешь – примерь… Но сперва нужно подтвердить своё желание служить нашей вере. Камень должен почувствовать, как твоё сердце качает кровь. Ударь себя ножом в грудь.

Точно так же, в мыслях, Цирена возразила:

— Я бы ради помощи племени легко ударила себя ножом… Легко! Но моё сердце не качает кровь.

— Да? – удивился кто-то. – Всё равно, рассеки себе грудь.

Цирена осмелела:

— А кто поможет моему племени? Люди потеряли здоровье, веру, силы… Наш путь сюда усеян костями соплеменников. Кто позаботится о барга вместо меня?

— Ты веришь, и твоя вера помогает тебе. Или не веришь. Вот и всё.

— Я смогу выбраться отсюда? Меня выпустят? — спросила Цирена, уже зная ответ.

— Нет. Твоё тело навсегда останется в камне.

— Это несправедливо! — вслух сказала Цирена.

Если бы она могла плакать, то сейчас залилась бы слезами. Но ещё по пути сюда произошло кое-что… И это роднило её с камнем. Немудрено, что она должна остаться здесь навсегда.

— Не более несправедливо, чем то, что недавно сказали тебе твои люди. Не более, чем несправедлив весь мир, — прозвучал в её мыслях холодный ответ.

А вообще-то правильно: с чего она решила, что кто-то должен её жалеть, помогать ей и народу барга? И Цирена твёрдой рукой взяла нож и вонзила его себе в грудь, а потом повела острие книзу. Если бы она была наверху, среди своих или хотя бы в привычном мире, то, наверное, потеряла бы сознание от боли. А здесь обычная человеческая боль не имела значения. Просто ты делаешь или умираешь. Веришь или нет.

— И вправду, крови в тебе нет, — удовлетворённо прозвучало в голове Цирены. — Поэтому, наверное, камень пропустил тебя. Обычный человек расшибся бы насмерть, пытаясь проникнуть в святилище шара-шажон. Ну что ж, надевай рубаху жрицы… ступай в свой мир… веруй… большего мы и не требуем…

Всё внутри камня: жертвенник, части, образующие пол, потолок и стены — подёрнулось серым светящимся пеплом. Потом мерцание исчезло, а пространство сжалось ещё больше.

— Что мне делать? Как выбраться отсюда? — крикнула Цирена.

Звуки её голоса утонули в камне, который уже давил на неё. Всё кончено, её заставили надеть рубаху, и теперь камень переварит свою жрицу, которой, наверное, он дожидался не один век.

А если просто поверить, что она прямо сейчас окажется снаружи? И Цирена отрешилась от своих мыслей и чувств.

Её щёк коснулся холодный ветер с Бэйхала. Она огляделась. Вера позволила ей покинуть святилище. Цирена упала на колени и вознесла хвалу неизвестно кому. Порыв с капельками дождя донёс до неё рёв волн Великого. Он зовёт её.

Цирена не смогла бы объяснить, почему она так подумала. Просто её восприятие стало острее, а мысли о прошлом, настоящем и будущем объединились в неразрывное кольцо. Ей нужно идти к великому морю, там она обретёт то, что ищет.

Она никогда не вспоминала то, что произошло с ней у Бэйхала. Камень с его хищной хваткой оказался бы детской игрой в сравнении с тем, что случилось. И нож, который так и остался зажатым в её руке, очень помог.

Зато она часто вспоминала об утре, когда она возвращалась к своему племени с узелком, в котором была спрятана жёлтая рубаха, с ножом за поясом и новыми ранами на теле. Тогда над горами и морем занялся розовощёкий рассвет, ночные облака растаяли, оставив после себя лишь дымку, а лёгкий ветер обдул росу с посевов ячменя. В долине над урасами вились дымки, едва слышно из-за расстояния ревел голодный скот. И у домов барга пылали костры, раздавались крики и плачи.

— Это со мной прощаются, — подумала Цирена и даже не усмехнулась.

Когда-нибудь, перед самой смертью, она вернётся к тому, что было.

А сейчас происходило странное. Дымы над урасами вдруг как имануха* языком слизнула. Чернейшие низкие тучи, возникшие из ниоткуда, сыпанули крупным градом, который вмиг выбил нежно-зелёные всходы. Скотина пришла в неистовство и разломала ограду загонов. Вдалеке заревел Бэйхал и наслал на урасы ураганный ветер, какого в этих краях никогда не видели: чёрная нога чудовищного небесного зверя всосала в себя овец и коз, малых ребятишек, за которыми не уследили матери, вырвала из земли коновязи-сергэ, уволокла в небо полотнища юрт.

А потом к ним явился старейшина из ближнего ураса и объявил, что отныне барга могут владеть землями, обрабатывать их, вести торг и считаться равными всем племенам, живущим подле Бэйхала.

Через девять месяцев родился её младший сын Айдар.

Глава 5

Айдара, уставшего после возвращения с моря, что-то разбудило ни свет ни заря. Может, чей-то крик. Нет, скорее мозжение на шее под правым ухом. И точно - татуировка, которую ему сделали в раннем детстве, набухла, пульсировала жаром.

Цирена уже раздувала угли очага.

— Гоохон при смерти, — сказала она.

Значит, жертвенный баран всё же вернулся за толстухой. Это плохо. Хуже и быть не может - Бэй Хал отвернулся от них. Но ведь раньше, во время голода, Великий не гнушался плодом, скинутым кобылой из-за бескормицы, трухлявыми кедровыми шишками, солониной, от запаха которой слезились глаза.

— Ты вернёшь её, мама? — спросил Айдар.

Цирена покачала серой от золы головой:

— Нельзя. Она уже не наша.

Айдар знал: мать права. Только благодаря смиренным жертвам Бэйхал терпит переселенцев-барга в долине. Стало быть, к ним будут терпимыми и соседние урасы.

Но отчего так жжёт веки слеза, словно барга теряют не толстую вдовую Гоохон, а красавицу Ишээ?.. Хотя и её они потеряют, стоит только вернуться Туулдаю со стариками.

Айдар представил жизнь любимой в чужом урасе и зажмурился, настолько неприятным ему показался белый свет, где с девушкой можно сотворить такое. И кулак к сердцу прижал — слишком уж оно зашлось от боли. Вот поедет его Ишээ из родительского дома, построенного почти так же, как хижины на далёкой родине Цирены, в непривычную юрту, где зимой ей отведут самую холодную часть — у полога, закрывающего выход. А весной вообще переселят на пастбище в летник, ведь младшая жена всё равно что рабыня. Его любимой Ишээ придётся мыть сапоги старшей жене, сносить её попрёки, увёртываться от предательских, исподтишка, тумаков. А придёт время, Ишээ начнёт рожать крикливых детей, которые вырастут коренастыми, широкими в кости, как их отец. Но они всё равно будут чужими в роду, ибо принесёт их барга. Зато потом сами станут презрительно смотреть чёрными узкими глазами на родичей матери.

Зачем терпеть такое? Как может горе одного человека спасти жизни соплеменников? А почему бы им не встать за их плоть и кровь, прекраснейшую девушку? Ладно, пусть не всем барга, но ведь он-то, Айдар, её наречённый жених, должен вырвать судьбу невесты из тисков страданий и унижений?

За что же пришлось заплатить ячменём, жизнью Гоохон и судьбой Ишээ?..

Айдар оглянулся: где конь, которого можно загнать в бешеной скачке, где соперники, с которыми можно сразиться! Как же успокоить сердце, которое вот-вот перестанет стучать, захлебнувшись горем!

Ему не дали права участвовать в похоронах Гоохон — молод ещё. Он мог только смотреть и учиться обычаям.

Несчастную вдову завернули в её же одеяло. У Айдара зашлось сердце, которому и так сегодня досталось, при виде прожжённых дырочек на когда-то красивой ткани. Видимо, мать Гоохон сберегла в приданое дочери самую дорогую вещь. Он сам прикрывался в детстве этим одеялом, когда мать хотела отлучиться и передавала соплеменнице своё дитя для присмотра. И вот теперь бедняга, не нажившая другого добра, отправится в нём на высокую гору. А там уже хлопают крыльями птицы-падальщики, высматривают на костях кусочек плоти. Это хорошо: если падальщики быстро склюют тело, значит, покойник отправится к предкам в Верхний мир, а среди прекрасной небесной долины уже ждёт его белый конь, привязанный к сергэ, но которой вырезана вся жизнь праведника.

Айдар попытался не жалеть Гоохон, ведь льют слёзы только малые дети. Мужчина должен быть суров, как Бэйхал, и справедлив. Он должен понимать, что смерть — обычная сторона жизни, её продолжение, где возможна лучшая участь человека.

Не успели мужчины отнести тело в горы, где меж плоских камней белели кости умерших соплеменников, грянула новая беда.

Как только барга спустились к посёлку, сразу поняли: кого-то ещё придётся нести на гору. Вой женщин был слышен издалека. Значит, скончался ребёнок. И не один. По рыбакам или охотникам так не воют, за это осудят соплеменники. Человек, который кормит племя, велик. По нему должны плакать боги.

Так и случилось. Сразу несколько ребятишек, которые ещё штанов и халатов не надевали, сверкали ягодицами из-под коротких рубашонок, покрылись тёмными пятнами с кровоподтёками, словно укусами. Они, с раздутыми шеями и синим от удушья лицом, очень быстро перестали плакать. Навсегда.

Всем было ясно: виноват отвергнутый Бэйхалом баран. И помочь может только Цирена, ведь она единственная, кто может воспользоваться шара шажан, жёлтой верой, которой научилась неизвестно где. Остальным она дала мудрый совет — принять хара шажан, чёрную веру коренных жителей побережья Бэй хала. Только вот хара шажан отвергала смиренные обряды и просьбы барга.

Цирена вышла к соплеменникам, собравшимся возле дома, но по её бесстрастному лицу никто не понял, какое решение будет принято в ответ на мольбы матерей и гневный ропот отцов.

— Мы переживём эту потерю, — наконец сказала она.

Впервые за время здешней жизни барга возмутились. Но ненависть к старшей в племени давно жила в их сердцах. Сначала раздались недовольные возгласы, а потом над посёлком поднялись женский визг и гортанные крики мужчин. Однако все стихли, когда осознали: на Цирене не халат с запахом, а рубашка, расшитая диковинными птицами с длинными хвостами. Значит, она призовёт на помощь предков, шара шажон, жёлтую веру. Значит, всё будет правильно. Значит, она остановит хворь и вернёт дыханье детям.

Только Айдар в такой исход не поверил. Как говорила сама же Цирена, на двух конях не усидишь.

Мать весь день провела в доме у погасшего огня, не готовила еду и сама не ела и не пила. Тревожить её было нельзя: она находилась в долгом и трудном пути к тем вещам, которые открываются только ей.

Айдар переделал всю работу, прошёлся несколько раз у дома Ишээ, но не зашёл. Он знал, девушка была бы рада ему. И её отец тоже. Но зачем растравлять им сердце несбыточной надеждой? Это горько, больно, но нужно перетерпеть. Наконец он устроился на ночлег во дворе. Его сон прервал шёпот Цирены:

— Выпей молока, сынок.

Мать никогда не предлагала ему пищу после захода солнца. И это было правильно: вместе с сумерками и темнотой в еду могли проникнуть злые духи, которые вызывают болезни и могут привести к смерти. И вообще нужно быть воздержанным в пище: тело человека может обойтись малым. Всем остальным люди кормят обитателей Нижнего мира, которые так и вьются около них, хотят напитаться их жизнями.

Он открыл глаза: рядом никого не было, а возле циновки стояла круглая чашка. Молоко в свете луны показалось синеватым.

Странно. Айдар оттолкнул посудину, жидкость выплеснулась и не разлилась по плотной утоптанной земле, а тут же впиталась. Он лёг на старое прожжённое одеяло и стал смотреть в небо. Юркой рыбиной мелькнул в черноте след звезды. Одной, другой...

Айдар скорее почувствовал, чем услышал шаги. Приподнял голову: это мать отправилась куда-то. Нужно присмотреть за ней, не ровён час оступится в темноте. Только в такие минуты он осознавал, как дорога ему неразговорчивая, холодноватая мать. Казалось, Цирена не знала ни одного ласкового слова, с которыми матери обращаются к малым детям, не умела приласкать и утешить. К Айдару относилась так, словно и в три года он был мужчиной — очень уважительно и вместе с тем требовательно. Ему нельзя было плакать и просить к себе внимания; у него с той минуты, как начал что-то понимать и запоминать, были только одни обязанности. И всё равно мать для него словно луна в тёмную ночь. Светило и поводырь.

Цирена быстро удалялась, словно и не потратила сил на прожитую жизнь, а была такой же молодой и сильной, как много лет назад, когда повела барга через горы.

Айдар быстро натянул войлочные сапоги с кожаными подмётками и ринулся вслед.

От рубахи матери исходило странное свечение, но её фигура будто таяла, становилась частью ночного мира. Айдар краем глаза уловил движение рядом, однако не повернул головы: так можно и потерять Цирену, которую почти не различить в странном мерцании и сполохах. Но запах заставил глянуть в сторону. Ибо это был смрад от неперевязанных ран, которые сочатся гнойной сукровицей.

Рядом с Айдаром шёл незнакомец в одежде, покрытой чёрными пятнами.

Рука сама потянулась к поясу, на котором вместе с кресалом, свёрнутым волосяным арканом висел нож. Кто посмел появиться на землях барга, да ещё ночью, подобно врагу? Но лунный блик мазнул по шее идущего и помог Айдару увидеть татуировку.

Как? Как такое могло случиться, что рядом с ним оказался родич? Почему он не пришёл к Цирене, не показался ни старикам, ни семейным мужчинам? А о том, что это именно родич, можно было догадаться по стройной хрупкости тела, в отличие от широких, крепких, коренастых фигур коренных обитателей долины.

Вот же незадача: в тот недолгий миг, пока он дивился на незнакомца, мать исчезла.

Айдар пробормотал сквозь зубы ругательство и остановился, прислушиваясь, в какой стороне раздадутся шаги.

И тут он увидел ещё несколько силуэтов. Да ночь просто кишела ими! Одни как бы вырастали из тьмы и были чернее сажи. Другие высвечивались из лунного сияния.

Пришла страшная мысль: все эти люди давно мертвы. Ну не может с живых отваливаться кусками плоть, обнажая серые в лунном свете кости. Не бывает у тех, кто ещё дышит, глаз, похожих на стухший куриный белок.

Воздух стал холодным и колючим. Каждый вздох обдирал ноздри и горло. Лёгкие скрипели от тьмы слюдяных обломков, которые ворочались, вонзались, вспарывали и грозили порвать тело. Это, наверное, ощущает каждый, кто покидает мир живых.

Ноги Айдара словно приросли к земле. Тело перестало подчиняться усилиям воли, а в голове металась одна мысль: "Мёртвые хотят сделать его одним из них!" И вырваться не удастся. Вот почему мать приготовила ему сонное питьё, вот почему не хотела, чтобы он пошёл за ней.

Лунный свет исчез. Мрак через зрачки вонзался в мозг, ядовитой волной проникал к сердцу. Смерть была вокруг. Смерть была в нём самом. В мире не осталось ничего, кроме смерти.

Айдар почувствовал, как чья-то рука рвёт незримые путы, с силой выталкивает его из небытия прямо в жизнь. Только теперь он смог вдохнуть пряный ночной воздух, закашлялся, упал в мокрую от росы траву.

Мертвецы медленно удалялись. Айдар узнал по одежде тех, кто умер в последние годы. Позади всех ковыляла Гоохон с четырьмя крохами. И тот, кто показался Айдару первым. В спине торчал вогнанный по самую рукоять нож. Такой же хранился у матери...

А ещё на тёмной траве что-то белело. Наверное, обронили мёртвые. Айдар подошёл, нагнулся, подцепил тончайшую ткань, вышитую хвостатыми птицами. Так это ж точь-в-точь материнский платок! Только почему-то целый. Свой-то она разрезала на две части. Одна из них — у самого Айдара, другая — у сына Туулдая. Мать предупредила, что куски ткани вроде сильнейшего оберега. Они должны быть всё время на теле сыновей, и передать их можно только кровному родственнику. Туулдай так и поступил.

Его жена долго и трудно рожала первенца, а когда младенец слабо заплакал, все поняли: он не жилец. С такой-то синей кожей, вытянутой головой и едва слышным дыханием ему бы продержаться до наречения имени. Туулдай вытащил платок из-за пазухи не раздумывая и обернул им грудку новорожденного. Мальчик тотчас порозовел. И с тех пор был здоров.

В таких мыслях о материнском обереге Айдар позабыл о том, что нужно догнать Цирену, поплёлся куда ноги повели, размышляя, кем при жизни был незнакомец, который помог ему избежать смерти; кто его убил ножом, подобным материнскому; откуда у него платок, подобный материнскому...

Слишком много сходства с вещами, принадлежавшими Цирене. Словно бы всё сводится именно к ней. И отчего неведомый спаситель помог Айдару?

Татуировка!.. Айдар похолодел. Такой отмечали мужчин рода Цирены в день пятнадцатилетия. Сыном незнакомец ей быть не может, значит, бывший спутник, отважившийся на переход через горы... скорее всего, брат или муж. Но из скупых рассказов матери о семье Айдар знал, что все её братья погибли. Значит, муж… В отличие от других племён, барга раньше заключали браки только между своими. Тогда понятно, почему у него материнский платок - нёс его, видно, в дар. А вот нож... им могла поразить изменника и отступника сама Цирена, а спутникам сказать, что супруг их предал, решил вернуться к кагану с его войнами, вездесущими монахами, голодным народом, жесточайшими казнями и призывом умертвить стариков и лишних детей.

Ткань растаяла в руке Айдара, еле видным в предрассветной мгле дымком просочилась меж пальцев и осела росой на травинках.

Может, отважной Цирене, которая ради цели не щадила никого, и, в первую очередь, саму себя, нужна немедленная помощь? И Айдару рано присоединяться к шествию мёртвых соплеменников. Да и зачем тому, кого уже нет на свете, кто холоден и бесчувственен, как лысые скалы горных хребтов, спасать чужого сына? Или... нет, это невозможно! И всё-таки, если мать лучше остановить?.. "На двух конях не усидишь". На сторону какой веры встанет Великий Бэй Хал -- шара шожон или хара шажон, жёлтой или чёрной? Может, не помилует никого...

Ах он, Айдар, скинутый плод кривой коровы, вот он кто! Чёрвь безголовый, тухлая жабья икра, жидкий помёт больного барана! Конечно же, нужно вызволять мать, а не бродить потерявшейся иманухой* в темноте!

Айдар припустил в обратном направлении.

И успел вовремя.

Там, где земли барга были отрезаны от чужих пастбищ языком валунов, камней и гальки, который когда-то сполз с гор после урагана Байрун-хайта-хольтин, в попеременном мелькании тьмы и жёлтого света сражались двое: хвостатая птица и бургэд*.

Умирающим пламенем полыхнули перья хвостатой. Их закрыли громадные крылья орла. Из-под исполинских когтей хлынула кровь. Гигантский багровый клюв раскрылся, и всё вокруг содрогнулось от победного крика. Зарокотал вдалеке Бэй Хал. Горная гряда откликнулась громыханьем.

Что делать? Айдар забыл, что он всего лишь человек, что его тело слабо, тоньше волоса перед всесильным духом. Бросился напрямик через валуны, не заметив, что почти не касается их кожаными подошвами войлочных сапог, а рука крутит аркан.

Петля звёздным следом прорезала тьму, упала бургэду на шею, высекла из его перьев искры.

Угрожающе взревело в горах, земля дрогнула и пошла трещинами, которые стали испускать ядовитый смрад.

Ножны рассыпались, словно пепел, и в ладонь Айдара легла рукоять ножа. Он метнул его наугад.

Глаз чудовища брызнул чёрными струями, а потом вспух кровавым пузырём.

Вершины гор вздрогнули, обрушились вниз. Над ними стала подниматься тьма, закрывая блекнувшие звёзды и посветлевшие облака. Это потревоженный ураганный ветер Байрун-хальта-хойтин собирался снести всё подряд в неспокойной долине.

Но гул, который послышался со стороны Бэй Хала, заставил ураган замереть, а ледяной вихрь, сорвавшийся с верхушек волн, остудил его гнев.

Орёл бросил добычу, взмахнул крыльями и растаял в первых солнечных лучах.

Айдар обессиленно опустился на покрытую испарениями землю.

***

Он ощутил тепло лёгкой руки на своей щеке. Впервые в жизни ему была дарована обычная ласка, которую другие дети могли получить каждый день. Мама...

— Поднимайся, сын, — сказал её голос. — Мы идём домой.

Не открывая глаз, Айдар спросил:

— Гоохон и малыши пойдут с нами?

— Нет, — помедлив, ответила Цирена. — Они не вернутся.

Из-под закрытых век Айдара потекли слёзы. От жгучей обиды он еле нашёл силы спросить:

— Тогда зачем это всё?.. Орёл... битва. Ты могла умереть, и никто бы никогда этого не пережил!..

Негромкий смешок раздался в ответ. А потом Цирена сказала:

— Жизнь бесконечна. Никто её не может прервать. То, что умирает, возродится. И снова умрёт для нового рождения.

— А все мёртвые, которые шли за тобой — да, я видел, и один даже спас меня, — тоже родятся заново?

Ладонь Цирены твёрдо опустилась на рот сына.

— Об этом молчи. Никто не должен знать. До срока, когда станет одним из них, — с внушительной строгостью сказала она. — Мёртвые так же бессильны, как и живые, против Бэйхала, Байрун-хальта-хойтин или путей, проложенных в Верхнем мире, который смотрит на нас с небес звёздными ночами. Ты помог мне изменить один из этих путей, остановить ураган. Иначе Байрун снёс бы наши земли в море. А плата... мы переживём это. Только помни: никто не должен знать.

Айдар резко сел и открыл глаза.

Цирена зябко куталась в изорванный, окровавленный халат.

По её лицу скользили тени от рваных туч, которые нёс ветер со стороны Бэй Хала.

— Мама! — Айдар схватил Цирену за руку и поразился тому, как заходили под кожей обломки костей.

— Мама! — заорал он, пытаясь обнять её плечи. Впервые в жизни обнять: Цирена всегда держалась от людей на расстоянии, и никто не мог бы сказать, что когда-либо коснулся её.

Под его рукой хрупнули ключицы и распавшиеся суставы. Голова матери завалилась набок.

— Что с тобой, мама?! — взревел Айдар.

Такие раны могут быть только у мертвеца, с ними не выжить. Но мать только что говорила с ним при свете дня. Мёртвые не появляются днём. Что происходит-то?

— Не бойся меня, — проговорила, остраняясь, Цирена. — Я не причиню вреда никому из живых, тем более своему ребёнку.

— Я не боюсь, — ответил Айдар. — Мёртвые вообще никому вреда не причинят, наоборот, помогут. Только что это видел.

— Я давно... такая, - ответила она. - С той ночи, как попыталась спуститься в пропасть, чтобы спасти ребёнка, брошенного матерью в бездну. Увы, ночью даже лунный свет и свечение звёзд могут быть поглощены тьмой. А человек вообще бессилен. Я сорвалась в бездну и несколько раз ударилась о камни. Но поднялась и вернулась к спутникам. Одна, без малыша. Этого я до сих пор не могу простить себе. Вернулась только потому, что меня ждали твой брат и барга. Затем, чтобы научить всех терпеть... Никому не говори об этом.

Цирена за всю дорогу больше не сказала ни слова. Айдар так ждал ещё хотя бы одного! Ему нужно было узнать о том мертвеце, который помог не покинуть мир живых до времени. А ещё о противостоянии с исполинским орлом — из-за чего оно и ради чего? Ведь мёртвых не удалось вернуть. Почему, несмотря на шара шажон, Цирене так и не удаётся сделать жизнь лёгкой для своего племени. Но от фигуры матери теперь веяло холодом, который не позволял сыну хотя бы дотронуться до неё. И это было невыносимо мучительно.

Только возле крайних оград Цирена прошептала:

— Помни: ни слова. Иначе всё зря.

А дома было неспокойно. Их встретил потемневший лицом Туулдай, за невысоким забором столпились единородцы-барга.

— Где?! — раздался высокий женский вопль. — Где мой малыш, мой маленький сын, Цирена? Почему ты не привела его?

— Где наши дети?! Почему твоя шара шажон не помогла им?! Ты должна была!.. Как теперь жить?

— А Гоохон? Она по твоему выбору кормилась тухлятиной в облике Бэй Хала! Ты не защитила её, и мёртвый баран вернулся за ней! За всеми нами!

Айдар сжал зубы: эти обвинения были несправедливы! Как могли барга обвинять Цирену в том, что Гоохон ела тухлую баранину? Все решили ещё немного попридержать скот, чтобы выгоднее продать его соседним урасам. Через два месяца мясо будет очень дешёвым, а вот в сенокос цены станут в самый раз. И забили раненого барана не вовремя, задолго до возвращения рыбаков.

— Ты сама выдумала этот обряд кормления Бэй Хала!

Айдар чуть не подскочил на месте от возмущения. Как раз этот обряд предписывала хара шажон, чёрная вера местных бурят. Цирена всего лишь хотела, чтобы её народ был ближе коренным племенам… И это до сих пор работало! Велий Бэй Хал был милостив. Он накажет за слова поношения. Эх, если б не молодость, Айдар бы сказал старшим мужчинам!..

Люди устали обвинять и заголосили, стали насылать на голову Цирены всяческие несчастья. Как они не понимали, что шлют их на свою же голову!

Туулдай поднял руку вверх, и все замолчали.

— В урасе отказались от родства с нами, — начал он, глядя в сторону потравленного поля. — Нас винят во всём: в плохих рыбалке и охоте, падеже скота, неурожаях. За те годы, пока мы обрабатываем здесь землю, край превратился в негодное место, обнищал и почти обезлюдел. Нас просят уйти добром. А ещё в урасе умирают от той же хвори, что и те дети, — голос Туулдая дрогнул, сорвался, но вновь окреп, налился злобой, — которые скончались, пока меня не было. Наш ячмень никто из бурят не травил. И я верю старикам, которые плакали, рассказывая о своих бедах. Я верю их шаману, который назвал виновного.

Тут Туудай глянул наконец матери в глаза.

— Что ты говоришь, брат?! — взвился Айдар. — Как ты можешь?..

— Могу, — ответил, как врагу, Туулдай и повернул голову в сторону толпы.

Его жена стояла вместе со всеми без платка и пояса, лицо было вымазано сажей, а волосы всклокочены. Это означало траур.

— Могу, — повторил он и рванул косую полу халата, раздвинул ворот рубахи. На белой незагорелой груди темнели пятна, похожие на кровоподтёки.

— Твоя власть, мама, держится на наших бедах, ведь так? Чем их больше, тем ты сильнее? — низким голосом, срывавшимся в яростный рык, продолжил Туулдай. — И ради неё ты навлекаешь на наши головы новые напасти! Ты подняла коней и направила их на поле!

— Отравила Гоохон! — послышалось из толпы.

— Напустила на нас хворь!

— Пообещала вернуть детей, а сама обрушила дома и раскромсала землю!

Только сейчас Айдар заметил, что на некоторых домах разрушены крыши и пошли трещинами обмазанные глиной стены, заборы рухнули, коновязи-сергэ стояли криво или попадали. Так, видно, откликнулась земля на битву матери и орла-чудовища. Но как сказать об этом людям, не нарушив запрета?

— Стойте! — выкрикнул Айдар, но уловил предостерегающий взгляд Цирены.

Она спокойно двинулась к дому, и Туулдай, не хотевший отступать, всё-таки отошел в сторону.

Люди покричали и разошлись. Их возмущение разбилось о спокойствие Цирены. Или о привычку подчиняться. Или о боязнь отступить от главного правила — терпеть всё, что ни случится.

Но тишина была какой-то зловещей, словно ясный день загнивал изнутри, выращивал чудовищный нарыв, который грозил прорваться в одночасье. Ведь чтобы отомстить, необязательно кричать об этом.

Айдар стал разделывать для вяления свою часть вчерашнего улова, постоянно оглядываясь и прислушиваясь.

В доме Туулдая раздался дикий вопль. Это означало ещё одну смерть.

Айдар выронил тесак для рубки хребтов особо крупной рыбы, хотел было идти разделить скорбь, но остановился. Нельзя оставлять мать одну.

Цирена сказала через дверной полог:

— Это не Туулдай... Иди, сын, помоги. Но помни!

Айдар на ходу вытер руки и бросился к дому брата.

Туулдай сидел босой во дворе, уставившись в безоблачное небо и вопя. В доме шныряли женщины, которые должны обрядить покойников и уступить место мужчинам для проводов до места упокоения в горах.

Он увидел Айдара, подскочил, сорвал уздечку с коновязи, взметнул дородное тело в седло и поскакал по улице, стуча пятками о бока коня.

Айдар перехватил коня у мужчины с погребальной телегой, перерубил гужи валявшимся во дворе топором и помчался за братом.

Доходяга, который годился лишь возить воду, дрова и покойников, пошёл легко и свободно, точно лучший скакун. Айдар настиг брата у развороченного копытами поля.

— Это всё она, — прорыдал Туулдай.

— Не горячись, брат, — попытался успокоить его Айдар. — Клянусь предками, ты, если б знал правду, стал бы кланяться следам матери на дороге. Она в самом деле спасла нас всех.

— Не нужна мне дорога, спасение... и жизнь не нужна, если нет мой Игишэ и ребятишек. Сними с меня кожу вместе с этим... - Туулдай рванул рубаху, ткнул пальцем в пятна и прокричал: — И отдай ей, пусть повесит вместо полога на дверь и твердит всем, что сыном пожертвовала!..

Туулдай вывалился из седла, упал на землю, стал рыдать и хватать ртом грязь.

Айдар не нашёл слов утешения. И в самом деле, если бы он потерял Ишээ, ставшую женой, детей, то, наверное, тоже крушил бы всё вокруг.

Может, рассказать ему?.. Правду, но не всю. О битве бургэда и хвостатой птицы нужно молчать, в этом мать права. Духи не люди, могут не простить. А вот тем, что пережито им самим, поделиться можно. Пусть Туулдай знает, что в мире не всё так просто.

Он положил руку на широкую спину брата, обтянутую мокрой рубахой и стал говорить. С каждым словом рыданья становились тише, и Айдар было обрадовался.

Но Туулдай, резко сел и повернулся к нему перепачканным лицом. Выплёвывая травинки и песок, захрипел:

— Ты ничего не знаешь... Ничего! Род матери всегда жил здесь. Богатый, заносчивый. Услышали от пришлых, что где-то лучше, и отправились через горы. Но потеряли почти всё, оставили след — кости своих покойников — на каждом перевале. Дошли до вожделённых земель нищими, больными и оказались никому не нужными. Ну разве что для тяжкого труда или войн. А когда пришла настоящая беда, которая ни один край не минует, мать решила вернуться. И повела род за собой. И снова всё то же: кости покойников, голод, болезни. Вернулись чужими, переселенцами на свои же земли. И снова не нужными тем, кто не бегал за удачей и богатством в иные земли, а обживался здесь. А теперь нас просят уйти. Пока просят...

— Брат...

— Ты не брат мне! — завопил Туулдай. — Спроси у своей матери-мертвячки, чьё семя проросло в её животе!

— Откуда ты знаешь, что она не такая, как все?.. — почти шёпотом спросил Айдар.

— А я видел! - ядовито сказал Туулдай. — И не только я. Но в живых мать оставила одного меня: у ребёнка-несмышлёныша легко отнять память, заменить её россказнями. Да, мать хотела безоговорочной власти и для этого могла пожертвовать собой. Дух её оказался крепче смерти. А платим за это все мы!

— Когда ты понял? — Айдар твёрдо посмотрел Туулдаю в глаза.

— Когда мать шагнула в пропасть, была ночь упавших звёзд. Проклятая ночь. Вчера они снова падали, — тихо ответил Туулдай и вдруг заорал, выкатив глаза: — Чем вы, ты и твоя мать, пожертвовали ради своей власти?! Не молчи! Что неведомо людям, известно шаманам. Они не станут молчать, поднимут все урасы. И я им помо...

В выпученных глазах Туулдая застыло удивление. И облегчение.

Айдар рывком вытащил из-под его рёбер нож.

— Я переживу эту потерю, брат.

Он поднял и посадил заваливавшееся тело в седло, примотал его верёвкой, взятой в перемётной суме, взял в руки уздечку, скользкую от пота Туулдая, зашагал к тому месту, где орёл убивал Цирену. Нельзя, чтобы всё было зря.

*имануха — коза или овца

**бургэд, Бургэд — орёл, бурятское мужское имя

Глава 6

Айдар подошёл к чёрному порезу в земле, курившемуся едкими испарениями, подстегнул коня взглядом. Животное, не издав ни звука, прыгнуло в провал с мёртвым седоком.

На обратном пути Айдар рассказал брату всё: о битве, о попытках матери изменить предначертанные пути, о том, что любая власть придумана неумными людьми. Настоящая — там, куда человеку не дотянуться. А шаманы... что шаманы? Да, сильны, но их орёл не смог одолеть жёлтую хвостатую птицу.

Шумел ветер — это Туулдай не соглашался. Стал накрапывать мелкий дождь из одинокого облака - это он горевал о разлуке с прежним миром. Снова хлынули жаркие лучи из умытого солнца — это брат нашёл свой путь.

Запарило. Вытоптанное ячменное поле зазеленело ростками. Не проросшие вовремя семена вдруг опомнились и потянулись к жизни.

В тяжёлом аромате мокрой земли почувствовалась горчинка, а потом явственно запахло дымом. Бедой. Погибелью.

Айдар глотнул воздуха всей грудью, закашлялся и зарыдал: всё прорастает после дождя. Проросли и слова Туулдая, которые он необдуманно бросил в толпу. Нет больше Цирены. Барга убили её, пока он расправлялся с единоутробным братом.

И точно: из-за косогора показался столб пожарища, нажравшегося деревом и кровью.

Смысла возвращаться в посёлок не стало. Айдар повернул к роще.

Если бы мысли были подобны топору, половина осин и берёз были бы срублены. Что делать? Как спасти барга от самих себя? Как поступить, чтобы всё сделанное матерью для рода было не зря? Эх, не научила она его ничему, не открыла ни тайну его рождения, ни страшного и великого — для чего вообще существует мир.

В этой роще он играл в детстве с Ишээ, пока ей не пришла пора надеть девичий наряд и сесть за рукоделие. С десяти лет шила приданое его невеста, но подарит самую важную его часть — халат, рубаху, рукавицы и шапку — кому-нибудь другому. Странно, что от таких мыслей не щемит сердце, не хочется скакать без передыха, не зудятся руки от желания схватиться с любым в рукопашном бое. Сердце ли его остыло? Нет. Наверное, просто теперь в нём — не одна Ишээ, а вся земля барга, весь его род.

Так чего ж он уселся средь деревьев и ревёт в голос, как медведь весной, когда пытается выгнать каловую пробку из нутра?!

Ноги сами понесли Айдара в посёлок.

Он ожидал, что его могут прогнать или вообще убить, поэтому изумился тишине. Она не была полной: в каких-то домах плакали, где-то стонали, подавала голос некормленая и недоенная скотина. Миновав чёрный остов материнского жилища, Айдар зашёл во двор Туулдая.

Над четырьмя покойниками склонилась хрупкая фигура с распущенными седыми космами.

— Мама?! — остолбенел Айдар.

Горевавшая стала поворачивать к нему голову, но рассыпалась пылью у обряженных для похорон тел.

Айдар понял: умерших нужно отвезти к могильнику. Он непременно сделает это, как только заглянет в дом Ишээ.

Холодные пальцы легли ему плечо. Айдар крутанулся на месте, словно во время борьбы, которую любили устраивать барга по праздникам.

Никого нет. И видения матери тоже.

В доме Ишээ стонал на последнем издыхании её отец.

Кровоподтёки на нём почернели и вздулись, один из них изливался зелёным гноем и сукровицей, а дыхание глухо рокотало в груди.

Умиравший поднял руку и указал на груду одеял в углу. Айдар перевёл взгляд. Рядом с одеялами стояла Цирена, зыбкая, словно бы на неё смотрели сквозь воду.

— Гх... — раздалось из губ, кожа которых была обмётана корками.

— Ты тоже видишь мою мать? Не нужно её винить. Причина всем бедам есть, но нам не суждено о ней узнать. Цирена спасла нашу землю, — начал было Айдар, но вспомнил, что человеку на границе между жизнью и смертью часто являются духи. Он прозревает в другие миры, готовится идти по тропам, на которые не ступала нога живого. Почему же к нему самому приходит мёртвая мать? Близка встреча со смертью, или он уже мёртв?

Больной еле-еле покачал головой. Это движение, видно, стоило ему громадных усилий, потому что из ноздрей потянулись струйки чёрной крови.

— Гх...

На одеялах лежала шапка, отделанная мехом тарбагана.

Весной оголодавшие стаи зверьков отогнала заклинаниями от полей и посёлка Цирена, из-за чего барга остались на неё в обиде. В соседних урасах люди добыли дешёвый мех и неплохое мясо. И сторговались с переселенцами, связанными по рукам запретами Цирены.

— Шапка? - спросил Айдар. — Виной всему шапка?

В новых шапках ходили почти все мужчины, кроме Айдара и нескольких стариков, которые расстались бы прежде с жизнью, чем со старым, прожжённым у костров, обтрёпанным ветрами, объеденным временем головным убором.

И призрачная мать, и больной разом кивнули.

Айдар внезапно понял: добавкой к удачному торгу стала смертельная хворь, которую переносили зверьки.

В голове Айдара завертелся водоворот из падавших звёзд, провалов в земле, мертвецов, среди которых были и Гоохон, и племянники, и незнакомец-спаситель, и брат Туулдай в новой красивой шапке, не снимаемой даже в жару. А над ними — клубок сцепленных в страшном брачном танце исполинских тел, чёрных и жёлтых перьев, смертоносных когтей, жадных до крови клювов.

Айдар не почувствовал, как его затылок ударился о земляной пол.

***

Он открыл глаза. Над головой нависли ветки кустарника. Сквозь прорехи между ними пробирался знобкий туман. Айдар попытался оторваться от земли, ибо она нещадно колола спину сучьями, которые не успели перегнить, камешками, которые рясно выпирали из почвы. «Здесь несколько лет назад случился страшный ураган. Или это вообще логово Байрун-хальта-хотина. Отсюда он совершает налёты на долину и покушается на спокойствие Бэйхала. Сюда и возвращается, укрощённый», — подумал Айдар. Он привстал и огляделся: много поваленных стволов, молодого кустарника и гигантских воронок, которые курчавились ползучей травкой. Словно бы гигантский зверь дремал и выдавливал своим весом почву и камни. Но вездесущая травка и под его тушей находила путь к свету. Точно, это логово ветра. Зачем же он, Айдар, здесь? Кто его перенёс сюда из дома отца Ишээ? И правда ли то, что он увидел свою погибшую мать?

И тут будто кто-то позвал Айдара из-под кудреватой травы одной из воронок. Он бросился к этому месту и приложил ухо к земле. Скулёж и повизгивание… Ураган засыпал собаку или волчонка? Тогда почему так много травы? Животное уже точно мертво…

Айдар всё же принялся срезать ножом траву, колупать её корни, разрывать песок, обламывая ногти. Но вой становился всё глуше. Донёсся почти щенячий визг, и всё стихло. Но Айдар заработал ножом ещё с большей силой, не замечая, что пальцы кровоточат. Потерянное и погребённое животное разразилось радостным лаем. «Понятно, духи этого места приняли мою кровь и сейчас откроют прошлое», — подумал Айдар.

Но очередной гребок вывернул лишь кости, на которых не сохранилось и маленькой частички плоти. Айдар разочарованно вздохнул и сел на корточки возле разрытой ямы.

— Ваууу! — завёл свою песню друг Туулдая, волк Беломордый, совсем рядом.

Айдар ощутил даже жаркое дыхание пасти, сладковатый запах тления от морды, покрытой кровью жертв.

— Беломордый? Это ты, волк? Давай поговорим, как прежде! Ты хотел поймать за хвост ураган? А я-то думал: куда делся старый товарищ Туулдая с племенем…

Айдар увидел картину, как пятится Беломордый от густой тьмы, наступающей на него, как дрожит за волком-вождём светлая самка, поджимая хвост, а под её животом жмутся друг к другу глупые волчата.

— Хэй, мой старый друг! Ты не смог оставить в беде самку со щенками? Пришёл её защитить и сам попал в беду? А меня не было рядом. Но ты ведь спас своих, так? Зато теперь твои кости сгниют и станут частью леса. Как думаешь, вспомнил о тебе кто-нибудь из стаи?.. Зачем я спрашиваю, ведь для тебя власть всегда была неглавной в короткой жизни. Как судьба связала нас… Но я не прочь остаться здесь с тобой. Может, это Туулдай послал мне тебя? Значит, он издалека наконец-то понял меня и простил за братоубийство, — сказал Айдар и опечалился.

Не очень-то хотелось ему на самом деле застрять между Нижним миром, а это наверняка происходило именно там, и жизнью в Среднем. Солгал Айдар и себе, и праху вождя волков. Но это была та ложь, которая нужнее всего Белолобому. Легко ли смешиваться с землёй, когда мимо тебя несутся годы, кипит жизнь. И ещё Айдар не совсем верил в прощение брата.

И Айдар вспомнил то время, когда впервые между ним и Туулдаем пролегла пропасть. Года три было Айдару, ему даже ещё не надевали штанов, так и бегал в рубашонке по посёлку, лесу, бродил по мелководью. Он с детства умел понимать язык немых облаков, ручьёв, деревьев. И они откликались на его мысли. Про животных и говорить нечего — они любили его, заботились, как о своих детёнышах. Маленький Айдар просил всех посадить его на коня. Он-то знал, что громадное по сравнению с ним животное не сбросит его в пыль, не тронет ни копытами, ни зубами. Это других ребятишек нужно было охранять, а Айдару всё было нипочём.

Туулдай украдкой наблюдал за мальцом, и Айдару казалось, что старший брат им не доволен. Вот бы он увидел, как лихо помчится голозадый младший на огромном жеребце! Однажды Туулдай, чем-то расстроенный, спросил брата:

— Хочешь поскакать на коне?

Айдар запрыгал от радости и дал руку старшему: ну давай же, посади в седло!

Но Туулдай распряг коня, седло положил в полынь у забора так, что его и не увидать. Постоял в нерешительности, не слушая стрекотавшего от нетерпения братишку. Потом сказал, пряча глаза:

— Боюсь, нас увидит мать. Или кто-то из ребят. Беги к лесу, я скоро туда подойду с конём.

Айдар понял, что старший от чего-то страдает, столько боли было в его глазах. Он всегда был для Айдара самым красивым, самым сильным и лучшим. Это глупая ребятня называла его толстяком, жирным трутнем. Они ведь не знали его так, как младший, не любили, как Айдар. Но вот он объездит коня, и на могучем животном ворвётся в круг подростков. А жеребец занесёт над головами обидчиков громадные копыта. Небось, тут же станут повежливее с братом.

И Айдар припустил к лесу, только пятки засверкали. Сел под невысокой берёзой и закрыл глаза. Так время течёт быстрее. Но Туулдая долго ждать не пришлось. Он объявился с кровянистой ссадиной на щеке. За ним покорно шёл конь.

— Ну, садись, — сказал он брату.

Подхватил его и вскинул на спину коня. И незаметным быстрым движением кольнул ножом животное под брюхо.

Конь встал на дыбы, его глаза, крупные и блестящие, как камни-голыши, выкатились от жгучей боли. Ведь лезвие-то было смочено соком ядовитой травы. И животное бросилось прочь, заметалось перед стеной деревьев, стало вскидывать задние копыта. Айдар заскользил по спине коня из-за проливного пота, сделавшего шкуру мокрой и скользкой.

И вдруг перед отравленным конём вырос Беломордый, уставился ему в обезумевшие глаза.

— Вот, всегда так! — закричал Туулдай и замахнулся на волка: — Пойди прочь, или ты мне не друг.

Беломордый злобно зарычал, и вовсе не на коня была направлена хищная зубастая пасть.

Конь встал, опустив голову, роняя белую пену на траву. Потом его ноги подогнулись, он стал заваливаться. Туулдай замер. Миг он ещё поборолся с собой, но всё же сдёрнул братишку с коня. Животное пало на траву и забилось в судорогах.

Айдар прижался к брату и удивился тому, как сильно и часто бьётся его сердце.

С тех пор Беломордый стал являться Айдару в лесу и степи, которая занимала часть долины. И многое о своём молодом друге смог бы рассказать, если бы умел говорить.

Не хотел Айдар, чтобы их последняя встреча оказалась такой… Но что есть то есть.

— Спасибо тебе, что дал знать о себе, — сказал Айдар.

Ему пока было невдомёк, что старый друг захотел не поведать о своей судьбе, а встать между Айдаром и новой опасностью.

Чёрная грозовая туча упала между ним и очертаниями кустов. Она клубилась и клокотала. Айдар даже не успел испугаться. Туча рассыпалась хлопьями сажи, и перед ним оказалась красавица в тёмной, как ночь рубахе. Её косы зашевелились, подобно змеям. Сверкающие глаза под бровями-стрелами уставились на Айдара. Кроваво-красные губы изогнулись в хищной улыбке.

Айдар ощутил странный холод. Ему ли, выросшему в доме из плавника, не знать жгучих морозов? Но этот холод был особенным. Стужа Нижнего мира пришла к нему вместе с удивительной красавицей.

— Здравствуй, сын Бэйхала, — сказала она низким голосом, в котором Айдару послышались завывание и рёв ветров в бурю. — Я ждала тебя. Хочу взять с собой прочь от тех мест, в которых ты вырос, показать великие чудеса. А ещё — отдать тебе своё одинокое сердце.

— Моя мать — Цирена из рода барга. И я тоже. Отца я не знал, но разве может быть им Великий? Он враждебно отнёсся к матери, и меня хотел погубить. Мне не нужны великие чудеса без моей невесты Ишээ. И ты, что явилась из Нижнего мира, тоже не нужна. Прости за это. Тебя ведь зовут Байрун-хальта-хойтин, так? Тогда ты враг моего народа.

Голос красавицы стал просто оглушающим, когда она спросила:

— Так ты трусишка, сын Бэй Хала? Немудрено, что безумное море захотело уничтожить плод его любви к смертной женщине. Подумай! Хорошо подумай! Разве не нужна тебе власть, чтобы закончить то дело, ради которого твоя мать дважды умерла? Ты займёшь её место среди людей и получишь меня в жёны. Если откажешься — останешься здесь навсегда.

— И пусть, — печально ответил Айдар. — Я родился человеком, им и умру.

Снова заклубились чёрные тучи, их края осветили сполохи молний. А Байрун-хальта-хойтин стала ростом выше самых огромных сосен и елей. С такой головокружительной высоты и грянули громогласные раскаты:

— Погибнешь не один! Вместе с той землёй, которую любишь ни за что! Вместе с невестой, которую отдадут другому! Вместе с человеческим родом!

***

Кто-то теребил его руку, прижимался к ней мокрой щекой. Что-то невообразимо нежное и сладкое касалось его век, губ, лба, подбородка. Ухо щекотали непонятные звуки.

А перед ним вставала величественная бездна, в которой перекатывались тёмно-синие волны. Она жалила прикосновениями, тянула из груди тепло, вдувала прохладное забвение в измученную голову, обещала любую форму: гигантские щупальца, мохнатую шкуру, горевшие огнём глаза или клыки невиданной величины. Крылья, способные поднять к Верхнему миру. Силу, которая может сминать скалы, как шкурку горностая, и выворачивать недра наружу.

Казалось, откликнись он не движением, а просто желанием, бездна придёт и вольёт в него силу, которой ничему нет равной на свете, озарит ярким светом, перед которым поблекнет солнце. Откроет тайны, по сравнению с которыми всё было и есть глупая детская загадка. Потому что Айдар - часть её самой.

Но что-то удерживало.

А когда бездна стала грозить неописуемыми страданиями и невообразимой болью, он вспомнил слова, которые часто повторяла его мать.

И скользнул в жизнь.

— Айдар, два ураса объединились и идут жечь барга. Бежать нужно, Айдар! — Голос вонзился в уши и явил реальность страшнее всех ужасов, которые довелось ему пережить.

— Ишээ... ты жива... я пришёл за тобой... — прошептал Айдар.

— Это я пришла за тобой, — так же тихо откликнулась его невеста. — Шаманы сказали, что в смертях виноваты барга и Цирена. Крайние дома забросали горящими стрелами. Огонь стоит стеной. Посёлок окружён, стреляют в любого, кто выберется из пламени. Что делать, Айдар?

Решение возникло мгновенно, пока ещё звучал в ушах жалобный голос Ишээ.

— Нужно бежать в гору со стороны могильника. По её бокам обрывы. А дорогой мёртвых они побоятся идти.

Ишээ облегчённо всхлипнула.

Бежать не удалось. Пришлось идти, приседая к земле. Иногда ползти. Особенно последнее расстояние до скал. И лишь увидев, как от недавно принесённых тел оторвались орлы-могильщики, беглецы оглянулись.

Над посёлком стояла чёрная туча. Её брюхо щекотали красноватые отблески пожара. Только здесь, на ветру, Айдар и Ишээ ощутили мерзость смрада от горелой плоти и вони палёных шкур скота.

Айдар, шатаясь от слабости, пошёл мимо костей и тел. Его вело какое-то странное ощущение, словно бы ему указывали путь. Возле куртинки жёсткой травы его точно пнули под коленки. Айдар разбил бы лоб о небольшие булыжники, если б не успел упасть на руки.

— Эти камни мы принесли с мест гибели тех, кому было не суждено добраться... — то ли ветер просвистел, то ли прошептал голос в голове Айдара.

— Среди них есть камень с кровью твоего мужа? - спросил он.

— Конечно...

— Это ты убила его? - Айдар задал самый страшный для себя вопрос.

— Нож должен был поразить меня. Но Бургэд, мой супруг, заслонил...

— Твой нож... - горло перехватило, и Айдар не смог договорить.

— Тех, кто носит родовой знак, можно убить только его же оружием... — еле слышно, не то словно уносимые ветром, не то поглощаемые временем, прозвучали последние слова, которые он услышал от Цирены. Или её тени, которая не смогла оставить так тяжело доставшиеся земли.

Айдар точно сам превратился в камень. За что же мать оклеветала человека, который её спас? Может, для того, чтобы уберечь от расправы убийцу? Ведь наверняка он был семейным человеком с детьми. Кто бы стал заботиться об отродье преступника? Она пережила потерю ради всех. Ради него, тогда ещё не родившегося.

Его собственный нож... Он пронзил глаз чудовищного орла, который почему-то оставил в живых жалкую букашку, посмевшую бросить ему вызов. Это значит...

Айдар оглянулся в сторону Бэйхала. Хара шажон, чёрная вера, говорила о том, что Великий может воплощаться в кого угодно. Ибо он во всём, и всё сущее в этом краю — он сам.

И тут же жалобно, но требовательно заплакала Ишээ, которая села рядом и обняла Айдара за шею.

Позади могильника они обнаружили маленькую пещеру, сухую, защищённую от ветров. Ниже начинался довольно густой лес с полосами бурелома. По обломкам веток только с одной стороны Айдар понял, что здесь часто гуляют шквалистые ветра, а по выступавшим из почвы корням была видна сила потоков воды. Дичь была непуганой, изобильной, и для Айдара не составило труда кормить себя и Ишээ. Она оказалась робкой, высовывала нос из пещеры только для того, чтобы найти сухой мох и дрова для костра. Кресало же все барга с детства носили под рукой на поясе.

Айдар словно получил в дар от всех, кто вечно спал совсем рядом, выносливость и скальную твёрдость мышц, неслышную лёгкую поступь, умение быстро, по человеческим меркам - почти мгновенно, преодолевать большие расстояния, словно бы лететь над валунами, мерить гигантскими шагами дорогу. Он ночами часто спускался в сожжённый посёлок, чтобы раздобыть хоть какую-нибудь утварь.

Со стороны могло показаться, что это дух кого-то из мертвецов в скалах разыскивает прежнюю жизнь, силится понять, куда же она исчезла.

Иногда в безлунную ночь удавалось дойти до урасов. Там, несмотря на усилия шаманов и старшин, которые подняли народ на убийство, свирепствовала болезнь. Выживали только те, кто с началом весны уехал на летние стойбища.

Однажды Айдар оказался возле поля. Ячмень, который поднялся из спавших семян, не колосился. В лунном свете серебрились полёгшие растения. Их сплошь поразила болезнь. Мать знала о ней и о том, что уцелевшее зерно будет опасно для людей. Но как заставить их уничтожить буйные всходы? У кого бы поднялась рука убить надежду на сытую зиму?..

Айдар и Ишээ стали мужем и женой. Седые хрупкие кости были свидетелями соединения их судеб, буйные ветра пели свадебные песни, в высотах Верхнего мира праздничным хороводом мелькали звёзды, окружая поток молочного хмельного напитка, который изливался через всё небо.

Много было места в опустевшей долине, но Айдар решил уйти, оставить позади невидимую более тень Цирены, отыскать новый дом для будущих детей. Потом, через много лет, он вернётся сюда в окружении большого рода. Вернётся и по праву займёт землю, очищенную временем от заразы. Ведь он сын Бэй хала.

Айдар, плечи которого прикрывала невыделанная шкура барана, стоял возле пещеры и дожидался Ишээ. Что ж она мешкает? Опустил руку к бедру. Чего-то не хватает...

Да, именно его родового ножа. Сердце сжалось от мысли: Ишээ вовсе не хочет покидать обжитые места. Или не может простить Цирене прежнего холодного отношения к ней. Ведь мать хотела получить за Ишээ богатый калым. Или под сердцем жены дитя какого-нибудь духа хара шажон, и Цирена предвидела этот миг - нож вонзается в спину сына. Но он так любит Ишээ! Пусть делает всё, что пожелает. Всё равно больше нет народа барга.

Раздались шаги.

Айдар задержал дыхание.

Просвистел брошенный нож.

Айдар обернулся. Его нежная робкая жена, сдвинув брови и воинственно выпятив нижнюю губу, глядела на долину.

И он понял, что подумала Ишээ, метнув нож.