Баня с нечистым

Сказ 3 - Баня с нечистым

Из цикла "Килковы сказы, или Божья деревенька у чёрта за пазухой".

Лето в селе – пора трудовая, лоботрясничать недосужно. Но были у нас четыре приятеля – рыбаки заядлые: Захар, Фёдор, Еремей да Кузьма. Все уж в луга подались — сено для скотины запасать. А этим всё бы на бережку с удочкой побалдеть.

Да нужда своё берёт — коли сена не запасти, чем зимой скотину кормить? Побрели они покосы смотреть — ан те все уж голые стоят, будто выметенные. Куда деваться? Пригорюнились, назад ворочаются. Глядь — а у леса, что близ Абрамова болота, луг стоит нетронутый, зелёной травой сочной колышется. Килковский-то народ в это место не хаживал, траву не тревожил. Сказывали, будто тот луг у самого чёрта в оброке: тронешь — сам хозяин с тебя спрос держать будет. Там лишь козлам приволье.

Да наши недотёпы на те байки рукой махнули и принялись травку сочную косить. Уработались изрядно. День выдался жаркий, чистый парун. Ушли они в тенёк, под ёлки, прикорнули, задремали.

Видится Фёдору сон: будто лежат они так же на лугу, от покоса отдыхают. Выходит с дальней опушки из лесу чёрт — здоровый такой, на голову простого мужика выше. Встал, руки в бока упёр, на скошенный луг смотрит, головой качает. Фёдор товарищей окрикнуть хочет, да от страха язык онемел. Бежать надо — а ни рукой, ни ногой шевельнуть мочи нет. Постоял чёрт, языком поцокал и назад в чащу ушёл.

Проснулись мужики. Фёдор им свой сон сказывать — мол, как наяву всё было, вот только что. А те в голос отвечают: «И нам такое же привиделось!» Домой засобиралися. Да тут жажда одолела. Вспомнил Фёдор, что крынку с квасом брал. Пошарил в сумке — ан нет, пустёхонька. А пить хочется — аж невмочь. Еремей молвил, что лужица ему на лугу попадалась. Кинулись туда — и впрямь: лужица глубокая, водица в ней голубая, чистая, так и манит. Ну они разом к ней и припали. Пьют, пьют, чудну воду глотают — вдруг почуяли, будто схватил их кто за бороды. Дёрнулись — не вырваться. Точно держит их под водой сила неведомая. Тут из воды голова рогатая высовывается и сурово глядит на них. Братцы перепужались, как зайцы в силках задёргались, залебезили — да вырваться не могут. А чёртова голова им говорит:

— Вы кто таковы будете? И почто без дозволенья на лугу хозяйничаете?

Те со страху слова вымолвить не могут.

— За своеволие будет вам такое наказание – в бане вас попарю! — пробасил рогатый и назад скрылся.

Почуяли братцы, что уж никто их не держит. Схватили пожитки — да дёру оттудова. До деревни добежали, зареклись больше в ту сторону носа не казать.

Вечером Кузьма в баню собрался, не стал субботы дожидаться. Ну и Еремей к нему напросился: на лугу изрядно за день попотеть пришлось. Пока баньку истопили, веники замочили, уж стемнело. В предбаннике разделись, парку поддали и на полках устроились — вениками друг дружку попарить. Вдруг слышат — дверь скрипнула.

— Жена, ты что ль? — окликнул Кузьма.

Тихо в ответ. И тут почуяли они — козлиным духом понесло. Дверь в парную отворилась, и входит чёрт, здоровенный — рогами потолок подпирает. Братцев от страху будто приморозило, шевельнуться не могут.

— Заждались, голубчики? — гудит нечистый. — Давайте-ка я вас веником приласкаю. Надолго мою баньку запомните!

Схватил два приготовленных веника и принялся мужичков метелить: хлестал по спине, по ногам, да больше по мягкому месту. Так отпарил горемычных, что они потом сесть не могли. Опосля в избу пришли, да так на животы спать и улеглись. Назавтра весь день отлёживались.

Два дня миновалось. Решили Кузьма с Еремеем Фёдора проведать. Подходят к его избе, а он стоит у калитки, махоркой дымит.

— Как поживаете, Фёдор Семёныч? Как здоровье?

— Живём — не бедствуем, и здоровьем не хромаем.

— А мы тут думаем, дай к Фёдору сходим, махорка у него хороша, крепкая. Найдётся ли горстка для друзей закадычных?

— Так для доброго человека завсегда найдётся.

Стали они присаживаться — осторожно так, медленно, словно не зад свой на лавку опускают, а хрустальную вазу. Кряхтели-кряхтели — наконец-то уселись.

— А ты, Фёдор, чего стоишь?

— Да ничего, я постою.

— Садись, в ногах правды нет.

Стал Фёдор рядом пристраиваться, да как вскакнёт, ровно на ежа сел. С третьего разу, с охами да ахами, уселся-таки.

— Сдаётся мне, брат Фёдор, гостя в бане принимал? — спросил Еремей.

Тот на них глаза как вытаращит:

— Откель знаете? — молвил шёпотом.

— Так ведь и мы намедни попариться удумали. Сразу опосля того, как на Козлином лужку покос затеяли.

— Сказывайте, чего с вами было.

— Така штука приключилась, кому скажи — не поверят, — начал Еремей. — К Кузьме я в баньку напросился. Всё у нас готово: баня стоплена, веники замочены, лежим на полках, косточки греем. Тут двери отворяются — чёрт на пороге. Веники схватил и давай нас по спине лупцевать. Так отдраил, что целый день отлёживались. Сегодня только и отошли.

— А ко мне окаянный вчерась нагрянул, — подхватил Фёдор. — Веника у меня не было — на кой он, коли я один в баню пошёл. Так козлоногий нарвал поросли у забора да ею меня высек. До сей поры зад пышет, будто я его в печь сунул.

Сидели они так, меж собой судачили, сетовали на этот приключившийся случай вопиющего лиходейства. Да не заметили, как к ним Захар подошёл и рядышком на скамейку уселся. Сидит, ногу на ногу закинул, трубку засмолил, слушает. Посидел, подымил в сторонку и молвит:

— О чём это вы, братцы, гуторите? Никак в толк не возьму.

Обернулись они на него.

— Слушаю вас, слушаю, а всё невдомёк — по каки таки багряны ягодицы вы в баню ходили?

— А-а, Захар пожаловал! — молвил Кузьма. — Давно ли ты, Захарушка, тут наши речи слушаешь?

— Так уж почти докурил.

— Видно, самую суть-то и упустил, коли понимание не настигло.

— Ежели мне толково растолкуют, я завсегда пойму. Но в вашей трескотне, ей-богу, ни уха ни рыла.

— Про багряны ягодицы тебе не понялось? А ты в баню когда последний раз наведывался?

— Известное дело — по прошлой субботе, как порядком заведено. Вот сегодня сызнова собираюсь.

— Подумал бы я хорошенько на твоём месте, прежде чем в баню соваться, — молвил Фёдор. — Помнишь, на покосе угорели, аж чёрт примерещился? Так вот, не примерещился окаянный. Всё взаправду было. Чего он нам говаривал, помнишь?

— Наказать в бане грозился, кажись, — ответил Захар.

— А так оно и вышло, — снова подхватил Кузьма. — К нам вот наведывался намедни. Баньку истопили, только на полок примостились — он тут как тут. «Я, — говорит, — вас сейчас так приласкаю, век не забудете». И давай нас веником бичевать. А к Фёдору вчерась заходил — так он сегодня сидеть не может.

— Так вот про какие ягодицы вы тут судачите! — загоготал Захар. — А-ха-ха! То-то я, ха-ха… понять не могу!

Со злобой посмотрели на него приятели. Ишь, смешно ему.

— Скалься, скалься. Кабы тебе потом не заплакать, — упрекнул Еремей.

— Отчего мне плакать? Чтоб я какого-то чертяку испужался? Да мой дед этих бесов так гонял — они к нему и соваться страшились. Дед мне свою науку передал. Пусть эта нечисть только сунется — я его сам так отпарю, что ему век помниться будет! — расхрабрился Захар.

— Ну-ну, — зацокали приятели.

Посидели ещё маленько, да разошлись по домам.

Захар домой пришёл — глядь, жена уже баню затопила.

— Баню что ль топишь?

— Так суббота ноне.

— Ну что ж, что суббота? Чего её каждую субботу-то топить?

— Ты что, пьян али дураком прикидываешься? Можешь в баню и не ходить, тогда спать в хлеву будешь. Хавронья тебе выстелит.

— Ну чего взбеленилась? Шуткануть нельзя.

Жена ушла в бане глянуть, а Захар в дом направился. Где-то у него была дедова книжонка прихоронена — по которой тот заговоры от бесов начитывал. Искать принялся, да не упомнит, куда сунул. Тут жена вернулась:

— Баня истоплена, веники вымачивать положила.

— Иди сперва ты, я опосля схожу. Тут кой-чего доделать надобно.

И опять давай память бередить — куда книжку заветную схоронить мог. Во всех закромах своих перерыл. Нашёл-таки! От счастья аж воссиял, к груди её так прижал, как жену лет уж с десяток не обнимал. Пред собой раскрыл, давай наговоры от нечистой силы выискивать. Да сколько ни гляди — чего ты там поймёшь, коли ты в грамоте не разумеешь? Захарушка аж слезу пустил с досады. «Дедова наука мне не в помощь, — подумал. — Надо самому чего-то кумекать».

Вспомнилось ему, будто от чертей чертополох спасать должен. Выскочил за ворота, припустился по деревне, заветную траву ищет. А она, как назло, не попадается. Уж вроде обычна сорна трава, растёт где ни попадя, а как спонадобилась — днём с огнём не сыщешь. Так и носился Захар по деревне до самых сумерек. Домой вернулся — жена уж хватилась. Ну он бабу успокоил: мол, для настрою прогуляться удумал. Та пилить мужика не стала, на охапку чертополоха пальчиком тычет да ласково так спрашивает:

— Ой, Захарушка, мне что ль букетик нарвал?

На дворе-то уже темненько — вот она и не разглядела, что у него там чертополох в руке. Думала, душисты цветочки.

— Так это ж я для бани нарвал, париться буду, — пожал он плечами.

Та фыркнула и наспех в дом ушла, в сенях дверью хлопнула.

А Захар за колдовство принялся. Сперва вкруг бани чертополохом обложил. В ковшик водицы зачерпнул, чего-то нашептал — чего сам не понял, но с сурьёзным видом, как у деда углядел. Той водой в бане по всем углам окропил. Перед порогом белую нитку натянул. Кажись, все премудрости, какие помнил, в дело пустил. Теперь можно и баньку принять. В предбаннике разделся, свечу зажёг. Думает: наскоро обмоюсь — и в избу. Только в парную ступил, водицы в ушат плеснул — слышит: зашуршало за стеной, затем дверь брякнула.

— Кого принесло? Жена, ты там хлопочешь?

Тихо в ответ. Выглянул Захар в предбанник — пусто. К двери подошёл — нитка на месте. Дверь приоткрыл, выглянул — никого. На дворе ночь, луна ярко светит, темень разгоняет. А тишь — ни сверчков, ни кузнечиков не слыхать. Обычно от их стрекота иной раз заснуть нельзя, а тут ни писка не услышишь. Пожал Захар плечами да мыться пошёл. А в парную как вошёл — так и обмер: на полках улёгся немалого росту чёрт. Лежит, хвостом в разные стороны шевелит.

— Заходи, друг Захар, не тушуйся, — молвит чёрт.

А тот кумекает: сразу дёру дать или обождать? Да ноги-то ватные стали, что и ступить невмочь. Тут дверь сама позади громко захлопнулась.

— Слышал я, будто ты хвалился, что сам чёрта отпаришь при случае. Ну, давай, черти баню любят. Чтоб вы там про нашего брата ни думали.

Захара оторопь взяла — чего делать? Тут чёрт хвостом как хлестнёт его по плечу:

— Чего медлишь? Веники хватай! — крикнул нечистый.

Захар мигом веники схватил и давай чёрта по спине охаживать. Сперва боязно было, а потом со всей мочи стал прилагаться. Думает: «Сейчас ты у меня отведаешь кислых щей». Хлестал, хлестал по мохнатой спине, а чёрт только довольно покрякивает да повизгивает. Устал Захарушка, решил дух перевести. Ан чёрт на него как гаркнет:

— Чего встал? Кипяточку поддай да снова за работу!

Захар зачерпнул кипятку полный ушат и окатил чёрта с головы до пят. Сам думает: «Чтоб ты обварился, проклятый». А тот пуще доволен — визжит как боров. Взял опять Захар веники, стал чёрта бить, да силы-то уж нет. Слегка так помахивает. Зыркнул на него рогатый, хвостом как стегнёт. У Захара руки сразу заработали — снова давай наотмашь бить. Бил, бил, чует — кончается дух. Тут опять хвостом по спине прилетит — и сызнова работа спорится.

Банщик-то наш колотит чёрта, колотит, а сам рук уже не чует — будто веники сами машут, а он только держится за них, да отпустить не может. Долго ещё бес парился. Наконец сел и вымолвил:

— Довольно.

У Захара руки тут же опустились. Сел на пол бедолага, весь в поту — бока ходят как у коня после галопа.

— Ладно ты меня, мужик, попарил, похвально. Да ты, я погляжу, приморился слегка. Будет тебе наука: наперёд думай, прежде чем языком чесать.

Чёрт из бани вон, а Захар долго сидел — встать не было мочи. Потом целую неделю руки поднять не мог — как плети висели.

А приятели-то проведать приходили, головами качали, поцокали: мол, сам, Захарушка, себя под беду подвёл. Нечего было хорохориться. Всякое хвастовство до добра не доводит, особливо ежели дело с нечистой силой иметь.