Баллада о Путеводной

Пролог

Путеводная мне не светила уже года. Мне стало казаться, что я навсегда ослеп. Святым договором любовь моя пленена, испытаньем мне стало — отправиться в древний склеп. Она обещала, что станет навек моей, что стану бессмертным и с ней разделю века, если я сражу то, что таится на мрачном дне, Ее вечного, в тьме зародившегося врага.

Я спустился во мрак и искал его сорок лет, в лабиринтах идей затерялась моя душа. Потерял уж свою остроту мой надежный меч, плащ осел, и доспех парадный пообветшал. Я считал теперь, что испытание — это вздор, вместо света меня звали хриплые голоса, и, уставший плутать, я послушно пошел на зов, осторожно ступая за ним, будто по ножам.

Он все вел меня вниз, эхо множило стон с глубин, где чем ближе — тем пуще злой хлад норовил сковать. Я не видел его искаженные мглой черты; чтобы выбраться, он молил руку ему подать. Лишь я подал ладонь — как в запястье вонзился клык. Крупный Змей, ухмыляясь, тогда надо мной возрос, и впился в плечо, издавая победный рык. «Спасибо за то, что избавил от плена звезд, славный гость! Но скажи, от какой ты сюда попал? Я и сам здесь провел нескончаемые века, в пустоте, обессилев, не в силах взойти назад... Кто велел тебе сгинуть, низвергнув в бездонный мрак?»

«Я плутал в ожидании знака ее годами. Путеводная нить превратилась в густую тьму. Я — пустой, меня мучает только о свете память, забирай мое сердце! Теперь мне оно ни к чему, я прошу об одном; отомсти за меня сполна, сожри все, до чего ни достиг бы звезды совет, и если ее свет не видят мои глаза, пусть никто не посмеет тогда на нее смотреть».

Улыбаясь, Змей зубы вгонял мне поглубже в грудь. Я шел и я сгинул; окончен мой путь во тьме. Демон жадно вобрал вместе с телом и мою суть; Вместе с плотью, любовь мою с ненавистью к тебе.

Королевский звездочет

Звезды пропали с ночного неба.

Как только наступали сумерки, Сидус не отходил от телескопа, вновь и вновь всматриваясь в черноту, пытаясь отыскать то, что не должно было исчезнуть. Ночной купол оставался пустым до тех пор, пока не всходило солнце.

Люцерна сидела за столом, заваленным картами звёздного неба, пергаментами с рассчетами, таблицами, прогнозами. Не освобождая места, она положила голову на скрещенные руки и полу-лежа наблюдала за огонечком одинокой свечи в высоком подсвечнике. Как только звезды пропали — Сидус перестал диктовать ей свои наблюдения, так что ее работа сводилась к нахождению рядом с учёным в ожидании новостей.

Он молчал уже третью неделю.

— Почему? — услышав его стон посреди ночи, Люцерна вздрогнула, сбросив дрёму. — Может, это из-за облачности? Такое бывало, но не так долго... Нет, что-то не так... Мастер, может, проверить линзы?

— Издеваешься? — его седые усы дрогнули так нелепо, что Люцерна едва сдержала неуместную улыбку. — Невооружённым глазом видно, что небо — пустое. Нужно было ехать ещё дальше от города, эти огни...

Люцерна поежилась. Ей было не по себе подниматься в обсерваторию при свете слабенького светильника. Осознание, что каждая спичка теперь ценнее золота, приводило ее в уныние.

Раньше одной луны хватало, чтобы освещать путь на холм. Сквозь крошечные окошки ее мягкий свет падал на ступени, обвивающие подъем на вышку. Когда она начала здесь работать, казалось, что ступени бесконечные. Оступиться и сорваться с них в абсолютной тьме стало проще простого.

Тряхнув головой, помощница снова раскрыла последнюю запись книги наблюдений — уже много дней это была одна и та же страница.

Услышав ее копошение, Сидус цокнул языком.

— Я помню, что было последним, это ни к чему.

— Подойдите, мастер. Пожалуйста. Возможно, мы что-то упускаем.

Люцерна выдержала паузу, готовая к привычному упрямому отказу, но к ее удивлению Сидус оторвался от телескопа и, стуча тростью, подошёл к ней. Пламя свечи задрожало, когда он склонился через плечо Люцерны, щурясь и рассматривая ее аккуратный и точный рисунок-схему.

Несколько минут тишины длились очень, очень долго. Никому не нравится быть в тупике, но небо заставляло их обоих чувствовать себя слепыми, глухими и недалёкими. При многолетнем опыте Сидуса и методичном усердии Люцерны в освоении искусства астрологии, ситуация казалось просто нелепой.

— Ладно, мастер, но что, если начать с начала? Как вам кажется, почему это могло произойти?

Он ещё немного помолчал и, наконец, произнес упавшим голосом:

— Одним богам известно, почему.

Люцерна оглянулась на него, расширив глаза. Чтобы учёный сваливал столь грандиозное событие на волю богов? Это было так непохоже на него. В то же время, она разделяла его отчаяние. Когда слишком долго бродишь во мраке без надежды на ясность, остаётся полагаться лишь на чудо.

Огонек свечи подрагивал не невидимом ветерке. Тени за стопками книг и астрологическими приборами на столе становились все гуще.

— Возможно, — неуверенно начав, Люцерна едва не одернула себя, но все-таки решила высказаться. — Может быть, это сигнал остановиться?

Сидус хотел ответить привычными "вздор" или "ересь", но вместо этого задумался над ее идеей. Он так часто потирал бородку, что та смялась чуть на бок.

— Если король не получит прогноз в ближайшие дни, нам придется худо.

— Принцесса все ещё больна?

Только встав на ноги, малышка слегла с необычно высокой для детей температурой, погрузившей ее в сон.

— Если задуматься, то начало ее болезни...

— Совпало с исчезновением звёзд, — закончил мысль учёный.

В этот раз молчание физически давило обоим на плечи.

— Даже если так, — Сидус вздохнул, — я не могу трактовать это знамение иначе, как трагедию. Принцесса погибнет.

— Но ведь это длится так много дней, и она все ещё жива.

— Жива, но разве назовешь жизнью столь глубокий сон? Тьма, пустота, бездна — это все отражение смерти.

— И все же, она продолжает сражаться.

Оба понимали, что их гипотеза ни к чему не приведет. Король все ещё будет разгневан. Как и любой родитель, он будет искать исцеление везде, где возможно, и требовать от всех и каждого чуда. Но они были обычными людьми. Те искры провидения, что дарило им небо, намекая на будущее через скопления изученных звёзд, лишили их своей милости и оставили во мраке неведения, без единой подсказки. Это пугало, но что они могли сделать?

Сидус похлопал Люцерну по плечу.

— Идём. Я провожу тебя домой.

— А что с прогнозом для короля?

— Если это его испытание, и мы не в силах ему помочь, это значит, что он должен пройти его своими силами, не опираясь на подсказки. Иногда лучше держать человека в неведении.

Люцерна надела накидку и медленно, задержав дыхание, зажгла переносную лампу от угасающей свечи со стола. Закончив, закрыла перегородку и подхватила мастера под локоть, заменяя ему трость.

— Все тайное разве не становится явным рано или поздно?

Он усмехнулся, но она услышала в его голосе невыразимую печаль.

— К тому времени это уже не будет иметь никакого значения.

Юность принцессы

Проявляясь в тягучей синеве, они звали ее.

Тысячи звезд в глубокой тьме. Не будь их, пустое небо казалось бы пугающей бездной. Рассеиваясь над миром каждую ночь, звезды наблюдали за его обитателями, направляли потерявшихся, составляли компанию одиноким, выводили отчаянных из плена морей и кромешной черноты, в пучине которых так любят притаиться чудовища.

Затаив дыхание, принцесса ждала появления звезд. Наступление вечера было столь ожидаемо ей, сколь ненавистно утро, когда солнце стирало их из виду, будто утаскивало огромными сетями. Но каждую ночь они высвобождались, чтобы говорить, давать подсказки страждущим — ответить тем, кому никто из живущих на земле не в силах дать ответы.

Так королевский звездочет знал о ее прибытии, не посмев рассказать Королю о горькой судьбе его долгожданной дочери. Так он узнал и о чудище, что рыскало на земле еще до ее нисхождения. Он знал, что должен сделать и сказать Путеводной — когда настанет правильное время. Но тогда и сейчас звезды умоляли его молчать, дать ей вырасти в счастье, среди любящей семьи, отложив до поры горькие потери и тяжесть ее клятвы.

Пока еще возможно, принцесса была просто ребенком, глядящим на осколки бриллиантов в бушующем океане. Она могла взять их в пальцы, но те тут же выскальзывали, возвращаясь на полог небес. Их игра продолжалась от ночи к ночи, каждый из древних и давних друзей считал своим долгом развлечь и утешить принцессу, облегчить судьбу, на которую обрекла себя Путеводная.

Не понимая причины их грусти, принцесса улыбалась, хватая их и возвращая ввысь, провожая звонким смехом и светлыми пожеланиями.

Озаряя ее волосы, тело, руки, наполняли ее светом — таким родным и томительно знакомым.

Они звали ее домой.

Верный враг

— Почему бы нам не станцевать? — улыбнулся таинственный дворянин, но сделав шаг к принцессе — ослеп будто от вспышки.

Он отпрянул. Этот внутренний свет привлек его, но стоило подобраться на расстояние руки, как ее жар ужалил его.

Колдун отступил, схватившись за лицо. Как, почему он не заметил этого раньше?! Те гости, кому не повезло оказаться рядом, недоуменно подхватили его, не дав упасть.

Принцесса продолжала изучать его взглядом.

— Вам не мешает эта кожа? — спросила она, чем вызвала волну вежливого смеха у дворян.

"Ваше высочество! Неужели господин настолько непривлекателен?"

"Право, господин так состоятелен, что его внешность совершенно не имеет значения," томно заметила молодая аристократка.

Колдун оправился и присоединился к всеобщему очарованному смеху, но чувствовал, что больше не контролирует это тело так, как раньше. Его улыбка вышла кривой — уголок его губ изогнулся, оголяя клык.

— Ваше высочество ещё юны, но уже видите людей насквозь.

Ее глаза расширились.

— Людей? Вы же…

Фрейлины засуетились, вступая в разговор и заминая чудовищно неловкую ситуацию. Окружив принцессу роем, они, принося извинения, повели ее прочь.

Гости продолжали умиленно посмеивается, припоминая прочие нелепые выходки и фразы, сказанные наследницей еще малышкой. Колдун было вернулся к разговорам, но все же бросил взгляд янтарных глаз через плечо своего облачения.

Принцесса испуганно смотрела в его сторону, не понимая, как дворяне были спокойны и не замечали его чешуйчатое тело, опоясавшее почти весь пиршественный зал.

Русалка

— Отчего ты печальна?

Принцесса подняла голову. Стемнело, в роще не разглядеть больше деревьев сквозь черноту — только вверху, над головой виднелось сизое небо. Черные силуэты крон и веток оплели его, окружили, как тяжелая рама — маленькую картину.

Звезды крохотными искрами отражались в глади озера и дрогнули вместе с движением воды. Черноокая красавица смотрела на принцессу, только глаза и были на поверхности. Такие же черные длинные волосы колыхались вокруг нее, крохотные рыбешки блестели серебристой чешуей, проплывая под ее руками.

Удивленная, принцесса приблизилась. Ладонями взялась за травянистый край влажной земли, пальцы погрузились в холодную воду.

— Я увидела печальный сон. Давным-давно я потеряла кого-то, очень дорогого, самого близкого моей душе. Он спустился во мрак, откуда больше не мог меня слышать, и я, как ни пыталась тянуться к нему, не смогла пробиться сквозь ту плотную тьму.

Русалка наклонила голову. Взгляд ее бездонных зрачков внимательно следил, как ветер колышет светлые длинные волосы принцессы, как бледно ее круглое юное личико, как блестят дорожки слез на ее щеках. Чем темнее становилось в роще, тем светлее казалась ее детская фигурка, будто впитывающая частицы звезд из отражений в зеркальной воде.

Змей говорил о ней.

— И я, — продолжала принцесса, едва сдерживая рыдания в голосе, — готова была на все, лишь бы вернуть его к жизни. Я знала почему-то, что он теперь мертвец, и не могла ничем ему помочь. Я виновата в его гибели. Я так любила его, и обрекла его на смерть, не указала верный путь…

Русалка медленно подняла руку, — капли стекали по бледно-синеватой коже, — и коснулась щеки маленькой принцессы, нежно стирая хлынувшие слезы. Ее пальцы были ледяными, как и вода лесного пруда.

— Ты не виновата, малышка. То был его выбор, его испытание. Не в твоих силах было победить его врага. Не плачь. Иди лучше ко мне.

Русалка медленно погрузилась в воду. Принцесса послушно склонилась, приблизила лицо к водной глади, не оторваясь от бездны черных глаз. Вдруг ослепительный, белый с золотым свет сверкнул внутри нее, отчего русалка крикнула в толщу воды и отдернула обожженную руку.

Змей говорил о ней, и был прав. Путеводная в теле смертной принцессы недоуменно смотрела на воду, потеряв ласковую подругу во мраке.

— Нет, не уходи, — попросила она. — Пожалуйста, не оставляй меня и ты…

Русалка замешкалась. Змей ждал их на дне, и не было ничего проще: схватить ее распростертую руку и потащить за собой, в бездну, где свет звезд не достигнет ее.

— Водная дева, ты ведь тоже кого-то потеряла? В твоих глазах столько тоски, столько скорби… Покажись, милая, вернись же ко мне…

Испуганная, будто пойманная за воровством, русалка оглянулась на поверхность. Бледный огонечек, осколок звезды пробудил давно позабытые чувства. Воспоминания, похищенные, украденные у нее, кольнули холодное сердце. О том, кого она любила, и за кого отдала все — оказавшись в плену темных вод.

Принцесса подняла голову к темному небу, где появились десятки звезд. Беззвучные голоса давних, древних друзей наперебой принялись остерегать и умолять ее убраться из рощи, бежать подальше, спасаться, не оглядываясь.

Русалка понимала, что они помогут ей выбраться — Змей говорил и об этом. Он хранил много тайн на дне мрачной бездны.

Ей нужно было подумать. Оплакать то, что вновь обрела.

По водной глади прошли последние круги, и вода снова стала неподвижной, как зеркало.

Мастерица

Мастерица пряла в темноте. Лучина не нужна ей в работе, руки заученными движениями свивали тончайшую нить. Незаконченный гобелен висел за ее спиной — высокий правитель в алом кафтане смотрел с него, гордый и величавый.

Каждый месяц посыльные прибывали к ее забытой хижине, чтобы забрать ее творение и привезти ко двору.

Ночь была глубока, мастерица пряла, ее пальцы огрубели от работы — скользящая нить наращивала моток. Еще неделя — и полотно будет закончено.

«Мас-с-стерица…»

Что-то коснулось ее ноги, оплело, с тихим шипением устраиваясь на коленях. Мастерица нахмурилась, не прерывая работы.

— Зачем ты явился?

— Рассеять обман, — прозвучал голос в темноте, шипя.

— Уходи.

— Ну не будь так строга, — Змей коснулся ее лица. Человеческий облик — обманчивый, и рука его была холодной, как чешуя. — Ты просто не знаешь, о чем знаю я. О чем знает твой возлюбленный король. Ведь чем ты лучше пленницы? Одно полотно за другим, сотни, тысячи нитей в сложном плетении — и ни тепла, ни доброго слова из его уст.

Мастерица склонила голову. Ее руки замедлились. Нет, не следовало слушать дьявола.

— Мне не нужен спаситель, особенно ты. Убирайся, мне нужно закончить.

— Закончишь, — он оплел ее талию, — он даст новое задание. Так уже было: снова, и снова, одно прекраснее другого, пока слезы восторга не хлынут из его глаз. Только вот этого не случится. Он не смотрит на них. Не видит плодов твоего мастерства.

— Ты лжешь.

— Я был там! Видел твои прекрасные гобелены с его ликом, с узорами подвижными и сияющими — работа, что не под силу никому из смертных. Видел, как он сжигает их, не глядя.

— Ты лжешь! — она вскочила, скинув с себя его ласковые руки.

В его голосе сочилась сладкая улыбка.

— Я мог бы помочь тебе. Освободить тебя. Подарить его тебе.

— Прекрати…

— Ты ведь этого хочешь, одаривая его столь драгоценными подарками? Он знает, кто ты, и использует тебя, продлевает свою жизнь отголосками твоего чародейства. Наивная… Ты была слепа еще задолго до вашего договора.

Его слова хлестнули ее по щекам, горечь предательства растеклась по груди чернильными разводами, холодок прошелся по ее спине — где Змей провел рукой.

— Только скажи…

— Нет. Ты не желаешь мне добра... А хочешь себе очередную рабыню. Да как ты смеешь!

Искорки фейской магии сверкнули из ее рук, как от кресала. Змей отпрянул, шумно подобрался, повалив мебель на пути, свился в узел в углу темной хижины.

— Уходи. Хоть ты и стал слаб, но ты не мой противник. Я вижу твою смерть. От того же меча, что освободил тебя, знай же это.

Змей убрался, и его проклинающий голос постепенно затих. Она знала, что он придет на зов, стоило только приманить — но слишком многих погубил его бессердечный договор.

"Ведьма, проклятая ведьма! Нет тебе дороги домой, не будет и выхода из любовной клети!"

Мастерица продолжила прясть, нить вилась в ловких пальцах. Рассветные лучи заглянули в забытую хижину. В нижней части гобелена виднелась, намеченная белым подле правителя, разъяренная и вооруженная толпа — его очередная смерть.

Путь сожжет и этот, не глядя. Пусть требует новый. Пусть тянет свою жизнь, сколько хочет, раз прознал ее секрет.

У нее не было для него другого дара.

Сон принцессы

Лестница казалась бесконечной. Она простиралась вниз, все глубже, и арка старинного склепа быстро скрылась из виду. Звездный свет отражался от древних камней, скользил по стенам, но вскоре смешивался с чернотой. Там, в глубине, звезды были бессильны ему помочь.

Зная, что внутренний свет не покинет его, благословленный Рыцарь пробирался все глубже.

Ему встречались чудовища — страшась его сияния, скользили под верным мечом и затихали, сливаясь с тьмой. Юркие и коварные, тысячи теней следовали за Рыцарем, выжидая момента, но не решаясь напасть.

Он знал, что под ее покровительством ему не страшны порождения тьмы. Помнил о нежном шепоте звезды, что следовала за ним повсюду, защищала и нежным шепотом подсказывала верный путь.

Рыцарь сам вызвался помочь ей.

Вскоре твари перестали шелестеть и рыскать близ него. На такой глубине — холоднее, чем в могиле. Теперь зловещая тишина сопровождала его в пути, а мрак вокруг стал таким плотным, что поглощал его свет.

В те мгновения, что Рыцарь закрывал глаза, он сам чувствовал себя мертвецом.

Он замер, когда в тишине впервые прорезался голос.

***

«Ты обманула меня».

Рыцарь повторял за голосом снова и снова. Перестав источать путеводный свет, он сам стал неотличимым от мрака, окутавшего его плотной пеленой, ослепившего его — возможно, навсегда.

Голос шелестел, с шипящим эхом переваливался в его голове — настойчивый, озлобленный, но такой убедительный.

«Ты предала меня».

Рыцарь все шел, волоча опущенный меч за собой.

Проклятья срывались с его уст, громко и остервенело он повторял их, и эхо бездонной пропасти подхватывало их, вторило ему, пока он не поверил в них окончательно.

Последняя искорка звездного света едва справлялась, поддерживая в нем уже не надежду, но жизнь.

«Ты меня погубила».

Незримый во мраке, гигантский Змей поджидал его в низинах бездонной расщелины, предвкушая трапезу. И, наконец, дождался.

Клятва

— Пришлось порядочно откормиться, чтоб твой свет перестал меня жечь.

Очередной человечий облик, очередной обман. Колдун взял ее за подбородок, поднял бледное лицо принцессы — невидимое тело Змея опутало ее, стянуло тугими кольцами, не давая вдохнуть.

— Открою секрет: обычным мечом, как ты пыталась, меня не убить.

— Я найду способ, — прошептала Путеводная.

Он усмехался, беззвучно смеясь; наслаждался долгожданной встречей.

— Я польщен. Только вот это не выход. Да и ты меня не оставишь, умерев. Будешь рождаться снова и снова, пока я дарю покой истерзанным сердцам.

— Скорее, губишь несчастных!

Задушенный хрип — тело Змея сдавило ее крепче.

— Освобождаю их от страданий. А мы, зная тайну друг друга, наконец стали самыми близкими существами во вселенной.

Путеводная, заклятый враг во плоти. Змей рассматривал ее, любуясь. Ранее — недостижимая и величественная, а теперь — бледная, жалкая, но такая воинственная и прекрасная.

— Скажи, а ты не думала… Закончить это? Тебе некуда возвращаться, кроме моих объятий. В конце концов, у меня его лицо — хоть ты его и не узнаёшь…

Змей склонился ближе, ловил ее рваное дыхание.

— Одно твое слово… И вся боль уйдет.

Принцесса молчала, выдерживая томительный взгляд змеиных зрачков. Невыносимо гордая защитница людей. Кто бы ей самой пришел на помощь? Будь она что в королевской парче, что в доспехе — он бы легко смял ее, как соломинку.

Но не хотел.

— Подумай. Что лучше: сойти во мрак, откуда нет пути назад, или жить со мной на земле, под присмотром твоих советников?

Принцесса молчала, глядя прямо, с неодолимой ненавистью, с укором и презрением. По спине чудовища пробежали мурашки от восторга.

Ему ли не знать, как безумная одержимость близка любви.

Искра надежды

Русалка отправилась туда, откуда никому из живых не было бы возврата.

Она продиралась сквозь ил и сплетенные временем толстые водоросли — кости отсыревших скелетов колыхнулись от ее стремительного движения. Вниз, еще ниже, туда, где нет ни намека на свет, где не решаются оставаться самые крошечные обитатели дна. Там, где самые глубокие потоки ледяной воды сливаются с бесконечной чернотой мировых вод. Дальше обители чудовищ, сплетенных из мрака и плоти. Где не встретишь ни одного отпрыска древнего монстра — кроме него самого.

В логове змея было холодно. Даже Русалка, чье сердце давно не билось, ощутила гадкий озноб — так похожий на страх. Она видела его исполинское тело, что неспешно переваливалось с места на место гибкими и тяжелыми мышцами по каменистому полу, скрипело плотной чешуей. Его глаза были закрыты — пока он резвился и питался на земле, чудовищная туша таилась здесь, в безопасности.

Когда она сошла наземь, в шаге от Змея — было сложно найти клочок пространства, что не занимало бы его туловище, — ее руки мелко задрожали. Зная, что станет потерянным навсегда, кто бы решился спуститься сюда, чтобы положить ему конец? Герой? Или отчаявшийся безумец?

Да и с ним не будет покончено — пока может, Змей будет цепляться за жизнь, и останься в нем хоть капелька крови, лишь ослабнет на многие века, но не сгинет. Снова примется наедаться, набираться сил из чужих сердец — как напился из нее.

Чем дольше она находилась здесь, тем больше сходила с ума. Мысли путались, движения стали неуверенными, шепот древних голосов пробирался к ее затуманенному разуму — чтобы вытрясти из нее остатки души. В этой терпкой и темной густоте ее глаза вдруг выхватили искру.

Осторожно приблизившись, Русалка протянула руку. Близ смятого и растерзанного доспеха лежал меч обреченного — глупца или героя. Меч, сохранивший искру звездного света.

Она коснулась рукояти — и едва не закричала: так близко свет жег и слепил ее не хуже, чем мог бы Змея, но тот был силен, и не замечал столь крохотного осколочка под своим животом, надежно оберегая его. Русалка посмотрела на него: мышцы под чешуей заходили ритмичнее. Змей лакомился. Ее мертвое сердце кольнуло — так же, как после встречи с Принцессой, — а потом сдавило так, что на секунду Русалка поверила, что ожила.

На мгновение она снова почувствовала боль: когда возлюбленный отказал ей, когда она отдала все ради него, и получила — бездыханного, на дне озера, с лицом, искаженным всеми ужасами бездны — ее новым, чудовищным обличьем.

Кто-то должен положить этому конец.

Пересиливая себя, Русалка стискивала острые зубы, обжигалась от потрепанной рукояти звездного клинка. Не выпуская его, она устремилась на поверхность.

Конец пути

Вспышка искр рассекала густую темноту, снова и снова.

Гигантское тело Змея подобралось, норовя избежать очередного выпада — тщетно. Дева-рыцарь кромсала его неповоротливую тушу без устали, с каждым шагом подбираясь все ближе к голове.

Меч, сохранивший осколочек звёздного света, сиял, разгораясь как факел в ее руках.

Принцесса не помнила, сколько занял путь в логово Змея. Казалось, минули годы, пока она пробиралась сквозь запутанные коридоры леденящей пустоты и терпкого мрака. Подвижные тени чудовищ следовали за ней. Сначала — из любопытства. Потом — с воем безликих палачей. И наконец — из первобытного страха, не смея скрыться или отстать. Такой страх зачаровывает, за ним идешь против воли. Он насаждает свой порядок над твоим, парализует и выворачивает наизнанку.

Долг Путеводной — отводить его от людей, наполняя их души надеждой. Здесь же все перевернулось — низверженная с неба, она обращала в панику обитателей Бездны.

Дева-рыцарь пробиралась все дальше. Божественное сознание трепетало в уголках ее разума, не в силах раскрыть истину, но изо всех сил поддерживая на гибельном пути. От столь знакомого чувства ее внутренний свет разгорался все ярче, освещая дорогу.

Необъятный, исполинский Змей ждал ее на дне, шипя от восторга и вожделения. Голоса прародителя ужасов шептали ей самые разные обещания наперебой, силясь очаровать, запугать, соблазнить, запутать, сбить с верного пути.

Ей ничто не помешает покончить с ним навсегда.

***

Сковывающий холод отступил от Принцессы. Неутомимая, полная первородного небесного сияния, она продолжала сечь, колоть и рубить Змея без пощады.

Защищаясь, но не в силах отгородиться,он сыпал проклятиями, мольбами, угрозами. Обещаниями, презрением и обидой. Признавался в вечной любви и отчаянной ненависти. Источал неуёмный голод и безумную жажду жить.

Спустя века, их противостояние было окончено.

Меч рассекал плотную чешую, выжигая путь к цели. Ошмётки черного тела падали и рассыпались прахом. Чудище, что едва умещалось в своей пещере, ссохлось и уменьшилось стократ. Усыхая, он продолжал проклинать всех и вся, но его голоса умолкали, умирали один за другим, постепенно превращаясь из неразборчивого хора в единственный, слабый и безжизненный. Принцесса занесла меч над его шеей — а он слёзно умолял не покидать его, не бросать его одного.

Этот голос был ей знаком.

Он шептал, в полном отчаянии, как нуждается в ней. Что без нее будет потерян навеки и сгинет во тьме, забытый небом, забытый ею. Плакал о том, что боится умирать в одиночестве, не чувствуя почти ничего.

Принцесса замерла. Ее руки ослабели, сияние меча утихло.

В этот миг Путеводная проявилась в ней, вспомнив обречённого на гибель возлюбленного. Свет богини стал сочиться из ее груди, ладоней и глаз; слезы подхватывали небесный свет и, осыпаясь, продолжали искриться во мраке у ее ног, оплетенных черным змеиным туловищем.

Змей поднялся. Шипя от ожогов, из последних сил он оплел ее талию, взбираясь на грудь, к плечу, к щеке.

«Ты ведь не оставишь меня?» Он приник к ее лицу, ласкаясь, ослабевший и пристыженный, ослепленный ее сиянием.

Голос Рыцаря, слившийся с чудовищем без остатка. Сколько ещё осталось в нем горечи, скорби и страха? Являя свет надежды, она так много знала о потерях и тьме. Змей питался ими, из них состояло его необъятное тело, и сейчас он подпитывал себя ее сожалением — вновь разрастаясь, набираясь ненависти.

«Ты довольна? Больше никогда не познаешь радости любить, никого не спасешь, никогда не познаешь счастья. Останешься в глухой тьме, потерянной навеки».

Опутав, он стянул ее — теперь не прячась за ложным обличьем. Раздвоенный язык скользнул по ее шее, клыки впились в плечо. Кольца гибких мышц сдавили ее, прижав руки к телу. Меч упал на землю, теряя сияние.

«Ты пришла сюда без сомнений, а теперь переполнена ими. Наконец осознала свою вину? Что нет тебе прощения за то, что предала меня?!»

Рыцарь говорил через Змея. Сколько было в нем врага, а сколько — верного, потерянного друга?

Это больше не имело значения.

— Я пришла за тобой. Пока слышен твой голос, пока в тебе жива хоть искорка разума, я буду рядом. Отныне ты не будешь одинок.

Вместе с кровью, ее гаснущее сияние вливалось в него. Змей умолк, его хват ослаб — он затрясся и выпустил ее. Корчился, скручиваясь в беспорядочные узлы, выгибаясь и шипя.

Дева-рыцарь рухнула на колени. Свет медленно вытекал из ее тела, покидая ее навсегда, оставляя их в темноте.

— Нам не место здесь. Никому не место в глубинах отчаяния. Не бойся. Я отведу тебя. Покажу дорогу.

Тусклая ладонь погладила дрожащую голову Змея, пока другая взялась за клинок.

Принцесса улыбалась. Ее земной путь был окончен, как только она шагнула во мрак.

В конце черной бездны, обнимая отрубленную голову Змея, она нашла свой покой.