Баллада о Костях и Воронах

Глава 1. Туманный Гленмурн

31 октября 1887 года, Гленмурн, Шотландия

Ксандер одернул свой плащ, словно пытался защитится от навязчивого тумана. Внешне он ничем не отличался от обычного — серый, как сталь, сливающийся с осенним небом, — но тянущее ощущение опасности и холод в позвоночнике не позволяли Охотнику расслабиться.

Горькая полынь, смолистая рябина, пряный лавр. Ароматы смешались в в воздухе, проникали в сознание и заставляли Ксандера морщится от отвращения. Треск костров, в которых сжигали травы, отдавался в висках, точно выстрелы. Ему приходилось опускать лицо, вести себя тихо и незаметно, как мышь, лишь бы жители не узнали в нём Охотника.

Сырость болот давно пропитала сапоги, штанины и подол плаща, на неприятный чавкающий звук Ксандер не обращал внимания. Сквозь плотный запах сожженных трав пробивался тяжёлый аромат мокрой земли и гниющих листьев.

Охотник краем глаза поглядывал на деревню и её жителей: ветхие дома, украшенные осенней листвой, ветками дуба, похожими на чьи-то рога, и сезонными фруктами и овощами. У каждого дома, маленького или по-больше, горел костер. Вокруг пылающего огня ходили деревенские язычники, бросая ветки и сушенные травы, искренне веря в то, что это спасет их от злых духов. Ксандер даже не знал, злиться или жалеть этих наивных людей, ведь эти жалкие попытки отбиться от каких-то несуществующих духов несравнимы с карой единственного Бога, которая настигнет их однажды.

Холод серебряного креста на шее парадоксально согрел, но тяжесть револьвера заставила его позабыть о Боге и сосредоточится на своей миссии. Пусть этими людьми занимаются священники, его же задача — искоренить из мира физическое зло.

Взгляд Ксандера невольно поднялся ввысь. Там, на скале, прямо над бушующим морем, возвышался поразительных размеров особняк. Высокие шпили и башни тянулись и серым облакам, норовя разорвать их. Стены — черные, словно ночь, — были покрыты плющом, что цеплялся за трещины и добавлял поместью хоть каких-то красок. Узкие, высокие окна с треснутыми витражами отражали свет закатного солнца, едва пробивающегося сквозь тучи, и следили за каждым его движением, точно внимательный взгляд.

Над самим поместьем кружила стая воронов. Их громкое карканье рвало воздух и действовало на нервы Ксандера, черные силуэты придавали особняку ещё более устрашающий вид. Один из воронов выбился из стаи и, хлопая крыльями, опустился среди обломков черепицы старой крыши, но почти сразу взлетел обратно к своим соратникам, как будто что-то напугало его. Птица затерялась среди других таких же, слился с пятном черного в небе, и, не зная почему, Ксандер ощутил внутри неприятное предчувствие.

— Что ты здесь забыл, чужеземец? — раздался с боку хриплый голос.

Ксандера невольно передернуло. Он резко обернулся к незнакомцу, сжимая под плащом револьвер, пока сердце колотилось под бешеный ритм вороньих крыльев. Лишь спустя доли секунды ему удалось обличить свое раздражение в грубые слова:

— Кто ты такой?

Старик с тростью шагнул ближе, разглядывая Охотника с чрезмерным интересом. На его шее висели алые ягоды рябины, нанизанные на тонкую нить, а из его кармана торчала ветка тысячилетника. Это вызвало у Ксандера отвращение, но он постарался не показывать этого: знал, что в этих краях отрицают Истинного Бога, предпочитая ему колдовство и языческих божеств. Лучше не вызывать гнев этих людей, ведь он желал завершить эту миссию без лишнего шума.

— Я живу в Гленмурне с тех самых пор, как вылез из утроба своей матери, чужеземец. — ответил старик, без капли страха смотря Ксандеру в глаза. — И тебя я ни разу не замечал в этих краях. А я очень замечательный.

Старик засмеялся с собственной шутки, слегка запрокинув голову назад, но быстро вернулся в прежнее положение, тяжело дыша и хватаясь за деревянную трость.

Охотник выпустил из лёгких воздух и отпустил револьвер. Этот хрупкий старик, пусть и подозрителен, не несет собой угрозы.

— Я решил отдохнуть от суеты больших городов. — соврал Ксандер. — Захотелось вдохнуть горного воздуха.

Любой здравомыслящий человек ни на мгновение не поверил бы в эти слова. Его вид — тяжёлый, черный плащ, высокие сапоги, свирепый взгляд и крест на груди — выдавал в нем кого угодно, но только не путешественника. Но старика это, похоже, не волновало: он всё щурился, силясь разглядеть Ксандера в опустившихся на поселение сумерек.

— Ты выбрал не самую благоприятную деревню, чужеземец. — он закашлял в кулак прежде, чем продолжить. — Тут всякая

нечисть водится, погода суровая, в лесах дети теряются… Путникам тут нечего ловить.

Ксандер напрягся. Недоверие отразилось в глубоких морщинах на лбу и вокруг глаз старика, когда тот подошёл ещё ближе, почти в плотную. Охотник инстинктивно шагнул назад и оглянулся по сторонам, ищя пути отступления. В таких маленьких поселениях слухи распространяются слишком быстро, а шепот об Охотнике в Гленмурне может принести с собой и разъярённых язычников. Ксандер предпочитал воздержаться от проливания лишней крови.

Пропустив слова старика мимо ушей, Ксандер начал шагать в сторону небольшого леса. Его глаза цеплялись за еловые ветви, легко покачивающиеся на ветру. Казалось, они махали ему, как доброму другу, заманивая в свои темные сети, из которых не выбраться так просто.

— Не ходи в лес в ночь Самайна, чужеземец! — предостерегающе крикнул ему вслед старик. Ксандер не посмел замедлить шаг, но сердце предательски пропустило удар. Он бросил быстрый взгляд через плечо, но старика позади не оказалось.

В этот момент перед ним мелькнул свет, и Ксандер наконец остановится, прямо у кромки густого леса. Здесь тьма казалась ещё гуще, как пасть огромного хищника, готового проглотить жертву целиком. Во мгле вновь что-то блеснуло, как будто зеркало отразило лунные лучи, и, мгновения спустя, перед глазами Охотника материализовался небольшой шар из чистого, белого света. Он пульсировал как бьющиеся сердце, покачиваясь из стороны в сторону.

Ксандер вытянул из под плаща револьвер и выстрелил в шар. Серебряная пуля пролетела сквозь него, как через туман, и в воздухе послышался тихий смешок. Охотник начал оглядываться по сторонам, в поисках звука, горло сдавили эмоции, которые он не мог распознать, а в висках отдавался его бешеный пульс.

Ксандера окутала тьма. Он осознавал, что позади горят праздничные костры, а люди вырезали на репах забавные лица, пировали и отдавали дань несуществующим богам, и ему ничего не стоило вернутся в деревню, но он быстро отогнал эти мысли. Уйти сейчас — значит сдаться. Проявить слабость. Если бы наставник и товарищи узнали, что он сомневается, его бы выгнали из Ордена без раздумий. Колеблющийся Охотник — мертвый Охотник, вот что ему твердили с самого детства.

Эта мысль вызывала внутри укол уже привычного чувства вины, но он быстро отогнал его. Ксандер закрыл глаза и глубоко вдохнул свежего, осеннего воздуха. Его собственная тьма нравилась ему гораздо больше, чем та, что находилась снаружи, но увы, у него не было времени наслаждаться ею вечно. Когда дыхание выровнялось, а все лишние мысли растворились как утренняя дымка, он двинулся в глубь леса, не обращая внимание висящие в воздухе огни.

***

Вербена. Ее лемонно-травяной запах окутывал Мораг, пока тонкие пальцы ведьмы сплетали стебли в венок. Она сидела на коленях посередине комнаты, тихо напевая себе слова заклинания на латыни, пока готовила последний штрих к предстоящему ритуалу.

Перед ней была нарисована белым мелом кельтская пентаграмма, на каждом конце звёзды был нарисован один из пяти элементов. Рядом стояла корзина с разными травами, которые Мораг возьмёт с собой в Круг камней: рябина, полынь, зверобой, тысячелистник, лавр, бузина, чабрец, белладонна и другие. Запахи смешивались, щекоча нос, но она не смела отвлекаться ни на мгновение.

Когда готовый венок с фиолетовыми цветами лег на складки черного платья, Мораг смогла наконец выдохнуть. Её тело переполняла усталость от бесконечных заклинаний, повторяющихся слов и тревоги, что с каждой секундой становилась всё более и более ощутимой. Она, как тяжёлый якорь, тянула ниже и ниже, в пучину переживаний и страха, мешая мыслить ясно.

От этого ритуала зависело слишком много. Её мать, бабушка, прабабушка и все женщины из рода Бранвенхолл до них проводили этот ритуал каждые тридцать лет, дабы защитить Гленмурн от Сидов. Эти существа каждый год, в ночь Самайна, когда завеса истончается, норовили покинуть свой мир, чтобы посеять хаос в мире людей. Любой, кто их увидит, будет обречён на смерть или вечное проклятье. Везде, где они ступают, природа гаснет, как свеча на ветру. Они прекрасны, как солнце на закате и как утренняя роса на лепестке магнолии, но смертельны, как острейший из клинков и как яд из белладонны.

Мораг аккуратно опустила венок из вербены в корзину с остальными травами и медленно поднялась с пола, попутно распрямляя складки и отряхивая подол платья от пыли. В голове всплывали рассказы матери о событиях тридцатилетней давности, когда она не успела вовремя закончить ритуал, позволив Сидам разорвать завесу и пробраться в мир живых. Пролитая кровь жителей Гленмурна впиталась в земли, сделав их багровыми, но память о том дне, когда ведьмы семьи Бранвенхолл подвели тех, кого должны были защищать по наказу Морриган, осталась свежей, ровно как и недоверие.

Мать Мораг погибла пятнадцать лет назад, по вине проклятьеэя, которое на неё наложила богиня Морриган в качестве наказания. Вспоминая последние годы её жизни, Мораг всегда содрогалась: повторять её судьбу она не намерена.

Стиснув в руке корзину, Мораг направилась к выходу. Половицы неприятно скрипели, сливаясь с карканьем воронов снаружи: Морриган следила за ней, хотела убедится, что в этот раз всё пойдет по плану. Ведьма сосредоточила своё внимание на треске угасающего камина, в котором ранее горела рябина и полынь: этот звук напоминал о далёком детстве, когда мать показывала, как правильно изготавливать зелья. То были единственные теплые воспоминания, которые Мораг не боялась достать из глубин своей памяти.

Снаружи карканье лишь усилилось, звуча угрожающе в лесной тишине. На улице было темно, солнце давно уступило место полной луне, но даже она не помогала освещать путь. Под еловыми ветвями сгущались тени, лунные лучи, скользящие по зелёным иглам, не имели не малейшего шанса добраться до сырой земли.

Мораг обернула свой взор на деревню. Высокие костры освещали дома и главную улицу, окрашивая каждый угол теплым светом. Отсюда, находясь на высоком холме, она не могла этого ощутить, но была уверена, что в этом огне жгли рябину, бузину, зверобой, тысячелистник, омелу и другие травы, отгоняющие злых духов и Сидов. Только вот эти люди не знали, что этого не достаточно.

Без нужных слов, без нужной последовательности, без заклинаний и ведьминской магии, эти травы мало чем помогут. Уже не одну сотню лет назад Сиды научились противостоять защитным свойствам трав. Запах рябины перестал отравлять их тела, алый сок зверобоя больше не пугает, дурман стал манить, а полынь из яда превратилась в лакомство.

И именно поэтому, каждые тридцать лет, в ночь Самайна, ведьмы во всем мире проводили этот обряд, называемый Daga Fuilteach, Кровавый Кинжал. По легендам, Морриган, богиня смерти, войны и судьбы, лично явилась к Верховной Ведьме самого первого ковена, и приказала ей защищать мир живых от Сидов. Этот Ковен уже давно перестал существовать, но его потомки, такие, как Мораг, продолжают исполнять волю Морриган и делать всё, что в их силах, чтобы не позволить завесе пасть.

Мораг достала венок из вербены из плетёной корзины. Цветы венка трепетали на лёгком ветру, такие красивые, но такие опасные для злых духов. Ведьма опустила его себе на голову, перед тем как свободной рукой подхватить со ступенек особняка керосиновый фонарь. Не оглядываясь, она направилась в лес с той решимостью, которую не ощущала. Мораг столько раз читала страницу с этим ритуалом в семейном гримуаре, что слова впечатались в её память, как надпись на камне. Их не стереть, не скрыть, они не пропадут со временем.

Почти все заклинания произнесены, Круг Камней в лесу был готов вновь быть использованным, осталось лишь пролить кровь ведьмы Бранвенхолл и на следующие тридцать лет закрыть проход для Сидов в мир живых. Но Мораг не могла избавится от щемящего ощущение неправильности, как будто сам дух Самайна пытался предупредить о чем-то ужасном, о грядущей опасности, что прячется в еловом лесу.

Мораг отогнала это чувство. У нее не было времени отвлекаться и поддаваться страху. Ещё немного, лишь пару часов, и всё закончится, всё вновь станет, как прежде.

На ветку рядом с шумом опустился большой ворон. В дрожащем свете лампы можно было заметить одно единственное белое перо, и сам ворон был намного больше обычного. Морриган следила за ней, Мораг была уверена в этом, и от этой мысли невольно ускорила шаг.

Главное, чтобы этой ночью ей никто не помешал.

Глава 2. Кровавый Кинжал

31 октября 1887 года, Круг Камней, Гленмурн, Шотландия

С высоких, неровных камней стекала алая жидкость. Сок зверобоя. Запах сожженных трав клубился в воздухе, переплетаясь с трепещущим ощущением магии. Она, направляемая словами Мораг, оплетала каждый камень, каждую ветку, каждую клетку тела, пульсировала в пространстве и проникала под кожу. Пламя свечей, расставленных вокруг большой пентаграммы, трепетало на ветру, но не исчезало, поддерживаемое заклинанием Мораг. Ведьма кружила вокруг места, где должен пройти ритуал, расставляла нужные травы и камни, шептала заклинания, танцевала под мелодию еловых ветвей на ветру. Её черные волосы ниспадали на плечи и закрывали взор каждый раз, когда особо сильный порыв вихря разбрасывал их вокруг головы. В руках Мораг держала ветку рябины, орошая ею каждый камень, чтобы усилить защиту от Сидов. Закончив обходить камни, она бросила её в костер, и огонь на мгновение стал ярче. Следом ведьма взяла омелу, и принялась развешивать на камнях. Луна находилась достаточно высоко. Вороны кружили над Кругом Камней, но теперь уже не каркали, звук хлопающих крыльев, падающие перья и темные силуэты, снующие туда и обратно — единственный намек их присутствия. Мораг не знала точного времени, но нутром чувствовала — полночь приближается. Мать говорила, что, когда придёт время, она сама всё поймет, что Морриган позаботится об этом. Когда вся омела была развешана, рябина сожжена, алый сок зверобоя покрывал камни, все травы либо в костре, либо на своем месте в пентаграмме, а венок из вербены венчал макушку, Мораг наконец остановилась в центре Круга. Она вынула из корзины семейный Гримуар и ритуальный нож, и, опустившись на колени, положила оба предмета перед собой. Длинные пальцы перебирали ветхие, на первый взгляд, страницы, исписанные чернилами и заполненные самыми разными иллюстрациями, пока не нашли нужную. Daga Fuilteach, было написано на странице. Один из самых древних ритуалов, который присутствует в Гримуаре любой уважающей себя ведьмы. Особенно сильный порыв ветра раскинул длинные волосы Мораг, чуть не сорвав с головы венок. Пламя свечей дрогнуло, но не потухло, а большой костер накренился, почти касаясь своими смертельными пальцами веток омелы. Пожелтевшие страницы зашептали, напоминая о предстоящих событиях, и из-за этого, ведьма не сразу услышала приближение ворона. Тот сел на верхушку самого большого камня из Круга, царапая когтями твёрдую поверхность. Он чуть наклонил голову, рассматривая Мораг своими, черными глазами бусинами, прежде чем спрыгнуть с камня и подлететь ближе. Птица опустила голову под пристальным взглядом Мораг, и постучала черным клювом по лезвию ритуального кинжала. Звон разнёсся по Кру́гу Камней, настолько громко, что заглушил треск костра и завибрировал у Мораг в костях. Её сердце забилось в бешеном ритме, как у убегающего от хищника зайца. В её горле скреблась колючая проволока, причиняя боль, но Мораг заставила себя вдохнуть. Время пришло. Взглянув в последний раз на луну, она дрожащими пальцами обхватила рукоять ножа. Холод металла врезался в кожу ладони, а отблеск луны неприятно резанул глаза. Дыхание сбивалось, выходило рваными выдохами и ощущалось как хлопок. Мораг вытянула левую руку вперёд, прямо над центром пентаграммы, позволяя словам заклинания течь из уст, плавно и твердо, несмотря на страх, а после поднесла лезвие к ладони. Острие с лёгкостью проткнуло тонкую кожу, и на поверхность выступила кровь. Она чуть наклонила руку, позволяя струе стечь и… Ворон над головой громко каркнул. Мораг вздрогнула, и поток заученных на изучить слов прервался. Потом ещё один ворон подал голос, и ещё, и ещё. — Что… Сбоку послышался шорох. Мораг замерла. Кроме карканья воронов не было слышно ничего, но пульсирующее ощущение тревоги под кожей заставило её вскочить на ноги и выставить ритуальный нож перед собой. Вороны стали каркать ещё громче. Каждый мускул Мораг напрягся до предела, она была как оголённый нерв. Что-то неуловимо поменялось в воздухе: это ощущалось в потрескивании костра, в стихшем ветре, в вибрации, что прошлась по костям ведьмы. Она бросила взгляд за плечо, переместилась с ноги на ногу, внимательно всматривалась в темноту, но сквозь пелену мрака она не видела ничего дальше Круга. Снова шорох. Сзади. Мораг не успела среагировать, не успела развернутся, не успела даже моргнуть, как что-то тяжёлое обрушилось на нее со спины. Сдавленный крик вырвался из горла, когда её повалили на землю, снося по пути свечи и стирая пентаграмму. Ритуальный нож выскользнул из пальцев, отлетев за пределы её досягаемости. Сердце колотилось так сильно, что было готово разорвать грудную клетку, а кровь билась в висках, заглушая почти все посторонние звуки. Крепкие руки перевернули её на спину, под звуки рвущегося платья, и в свете костра ей предстал образ незнакомца. Мужское лицо с высокими скулами и лёгкой щетиной, каштановые волосы, что спадали на лоб, но не закрывали медовые глаза. Он сдавливал предплечья Мораг, нависал над ней, не позволяя двигаться. Разум Мораг затуманился ужасом, когда её глаза зацепились за серебряный крест, свисающий с его шеи. Это Охотник. Охотник на ведьм, да будь он проклят Кернунном. Она дернулась в жалкой попытки выбраться из этой хватки, мысли путались, непонятные и обрывистые, язык не поворачивался даже чтобы произнести заклинание: знала, что на таких, как он, это не подействует. Как он оказался здесь? Как нашел её? Как? Грудь поднималась с бешеной, отчаянной скоростью. Её мозг отказывался верить в происходящее. Этого просто не может быть. Только не сегодня. Хищная жестокость в глазах охотника заставила Мораг прекратить сопротивление. Она судорожно оглянулась по сторонам, не скрывая панику в глазах. Скоро полночь. Скоро полночь. Она должна провести ритуал, должна, иначе… — Всё погибнут… — шепотом выдохнула Мораг. Губы дрожали, она вся дрожала, когда охотник немного приподнялся, лишь для того, чтобы вытянуть из под плаща револьвер. Холодное дуло уперлось ей в шею, касаясь пульсирующей жилки. — Умрёшь сегодня только ты, — прошипел охотник, вдавливая дуло револьвера сильнее, перекрывая Мораг дыхание. Раздалось воронье карканье. Оно становилось всё громче, заглушая рваное дыхание Мораг. — Ты не понимаешь… — выдавила она, рукой пытаясь дотянутся до кинжала. — Сиды… Они порвут завесу… Паника нарастала с каждым мгновением, перед глазами плыли черные пятна — то ли от нахлынувших чувств, то ли из-за давления охотника. Почему сейчас, почему сегодня? — Сиды? — он рассмеялся, лишь немного ослабляя хватку, не достаточно, чтобы выбраться. — У тебя было достаточно много времени, чтобы придумать историю поинтереснее, ведьма. Просто признай свои грехи, и я убью тебя быстро. Даже его голос звучал как приговор, где каждое слово всё больше и больше опускало в пучину гнетущего отчаяния. Карканье воронов стало не просто громким, а по настоящему оглушительным, настолько, что Мораг хотелось закрыть уши, если бы она смогла. Охотник чуть скривился, явно не радый таким свидетелям. — Если завеса падёт и Сиды проникнут в наш мир… — Мораг глотнула воздуха. — Все погибнут. Её шепот был едва слышен. Черты лица мужчины ужесточились, стали острее, словно заточенные клинки. Он поднял револьвер, позволяя Мораг сделать полноценный вдох, и на доли секунды, на один удар сердца, ей показалось, что до него дошли её слова… но искра надежды угасла вместе с его следующим движением. Он направил револьвер ей в плечо и… выстрелил. Боль мгновенно прожгла все тело Мораг, она выгнулась и их её уст вырывался пронзающий до костей крик. Он слился в одну мелодию вместе с карканьем воронов, болезненную, пугающую, которую не стереть из памяти и которая снится в кошмарах. Мораг никогда не было так больно. Будто раскаленное железо впилось в плоть, а потом разлилось по венам. Горячая кровь стекала по руке, пока она тяжело дышала, но вместе с этим в ней начало расти совсем иное чувство. Опасное, удушающее, как пламя. Ярость. — Признай свои грехи и я убью тебя быстро, ведьма, — повторил Охотник. В его глазах горело превосходство и извращённое удовольствие от чужой боли, отчего Мораг стошнило. — Ты совершаешь большую ошибку, Охотник, — ядовито прошипела она сквозь боль, не скрывая своей ненависти. — И за это ты поплатишься, помяни мои слова. Снова выстрел. На этот раз чуть выше локтя. Мораг не закричала. Нет, она упрямо стиснула зубы, до боли в челюсти. Тошнотворный хруст кости напомнил звук, с которым ломаются хрупкие ветки в шторм, запах крови смешался с ароматами трав, вызывая головокружение. Боль была настолько сильной, что в глазах потемнело. Горячая кровь стекала по руке и окропляла землю, звон в ушах заглушал все разумные мысли, кроме одной: ей надо закончить ритуал. — Мне всегда нравилось наблюдать за вашим упорством, — пробормотал охотник себе под нос, словно эти слова были предназначены только ему. Мораг сделала ещё одну попытку дотянутся до кинжала. Каждое движение отдавалось болью в левой руке, каждый вдох словно лишал её дыхания. Глаза охотника сузились. Мораг была уверена, что он прострелит ей и вторую руку, но, вместо этого, его взгляд направился вверх. Вороны начали летать ниже, почти обжигая свои крылья, садясь на камни и украшая ветки омелы. Звук птичьих крыльев раздавался слишком близко, несмотря на то, что большинство птиц были скрыты в тенях. Мораг посмотрела на свечи. Пламя в них дрожало, как листья на ветру; казалось, оно вот-вот потухнет, но каждый раз разгоралось вновь. Во рту всё пересохло, боль пульсировала по всему телу, медленно нарастая, заставляя слезы наворачиваться на глаза, а губы — дрожать. Я должна закончить ритуал.

Но она не могла этого сделать. Охотник посмотрел на неё. В глазах не было ни капли жалости, лишь глубокая тьма и обещание мучительной смерти. Он поднял револьвер и направил его на другое плечо Мораг. Ужас выбил из лёгких весь воздух, каждая клетка тела сжалась в ожидании его следующего действия. Ведьминская магия не действовала на Охотников, она была абсолютно бессильна против него. Пальцы здоровой руки дрожали, не находя спасительной прохлады ритуального ножа. Но ведьма ни разу не отвела взгляда от медовых глаз Охотника. Мораг смотрела ему в глаза, несмотря на страх, и даже когда он вновь положил палец на спусковой крючок, она не посмела и моргнуть. Физическое сопротивление было невозможным, но если это её конец, то пусть она встретит его с высоко поднятой головой, под звуки вороньец песни. И только тогда Мораг заметила, что вороны перестали каркать. А в следующий миг, мир дрогнул. Словно сами ткани мироздания разорвались под натиском чего-то зловещего. Словно воздух переменился, стал плотнее и больше не предназначался для того, чтобы им дышали живые люди. Словно что-то, или кто-то, не из мира сего, заполнило собой пространство, начало дышать в такт чужому страху, стало слишком реальным, неправильно реальным. Сердце Мораг пропустило несколько ударов. — Нет… — по щекам покатились слезы, когда она осознала, что произошло. Полночь наступила, неся с собой смертный приговор. Пламя в свечах дрогнуло последний раз и потухло вместе с огнём костра, лишая Круг Камней последнего света и оставляя за собой лишь дымку с лёгким запахом трав. Во мраке начали расти тени и силуэты, дрожащие и нечёткие, но которых с каждым мгновением становилось всё больше и больше. И когда Мораг думала, что хуже уже быть не может, где-то вдалеке зазвучал пронзительный крик Банши.

Глава 3. Шепот Аннуна

1 ноября 1887, Круг Камней, Гленмурн, Шотландия

Звук был настолько громким, что Ксандеру пришлось выронить револьвер и закрыть уши руками. Слишком громко, слишком пронизывающе, слишком реально и неестественно одновременно. Тьма поглощала все вокруг, лишь луна освещала появляющееся из темени силуэты, окрашивая их тела в серебристое сияние.

Только вот, чьи это тела?

Он посмотрел на ведьму. Её глаза бегали, грудь часто поднималась, как после долгой тренировки, по щекам текли горячие слезы. Почему-то, её жалкий вид разозлил его. Наверное, это всё она. Сожгла в этом костре дурман, из-за чего ему видится всякое…

По ладоням потекло что-то горячее. Ксандер убрал дрожащие руки от ушей. Пронизывающий до костей крик прекратился, или был заглушен ветром и звоном в ушах, или странным шёпотом, доносившемся словно из глубин елового леса.

Ведьма под ним закричала. Это звук был пропитан болью и отчаянием, словно ей причиняли невыносимую боль. Хотя что может быть хуже двух серебряных пуль? Она подняла непростреленную руку и схватилась за голову, её пальцы путались в чёрных, окровавленных прядях, пока она срывала горло в крике.

Проклятая ведьма, она заслуживает эти страдания. Ведомая желанием и тягой к запретному, она нарушила равновесие и за это получила Божественную кару. Она, как и все остальные из её вида, обречены на вечные страдания в Аду.

Ксандер поднял с земли револьвер и направил его ей прямо в сердце. Ведьма дернулась в отчаянной попытке сохранить себе жизнь, но это было бессмысленно. Её смерть — неизбежность, заложенная природой. То, отчего не сможет убежать ни один грешник.

И вновь крик.

Он не сдержал приглушенного стона, когда закрыл уши руками, отчаянно пытаясь скрыться от этого леденящего душу крика. Это было похоже на вой тысячи грешников, на головокружащие пение стали, на стаю неугомонных воронов, на крик самой Смерти. Словно её холодные пальцы касались его затылка, путались в его волосах, оставались привкусом гниения на губах. Этот звук ломал кости, рвал кожу, уносил души, он был везде и повсюду, в голове, в теле, в сердце, внутри и снаружи, он поглощал и сжигал, он заставлял желать и молить о смерти.

Боль, боль, боль. Его голова была готова взорваться, никакие тренировки не готовили Ксандера к такому. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью, пачкали шею и воротник, были символом его бессилия против…

Он не знал, против кого. Или чего.

Тени начали шевелиться. Их витиеватые силуэты стали чётче, словно они наконец обрели форму, начали двигаться, теряясь во тьме и появляясь вновь. И они приближались.

Это ведьма. Это все ведьма. Она хочет его запутать, запугать, сломать его разум.

Ксандер вскочил на ноги и выстрелил в одну из теней. Крик прекратился, но на его место вернулся шепот. Он не понимал слов, не различал букв, лишь ощущал, как холод этого шёпота проникал под кожу, как ужас растекался внутри, как что-то неестественное заставляло всё его существо дрожать.

Кто-то схватил его сзади. Длинные, липкие пальцы обхватили шею, перекрывая дыхание. Его затылок окатило холодным, как Смерть, дыханием. Сбоку что-то треснуло, и всё вокруг озарило ярким светом. Лишь на мгновение, на один удар сердца, но то, что он увидел, Ксандер не забудет никогда.

***

Мораг прикусила губу, чтобы не заскулить от головокружащей боли. Она через силу перевернулась на бок, прижимая раненную руку к груди, из губ вырвался заученный шепот целительного заклинания. Слова терялись в шуме, издаваемом Сидами, но слова сочились, как и кровь между пальцами. Все внутренности словно превратились в кашу, тысячи игл впивались в кожу, огонь тек по венам, и все из-за рвущихся нитей мироздания, в эту ночь таких же тонких, как паутина.

В основном, Сиды не представляли опасность для людей. Далеко не в каждом уголке мира завеса истончается достаточно, чтобы их пропустить, но Гленмурн находился слишком близко к одному из таких мест. Мораг должна была защищать эту деревню, этих людей. Должна была закончить ритуал и не повторить судьбу матери…

Горькие слезы покатились по лицу вперемешку с кровью и грязью. Перед глазами вспыхивали полные крови улицы, мертвые лица, изуродованные тела невинных людей. Чувство вины и ненависть к охотнику сжигали изнутри, мешая дышать, а рука горело пламенем, словно кто-то ставил туда клеймо. Возможно, так и было.

Сзади послышался выстрел, и Мораг дрогнула. Шепот усилился, а после, с громкими треском, вспыхнул яркий свет.

Ведьма закрыла глаза руками, пряча свой взор от губительных Сидов, хотя в душе понимала, что это бессмысленно: она больше не способна им противостоять.

В воздухе появился лёгкий аромат рябины с нотами омелы. Он пробрался в её лёгкие, очищая их от давления Сидов и даря странное ощущение лёгкости в этом мраке. Свет потух, в воздухе раздался мужской крик, и все это в перемешку со скрежетом, чем-то похожим на петли ржавых дверей.

А потом… ничего.

Все затихло, ветер перестал трепать волосы, шепот прекратился. Все стало тихим, мёртвым, не осталось даже шуршания листьев, звона в ушах, звуков чьего-либо присутствия. Мораг закрыла и открыла глаза насколько раз — тьма. Даже луна не помогала разглядеть мир вокруг. Она коснулась своего лица пальцами здоровой руки, провела ими по коже, собирая грязь и кровь, а потом коснулась ушей. Боль пронзила голову, и Мораг глухо застонала.

Пытаясь встать на ноги, ведьма держалась за простреленную руку и стискивала зубы чтобы не всхлипнуть. Кровь сочилась сквозь пальцы, но, благодаря заклинанию, боль начала утихать. Мораг не сможет полностью исцелиться без нужных зелий, но даже это приносило облегчение.

Дикий взгляд охотника не выходил у ведьмы из головы. Медовые, как цитрины, глаза, за которыми скрывалась холодная ненависть и желание причинить боль, будут снится ей в кошмарах.

Мораг дернула головой. Она тяжело встала на ноги, покачиваясь, и медленно направилась в сторону потухшего костра. Из него исходил сильный запах ритуальных трав, которые она сожгла прежде, чем ей помешали. Скорее всего, Сиды разожгли костер, а запах трав из отпугнул. И ведьма знала, куда они направились.

Слезы вновь наполнили глаза, грудь сдавило от тянущей боли. Мысль о том, что скоро Сиды доберутся до поселения вызывала тошноту, и Мораг благодарила Морриган за то, что ничего не ела со вчерашнего вечера. Точнее, позавчерашнего. Затуманенный слезами взгляд направился в сторону потухшего костра.

— Teine, — шепнула она, и пламя в обугленном кругу вспыхнуло вновь. Мораг долго моргала, привыкая к свету, и только после смогла оглянуться.

В Кругу Камней царил хаос. Разбросанные травы застилали землю, упавшие свечи валялись в собственном воске. В некоторых местах земля обуглилась, а в других — была украшена алыми пятнами. В глаза бросился блеск, и с облегченным всхлипом, Мораг бросилась к ритуальному ножу. Холодная рукоять совсем немного успокоила, и она смогла наконец очистить голову от вязкой дымки паники.

Тишину разрезал приглушенный стон, раздавшийся за спиной. Мораг выкинула здоровую руку с кинжалом, игнорируя ноющую боль, и всмотрелась в темноту, что находилась за пределами Круга.

Охотник.

Мораг увидела, как, с тяжёлым вздохом, он поднялся с лежачего положения. Оказавшись на коленях, он согнулся и закрыл глаза руками. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, его дыхание было прерывистым, сдавленным, словно что-то давило ему на лёгкие и мешало дышать.

Мысли Мораг вновь затуманились, на этот раз гневом. Все ещё держа в руках нож, она медленно приблизились к Охотнику. Инстинкты кричали перерезать ему глотку и принести Сидам в качестве жертвы, но что-то в его позе, в его тяжёлом дыхании, в том, как его плечи подрагивали, заставило её подумать дважды.

Охотник застыл и медленно поднял голову, когда услышал шаги Мораг. Глаза ведьмы расширились, когда она встретилась с ним взглядами, и чуть не выронила нож от осознания.

Шея и лицо мужчины были покрыты порезами и синяками. Из ушей и раны на голове текла кровь, а его глаза… Вместо медового — бледно белая пелена, похожая на вязкий туман. Охотник моргал, один раз, второй, пытаясь что-то разглядеть в той тьме, в которую он погрузился навсегда.

Мораг знала, что с ним произошло. За ту короткую вспышку света, он увидел Сидов. Их ослепительную красоту, которую не могут вынести простые смертные, их летальную грацию, этот невыносимый для людских глаз лоск и ту боль, что приходит вслед за восхищением.

Охотник попросту не выдержал их совершенства. Мораг знала — из рассказов матери и тех, кому удалось выжить после встречи с Сидами, — что он прикоснулся к грани, за которую людям не стоит заходить. Сиды не прощают тех, кто увидел их настоящий облик. Они — воплощённая гармония и красота, точно божественные создания, но в их взгляде таится тьма и яд, а в их телах нет души, не в привычном понимании этого слова. Тот, кто встретит их, уже никогда не станет прежним.

Ему повезло: он выжил, вернулся с того света — если это можно назвать возвращением. Охотник будет мучиться от видений и кошмаров, которые увидел в глазах Сидов, и больше никогда и нигде не найдет покой. Таково наказание для тех, кто посмел взглянуть на них, кто посчитал себя достойным.

Мораг ощутила злорадство. Ей было ни капли не жаль этого Охотника. Он заслужил эти страдания. Она опустила нож — это намного лучше, чем быстрая смерть от её руки.

Ощущая, как в груди нарастает болезненная пустота, Мораг подняла с земли мятый венок из вербены и пару веток с алыми ягодами рябины, а затем побрела в сторону деревни, отставляя Охотника позади. Тот начал качаться из стороны в сторону, шепча что-то невнятное себе под нос. Наверное, вымаливал у своего бога спасение.

— Это тебе не поможет, — со смешком пробормотала Мораг, прежде, чем оказаться среди елей и оставить слепого Охотника в луже собственной боли.

***

Ксандер ничего не видел. Ни-че-го. Перед глазами расстелилась бездонная, бесконечная пустота.

Сердце билось так часто, что было готово выпрыгнуть из груди. Слезы текли по щекам, Ксандер пытался стереть их, но лишь больше размазывал кровь и землю. Он услышал треск ветки сквозь звон в ушах, вскинул голову, в надежде очнутся от этого кошмара, но ничего не изменилось. Тьма продолжала покрывать его взор.

Хотя нет, что-то всё же изменилось.

Где-то глубоко, за границей слепоты, вспыхнул слабый блеск, будто пламя свечи в непроходимом тумане. Ксандер замер. Свет дрожал, расплывался перед внутренним взором, и вдруг стал складываться в очертания — сначала смутные и тусклые, потом яснее, пока он не понял, что видит не лес и поляну, где застал ведьму, а… своё прошлое.

Перед ним стояла она. Лицо, которое он годами пытался стереть из памяти, забыть то, что он сотворил с той, кого клялся защищать ценой своей жизни.

— Нет… — прошептал он, но звук утонул в бешеном биении его сердца.

Видение ожило. Каменные своды дрожали и рассыпались, огонь охватывал балки, крики эхом отражались от мраморных стен. Он снова был там, среди пепла, среди гари, с револьвером, запятнанным чужой кровью. Миара тянулась к нему, с отчаянием, с надеждой, а он снова замирал, снова сомневался, снова подвёл её. Впал в ступор, пока та, кого он любил, сгорала в ведьминском огне.

Ксандер одной рукой схватился за волосы, другой сжал серебряный крест, задыхаясь. Он начал судорожно молиться Богу, даже не зная, что просить. Прощение за свои грехи? Спасения? Свет вокруг вновь вспыхнул, и картинка перед внутренним взором изменилась.

Теперь он стоял посреди леса, на той самой поляне, где от встретил черноволосую ведьму. И там, посреди камней, они. Ксандер не знал, что это или кто это. В мире не существовало слов, способных их описать. Они были и прекрасны, и чудовищны одновременно. Каждое движение было сродни музыке, самой прекрасной в мире, каждый взгляд как выстрел. Слишком совершенны, какими не могут быть люди. Они несли благословение и проклятье одновременно, жизнь и смерть в одних руках, не были богами, но были божественны. Они вызвали страх, дикий, первобытный ужас, вперемешку с больным восхищением и желанием больше никогда не видеть. Не было смысла. Он уже увидел всё, целый мир.

Они говорили без слов, они не говорили вовсе. Они пугали и манили, как самая прекрасная ловушка в мире. И Ксандер попал в неё.

Он хотел закричать, но не смог, в горле встал ком. В голове появился голос, знакомый и чужой одновременно «Это тебе не поможет», и он поверил, знал, что это правда, но не мог с ней смириться.

Видения растворились, свет стал слишком ярким, потом снова сжался в точку, и Ксандер упал в бездну. Он слишком ясно ощутил свою беспомощность, так ясно, что хотелось кричать.

Ему показалось, что чьи-то пальцы скользнули по его щеке, лёгкие, как дыхание ветра, и обжигающие, как пламя. Это было отчаяние. И тогда Ксандер понял: эта слепота не наказание. Это дар, чтобы он больше не видел того, что увидел этой ночью.

Эпилог. Кровавый Самайн

1 ноября, Гленмурн, Шотландия

Кровь. Столько крови.

Улицы Гленмурна были залиты ею, страхом и болью. Воздух переполнял тяжёлый запах гнили, гари и трав. Незачарованных трав, от того и бесполезных против Сидов.

Большинство костров всё ещё горело, позволяя увидеть этот комшар. Рыдания и крики доносились со всех сторон. Матери звали детей, женщины, мужчины и старики, ослепленные Сидами, тянули руки к небу, или рвали себе горло и лицо, лишь бы забыть то, что они увидели. Кто-то не выдержал, собственноручно покончил со своими страданиями, и под их телами расползались лужи алой жидкости, а кто-то пал из-за голода Сидов. Деревня, где ещё вчера витал запах хлеба, веселились жители и горела жизнь, превратилась в кладбище.

Мораг упала на колени, задыхаясь от боли. Рыдания сотрясали её грудь, разрывая изнутри. Она должна была защищать их. Должна была предотвратить это. Должна была…

Сверху раздалось воронье карканье. Оглушительное, вторящие мольбам выживших. Они словно издевались над Мораг, над её бессилием и поражением.

— Прости меня… — прошептала она, и слова утонули в карканьи воронов.

Руку пронзила обжигающая боль. Мораг всхлипнула и схватилась за запястье, разрывая рукав платья. И, увидев, что под ним, её чуть не стошнило.

По запястью расплывалось чёрное, как воронье перо, пятно. Оно увеличивалось, оплетало собой ладонь и пальцы левой руки, въедалось в белую кожу, формируя очертания ворона.

Проклятье Морриган. То самое, которое однажды, убило мать Мораг. Метка богини смерти, войны и судьбы, которая проявлялась у тех, кто не смог выполнить её волю.

Мораг вновь всхлипнула, когда перед ней опустилась огромная ворона с одним единственным белым пером. Её глаза бусины прожигали ведьму осуждающим взглядом, блестели в свете ещё не потухших костров.

Морриган услышала её, но не простила. Никогда не простит.