Баба Яга. Противостояние. Книга вторая.

На пороге.

Ядвига стояла на опушке леса, глубоко втягивая в себя прохладный ночной воздух. Он пах прелой хвоей, мокрым мхом и далёким дымом, а где-то в чаще протяжно и лениво ухал филин, точно жалуясь на бессонницу. Над кромкой древних елей висела тонкая, как серп, луна, и её бледный свет серебрил высокую траву, по которой пробегала дрожь от каждого дуновения ветра.

От милой и робкой девушки, что жила когда-то в маленькой деревеньке за лесом, не осталось и следа. Разве что привычное упрямство и бесстрашие. И больше ничего.

Иногда Ядвига сама себя не узнавала. Оказывается, человека могут сломать тяжёлые испытания и горести, что выпадают на его долю… и смерть в её случае.

Она крутила между тонких пальцев маленький золотистый листочек, который трепетал и подрагивал от каждого порыва лёгкого ветерка, будто живой мотылёк, пойманный за крылья. Лунный свет скользил по его резным краям, и казалось, что в руках у колдуньи мерцает крохотный осколок осени.

– Ты не найдёшь меня… – прошептала она.

Мягкие губы довольно дрогнули в насмешке. Ядвига поднесла листок к самому лицу, словно собиралась поведать ему великую тайну.

– А вот я хорошо знаю, где ты обитаешь. Я ощущаю твою боль и твою ненависть, как собственную. Не мне же одной страдать целую вечность.

Она оставила на золотистом листе короткий поцелуй и разжала пальцы. Лёгкий порыв ветра подхватил послание, закружил над травой и понёс прочь, а Ядвига, прищурив янтарные глаза, подгоняла его неспешный полёт едва заметным движением руки. Листок поплыл над верхушками кустов, всё выше и выше, пока не растворился во мраке, где-то там, далеко, откуда тянуло нитью тоски и злости.

– Очередное послание тебе от меня, ненаглядный мой, – с удовольствием проговорила она ему вслед.

Ядвига громко рассмеялась и, прихрамывая на левую ногу, пошла к дому. Тот стоял на самом краю леса, за высоким частоколом, и был воздвигнут ею собственноручно на месте, где когда-то стояла домовина с её прахом. Старые столбы давно сгнили и ушли в землю, но колдунье нравилось, что у порога, который она переступает каждый вечер, лежит то, что осталось от прежней Ядвиги. Это была её маленькая шутка над судьбой.

С момента её смерти прошло чуть больше двухсот лет.

За долгое бессмертие она стала проводником на тот свет многим душам. Она видела, как уходят старики, чьи лица были ей знакомы с детства, как рыдают над колыбелями матери, как отпускают мир воины, и привыкла ко всему этому, как привыкают к смене времён года. Но две души из всех она запомнила навечно.

* * *

Спустя три года после смерти Ядвиги.

В избе старосты было тихо и душно, как бывает только в доме, где совсем недавно отлетела жизнь. Свеча на столе оплыла и чадила, бросая на бревенчатые стены дрожащие тени. Пахло воском, сушёными травами и горем.

Прихрамывая на левую ногу, Ядвига подошла к старенькой кровати, на которой лежало бездыханное тело мужчины, что мог ещё жить и жить. Лицо его стало спокойным, как у спящего, только крепкие мозолистые руки, привыкшие к топору и вожжам, вытянулись поверх одеяла неподвижно и чуждо. Давно ли эти руки подбрасывали её, совсем кроху, к самым потолочным балкам, а она визжала от восторга?

– Вставай, – тихо прошептала она, глотая жгучие слёзы.

Мужчина медленно открыл глаза. Он не дышал, потому что душам умерших не нужен воздух. Вместо этого от него исходил слабый, едва заметный свет, и в этом свете, вставшем рядом с бренной оболочкой, угадывался совсем иной человек: моложе, легче, без морщин, прорезавших лоб за последние годы.

– Я умер? – спросил он, растерянно моргнув.

– Да.

– Кто ты?

Веслав присмотрелся во тьму, что скрывала гостью. Ядвига стояла в самом углу, куда не дотягивался свет оплывшей свечи, и не торопилась выйти. Её била мелкая дрожь, и она никак не могла решиться. Она столько раз представляла эту встречу, а теперь не знала, с чего начать.

Наконец она медленно шагнула вперёд, позволяя душе лучше разглядеть себя.

– Ядвига… – Слова застыли у мужчины в горле. – Доченька.

Может, души и не могли дышать, но чувствовать печаль, боль и даже плакать они могли. Светлый образ потемнел от необъятной тоски, а по щекам водопадом потекли слёзы. Отец хотел прикоснуться к дочери, протягивая к ней руку, но всё никак не решался, словно боялся, что видение растает от одного неловкого движения.

– Как? – выдохнул он. – Я ведь сам, этими руками…

Он вытянул перед собой ладони, повернув их вверх, и уставился на них с ужасом.

– Этими руками я зажёг твой погребальный костёр. Я сам поставил твой прах в домовину…

Он пытался смахнуть слёзы с глаз трясущимися пальцами, но те текли и текли. Он кусал дрожащие губы, ощущая свою ничтожность и бесконечную вину оттого, что не смог уберечь дочь. Староста, перед которым склонялась вся деревня, в эту минуту казался маленьким и беспомощным мальчишкой.

Ядвига наклонилась к отцу и мягко, любовно, неспешно погладила его по грубой щеке. Он всегда колол её своей жёсткой бородой, когда целовал на ночь, и она смешно морщила нос.

– Это я, папочка. Да, я умерла в тот день, но мне дарована была милость ещё раз увидеть тебя.

Она заведомо умолчала о том, что была проклята и теперь её тело и душа застряли между двух миров навечно. Незачем отцу уносить в вечность лишний груз.

– Неужто боги смиловались над моей малышкой… – прошептал он.

Веслав не мог сдержать слёз, не веря, что снова видит своё обожаемое дитя. Всё в нём тянулось к ней, всё кричало, что это сон, обман, наваждение, и вместе с тем он видел, как по знакомым рыжим прядям пробегают отблески свечи, и понимал, что наваждению не под силу подделать эту упрямую складку у губ.

– Ядвига…

– Да, отец.

Ядвига тоже не могла удержать слёз, ведь её душа рвалась на части от тоски: отец умер, и теперь они никогда не увидятся по-настоящему, потому что ей не было дороги туда, куда уходил он.

– Прости меня… – голос Веслава сорвался. – Я был так несправедлив к тебе. Совершил столько ошибок. Это я виноват, что с тобой случилось всё это.

«Ох, отец, ты и половины не знаешь, что со мной приключилось», – горько подумала она.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку.

– Тебе не за что просить прощения. Я никогда не обижалась на тебя. Просто я не понимала, как сильно ты беспокоишься обо мне.

Веслав поднялся с кровати, навсегда разрывая связь с бренным телом, оставшимся лежать под лоскутным одеялом. В тот же миг оба бросились в объятья друг друга.

– Я так люблю тебя, папочка, – содрогаясь в рыданиях, шептала девушка, зарывшись лицом в его широкую грудь. От него по-прежнему пахло дымом, свежим деревом и конской сбруей, и этот запах чуть не сломал её окончательно.

– Я вечно буду любить тебя, моя девочка.

Он гладил её по огненным волосам, смачивая их отцовскими слезами.

Ядвига могла бы так простоять целую вечность, у неё-то она и впрямь имелась, да иолько нельзя было. Душа не должна задерживаться у тела дольше положенного, иначе проводить её станет вдвое тяжелее. С трудом, будто отрывая от себя кусок живой плоти, она отстранилась.

– Нам уже пора.

Веслав понимающе кивнул. Но тут до него донеслось тихое женское рыдание, и он обернулся.

Его драгоценная супруга стояла на коленях у кровати и оплакивала последнего близкого человека, что у неё оставался в этой жизни. Седая прядь выбилась из-под повойника и упала ей на лицо, плечи тряслись, а она всё не могла отпустить холодную руку умершего мужа, прижимая её к своей щеке, как будто ещё надеялась согреть.

– Боюсь, как бы её сердце не сдалось, как моё, – печально проговорил дух.

– Она проживёт ещё, – тихо ответила Ядвига.

– Тяжело ей будет, бедняжке.

Веслав умоляюще посмотрел на дочь. В его взгляде было столько мольбы, что она всё поняла и без слов.

– Могу ли я обнять её?

– Можешь. Только она этого не ощутит.

Мужчина молча подошёл к жене и присел рядом. Он осторожно, как хрупкий сосуд, обнял её и ощутил тепло, что от неё исходило. Инга вздрогнула, но, конечно, не обернулась.

– Инга, любовь моя, – зашептал он ей в самое ухо, – я хочу, чтобы ты смогла отпустить всё и жить дальше. А когда придёт время, я буду ждать тебя.

Он оставил невесомый поцелуй на её виске и долго не отнимал губ.

Ядвига отвернулась. Смотреть на это было невыносимо.

– Нам уже пора? – повторил он наконец, поднимаясь с колен.

– Да.

– Куда мы теперь? Что там?

– Другой мир, где твоя душа будет свободна и счастлива.

– А ты? Почему ты здесь?

Ядвига заставила себя улыбнуться.

– Мне нужно ещё немного побыть тут.

Она солгала, и сердце её сжалось от этой лжи.

Девушка подошла к матери, склонилась к её мокрому лицу, где слёзы застыли в морщинках, которых прежде не было, и шепнула:

– Я люблю тебя, мамочка.

Женщина всхлипнула в этот самый миг, словно что-то услышала, и подняла голову, оглядывая пустую избу блуждающим взглядом.

– Как же я буду теперь без вас… – слабо вырвалось у Инги.

Это было последнее, что услышала Ядвига, прежде чем исчезнуть, держа отца за руку.

Стоя на пороге иного мира, они крепко обнялись. Впереди колыхалась тихая, прозрачная дымка, и из неё тянуло такой безмятежностью, что у Ядвиги закружилась голова. Как же ей хотелось шагнуть туда вместе с ним!

– Я буду ждать тебя, – сказал отец.

– Обязательно свидимся.

Мужчина погладил дочь по огненно-рыжим волосам, ещё раз с нежностью посмотрел на неё и сделал шаг в вечность.

В груди у Ядвиги больно сдавило, да так сильно, что казалось, она могла бы скончаться от сердечного недомогания, если бы не была бессмертна. Её прошлая жизнь неумолимо растворялась в небытие, стирая с лица земли все следы человеческого существования. Не осталось больше никого, кто помнил бы маленькую Ядвигу, прыгающую по кочкам у околицы.

– Я люблю тебя, папочка, – шепнула она в последний раз в своей жизни.

Туман сомкнулся за его спиной, и стало тихо.

* * *

Маму она провела к отцу спустя десять лет, что прошли для неё словно мгновение. Дни сливались в недели, недели в годы, а за окном по-прежнему стоял лес, и по-прежнему был жив тот, кого она любила и ненавидела.

Эти события не могли не оставить свой отпечаток на характере девушки. Она стала более твёрдой, категоричной и колючей, как еловая ветка, и всякий раз, когда внутри просыпалась былая мягкость, безжалостно гнала её прочь. Мягкость больше не приносила ничего, кроме боли.

И было одно-единственное бессмертное создание, к которому она испытывала очень яркие чувства.

Она понимала, что месть свершилась, но этого ей было мало. Хотелось дразнить его, мучить, злить, не давая ни мгновения покоя, чтобы он ни на миг не забывал, чья рука вонзила в него иглу.

– Прости, но не будет тебе спокойной вечности, пока я могу ходить по этой земле, – повторяла она, ложась спать и вставая поутру. – Может, это злая шутка богов, а может, их дар. Моё бессмертие станет для тебя худшим кошмаром.

Она точно знала, что он чувствует и знает всё, что горит в ней. Между ними осталась незримая связь, которую не смогла разрушить даже смерть: тонкая, как паутина, но прочная, как калёное железо. Стоило Ядвиге разозлиться, как у него в жилах закипала чужая, не его кровь. А когда её накрывала печаль, его собственное сердце замирало, пропуская удары в такт её тяжелым, тоскливым вздохам.

– Я знаю, что ты горишь той же ненавистью ко мне, что и я к тебе, – шептала она в темноту. – И это меня радует.

* * *

Теперь, спустя двести лет, она, как и тогда, стояла у своего дома, только вместо листка в руках сжимала увесистый молоток. Ядвига воткнула в землю последний заговорённый кол возле порога и утрамбовала землю вокруг него каблуком.

– Через этот частокол не пройдёт ни одна живая душа без моего ведома, а ты, дорогой муженёк, и подавно меня не почуешь, – пробормотала она, отряхивая ладони.

Она окинула свою работу изучающим взглядом и довольно покачала головой. Острые колья, потемневшие от заговорённых масел, стояли ровно, будто стражи, и слабо мерцали, когда на них падал лунный свет. Любая нечисть, сунувшаяся к ним, получила бы по заслугам.

После смерти её сила возросла в разы, приобретая иные оттенки, о которых при жизни Ядвига и мечтать не смела. Теперь старые заклинания казались до смешного простыми и нелепыми, а ведь это были знания, накопленные целыми поколениями знахарок и ведуний. Зорица бы, поди, перевернулась в гробу, глядя, как её ученица играючи плетёт то, на что у самой старухи уходили недели.

– Даже в проклятье есть свои прелести, – хмыкнула колдунья.

Она не боялась бывшего, а теперь уже бессмертного, возлюбленного, но предосторожность не помешает.

– Надёжная защита лишней не будет. Кто его знает, когда у него терпение лопнет от моих подарочков.

Она тихо засмеялась, вспоминая все те пакости, что успела натворить за это время: то вишни в его саду зацветали зимой посреди метели, то гасли в замке свечи в самый неподходящий миг, то по ночам в пустых коридорах пели детские голоса. Мелочи, конечно, но на нервы действовали исправно.

– Уже поднадоели.

Раздалось за её спиной.

Голос был низкий, бархатистый, с едва уловимой хрипотцой, и тело ведьмы мгновенно отреагировало на знакомые нотки. Спину прострелило ознобом, по рукам побежали мурашки, а сердце ухнуло куда-то вниз и тут же забилось с удвоенной силой. Она вздрогнула, молоток выпал из пальцев и глухо стукнулся о землю. Ядвига резко обернулась, выругавшись:

– Вот демон…

– Можно просто Витольд, – насмешливо подметил он.

Он стоял в нескольких шагах от неё, там, где ещё мгновение назад не было никого. Чёрный плащ спадал с плеч тяжёлыми складками, и ветер лениво шевелил его края. Ядвига вдруг поняла, что не услышала ни шороха шагов, ни хруста ветки, словно сама ночь выдохнула его из своей тени.

Витольда не могло не коснуться проклятье. Он сильно изменился, как внешне, так и внутренне. Собственно, как и Ядвига.

Бронзовая от природы кожа приобрела более землистый оттенок, словно после затяжной болезни. Щёки впали, под скулами залегли глубокие тени, делая лицо резче, жёстче и безжалостнее. В плечах он остался всё так же крепок, а широкая грудь всё так же властно распирала тёмный камзол. И только чёрные, как ночь, глаза остались такими же насыщенными, глубокими и живыми. Они смотрели на неё, не мигая, с той же жадной тёмной силой, от которой когда-то у молодой целительницы подгибались колени. Невзирая на все перемены, даже смерть не смогла забрать его красоту и привлекательность. Она лишь заострила их, как лезвие, которое, чтобы стать опаснее, нужно хорошенько заточить.

Ядвига почувствовала, как пересохло во рту. Двести лет она представляла, как это будет. Двести лет репетировала слова, взгляды, усмешки. А теперь он стоял здесь, живой и мёртвый одновременно, в десятке шагов от её порога, и она не могла вспомнить ничего, что хотела сказать.

Уголок его рта медленно пополз вверх. Он наслаждался её замешательством, не торопясь с вопросом, будто смаковал каждое мгновение.

– Ты рада меня видеть, дорогая жёнушка?

Я не с пустыми руками.

Он держался с поразительным хладнокровием и выдержкой, хотя внутри у него всё горело от желания наброситься на проклятую ведьму, впиться в её дерзкий рот и задушить на месте. Двести лет он мечтал об этой минуте, и теперь, когда она наконец настала, с трудом удерживал себя в руках.

Ядвига медленно выпрямилась, отряхнула ладони о подол и вскинула подбородок. В тёмно-янтарных глазах, ещё мгновение назад растерянных, вспыхнула прежняя отчаянная смелость, а в голосе зазвенела насмешка:

– Нашёл наконец… Много же тебе времени понадобилось. Уж двести лет прошло.

– Должен признать, что ты многому научилась, – спокойно ответил Витольд, не сводя с неё глаз. – Но и я кое-что узнал.

Она стояла, гордо расправив плечи, и воздух вокруг неё, казалось, накалился от ненависти и презрения. Тонкие пальцы сжались в кулаки, спрятавшись в складках кроваво-красного платья.

– Вот, значит, почему я не ощутила твоего присутствия, – задумчиво протянула она, прищурившись. – Ни на опушке, ни на тропе… Ни единого дуновения.

– Скажем так, мне немного помогли. Пришлось замаскироваться под него.

Витольд распахнул широкий плащ, и ветер тут же подхватил тяжёлую ткань, раскинув её, словно крылья летучей мыши. Под плащом на его руках лежал чёрный пушистый комочек, довольно внушительных размеров. Комочек лениво приоткрыл один глаз, сверкнул сапфировой синевой и снова зажмурился, как ни в чём не бывало.

Внешне Ядвига осталась спокойной, но внутри у неё поднялась коварная, предательская паника. Холодные пальцы страха сжали горло.

– Верни моего кота.

– Помнится, раньше это был сокол, – заметил он, почёсывая зверя за ухом.

– К сожалению, они не живут вечно.

Слова слетели с губ прежде, чем она успела опомниться. На одно короткое мгновение лицо Ядвиги дрогнуло, а губы обиженно поджались. Она с тоской вспомнила своего любимца, который давно умер. Верная птица, что встретила её в день воскрешения, что кружила над домом долгие годы и садилась на плечо в самые тёмные ночи… Но былая слабость длилась лишь миг. Ведьма снова собралась.

– Просто отдай его мне.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Он тебе ничего не сделал, – процедила она сквозь зубы, едва сдерживая гнев.

– Уверена?

Широкая тёмная бровь поползла вверх в спокойной насмешке. Витольд и не думал торопиться. Он стоял, поглаживая кота, и смотрел на неё так, будто перед ним разворачивалось любопытнейшее представление.

– Ну, может, и сделал немного… – нехотя призналась Ядвига. Она отвела взгляд, и на щеках её, несмотря на всю бледность, проступил слабый румянец. – Но ты же понимаешь, что это всё было моей идеей. Бедное животное не должно страдать за чужие грехи.

– А мне и не нужно, чтобы оно страдало.

Витольд опустил руки, выпуская зверя на землю. Кот мягко приземлился на все четыре лапы, встряхнулся и, даже не взглянув на хозяйку, неторопливо пошёл прочь. Проклятое надменное животное ничуть не испугалось, чем, к слову, были раздосадованы оба проклятых. Они вместе проводили кота взглядами, пока тот медленно и вальяжно удалялся за частокол, недовольно виляя пушистым хвостом.

– Вот же наглец, – недовольно прошептала Ядвига.

Но в следующий миг произошло то, на что она никак не рассчитывала.

Витольд подался вперёд, одной рукой обвивая её талию, а другой больно впиваясь в худенькое личико. Всё случилось так стремительно, что она не успела ни отшатнуться, ни выставить защитное заклятье. Его прохладное могильное дыхание обожгло её кожу, он оказался так близко, что она, кажется, могла бы пересчитать все до единой ресницы, обрамлявшие чёрные, как бездна, глаза.

– Мне не нужны страдания этого блохастого существа… – тихо проговорил он.

– Ох… Зря ты его обидел, – перебила Ядвига, заставляя себя говорить ровно. – Он очень злопамятен. Совсем как хозяйка.

Мужчина с каким-то остервенением встряхнул жену, да так, что у неё клацнули зубы.

– Я хочу, чтобы страдала ты.

Он говорил ей в самые губы, едва задевая их своими, и от этого шёпота у женщины по спине пробежал ледяной озноб.

– Я жажду видеть, как ты, корчась от боли, ползаешь у моих ног, вымаливая пощады.

Гордость не позволила Ядвиге выдать и толики страха. Она лишь презрительно скривила губы.

– Этому никогда не бывать!

– Не сомневайся, это обязательно случится. Я заставлю тебя горько сожалеть о том, что ты сотворила со мной.

– С тобой произошло ровно то, что ты заслужил!

Жгучая ярость буквально испепеляла её изнутри. Стоило вспомнить, через что ей пришлось пройти по его вине, как перед глазами вставали и холодные стены замка, и бледное лицо Николаса, и собственная кровь, уходящая по капле на сырую землю.

– И я прекрасно знаю, что ты и сам так думаешь, – выплюнула она. – Я ещё слышала твои слова раскаяния, когда жизнь покидала моё тело. Я ненавижу тебя!

Последние слова она бросила ему в лицо с таким отвращением, что любой другой на его месте отступил бы.

– Это мы ещё посмотрим, – глухо отозвался Витольд.

И он впился в её губы.

Это был не поцелуй, а наказание. Жёсткий, властный, мучительный, он не оставлял места ни нежности, ни просьбе. Витольд захватил её рот, словно крепость, и сладостный плен против воли разлился по телу огненной волной. Ядвига упёрлась ладонями ему в грудь, напоминая себе, как сильно его ненавидит и презирает. Она вспоминала всё: его ложь, свою боль, острый серебряный блеск иглы. Но память, как назло, вела себя предательски: вместе с обидой всплывал и вкус его губ, и тепло рук, и то, как он шептал её имя в темноте их спальни.

А Витольд терзал её губы, пытаясь доказать им обоим, как сильно она зависит от него и что обязательно потерпит поражение в этом безоружном бою. Но в итоге сломались оба.

Бессмертный мертвец с силой навалился на жену, придавив её широким телом к заговорённой изгороди. Колья за её спиной слабо загудели, но не тронули хозяйку. Его руки крепче прижали хрупкую фигурку, а пальцы больнее впились в бархатистую кожу, словно он боялся, что она растворится в воздухе, как не раз растворялась в его снах.

«Я ни на секунду не забывал вкус этих манящих вишнёвых губ», – пронеслось в голове у Витольда.

Ядвига вдруг ощутила, что руки её больше не упираются в его грудь. Словно подчиняясь древнему инстинкту, руки сами обвились вокруг сильной шеи и погрузились в густые чёрные волосы, упиваясь их мягкостью. Она целиком отдалась чувственным ласкам, которые так походили на изощрённую пытку.

«В точности как тогда, перед смертельным уколом иглой, – с горечью подумала она. – Так же сладко. Так же страстно. И так же отчаянно».

Воспоминание о начале конца отрезвило ведьму, как ушат ледяной воды. Она рванулась, нашла его нижнюю губу и больно её прикусила.

Витольд отпрянул. Он довольно слизнул языком капельку тёмной крови, что проступила на месте укуса, и вновь не смог отвести от неё затуманенного возбуждением и злостью взгляда. Ему доставляло истинное удовольствие лицезреть её неукротимую ярость и буйство, чувствовать её негодование, отчаяние и пылкую страсть, с которой она ответила ему после неистового сопротивления. Грудь Ядвиги высоко вздымалась, волосы разметались по плечам, а на лице пылал румянец. Она была прекрасна, как лесной пожар, и точно так же опасна.

– Мы скоро встретимся, любовь моя, – хрипло пообещал он. – И это будет игра по моим правилам.

– Размечтался! – ядовито прошипела она. – Мы обязательно встретимся, но ты об этом горько пожалеешь.

Ядвига брезгливо вытерла рукавом саднящие губы, всем своим видом показывая всю степень отвращения. Другой рукой она незаметно отломила от изгороди небольшую щепку, ещё тёплую от заговора, и без предупреждения метнула её в Витольда.

Кусочек древесины лишь царапнул мёртвую плоть, но Витольд взревел от боли. Чёрные бездонные глаза яростно вспыхнули.

– Что это, окаянная?!

Место, куда попала щепка, больно жгло, словно к коже приложили раскалённое железо. Запахло палёной тканью и чем-то тавянисто-горьким.

– Это то, что ждёт тебя, если ты ещё раз попытаешься явиться сюда! – едко процедила девушка, с трудом переводя дух.

– Мы ещё обязательно встретимся.

Витольд достал из кармана небольшой пузырёк и бросил его себе под ноги. Стекло брызнуло осколками, и вокруг мужчины поднялся густой едкий дым. Ядвига закашлялась, отмахиваясь от него рукой, а когда дымная завеса рассеялась, на том месте, где стоял её муж, остались только примятая трава и запах гари.

Витольд исчез.

– Значит, ему помогает какая-то ведьма… – задумчиво проговорила Ядвига, глядя в пустоту. – Любопытно…

Ярость вновь подступила к горлу. Она влетела в дом, громко хлопнув дверью, да так, что с полки посыпалась глиняная посуда.

Чёрный пушистый кот, мирно дремавший на подоконнике, подскочил от неожиданности и недовольно зашипел, выгнув спину дугой.

– А от тебя я такого не ожидала.

Она зло ткнула пальцем в сторону протестующего животного и зашагала из угла в угол, размахивая руками.

– Я ещё могу понять, попался… Со всяким может случиться. Но как ты мог так спокойно сидеть у него на руках?! Мог бы сюртук ему разодрать, в шею вцепиться или, на худой конец, в ботинок нагадить… И всё, и с чувством выполненного долга исчез. Тебе и слова никто бы не сказал!

Ядвига всплеснула изящными тонкими руками.

– А он вместо этого привёл его в мой дом, да ещё и поудобнее устроился в его костлявых лапах!

Кот, словно осознавая собственную ошибку, виновато склонил пушистую мордочку и прижал уши. Потом тихо, жалобно замяукал. Пугающе умное животное прекрасно знало, как разжалобить хозяйку: ещё пара печальных мяуканий, и колдунья сдалась. Плечи её опустились, и сердитая складка на лбу разгладилась.

Она подхватила кота на руки и нежно приласкала, прижимая тёплый мурлыкающий комок к груди.

– Разве я могу на тебя долго сердиться, дружок? – вздохнула она. – Люблю я тебя, зверьё пушистое. Но всё же тебе нужно кое-что для меня сделать.

Кот спрыгнул с рук и удобно устроился на деревянном стуле, подобрав лапы. Между обитателями дома установился прочный, долгий зрительный контакт.

– Тебе нужно вернуться в замок и разузнать, что за ведьма там поселилась. Кто такая? Откуда? Как зовут и какую силу имеет. Справишься?

Кот, как бы в ответ, коротко мяукнул.

– Только очень прошу, не попадись в этот раз.

Больше ничего говорить не пришлось. Питомец легко перепрыгнул со стула на подоконник и выскользнул через открытое окошко в ночь, растворившись в темноте.

– Посмотрим, что тебе удастся узнать, – пробормотала Ядвига ему вслед.

Она знала, что после того как Витольд восстал из мёртвых, его сущность изменилась. Он стал существом бессмертным, наделённым магической энергией, но овладеть ею в полной мере без посторонней помощи не мог. Значит, у кого-то хватило ума и дерзости обучить мертвеца колдовству.

– Скоро узнаем, кого ты заимел себе в помощники, – тихо проговорила она, глядя на пустое окно. – А потом я придумаю, что с этим делать.

* * *

Витольд сидел в широком кресле перед давно остывшим камином с глубоко задумчивым видом. Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты, и лишь одинокая свеча на столе отбрасывала на каменные стены дрожащие тени. Длинные пальцы потирали губы, на которых до сих пор горел страстный, необузданный поцелуй, похищенный у любимого врага.

Он почти не ощущал боли от раны, что получил от заговорённой щепки, брошенной Ядвигой. Ожог на груди тянул, но это была ничтожная плата.

– Она так изменилась, – задумчиво произнёс он сам себе.

В тишине пустого зала его голос прозвучал неожиданно громко.

– Я так давно не видел её, не ощущал жара её тела… Хотя все двести лет чувствовал её на расстоянии.

Он вспоминал, как в самые глухие ночи улавливал отзвуки её смеха, её боли, её торжества. Они приходили, как отдалённый звон колокольчика: то тише, то громче. Он знал, когда она радовалась, когда грустила, когда замышляла очередную пакость. И каждый раз, ощущая её, терзался от невозможности протянуть руку.

– Сейчас она не такая, как раньше. От застенчивой и мягкой Ядвиги не осталось и следа.

Он довольно усмехнулся и ударил кулаком по столу так, что свеча подпрыгнула, а язычок пламени испуганно качнулся.

– Дьявол! Как же мне это нравится…

Он вспомнил горящие дикой необузданной яростью глаза, резкие жалящие фразы, гордо вздёрнутый носик. И неукротимую, безудержную страсть, с которой она отвечала на его требовательный поцелуй.

– Как же ты смогла прятаться от меня так долго?

По телу пробежала предательская волна возбуждения, смешанная с горьким привкусом разочарования, что пришлось выпустить из рук такое сокровище. Витольд откинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза.

– Она совершенно не похожа на затравленного мышонка, что оставил всякие надежды на спасение. Теперь это гордая дикая тигрица, самоуверенная и коварная, горящая в огне ненависти и страсти.

Он символично потёр подбородок, словно проверял, не сломала ли жена ему челюсть, и усмехнулся уже спокойнее.

– Это должно быть интересно. А я всё думал, как же ты могла решиться на все те пакости и неприятности, что мне причинила. Теперь мне всё понятно. Ну ничего… Я тоже изменился.

Мечтательное выражение на его лице сменилось холодным блеском в глазах.

– А за мой любимый сад ты ответишь отдельно.

Как раз в этот момент в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошла молодая девушка. Её длинные тёмно-русые волосы, струящиеся по плечам, были собраны в затейливую причёску, которую венчала тонкая золотая заколка в форме веточки. Лёгкое платье тихонько шуршало при каждом шаге, а следом за ней в тяжёлый полумрак зала влился тонкий аромат луговых трав.

Их взгляды встретились. Её наивные ореховые глаза лучезарно засияли от радости, а бессмертный спокойно произнёс:

– Приветствую, Василиса.

Василиса.

– Вы вернулись! – радостно воскликнула девушка и бросилась было к Витольду, но тут же осеклась, заметив опалённые края тёмных одежд мужчины.

Улыбка медленно сползла с её лица. Дорогая ткань на груди была прожжена, а из-под почерневших краёв виднелась воспалённая, вздувшаяся кожа.

– Что с вами случилось? – ужаснулась она, падая на колени возле его кресла и не решаясь дотронуться до него дрожащей рукой. – Кто это с вами сотворил?

Голос Василисы дрогнул, и она сама услышала, как жалко он прозвучал.

Витольд наклонил голову и скосил взгляд на собственную грудь, словно хотел убедиться, что ожог ему не причудился. Он и вправду успел позабыть о нём за раздумьями о рыжеволосой фурии, и теперь поморщился, невольно прикоснувшись к саднящей ране.

– Ах, это… Пустяки.

– Больно?

– Почти нет.

Он не соврал. Было больно, но совсем не так, как в тот миг, когда заговорённая щепка впилась в его тело. Тогда жгло так, будто его самого бросили в печь, а сейчас осталась лишь тупая, ноющая боль.

– Позвольте мне помочь вам, – тихо попросила Василиса.

Она замерла, затаив дыхание и боясь, что он откажет, как отказывал уже не раз, отгораживаясь от неё холодной вежливостью. Витольд помолчал, а потом устало откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

Девушка поняла, что это и есть разрешение, пусть и безмолвное. Она подобралась ближе и несмело, но очень осторожно принялась отделять обожжённые лоскуты мягкой черной ткани от кожи. Пальцы её слегка дрожали. Когда последний кусок упал на пол, перед её взором открылась обнажённая широкая грудь, тронутая странным землистым оттенком. Василиса невольно сглотнула и почувствовала, как щёки заливает жаркий румянец.

– Я не собираюсь сидеть тут вечно, – насмешливо подметил Витольд, не открывая глаз.

«Хотя у меня в запасе целая вечность», – мрачно подумал он.

Василиса вздрогнула и вернулась в реальность.

– Ох… Да… Я сейчас.

Она быстро достала из-за пояса маленькую баночку целебной мази, с которой не расставалась никогда, и, набрав немного душистого снадобья на кончики пальцев, плавно, едва касаясь, начала наносить его на повреждённую кожу. Пахло луговыми травами и мёдом.

Витольд зашипел сквозь стиснутые зубы, когда скользкий холодный состав коснулся раны.

– Простите…

Она испуганно отдёрнула руку, но мужчина перехватил её запястье.

– Всё в порядке.

Он вернул ладонь девушки на прежнее место, позволяя закончить начатое. Василиса послушалась, хотя сердце её колотилось так, что, казалось, хозяин должен был слышать этот стук.

– И всё же, кто это с вами сделал? – не удержалась она.

– Одна близкая подруга.

Прозвучало это так спокойно и даже тепло, что у неё неприятно кольнуло под рёбрами.

– Может, не такая уж она и подруга, раз совершила с вами подобное?

– Поверь, я это заслужил.

– Что же вы такого могли совершить, что она так с вами обошлась?

– Это старая история.

Внутри у Василисы медленно, как тёмная вода в половодье, начала подниматься неприязнь к этой неведомой «подруге». Она с силой втёрла мазь в кожу и сказала, стараясь, чтобы голос не выдал её чувств:

– Если она такая старая, то, может, пора уже забыть о ней?

Зловещая ухмылка тронула впалые щёки Витольда, и от неё по спине девушки пробежал холодок.

– Такое вовек не забывается.

Василиса закончила втирать мазь, которую сама же и приготовила, закрыла баночку и опустила глаза. Витольд почти мгновенно ощутил облегчение: жар отступил, будто на раскалённый уголь плеснули студёной водой из колодца.

– Благодарю.

Он поднялся с места и протянул руку, помогая Василисе встать с пола.

– Пожалуйста, – прошептала она и вложила свою изящную ручку в его широкую ладонь. Он держал её дольше, чем требовалось, но так задумчиво, словно думал совсем о другом.

– Ты закончила изучение книг, что я дал тебе?

– Дневники… – Василиса высвободила пальцы и поправила золотую заколку в волосах. – Остался ещё один. Он, честно говоря, самый тяжёлый. Кажется, тот, кто его писал, был очень несчастен. Я прямо нутром ощущаю всю боль автора.

Замечание больно кольнуло Витольда. Он вспомнил бледное печальное лицо жены, которая увядала с каждым днём, пока на неё одна за другой обрушивались беды, и в груди, там, где только что горел ожог, тоскливо заныло.

– Ты права. Она действительно была несчастна…

Василиса, не подумав, спросила:

– Кто она была?

– Моя жена…

Он опустил в пол горестный взгляд и, не добавив ни слова, молча вышел из комнаты. Тяжёлая дверь закрылась за ним почти бесшумно.

– Его жена… – эхом повторила Василиса, и в тишине опустевшей комнаты слова эти показались ей холодными, как могильные плиты.

* * *

Проворный пушистый шпион внимательно наблюдал за всем, что происходило в комнате, из окошка. На сей раз заклинание Ядвиги, наложенное на кота, помогло ему скрыть своё присутствие: никто в замке не заметил чёрную тень на крыше.

Убедившись, что ничего интересного больше не произойдёт, кот неслышно пробежал по трубе и перебрался к другому окну, а оттуда прошмыгнул внутрь. Это оказалась просторная светлая комната. По тонкому аромату разнотравья, пропитавшему воздух, было понятно, что обитает здесь травница. Кот быстро обежал её, принюхиваясь к каждому углу, пока в поле его зрения не попала тёмная лента для волос, небрежно оставленная на краю столика. Он схватил её в зубы и тем же путём, что пришёл, умчался прочь от замка.

Ядвига приняла из кошачьих зубов чёрную атласную ленту, ещё хранившую тепло чужих волос.

– Молодец, мой хороший.

Она почесала питомца за ушком и взяла его на руки. Тяжёлая мурчащая тушка устроилась в сгибе локтя, как у себя дома. Блестящие сапфировые глаза кота и тёмно-янтарные глаза Ядвиги встретились. Колдунья, не моргая, всматривалась в эту бездонную синеву и считывала всё, чему стал свидетелем маленький соглядатай: и тёмный кабинет, и мужскую фигуру в кресле, и тонкую девичью руку, втирающую мазь в ожог, который оставила она сама.

– Василиса, значит… – протянула Ядвига и недобро прищурилась. – Интересно.

«Ухаживает за ним, смотрит так, словно он ей дороже жизни, – думала она, ощущая странное неприятное жжение где-то под сердцем. – Что ж, не ты первая, милая».

Она отогнала непрошеную мысль, как назойливую муху, и поднесла кота к большой миске со свежим молоком.

– Пей, Баюн. Заслужил.

Кот уткнул довольную мордочку в миску и замурчал так громко, что от его мурлыканья задрожала посуда на полке.

– Посмотрим, что сможем узнать благодаря твоей находке.

Ядвига бросила ленту в ступку и пестом примяла несколько трав с резким, едким запахом. Они хрустели и отдавали горький дух, от которого щипало в носу и слезились глаза. Потом всё содержимое она высыпала в большой чугунный чан, что стоял на печи, и залила заговорённой настойкой. Варево зашипело.

По комнате расползся тяжёлый густой пар. Он вился причудливыми кольцами, искажая мир перед глазами, превращая знакомые стены в зыбкие полотнища. Несколько магических слов, одно древнее заклинание, и Ядвига провалилась в чужое прошлое, как в омут.

* * *

– Ох, как же ты надоела мне, змея подколодная!

В Василису полетела миска с горячими щами. Брызги обожгли руки и подол, и на полу растеклась жирная лужа с плавающими в ней капустными лоскутами.

– Ничего не можешь толкового сделать! Лучше бы отец, перед тем как уехать, в лес тебя отвёз, медведям на растерзание да волкам на съедение!

Василиса стояла, поникнув головой, и молча глотала солёные слёзы. Мачеха, дородная, краснолицая баба с вечно поджатыми губами, наступала на неё, уперев руки в бока.

– И что ты тут пол мочишь почём зря? Я тебя задарма кормить не собираюсь. Еды нормальной состряпай. А за выброшенные продукты, что ты испоганила своим варевом, сегодня голодной спать ляжешь.

Безжалостная женщина подошла вплотную и замахнулась со всего размаху, но, на счастье падчерицы, не ударила. Лишь брезгливо плюнула на пол у самых её ног.

– Тьфу на тебя, погань. Руки ещё о тебя марать…

Она ушла, тяжело грохоча по половицам, а бедняжка Василиса так и сползла по стене на пол, обхватив колени руками.

– Ох, папенька, – всхлипывала она, раскачиваясь, – зачем ты оставил меня одну им на растерзание…

Мачеха и две её дочери, сводные сёстры Василисы, ненавидели девушку с первого дня, но, пока отец был дома, сдерживались и злобу свою прятали. Стоило же главе семьи уехать в дальний путь, как сварливые бабы в полной мере раскрыли свои чёрные души, и дом превратился для сироты в тюрьму.

В комнату вошла старшая из сестёр, Марьяна, и с презрением посмотрела на сжавшуюся у стены Василису.

– Опять маменьку разозлила? Когда же ты угомонишься, неблагодарная!

Следом, лениво подпирая плечом косяк, показалась младшая.

– Да что ты с ней говоришь? – зевнула Здина. – Зачем силы тратишь? Она выродком родилась, выродком и помрёт… Скорее бы уже.

Выродком они называли её за магический дар, которым Василиса обладала с рождения. То ли из зависти, что такая особенная выросла, пока они сами даже лицом не вышли, то ли по глупости, не понимая, какое чудо даровали их сводной сестре Боги. Здина, правда, пренебрегала Василисой больше по лени, старалась лишний раз не замечать её и в издевательствах участвовала нехотя. Но вот Марьяна и мачеха… Унижения, оскорбления, пощёчины и голодные ночи сносить уже не было мочи.

То, что сделала в тот день старшая сестра, стало последней каплей. Марьяна взяла со стола нож и, ухватив Василису за волосы, рванула её на себя.

– И зачем такому выродку такая щедрая коса?

Длинная, тяжёлая, русая коса намоталась на её кулак, а холодное лезвие опасно приблизилось к волосам бедной девушки.

– Отрежем её к бесам, чтобы парни больше не заглядывались и знали, какая ты жалкая.

– Нет! – взмолилась Василиса. – Пусти!

– Сейчас, только косу срежем…

Обрезать косу для девушки было сравнимо со смертью. Вечный позор и бесчестье ложились на неё, как клеймо, и никто бы уже не взял в жёны остриженную, и никто бы не посмотрел в её сторону без насмешки.

Этого Василиса снести не смогла. Она рывком вскочила на ноги, оттолкнула мучительницу и выбила нож из её рук. Он со звоном отлетел под лавку.

– Что ты творишь, бестия?!

– Не тронь меня! – кричала заплаканная, перепуганная девушка. Волосы её растрепались, глаза расширились от ужаса.

Она ринулась к распахнутой двери, и так быстро, что сёстры не успели опомниться и остановить её.

– Стой! Окаянная!

Но Василиса уже ничего не слышала. Она бежала, быстро перебирая обессилевшими ногами, не видя перед собой дороги из-за пелены слёз. Измученное голодом тело не выдерживало, в боку кололо, дыхание рвалось из груди хриплыми толчками, но остановиться было нельзя: позади оставался дом, где её хотели сломать. Поля, межи, сухой бурьян, дорога, уходящая в сумрак…

Последним, что увидела Ядвига, было, как хрупкое, едва держащееся на ногах тельце добрело до стен высокого каменного замка.

Пар рассеялся, оседая на пол маленькими блестящими капельками, и вместе с ним растаяло видение.

– Вот, значит, как… – выдохнула Ядвига, опираясь ладонями о тёплый бок печи. – Бедняжка.

Ей стало искренне жаль девушку. С ней самой никогда не обращались так ужасно, родители любили её, но страданий выпало на её долю не меньше, пусть и иных. Поэтому Ядвига очень хорошо понимала и отчаяние, и боль, что пережила Василиса, и ту глухую беспомощность, когда не к кому прийти и некому пожаловаться.

Она подняла ленту, пахнущую теперь травяной горечью, и покрутила в пальцах. Магия, впитавшаяся в атлас, отзывалась на прикосновение ровным упругим гулом.

– Я чую её силу… – задумчиво произнесла колдунья. – И она всё растёт.

Ядвига ощущала энергию, которую вобрала в себя чёрная лента, так ясно, как ощущают приближение грозы по запаху и тяжести воздуха.

– Она не представляет для меня угрозы, но может серьёзно помешать моим планам.

Она шагнула к массивному резному шкафу и достала из него маленький мешочек с куриными косточками. Сухо стукнули друг о друга косточки. Колдунья помедлила, взвешивая мешочек на ладони.

– Думаю, что помощь мне не помешает.

Кости, рассыпавшись веером, упали на пол.

Ядвига склонилась над ними и довольно улыбнулась. Узор лёг так, как нужно: одна маленькая косточка, повёрнутая острием внутрь, лежала отдельно от остальных, словно звала.

– Хм… Вот ты-то мне и нужен.

Она внимательнее присмотрелась к ней, и улыбка её стала шире, хитрее.

– И повезло же тебе, богатырь, что ты мне понадобился. Помогу я тебе.

Ядвига собрала кости обратно в мешочек, взяла в руки длинный зелёный плащ и вышла на улицу.

Утро стояло ясное и прохладное, на траве блестела роса, а над опушкой лениво тянулся дымок. Проходя мимо калитки, она окинула беглым взглядом длинную, потёртую временем метлу, стоявшую у ограды.

– Путь не близкий. Вот бы на тебя сесть и полететь…

Она сама улыбнулась своей безумной мысли и шутливо погрозила метле пальцем.

– А так своим ходом придётся.

* * *

Дорога заняла трое суток. Через три дня дряхлая старуха с пронзительными глазами тёмного янтаря, в длинном зелёном плаще, постучалась в деревянную дверь небольшого деревенского домика города М.

Илья.

Старуха, что стояла на пороге покосившегося домика, была не простая. Коли снять с неё заговорённый плащ, обернулась бы баба девицей прекрасной, с волосами огненными, как закатное небо. Но этого никто не мог знать, кроме неё самой.

Ядвига постучала в дверь костяшками сухих, морщинистых пальцев. Дерево отозвалось глухо и устало.

– Кто там? – послышалось изнутри.

– Отвори, молодец. Дай старой путнице воды испить.

– С радостью, бабуля, – мрачно отозвался голос. – Да только нет у меня ни рук, ни ног, сижу тридцать лет на седалище.

Ядвига настойчиво забарабанила в дверь, приговаривая жалобным, дребезжащим голоском:

– Не губи, молодец. Нет мочи жажду сносить. Гляди, помру прямо тут, у порога. Ты встань, сокол, дверь отвори, да воды старухе подай.

Внутри что-то заскрипело. Затем послышался глухой удар, потом ещё один, и тишина. Мужчина, точно зачарованный, спустил ноги с печи и осторожно поставил их на земляной пол. Сам не веря в то, что делает, он поднялся, пошатнулся, ухватился за край лавки и, придерживаясь за стену, побрёл к водоносу. Набрал полный ковш. Подошёл к двери и, медленно отворив её, протянул ковш гостье.

– Вот. Испей воды.

Он стоял в проёме, высокий, широкоплечий, бледный от долгого сидения в избяном сумраке, с отросшими до плеч тёмными волосами и глазами, в которых читалось то же изумление, что и в голосе. Долгие годы немощи всё же оставили свой след, ослабив могучее тело, однако теперь медленно, но уверенно, начала проступать скрытая мощь.

Ядвига провела рукой над водой, шепнув несколько слов себе под нос. На поверхности зарябили кольца, и она с лукавой улыбкой подняла глаза.

– Испей-ка ты, Илюша, сам водицы.

Мужчина, не отрывая от старухи глаз, сделал один большой глоток.

По телу его разлилась такая тёплая, живая волна, будто сама матушка-земля положила ладони ему на плечи. Больные, затёкшие за три десятка лет члены налились силой.

– Что же это?

– Испей ещё разок.

Он послушно поднёс ковш к губам и отпил ещё. Теперь по его жилам хлынула сила невиданная, дикая, от которой потемнело в глазах. Руки его задрожали, и ковш едва не выпал из пальцев.

– Я ощущаю в себе силу нечеловеческую, – прошептал он.

Ядвига рукой подтолкнула сосуд обратно к его губам.

– И ещё глоточек.

Илья отпил, и сила его немного убавилась. Тело перестало гореть, мышцы успокоились, дыхание выровнялось.

– А это, чтобы ты не крушил всё в округе и силу свою мог контролировать, – пояснила старуха.

– Что со мной, бабушка?

– Как что? Теперь ты на подвиги ратные гаразд. Хватит тебе на печи валяться.

Илья схватил путницу за руку и давай её в дом заводить.

– Проходи. Присядь. Устала ведь с дороги.

Ядвига аккуратно высвободила руку и расплылась в добродушной улыбке, от которой морщины на лице сложились в тысячу лучиков.

– Некогда рассиживаться. Пора мне дальше в путь. Но тебя попрошу службу мне сослужить одну. Сроком в год. Ты как раз окрепнешь, силушку свою приумножишь. А потом сможешь в путь отправиться, на подвиги. Прямиком к князю киевскому. За ним службы не станет, найдёт работёнку.

Илья, не задумываясь, кивнул.

– Так и быть. Сослужу тебе службу. Только благословения у матушки попрошу.

– Конечно, попроси.

Илья дождался родителей с работы. Они вернулись с поля уставшие, с запылёнными лицами, и долго не могли поверить глазам, увидев сына, стоящего посреди горницы на своих двоих. Мать заплакала, отец долго мял в руках шапку, не смея сказать ни слова. Потом оба благословили сына на добрые и честные дела, а на злодеяния благословения не давали. Он поклонился им низко, до самой земли, и ушёл со старухой в далёкие края, на опушку дремучего леса.

* * *

Дорога была долгой. Они шли по полям, перелескам и берегам тихих речек, ночуя под открытым небом и питаясь тем, что даровала природа. Илья с подозрением всматривался в неуверенную хромую ходьбу старушки.

– Тебе не тяжело идти?

– Нет. Всё в порядке.

– А хромаешь чего?

– Нога больная, – бесстрастно ответила женщина.

Илья, поражённый своим чудесным исцелением и полный благодарности, не унимался:

– Давай я тебя на спине понесу. Силы у меня хватит.

Ядвига посмотрела на него, как на ошалевшего.

– Нет уж, спасибо. Я как-нибудь своими ногами доберусь.

– Как пожелаешь.

Некоторое время они шли молча. Потом он снова не выдержал:

– Олнако я до сих пор не могу понять, какую службу для тебя сослужить надо.

– Поживёшь у меня в доме. Силы восстановишь, опыта наберёшься. А потом нужно будет девушку спасти.

– А что с ней? От кого спасти?

Ядвига довольно потирала руки под широким плотным плащом. Она придумывала, как бы назвать злодея, да пострашнее. Пока шла, перебрала в уме десяток имён и отвергла их все, как неподходящие, но таки придумала.

– Василису колдун злой выкрал, у себя в замке держит… Кощей бессмертный. Держит в заточении бедную девушку. Издевается.

– Раз издевается, то, может, не стоит ждать целый год? Стоит сразу идти вызволять.

– Нет. Так не получится. Силёнок не хватит. Да и не восстановился ты ещё. Тут важно девушку спасти, а не самому погибнуть. Девушку надо вызволить, но сперва убить злодея.

– Как? Ежели он колдун, то, поди, и убить его просто так нельзя?

– Я расскажу тебе как… Потом… Когда будешь готов.

Только сейчас мужчина сообразил, что они уже вторые сутки в пути, а он до сих пор не знает, как зовут странную старушку.

– Бабуля, как тебя зовут? – Илья почесал затылок, неловко улыбаясь. – Моё имя ты откуда-то знаешь… Хотя, глядя на моё чудесное исцеление, я уже ничему не удивляюсь. Ты ведьма?

Ядвига хитро прищурилась и поглядела на мужчину, что должен служить у неё год.

– Зови меня Яга.

Она помолчала, подбирая слова.

– А насчёт ведьмы… Считай меня знахаркой. А твоё имя я в деревне узнала. Расспросила, пощебетала, и рассказали мне о хвори молодого и крепкого с виду мужчины. А я, в свою очередь, могла тебе помочь.

– А что ты делала в нашей деревне?

– Тебя искала… – загадочно ответила знахарка.

Больше она не стала ничего говорить, а молча продолжила свой путь, прихрамывая на левую ногу. Всей правды Илье знать было ещё рано.

Наконец они пришли. Из-за деревьев показалась опушка, залитая вечерним золотом, а на ней высокий, ладный дом, окружённый частоколом с потемневшими кольями. Илья окинул его изучающим взглядом.

– Отличный у тебя дом, Яга.

– Спасибо. Я старалась.

Мужчина удивился.

– Это ты сама выстроила такие хоромы?

– Не без помощи, конечно.

Илья думал о людской помощи, а Ядвига имела в виду магическую. Свой дом она воздвигла из камня, дерева и колдовства: иначе хрупкой девушке вовек не возвести подобного здания. И, конечно, она просто не могла не воссоздать в нём комнату, которая была так дорога её сердцу. Это была передняя родительского дома, где она часами играла, будучи ребёнком. Где вся счастливая семья собиралась долгими вечерами и наслаждалась обществом друг друга: мать пряла у печи, отец чинил упряжь, а за окном пел сверчок.

– Ну, чего стоишь? Заходи.

Она махнула рукой, приглашая мужчину внутрь и они вошли в дом.

* * *

Шла третья неделя, когда в доме у Ядвиги прибавилось обитателей. Днём она носила длинный зелёный плащ, сохраняя образ старухи, а по ночам, когда Илья, утомлённый долгими изнурительными тренировками, засыпал, снимала заколдованное облачение. Она выходила на берег озера, сбрасывала одежды и погружалась в студёную воду, смывая с себя усталость и тесную личину дряхлой старухи.

Днём Ядвига стояла поодаль, возле высокого дуба, и с интересом наблюдала за мужчиной, который, обнажившись по пояс, отрабатывал ловкие удары мечом. На дворе стояла жаркая погода, палило солнце, воздух дрожал над землёй, но он не прекращал тренировок. От жары на его крепком могучем теле поблёскивали капельки пота, словно жемчужные бусины, подчёркивая соблазнительный рельеф мышц.

Ядвига невольно облизнулась, завороженная столь искусительным видом.

«Хорошо, что он сейчас на меня не смотрит, – подумала она. – Я представляю его глаза, если бы он увидел, как старая бабка стоит и пожирает его молодое тело голодным взглядом».

Она тихонько захихикала собственным мыслям, и этот смешок привлёк внимание богатыря. Илья опустил меч и улыбнулся старушке, которую знал под именем Яга.

– Что улыбаешься, Яга? Развеселило что?

– Ничего, ничего, – отмахнулась она.

Характера он был доброго и искреннего, любил людей и не выносил несправедливости. К старшим относился с большим почтением. Пока лежал немощный, терзался совестью, что не может помочь стареньким родителям, которые трудились на тяжёлой работе. А теперь, с момента, как он встал на ноги, просто не мог позволить себе сидеть без дела.

Ядвига выпрямилась и вмиг стала серьёзной.

– Иди есть. Еда стынет.

Мужчина улыбнулся взбалмошной старушке и пошёл за ней в дом.

За это время он успел неплохо её изучить. Он с любопытством наблюдал за ней и всё время диву давался, как в одной хрупкой маленькой старушенции могут сочетаться столь противоречивые качества.

«Так интересно, – думал он, глядя, как она расставляет миски. – То она спокойная и кроткая. То дикая и необузданная, словно ураган. То готова смириться с чем угодно, то раздражённо бунтует против того, что её волнует».

Но больше всего его волновали и восхищали её глаза.

«Какие у Яги необыкновенные глаза. Никогда бы не сказал, что они принадлежат ветхой старухе. Словно всё её тело постарело, а они нет. Отказались принимать временные изменения. Так и пылают юношеской непосредственностью».

Хотя нередко он замечал и обратное: глубокую усталость, груз перенесённых жизненных тягот.

«Что же тебе довелось повидать на своём веку?»

Сердце мужчины заныло от тоски. Жалко ему было одинокую бабушку.

– Поел? – спросила она.

– Да. Спасибо.

Мужчина встал из-за стола и хотел прибрать за собой, вот только Яга его остановила.

– Оставь тарелки. Потом с утварью разберёмся. А сейчас ложись на лавку.

Он послушно выполнил просьбу, ведь знал, что сейчас будет происходить. Устроился поудобнее и закрыл глаза.

– Спасибо тебе за всё, что сделала для меня, Яга, – сказал он, ощутив, как по телу расходится приятное тепло.

– Лежи и не болтай, – строго отрезала псевдостарушка. И уже в следующее мгновение смягчилась: – Пожалуйста.

Её руки медленно скользили по его крепким рукам, широким плечам и длинным ногам, что ещё совсем недавно не могли передвигаться. Тело Ильи всё ещё не полностью восстановилось, поэтому Ядвига практически каждый день лечила его, делясь собственной энергией. Сперва было неловко обоим, но это быстро прошло.

– Ты достаточно окреп, – сказала она наконец, убирая руки с его плеча. – Завтра пойдёшь со мной в лес.

Богатырь переменил положение. Теперь он сидел и внимательно изучал необыкновенно молодые и живые глаза Яги.

– Непременно. Но что мы там будем делать?

– Завтра всё объясню.

Ядвига развернулась и направилась к выходу.

– А теперь прибери за собой стол, – раздражённо бросила она себе под нос.

Кажется, девушка слишком хорошо вжилась в роль сварливой бабки. Она и сама не понимала, на что злится, но что-то определённо было не так.

Илья проводил старушку изучающим взглядом и принялся за дело.

– Какая она забавная, когда сердится, – пробормотал он. – Особенно без причины.

– Я всё слышу, – донеслось с улицы.

Мужчина не смог удержаться от ироничной улыбки.

– Хорошая ты, бабуля, хоть и пытаешься казаться грубой и безразличной.

* * *

Вечером следующего дня Ядвига и Илья ушли вглубь дремучего леса и вышли на небольшую поляну, залитую лунным светом. Вокруг шумели вековые ели, где-то далеко ухала сова, а воздух пах хвоей и сырой землёй.

– Что мы тут делаем? – спросил Илья.

Ядвига прикрыла глаза, сосредотачиваясь на звуках ночного леса.

– Когда-то давно я приходила в подобные места и пела. Леший замирал в ожидании и всегда с трепетом принимал мой дар. Я черпала энергию из матушки-земли, из раскидистых крон, из дуновения ветерка, из холодного лунного света.

– Почему сейчас не поёшь?

Печальная улыбка едва тронула уголки тонких губ.

– Давно я утратила это право. Однажды я перестала помогать людям, и мне пришлось учиться жить иначе, без поддержки сил природы.

– Но почему ты перестала помогать? Что произошло? Уверен, что на это была веская причина.

Ядвига раздражённо мотнула головой.

– Слишком много вопросов. Садись уже.

Она резко опустилась на колени и похлопала по земле возле себя.

– Давай. Приземляйся рядом.

Илья послушно выполнил приказ, завуалированный под просьбу.

– Что теперь делать?

– Закрой глаза… И рот тоже.

Он подчинился.

– Я не всегда буду рядом, когда это будет необходимо. Пора научить тебя черпать силы из матушки-природы. Думаю, ты уже готов к этому.

– Но я же не маг.

– Не обязательно быть магом, чтобы черпать силу у матушки-природы. Это доступно каждому, только вот не каждый может. И исключительно по своей неопытности или маловерию.

Ядвига закрыла глаза, успокаивая собственное дыхание.

– Медленно вдыхай полной грудью, а потом так же неторопливо выдыхай. Выбрось из головы посторонние мысли. Тебе нужна концентрация на трёх вещах. На собственном дыхании, на звуках природы и на порывах ветра. Совсем скоро ты сможешь ощутить тончайшие нити природной энергии, что наполняют твоё тело. Ощути живую дышащую почву под тобой.

Мужчина делал всё в точности, как ему говорили, вот только никак не мог освободить голову от навязчивых мыслей. То всплывало лицо матери с мокрыми от слёз глазами, то ковш с водой, то хитрый блеск Ягиного взгляда.

– Не выходит не думать, – признался он.

Ядвига решила помочь ему в этом. Она поднялась с колен и встала за спиной Ильи. Тонкие нежные руки легли ему на виски, согревая теплом собственной энергии.

«Как тепло», – подумал Илья.

Это помогло ему успокоиться и опустошить сознание. Постепенно, медленно дыша и слушая голос ночного леса, он ощутил, как его тело наполняется силой, уходит усталость, а по позвоночнику пробегает лёгкий прохладный трепет. Земля под ним словно дышала в такт его дыханию.

Ядвига едва удержалась, чтобы не запеть ритуальную песню из прошлой жизни. Слова сами рвались наружу, тянулись из самого сердца, как ростки к свету. По сморщенной старушечьей щеке пробежала тонкая печальная слезинка.

"Сон в летнюю ночь."

Домой они вернулись, когда ночь уже вошла в полную силу. Лес за околицей затих, только где-то вдалеке жалобно звала сова, да скрипели под ветром старые сосны. Илья, измотанный долгим днём и странным обрядом, пожелал хозяйке доброй ночи и, пошатываясь, как хмельной, ушёл в свою комнату. Дверь за ним тихо притворилась. Ядвига осталась одна в сумраке горницы, и ей вдруг стало слишком тесно в собственном доме.

Она прошла к себе, плотно затворила дверь и сбросила с плеч длинный темный плащ. Тяжёлая ткань шорохом легла на спинку стула. Сморщенные руки разгладились, согнутая спина выпрямилась, а по плечам рассыпалась огненная копна волос. В тёмном стекле оконца на неё взглянула прежняя красавица с янтарными глазами, в которых, правда, было слишком много усталости.

Сегодняшние события в лесу разбередили старые раны. Опушка, ритуальная песня, которую она едва не запела вслух, слёзы, которых она не позволяла себе так давно… Всё это подняло со дна души прежнюю боль, тоску и ту злую, выжигающую ненависть, что питала её все двести лет. Она присела на край кровати, сцепила пальцы в замок и уставилась на дрожащее пламя единственной свечи.

«Проклятый Витольд. Живёт себе в замке, разводит новые розы, учит молоденькую девчонку колдовству и спит спокойно, – зло думала она. – Что ж. Не будет тебе покоя. Думаю, стоит навестить муженька сегодня ночью.»

Коварный план созрел сам собой, будто давно ждал своего часа. Она явится к Витольду во сне. Не мягкой тенью, не нежным воспоминанием, а ночным кошмаром, от которого просыпаются в холодном поту и который помнят потом долгие месяцы. Для этого ей всего лишь нужно было добраться до его сознания, пока он беззащитно спит, и наслать на него морок. Она ведь знала, чего он боится. Знала лучше, чем кто-либо на свете.

Ядвига поудобнее улеглась на жёсткую постель, натянула до подбородка одеяло и закрыла глаза. Дыхание её выровнялось. Едва слышно, одними губами, она зашептала нужное заклятье, старое и тягучее, как смола. Слова одно за другим уходили в темноту, а вместе с ними что-то лёгкое и светлое медленно отделялось от её тела. Сознание, будто лёгкий дымок, поднялось над кроватью, скользнуло через тонкую стену, через лес, через спящие поля, туда, куда она его направила. В этот раз путь лежал в сон Витольда.

* * *

Витольд метался головой на подушке, ощущая вокруг себя чужое присутствие, но проснуться никак не получалось. Что-то липкое и тягучее обволакивало разум и неумолимо затягивало его в тёмную бездну. Он пытался сопротивляться, но руки и ноги стали будто чужими.

Сперва ему было сложно понять, что происходит. Сон слишком тесно переплёлся с явью: те же стены, тот же запах воска, та же тишина.

– Кто здесь? – спросил он в пустоту.

Ответа не последовало. Мужчина стоял посреди комнаты, где когда-то жил со своей любимой женой. После её смерти он запер эту дверь, и больше никогда туда не заходил. Все двести лет комната стояла скрытая от чужих глаз, как могила, и вот почему-то именно теперь он оказался здесь.

– Как я тут очутился?

Витольд медленно оглядывался. Бархатные занавеси, тяжёлый резной сундук, потухший камин. Взгляд его был прикован к широкой кровати, на которой он не раз прижимал к груди обнажённое тело Ядвиги. К кровати, где переплетались их тела и души, где они растворялись друг в друге, забывая и о княжестве, и о долге, и о целом мире. В груди разлилось приятное тепло, а по телу прокатился жар от воспоминаний, таких дорогих сердцу и таких болезненных.

– Что я тут делаю?

За спиной раздался знакомый холодный голос, отозвавшийся неприятным холодком вдоль позвоночника.

– Я сделала всё, как ты просил…

Витольд резко обернулся и застыл в безмолвном оцепенении.

– Не ждал? – спросила она.

Перед ним стояла русалка, к которой он однажды приходил. Всё такая же бледная, с кожей, отливающей синевой, как у утопленницы, и с глазами, в которых не было ничего человеческого. Мокрые чёрные пряди облепили её плечи.

– Что ты тут делаешь? – резко спросил он.

Русалка хищно улыбнулась и плавно двинулась к нему, не оставляя на полу следов, хотя с неё ручьями стекала вода. Холодная, как лёд, рука легла на мужское плечо.

– Моё озеро отравлено. И всё из-за тебя…

– Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Чёрноволосая соблазнительница подошла опасно близко, прижалась обнажённой грудью, прикрытой лишь тяжёлыми мокрыми волосами, к его широкой спине. Звонкий и тонкий голосок, который он помнил, теперь звучал непривычно низко, с хрипотцой, от которой по коже побежали мурашки. Тихий шёпот коснулся уха Витольда.

– Позволь, я покажу тебе…

Резкие, неожиданно крепкие объятья сомкнулись на его груди, и мир вокруг опрокинулся. Витольд провалился в темноту.

Во тьме ничего нельзя было разобрать. Но он отчётливо ощущал, как тело обволакивает могильным холодом, как грудь больно сдавливает невидимый обруч и с каждым мгновением становится всё труднее дышать.

«Что со мной?» – билась в голове единственная мысль.

«Почему так холодно? Я… я задыхаюсь… Где я?»

Ледяная тьма давила на уши, вливалась в рот и ноздри, и вдруг он понял, что это вода. Глаза Витольда распахнулись, и он увидел над собой слабое мерцание далёкой поверхности. Русалка утащила его на дно озера.

Он справился с первым ужасом и взял ситуацию под свой контроль. Несколько мощных гребков, судорожный рывок вверх, и сдавленные лёгкие наполнил блаженный, обжигающий глоток воздуха. Такая смерть не убила бы бессмертного, но доставила бы немало мучений и боли, а он слишком хорошо помнил, что такое боль.

Мужчина выплыл на поверхность, откашливаясь и оглядываясь вокруг. Чёрная гладь озера лежала неподвижно. Над ней висела тяжёлая, почти осязаемая тишина, и ни одной звезды не было видно в небе.

– Чёртова русалка! Где ты?! – заорал он в гневе, и крик его раскатился над водой гулким эхом.

Но вокруг не было ни души.

По телу побежали мурашки, когда что-то холодное коснулось его руки. Витольд вздрогнул, отдёрнул её и присмотрелся к воде. Глаза его округлились от ужаса. У самой поверхности, чуть покачиваясь, плыло бледное мужское тело. Волосы шевелились в воде, как водоросли, а лицо было спокойным и совсем белым.

– Ты… – выдохнул Витольд.

Кажется, он знал, кто это. Он узнал бы это лицо из тысячи, хоть и видел его не так уж часто. Николас.

Русалка звонко рассмеялась за его спиной.

– Ты отравил моё озеро своей жадностью и одержимостью.

– Ты получила, что просила, – глухо ответил он, не оборачиваясь.

– Да, получила. И ты прекрасно знал, что его ждёт впереди.

Витольд всматривался в мёртвое бледное лицо, и в груди неприятно шевельнулось что-то похожее на жалость. Ему было почти жаль этого человека.

– Я поступил бы так же, если бы мог всё вернуть назад.

– Я и не сомневалась в твоей жестокости.

Внезапно глаза мертвеца распахнулись. Лишь на одно мгновение, но этого хватило, чтобы Витольд отшатнулся.

– Что?!

Тело стало таять прямо на глазах, расползаясь призрачной дымкой, и тонкие струйки тумана потянулись над водой.

– А ведь он тогда не умер, – вкрадчиво произнесла русалка.

– Как?

– Твоя жена спасла его ценой собственной жизни.

Витольд так и остался стоять по грудь в холодной воде, глядя на ночную гладь, не в силах поднять головы. Он и сам не знал, что больнее: услышать то, чего не знал, или то, что и без того носил в себе каждый день. Пусть он не изменил бы ничего из того, что сделал, но это преследовало его вот уже двести лет. Самая большая его боль и самая горькая потеря. Его Ядвига, с которой он мечтал прожить долгую, счастливую жизнь.

«В конечном итоге я погубил всех…»

Отдалённо, с самого дна озера, стал проступать призрачный, до боли знакомый силуэт. Сначала это было лишь тёмное пятно, потом очертания женской фигуры, которая становилась всё чётче и ближе. Он с ужасом наблюдал, как со дна всплывает мёртвое тело, и в воде вспыхивают, расплываясь, огненные волосы.

– Ядвига… – не в силах справиться с эмоциями, прошептал Витольд.

Трясущиеся руки опустились в воду и осторожно подхватили бездыханное, хрупкое тело. Оно оказалось таким лёгким, что на миг ему показалось, будто он держит одно лишь воспоминание.

– Любимая, прости, – глухо выдохнул он.

Суровое, красивое лицо исказила гримаса боли и отчаяния.

– Я не хотел, чтобы всё так вышло.

Он судорожно собирал в ладонь огненные пряди, что расплывались в воде языками пламени, будто пытался удержать и сами волосы, и всё, что было с ними связано. Витольд почти потерял связь с реальностью, погружаясь в пучину собственного горя.

– Прости…

Он наклонился к бледному лицу жены и оставил на её лбу прощальный поцелуй. Кожа была холоднее воды.

И в голове у него больно зазвучали голоса, десятки голосов, и все они принадлежали ей.

«Ты убил меня.»

«Я могла быть счастлива.»

«Ты уничтожил нашу семью.»

«Смерть наших детей на твоих руках.»

Тело Ядвиги постепенно таяло в его руках, ускользая сквозь пальцы, как вода. А за спиной коварная русалка лишь подливала масла в огонь.

– Миг твоего счастья стоил стольких жизней.

Мужчине хотелось кричать от отчаяния и тоски. Мёртвое сердце обливалось кровью и больно сжималось в груди, хоть оно давно не должно было ничего чувствовать.

– Её проклятье стало твоим благословением. Но не так всё должно быть! Ты должен страдать! – кричала в исступлении водная обитательница.

Её срывающийся, истеричный голос стал постепенно отдаляться, дробиться и глохнуть. Образы меркли. Озеро растворялось в бездонной мгле, и вместе с ним исчезали берега, и небо, и вода. Вокруг Витольда не осталось ничего, кроме холодной пустоты и пугающего одиночества.

– Прости, – шептал он, практически поглощённый отчаянием.

Он почти сдался. И в тот самый миг, когда последняя надежда готова была погаснуть, ощутил знакомый аромат: тонкий, дурманящий, тёплый. Свечи, травы и вишня. Он просто протянул руку в пустоту, и она во что-то упёрлась.

* * *

«Что? Как он меня нашёл?!» – в ужасе подумала Ядвига.

Она была рядом всё это время. Невидимая, скрытая заклинанием, она кружила в этой тьме, насылая на мужчину морок и доставая из глубин его души самые потаённые страхи и боль.

«Проклятье, я же была скрыта. Он просто не мог меня обнаружить!»

Но Витольд подмял невидимый, однако вполне осязаемый образ к себе, обхватил его обеими руками и зарылся лицом в копну волос, сохранивших тот самый тонкий, дурманящий аромат.

– Мне не нужно видеть тебя, чтобы ощутить твоё присутствие, – прошептал он, не открывая глаз и наслаждаясь её теплом.

«Что?» – Ядвига окаменела.

– О горе! Я даже слышу твои мысли.

С неё медленно спадала пелена, и астральное тело, послушное чужой воле, плавно обретало видимые очертания. Тонкие руки, огненные пряди, кроваво-красное платье. Она поняла, что Витольд оказался куда сильнее, чем она рассчитывала. Нужно было срочно выбираться из его плена и возвращаться в собственное тело, пока всё не зашло слишком далеко.

– Пусти! – закричала она, упираясь ладонями в его грудь.

Но он не отпускал. Лишь сильнее стискивал крепкие объятья, будто боялся, что она рассыплется дымом, как мёртвое тело в озере.

– Прости.

– Что? – она замерла, не веря собственным ушам.

– Я правда не хотел, чтобы всё так вышло. Влюбился, как мальчишка. Я был не в силах отпустить тебя.

Ядвига застыла, обескураженная его речами. Она готовилась к чему угодно: к ярости, к насмешке, к холодному презрению. Но не к этому. Глубокая тоска в его голосе тронула ожесточившееся сердце, и в груди что-то предательски дрогнуло.

– Я до сих пор не могу от тебя отказаться. Что же мне делать, если без тебя настолько трудно дышать?

– Я ненавижу тебя за то, что ты сделал, – выдавила она. По бледным щекам скатились крупные жемчужины слёз, и она не смогла бы сказать, от гнева они или от чего-то другого.

– Я сам ненавижу себя за то, что сотворил. Но, несмотря на это, я всё равно поступил бы так же.

Он взял её руку в свою и мягко, но настойчиво положил себе на грудь, туда, где должно было биться сердце.

– Хоть на секунду ощути то, что чувствую я, и тогда ты поймёшь, почему я так поступил.

Ядвига, опасаясь собственных чувств, несмело прислушалась к его сбитому дыханию и неровному, глухому толчку под ладонью, проникая в его душу. В груди больно сдавило от нахлынувших эмоций, и она с ужасом поняла, что чувствует то же самое: тоску, которую не вытравить за двести лет, и любовь, что пережила и смерть, и проклятье.

– Зачем ты лишаешь меня возможности тебя ненавидеть?.. – прошептала она сорвавшимся голосом.

– Ненавидь… Презирай… Только не отпускай.

Его мягкие губы накрыли её губы в долгом, трепетном поцелуе. Он целовал её так, словно пил из родника, утоляя свою двухсотлетнюю жажду. Она трепетала, всё меньше сопротивляясь предательским эмоциям и женской чувственности. Астральные тела горели от безудержной страсти, и души, что столько веков блуждали порознь, вновь соединились, как двести лет тому назад.

«Какой сладостно горький поцелуй…» – только и успела подумать она.

Ядвига обвила руками шею мужа и сильнее прижалась к его дрожащему телу. Он низко, почти по-звериному зарычал, ощутив её податливость. Этот отчаянный поцелуй длился, казалось, целую вечность, пока остатки разума, наконец, не заставили её оторваться от его губ.

– Ты должен отпустить меня, – выдохнула она.

Грудь её высоко вздымалась, щёки пылали, дыхание срывалось. На лице Витольда блуждала коварная ухмылка, а в чёрных глазах плясали опасные огоньки.

– Ты сама затянула меня в этот сон и сама виновата, что попалась. Теперь всё будет по моим правилам. Я же тебя предупреждал.

Он склонился к её шее, оставляя на коже горячую дорожку поцелуев, и скользнул губами к вырезу платья, туда, где под тонкой тканью часто и сладко вздымалась грудь. Дыхание его обжигало.

– Ненавижу… – вырвалось у неё гортанным стоном, и она невольно откинула голову назад.

– Взаимно, – сверкнув белоснежными зубами, добавил мужчина, и слегка прикусил нежную кожу.

Тьма вокруг них стала плавно рассеиваться, сменяясь бескрайним полем, что раскинулось под бесконечным полотном ночного неба, щедро усыпанного бусинами ярких далёких звёзд. Воздух наполнился ароматом тёплой травы и ночных цветов. Но бессмертные были настолько поглощены друг другом, что даже не заметили этой перемены. Они медленно опустились на мягкий травяной ковёр, и звёзды склонились над ними, как свидетели, которым нет дела до чужих тайн.

– Позволь сегодня мне любить тебя так, как это могу сделать лишь я…

Ядвига на мгновение прикрыла глаза. В ней всё ещё спорили гордость и желание, но голос её прозвучал мечтательно и тихо:

– Только сегодня. Завтра я вновь буду тебя ненавидеть.

– Договорились.

Сильная ладонь потянула вниз вырез кроваво-красного платья. Её обдало огненной волной, когда горячие губы припали к обнажившейся коже, и по телу, от самых кончиков пальцев до макушки, пробежала сладкая дрожь.

– Витольд… – выдохнула она.

Руки её хаотично заметались по его крепкой спине, пробираясь под ткань дорогой одежды. Длинные ногти впивались в кожу, оставляя на ней глубокие царапины, а он лишь прерывисто выдыхал, не отрываясь от неё.

«Я даже не представляла, насколько сильно моё тело изголодалось по его ласкам», – пронеслось у неё в мыслях.

Она потянула мужчину за собой, утопая в высокой траве. Всё тело ныло, жаждало ощутить его ближе, ещё ближе. Витольд на мгновение замер, возвышаясь над ней, и не сводил с неё восхищённого, жадного взгляда. Лунный свет и звёздное мерцание легли на её огненные волосы, рассыпавшиеся по траве.

– Ты даже не представляешь, насколько ты прекрасна, – хрипло сказал он.

Он склонился к ней, и всё остальное потонуло в жаре, в сбитом дыхании, в тихом, сорвавшемся стоне. Они слились воедино, как много лет назад, так же естественно и так же неотвратимо. Их тела двигались в едином ритме, даря друг другу неземное блаженство, а звёзды над ними дрожали и плыли, как отражения в воде.

«Кажется, я сошла с ума, если позволяю ему такое», – мелькнула у неё последняя трезвая мысль.

– Но ты ведь жаждала этого не меньше, чем я, – низко прошептал он ей на ухо, и губы его тронула улыбка.

– Прекрати лезть ко мне в голову, – прошипела она.

– Твои прекрасные глаза сами всё говорят за тебя.

Он целовал её, не давая ни договорить, ни опомниться, и темп его становился всё быстрее, а она всё глубже тонула в этом пламени. Ядвига чувствовала, что приближается к краю, и, не в силах сдержать себя, больно впилась зубами в его плечо, когда по телу разлилась мощная волна удовольствия.

– Ммм… – процедил он сквозь зубы, уткнувшись носом в копну огненных волос.

Они долго не могли отдышаться, не размыкая объятий: она в траве, под его тяжестью, а он над ней, тесно прижавшись, словно не желая ни на миг отпускать. Над их головами медленно плыла бесконечная звёздная ночь.

По бархатистой щеке Ядвиги скатилась тонкая слезинка. Витольд приподнялся на локтях, склонился к лицу девушки и осторожно собрал её губами.

– Ммм. Вкусно… – тихо сказал он.

Ядвига не ответила. Она смотрела на него снизу вверх широко распахнутыми, влажными янтарными глазами, и в этом взгляде смешались и нежность, и растерянность, и страх. А в следующий миг её образ начал таять, словно дымка над рассветным лугом, становясь всё прозрачнее и легче. Тёплое тело под его ладонями превратилось в пустоту, и пальцы Витольда сжали лишь пряди примятой травы.

Она исчезла, оставив его одного в плену дурманящего сна.

А стоило ей вернуться в собственное тело, как чары, державшие Витольда, спали, и он смог без труда проснуться.

В холодном свете луны.

Витольд очнулся после ночного кошмара, что плавно перерос в сладостное наваждение. Он рывком поднялся на кровати и смахнул со лба выступившие капельки пота. В кулаке он крепко сжимал край одеяла, да так, что побелели костяшки пальцев. Простыни были смяты и скручены, точно во сне он всю ночь с кем-то боролся. А может, так оно и было.

В комнате стояла глухая предрассветная тишина. За окном едва заметно серело небо, и тусклый свет лениво сочился сквозь тяжёлые шторы.

– Ядвига… – выдохнул он и устало прикрыл глаза.

На губах всё ещё горел её поцелуй. Он до сих пор ощущал вкус её слёз и жар кожи, слышал приглушённый стон, который эхом отдавался в его мёртвой груди.

– Что же ты со мной делаешь… Почему я до сих пор так нуждаюсь в тебе? Словно вовсе не прошло этих двухсот лет.

Он поднялся с широкой кровати и, накинув на плечи халат, вышел из комнаты. Было лишь одно место, где он жаждал сейчас очутиться.

Тяжёлые шаги нарушали мёртвую тишину пустых ночных коридоров. Огоньки свечей в настенных подсвечниках дрожали от его движения, а на каменных стенах двигалась его огромная тень. Мужчина быстро достиг цели. У массивной дубовой двери он задержался лишь на мгновение, положил ладонь на холодное дерево и толкнул её внутрь.

Дверь со скрипом поддалась и Витольд сделал шаг в прошлое.

Комната, казалось, застыла во времени. Поддерживаемая заклинанием, она ничуть не изменилась с того дня, когда он в последний раз переступал её порог. Тот же резной шкаф у стены, те же ряды склянок на полке, тот же узорчатый ковёр, по которому столько раз бегали босые ножки хозяйки. Он втянул носом тонкий аромат свечей, сушёных трав и вишни. Ароматы, которые всегда сопровождали его возлюбленную.

Он плотно закрыл за собой дверь и прошёл дальше. В комнате не было пыли. Тускло горели свечи, создавая волнительный, тёплый полумрак. Крепкая рука коснулась белоснежной подушки.

– Я до сих пор чувствую след твоих огненных волос, – прошептал он.

Он лёг рядом, сгребая подушку в свои объятья и зарываясь в неё лицом. Из глубины подсознания всплывали яркие образы: рассыпанные влажные пряди, мечущаяся на подушке голова, слипшиеся от слёз счастья длинные густые ресницы, тихий смех посреди ночи.

– Как же мне выкинуть тебя из головы? – тихо проговорил он, глядя в потолок. – Я вернулся сюда впервые за долгие годы.

Глаза его медленно стали закрываться, глубокое дыхание сделалось плавным и спокойным. Он засыпал, убаюканный дурманом её соблазнительного и такого родного аромата.

– Боюсь, что никогда не покину эту комнату…

* * *

Ядвига вернулась в своё дрожащее тело, и оно отозвалось на возвращение целой бурей. Оно ощущало всё, что ощущало и сознание, и сейчас горело от противоречивых чувств и эмоций.

– Дьявол! Проклятый Витольд!

Она подскочила с кровати, с трудом удерживая равновесие, и схватилась за край стола, чтобы не упасть. Перед глазами плясали красные пятна.

– Как тебе вообще это удалось?!

В ярости ведьма смахнула со стола все предметы. По маленькой комнате разнёсся звонкий грохот: упала глиняная чашка, покатились склянки, жалобно звякнула медная ступка. Но Ядвига не обратила на это внимания.

– Как я могла позволить сделать это с собой?!

Перед глазами стояли яркие картинки: как она стонала и извивалась в его руках, сгорая от острого наслаждения. Внизу живота опять сладко заныло. Щёки обдало жаром.

– Да что со мной такое?!

В туманной голове путались мысли, напряжённое тело била мелкая дрожь, на лбу то и дело выступала испарина. Ядвига вцепилась пальцами в растрёпанные волосы.

– Я не могу больше тут находиться.

Стены комнаты вдруг показались ей тесными, а воздух слишком душным, словно каждый вдох приносил с собой воспоминание о его руках. Она схватила тяжёлый зелёный плащ, набросила его на плечи, и тут же обернулась неприглядной старухой. Выбежала из комнаты, оставив за собой раскрытую дверь. Холодная ночь приняла её в свои объятия, но даже она не смогла остудить пылающую кожу.

А в доме, за тонкой стеной, спал тот, о ком она так отчаянно пыталась не думать. Сон его был чутким, как у человека, привыкшего к опасности, и громкий удар двери разорвал тишину мгновенно.

Илью разбудил звонкий грохот, проникший в каждый уголок небольшого дома. Он подскочил на постели и схватился за рукоять тяжёлого меча, что всегда лежал рядом.

– Что это?

Он прислушался. Других звуков не было, кроме одинокого глухого удара дверью.

– Яга?

Мужчина поднялся с кровати, накидывая на широкие плечи рубаху.

– Стоит проверить, что там происходит.

Вставив меч в ножны, он тихо отворил дверь и вышел из комнаты. По дому стояла привычная для этого времени мгла. Но раз входная дверь отворилась, то проверить стоило. Он вышел на улицу, и его острый взгляд сразу зацепился за быстро удаляющийся вдалеке зелёный плащ.

– Что ты задумала?

Следующее наблюдение его сильно удивило.

– Никогда не думал, что она настолько проворна.

Волнение и любопытство взяли верх, и он решил последовать за старушкой. Держась на расстоянии, он шёл за ней по тёмной тропе между стволов, где ветки цеплялись за рубаху, а под ногами тихо хрустела прошлогодняя листва. Чем дальше они уходили от дома, тем плотнее становился лес.

Ядвига остановилась лишь тогда, когда деревья расступились. Она стояла на берегу озера, скрытого густыми зарослями. Женщина часто приходила сюда ночью, но в этот раз даже не подозревала, что не одна. Над водой стелился лёгкий туман, а лунный свет серебрил гладь, делая её похожей на огромное зеркало.

Илья приблизился как раз в тот момент, когда тяжёлая ткань упала с плеч и бесформенной кучей легла на землю. Он замер за стволом старой берёзы.

Чары спали. Короткие седые волосы стали длинными, рассыпаясь огненным водопадом по обнажённым плечам. Маленькое сморщенное тело вытянулось, приобретая стройные соблазнительные формы. Мягкое красное платье скользнуло вниз, обнажая тонкую изящную спину и округлые бёдра.

Илья на мгновение перестал дышать, не в силах отвести взгляда от чарующего зрелища.

«Что это? Правда ли то, что я сейчас вижу?»

«Кто же ты на самом деле?»

Ядвига медленно вошла в воду, наслаждаясь покалывающей прохладой, что обволакивала всё тело.

– Это как раз то, что мне необходимо, – прошептала она.

Вокруг было чарующе тихо. Мягкое холодное лунное сияние служило единственным источником света. Ядвига подплыла ближе и коснулась тонкими пальцами лунной дорожки.

– Нужно остудить голову.

В один миг она скрылась под водой, а вынырнула уже в самом центре лунного отражения. Влажные волосы тяжёлыми прядями облепили плечи, капли стекали по бледной коже и вспыхивали серебром.

Сердце Ильи дрогнуло.

– Она словно соткана из огня и лунного света, – едва слышно промолвил он.

Ему непреодолимо захотелось коснуться её, убедиться, что она настоящая, а не плод его воображения.

«Что же ты ещё от меня скрываешь?»

Ядвига плыла в прохладном озере, стараясь похоронить глубоко в памяти наваждение, которое вышло из-под контроля.

– Ты должен был утонуть в кошмаре, а утонула я в твоих объятьях, – прошептала она с досадой и ударила по водной глади.

Жемчужные капли, вбирая в себя серебристый отлив, разлетелись во все стороны.

– Как же я ненавижу тебя за это! Проклятый мертвец! Ненавидь меня так же сильно, как и я тебя!

В янтарных глазах горел костёр ярости и обиды.

– Я уничтожу тебя и даже глазом не моргну! Не ищи во мне жалости!

Илья слышал не всё, что она говорила, поэтому из отдельных обрывков фраз ничего не мог разобрать. А она была настолько поглощена собственным гневом, что не замечала пристального взгляда из-за дерева.

Илья понимал, что то, что он сейчас делает, очень плохо.

«Я не должен смотреть», – неустанно повторял он себе, но никак не мог оторвать глаз от этого магического зрелища.

Вода помогла Ядвиге выплеснуть ярость и остудить пыл. Теперь она лежала на спине, не отрывая взгляда от белого диска на небе, и погрузилась в глубокое раздумье.

«Как он смог противостоять такому сильному заклинанию? Я ведь почти захватила его разум. Ещё мгновение, и он оказался бы в моих руках».

Подул прохладный ветерок, но Ядвига и этого не заметила.

«Неужели эта Василиса настолько сильная? Или она тут ни при чём? Сам? Но как?»

Столько интересующих вопросов, и ни одного вразумительного ответа. А дальше мысли сами ушли совершенно в неправильном направлении.

«Его поцелуй был настолько отчаянным и требовательным. Я просто не могла сопротивляться. Как же странно моё тело реагировало на него, хотя я его так сильно презираю».

«Могу ли я к нему ощущать что-то ещё, кроме ненависти и жажды мести?»

Эта мысль показалась ей настолько дикой, что Ядвига невольно рассмеялась. Её звонкий смех мёдом разлился по озеру.

Илья отвернулся в полной растерянности и опустился на прохладную землю, не опасаясь быть разоблачённым. Жилистая рука скользнула в копну чёрных шелковистых волос.

– Что со мной?

Другую руку он положил на грудь.

– Сердце так стучит…

Он вспомнил необычайно красивые и живые глаза затейливой старушки.

– Теперь я понимаю, что видел. Значит, она всё это время скрывала свой истинный облик под ветхой личиной?

Он услышал, как в озере плеснула вода.

– Я должен вернуться, пока она меня не заметила.

Он осторожно поднялся и неслышно скрылся в темноте.

Ядвига медленно вышла из воды. Прохладный ветерок заставил тело вздрогнуть, кожа покрылась мурашками.

– И давно тут стало так холодно?

Она подняла с земли свой плащ и, вывернув его наизнанку, накинула на плечи. Когда она так делала, облик её оставался прежним. Это было одно из тех маленьких колдовских правил, которые она придумала давным-давно.

– Нужно скорее возвращаться. На рассвете Илья поднимается, а это уже скоро.

Она подхватила с земли платье и поспешила домой.

* * *

Василиса проснулась слишком рано. Ей снилось что-то тревожное, и она не могла уснуть снова. Накинув шаль, она побрела по длинным коридорам замка, слабо освещённым догорающими свечами. Она свернула за угол и, глядя себе под ноги, на что-то налетела.

– Ой!

Удар вышел ощутимым. Девушка отшатнулась, потирая ушибленный лоб, подняла глаза и обомлела. Перед ней, словно вырубленный из камня, стоял высокий мужчина. Тёмный халат был небрежно распахнут на груди, чёрные волосы растрёпаны, а на бледном лице залегли глубокие тени.

– Князь?

Витольд смотрел на неё, но не видел. Взгляд его, обычно острый и цепкий, как у хищной птицы, был пустым и стеклянным, будто он находился где-то очень далеко, а в коридоре остался лишь его призрак.

– Что вы тут делаете в такой час?

Он не ответил. Не моргнул, не вздрогнул, и совершенно не изменился в лице. Спокойно обошёл девушку, как обходят случайную мебель, и побрёл дальше, оставляя за собой лёгкий, пьянящий, знакомый запах.

Василиса осталась стоять, растерянно глядя ему вслед. По спине пробежал неприятный холодок.

«Что с ним? Он ведь даже не заметил меня».

Она обернулась и перевела взгляд туда, откуда он вышел. В конце коридора, в глубокой нише, её внимание привлекла темнела массивная дверь, обитая потемневшим железом. Эта дверь была под запретом с самого дня появления Василисы в этом доме. Ей никогда не объясняли почему. Просто один раз князь жёстко произнёс «сюда нельзя», и этого хватило. Она всегда проходила мимо, опустив глаза и ускорив шаг, будто даже простой кроткий взгляд мог нарушить запрет.

Сейчас дверь была плотно закрыта, но из-под неё тянуло слабым холодом, а на каменном полу у порога поблёскивала тонкая дорожка влаги.

– Он вышел оттуда?

Сердце забилось быстрее. Страх и любопытство сплелись внутри в тугой клубок, и любопытство, как всегда, оказалось сильнее. Она шагнула к двери. Потом ещё. Железо холодило воздух, и Василиса почувствовала, как по коже побежали мурашки. Рука сама потянулась к дверной ручке, медленно, словно против воли.

– Даже не думай туда зайти.

Голос раздался за спиной так неожиданно, что она вздрогнула и отдёрнула пальцы. Витольд стоял в нескольких шагах от неё. Он остановился, пройдя лишь половину коридора, и даже не обернулся. Она видела только его прямую спину и напряжённые плечи, но от этого холодного, ровного тона у неё внутри всё сжалось.

– Вернись в свою комнату.

– Но я…

– Немедленно.

В его голосе гудела усталость и что-то тяжёлое, похожее на боль, которую он не хотел показывать. Он помолчал мгновение, будто хотел сказать что-то ещё, но не сказал и ушёл, растворившись в темноте коридора. Звук его шагов затих, а Василиса продолжала стоять, поджав губы от досады. Щёки горели от стыда, а в груди неприятно щемило. Она медленно опустила руку и ещё раз посмотрела на тёмную дверь.

«Что же там? – думала она. – Почему он в таком состоянии после её посещения? Он никогда ещё не был так холоден со мной».

Раньше даже в минуты гнева в его голосе звучало что-то живое и тёплое. А сегодня он говорил так, будто между ними выросла ледяная стена. Это ранило сильнее любого окрика.

Любопытство не отпускало и подталкивало нарушить приказ, но и страх потерять ту хрупкую близость, что успела между ними сложиться, оказались сильнее. Невзирая на разгорающийся интерес, Василиса не смела ослушаться. Она запахнула шаль, бросила на дверь последний долгий взгляд и тихо, на цыпочках, вернулась к себе.

Дар Богов.

Утро для Ядвиги выдалось тяжёлым. Голова раскалывалась, словно по ней всю ночь стучали пестом, во рту было сухо и горько, а на душе скребли кошки. Настроение было паршивым, и никакая красота рассвета, золотившего щели в ставнях, его не исправляла.

Она нехотя поднялась с постели, плеснула в лицо холодной воды из кадушки и привычно накинула на плечи плащ, ставший неотъемлемой частью ее гардероба. Гладкая кожа тут же сморщилась, спина согнулась, а по рукам побежали тонкие синие жилки. Старушечий образ уже давно стал для неё что вторая кожа, и всё же сегодня он тяготил больше обычного.

Придерживаясь за стену, она вышла в переднюю.

Лавка, на которой спал Илья, была пуста. Одеяло аккуратно сложено, подушка взбита, а в печи не теплилось ни уголька. Богатырь исчез, не оставив после себя ни следа.

– И куда он подевался в такую рань? – пробормотала она себе под нос, обшаривая взглядом углы, будто он мог спрятаться за сундуком.

Ядвига распахнула настежь окно и высунулась во двор. В лицо ударил свежий, прохладный воздух. На траве ещё лежала роса, а над частоколом поднимался лёгкий белёсый туман.

На крыльце, поджав под себя лапы, сидел чёрный кот. Он старательно умывал мохнатую мордочку, то и дело проводя по ней лапкой, и выглядел до неприличия довольным жизнью.

– Баюн, ты не видел Илью?

Умное животное перестало вылизываться, повернуло голову в сторону леса и так и застыло, не сводя с тёмной кромки деревьев сапфировых глаз. Хвост его чуть подрагивал на кончике, но больше он не шевельнулся.

– Хм… – Ядвига нахмурилась и тоже посмотрела туда, куда смотрел кот. Лес стоял молчаливый и неподвижный, как всегда. – Странно. Что он там забыл?

Кот не удостоил её ответом. Он смотрел вдаль так сосредоточенно, точно знал куда больше, чем мог сказать.

Ядвига вздохнула, наполнила его миску угощеньем и уже хотела выйти за ворота, чтобы поискать богатыря, когда у калитки показалась молодая девушка.

Она шла неуверенно, оглядываясь, явно опасаясь, что за ней кто-то следит. Русые волосы растрепались и выбились из-под платка, подол юбки был забрызган грязью, а глаза так опухли и покраснели от слёз, что едва виднелись. Сразу было видно: беда у неё не со вчерашнего дня, и не одну ночь она провела без сна, обливаясь слезами в подушку.

«Как удачно, что я в плаще», – подумала Ядвига, невольно распрямляя сгорбленную спину ровно настолько, чтобы выглядеть достойно, а не жалко.

Состояние гостьи её не на шутку встревожило. Так горюют не о разбитом горшке и не о ссоре с подругой.

– Что случилось, дитя? С какой бедой ты ко мне пожаловала?

Девушка открыла рот, но вместо слов из груди вырвался лишь судорожный всхлип, а следом новый поток слёз. Она закрыла лицо ладонями, плечи её затряслись, и она не в силах была вымолвить ничего вразумительного.

– Ну-ну, – Ядвига положила на её плечо сухую, дряхлую руку и мягко повлекла за собой к дому. – Проходи. Сейчас разберёмся с твоей проблемой, только тебе нужно успокоиться, иначе я ничего не пойму.

Несчастная, продолжая рыдать, покорно побрела рядом, спотыкаясь на каждом шагу. Тропинка до порога показалась ей бесконечной. Покосившееся крыльцо скрипнуло под ногами, низкая дверь отворилась, и Ядвига, придерживая гостью под локоть, помогла ей переступить высокий порог.

В избе было тихо и сумрачно. Сквозь маленькое окошко, затянутое мутным стеклом, пробивался тусклый свет и ложился на стол косой желтоватой полосой. С низких балок свисали пучки сушёных трав, связанные льняными нитками. Рядом с ними покачивались гирлянды из шишек и ягод, а в углу на полке выстроились ряды глиняных горшочков с плотно притянутыми крышками. В печи ещё тлели угольки, оставшиеся с вечера, и их красноватые отблески перебегали по закопчённым стенам.

Ядвига усадила гостью на лавку у стола и, прихрамывая, подошла к печи. Зазвенела посуда, плеснула вода, и вскоре перед девушкой появилась глиняная чашка, над которой поднимался лёгкий парок. В тёмном отваре дрожали золотистые искорки.

Девушка смотрела на неведомую жидкость сквозь слёзы. Она шмыгнула носом, вытерла его рукавом и, всхлипывая, спросила:

– Что это?

– Успокоительный отвар. Травки разные, веточки, коренья, – ответила Ядвига, присаживаясь напротив. – Пей, пока тёплый.

Гостья обхватила чашку озябшими пальцами, но пить не стала. Она долго разглядывала плавающий в отваре листок мяты, не зная, как начать трудный разговор.

– Простите… – наконец выдавила она. – Я слышала, что у вас есть кое-что посильнее.

Ядвига напряглась. К ней нередко приходили люди из окрестных деревень: кто за лекарством, кто за снадобьем, кто за советом или просто за помощью, которую больше не у кого было просить. Одни уважали старуху отшельницу и несли ей яйца, молоко и хлеб, другие боялись и обходили её двор стороной, плюя через левое плечо. О ведунье, что жила на опушке дремучего леса, знали очень многие. Говорили о ней разное: и доброе, и худое. Но слухов ходило не меньше, чем правды, и далеко не все из них были ей на пользу.

Девушка вытерла глаза платком, комкая его в пальцах, и взмолилась тихим, надтреснутым голосом:

– Бабушка, мне снадобье нужно…

Ей было тяжело говорить о таком вслух. Слова застревали в горле, как рыбьи кости.

Ядвига уже догадывалась, чего та хочет. Слишком много подобных историй прошло через её руки за двести с лишним лет. Но торопить события она не стала: пусть человек выговорится сам.

– И какое же тебе снадобье необходимо?

Гостья вновь залилась слезами, но, собравшись с духом, вымолвила едва слышно:

– Говорят, что вы помогаете избавиться от дитя в утробе.

Внутри у Ядвиги словно всё оборвалось. В груди больно защемило, будто кто-то сжал сердце в холодном кулаке. Она хорошо помнила горькие времена, когда сама носила под сердцем дитя, но им не суждено было встретиться. Эта старая боль не утихала, как ни старалась она её схоронить, а лишь затаивалась, чтобы вынырнуть в самый неожиданный миг.

Голос её охрип от волнения, и она откашлялась, чтобы скрыть дрожь.

– Расскажи мне свою историю.

Девушка и рада была бы промолчать, да сил держать всё в себе уже не осталось. Она выложила всё, как на духу, захлёбываясь словами:

– Он в любви мне клялся, в жёны взять обещал. Красивый, статный, волосы длинные, цвета пшеничного колоса. Я влюбилась в него до беспамятства. Всё готова была для него сделать. Отдалась ему и сердцем, и душой, и телом. А он бросил меня, оставил одну с наградой. Сбежал! А что я теперь родным скажу? Что будет со мной, когда узнают, что я дитя в подоле принесла?

Громкие, раздирающие стенания были слышны даже на улице. Девушка раскачивалась взад-вперёд, обхватив себя руками, и казалось, что сам воздух в избе дрожит от её горя.

– Отец косу мне обрежет и из дома вышвырнет. И будем мы с дитём от голоду помирать!

Ядвига молча слушала, стараясь оставаться хладнокровной и не поддаваться эмоциям. Пальцы её, лежащие на столе, чуть заметно подрагивали, и она спрятала их в складках плаща.

– Молю, дай мне снадобье, – девушка подняла на неё воспалённые глаза. – Любую цену заплачу.

– Даже душу свою отдашь?

– Что?

Девушка буквально застыла. Слёзы ещё катились по щекам, но рот так и остался приоткрытым.

– Ты должна понимать, – размеренно произнесла Ядвига, – что плод, что во чреве твоём растёт, это уже живая душа. Избавишься от него, значит, должна быть готова отказаться от собственной бессмертной души и заплатить за это самую дорогую цену.

– Что ты такое говоришь? – прошептала гостья, отшатываясь. – Другим ты тоже такое говорила?

Ядвига смотрела сквозь неё, куда-то в далёкое прошлое, которое никогда не отпускало.

– Каждый должен понимать, с какими последствиями он может столкнуться. В этом мире есть природный баланс, и у всего есть своя цена. Получив желаемое сейчас, ты можешь лишиться чего-то очень важного в будущем.

Глаза несчастной метались из стороны в сторону. В голове её роились мысли, будто потревоженные пчёлы, и она никак не могла понять, какое решение правильное, а какое навсегда сломает ей жизнь.

– Но если я оставлю его, то это будет конец, – наконец выдохнула она.

– Даже конец может стать началом.

– Как ты можешь быть в этом уверена?

– Поверь, я точно знаю, что говорю.

Ядвига помолчала, поразмыслив, и поднялась из-за стола, опираясь о стол.

– У меня есть кое-что для тебя.

Она подозвала отчаявшуюся девушку и велела сесть напротив, поближе к окну, где было больше света.

– Что ты задумала? – с опаской спросила та, но послушно пересела.

– Сейчас узнаем…

Ядвига достала из мешочка на поясе горсть белых косточек, потёртых и гладких от времени, и, нашёптывая слова, которых гостье было не разобрать, раскинула их на столе.

* * *

Илья возвращался из леса с первыми лучами солнца. Волосы его были влажными от пота, на сапогах налипла земля, а в мыслях всё ещё стоял вчерашний вечер, вернее, ночь: озеро, лунный свет и огненный силуэт, от которого он не мог отвести глаз.

У калитки он едва не столкнулся с молодой незнакомкой. Та спешила прочь от дома, низко опустив голову, но, заметив богатыря, вскинула на него испуганный взгляд. Глаза её были опухшими от слёз, а тонкие губы искусаны в кровь от волнения. Она нервно улыбнулась, так, что у Ильи защемило сердце, поспешно отвернулась и пошла своей дорогой, быстро ступая прочь.

Следом за ней из дома вышла Яга. Она остановилась на крыльце, провожая взглядом удаляющуюся фигурку, и глаза её были полны печали.

– Кто это был? – спросил Илья, подходя ближе.

Ядвига сложила тонкие сморщенные руки на груди.

– Ко мне часто приходят деревенские с округи.

– И чего она хотела?

Ядвига ответила спокойно, без утайки:

– Избавиться от дитя, что носит под сердцем.

Кровь похолодела у Ильи в жилах. Он замер на месте. Не мог, не хотел верить, что прекрасный, нежный огненный цветок, который расцвёл перед ним при лунном свете, мог быть замешан в столь ужасающем деле. Мысль эта казалась ему кощунственной, но слова уже прозвучали.

– И что ты сделала?

– Помогла ей.

– Неужели ты помогла избавиться от ребенка?

Глаза Ядвиги округлились от шока и возмущения. Она даже выпрямилась, на миг забыв про скрюченную спину.

– Что?! Нет! Я подобным не занимаюсь!

Илья с облегчением выдохнул, чувствуя, как с плеч будто свалилась тяжёлая ноша. Он и сам не заметил, что всё это время не дышал.

– Но ты же сказала, что помогла ей.

– Иногда с человеком просто нужно поговорить, – смягчилась Ядвига. – Но для неё я ещё и кости раскинула. Она даже не представляла, что суженый не бросил её, а скоро вынужден был уехать, но на короткий срок. По приезде они непременно поженятся. Это дитя обязательно должно родиться. Оно принесёт много радости и счастья тем, кто его любит.

Илья задумался, глядя на тропинку, по которой скрылась девушка.

– А если бы ситуация была другая? Что тогда?

Ядвига обняла себя за плечи, будто ей внезапно стало холодно, хотя утро выдалось тёплое. Голос её, и без того тихий, зазвучал печально:

– Мужчины неожиданно приходят в нашу жизнь и так же неожиданно уходят из неё. И лишь ребёнок остаётся с нами: чистая, непорочная душа, любовь и милость Богов. Я никогда не позволю уничтожить этот драгоценный Божественный дар.

Илья с любопытством и тревогой наблюдал, как меняется лицо ненастоящей старушки. Морщины никуда не делись, но из-под них проступило что-то иное, живое и глубоко спрятанное. Словно сквозь старую пелену на миг глянула другая, настоящая женщина.

«Какая глубокая печаль в её глазах, – подумал он. – Можно сказать, что для неё эта тема очень болезненная».

– Яга, с тобой всё в порядке?

Его крепкая ладонь легла на плечо, скрытое в старом плаще. Тёплая, тяжёлая и бережная, она почти не ощущалась, но Ядвига застыла, как пойманная птица. Она медленно перевела взгляд с руки на своём плече на лицо богатыря. Серьёзные глаза, нахмуренные брови, ни тени насмешки. Одно лишь сострадание.

«Сдаётся мне, что если я разрыдаюсь, он подставит мне своё плечо, – подумала она, и в горле предательски запершило. – Сколько же сострадания и благородства в этом человеке».

– Да, Илюша, уже давно всё в порядке… – сказала она вслух, отведя взгляд. – Была моя жизнь нелёгкой, полной боли, горестей и утрат. Да только давно это было. Пережила я всё это и отпустила. Иногда взгрустнётся, когда в памяти всплывёт, да скоро отступает.

У Ильи сдавило в груди от тоски. Он ей не поверил, но не посмел сказать этого.

«Откроешь ли ты когда-нибудь мне своё сердце? Есть ли в нём место для такого человека, как я?» – подумал он, и сердце его гулко стукнуло о рёбра.

Илья добавил, говоря искренне и от всей души:

– Просто знай, что я всегда буду рядом. Я готов и выслушать, и поговорить.

Ядвига аккуратно, почти нежно сняла его руку со своего плеча. Голос её звучал тихо, но в нём слышалось отчаяние.

– «Всегда» – это слишком долго. Никто не может быть уверен в себе на такой длительный срок. Достаточно того, что ты сейчас здесь.

Она развернулась и ушла в дом, закрываясь не только в своей комнате, но и в самой себе, за семью замками, на которые давно привыкла запирать душу. Сейчас весь мир был ей невыносимо противен. Почти весь. Пожалуй, за исключением Илюши.

«Глупая ведьма, – ругала она себя, прислонившись спиной к закрытой двери и сжимая край плаща. – Стоило кому-то проявить немного добра и внимания, так ты уже и растаяла».

Ядвига злилась на свою эмоциональность и на слабину, которую позволила себе сегодня, на глазах у человека, которого сама же втянула в опасную игру. Слабой ей быть нельзя. Слабость стоит слишком дорого.

А Илья всё стоял посреди двора, провожая свою спасительницу тяжёлым взглядом. Ветер шевелил его волосы, над крышей заливался жаворонок, а чёрный кот на крыльце по-прежнему смотрел в сторону леса, но богатырь ничего этого не замечал.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

«Клянусь, что сделаю всё, чтобы ты улыбалась и постепенно смогла мне довериться и открыться, – думал он, и в этой мысли не было ни тени сомнения. – Я спасу твою Василису и убью Кощея, если это умерит твою боль и грусть».

Новая обитательница.

Последние несколько дней Витольд бродил по замку сам не свой. Он слонялся из угла в угол, не находя себе места, то поднимаясь на башню, откуда подолгу глядел на тёмную стену дремучего леса, то спускаясь в промёрзшие залы нижнего этажа, где давно никто не жил. И лишь запретная комната стала его отдушиной. Секретным местом, где он мог с головой окунуться в мучительные воспоминания, носившие одно-единственное имя: Ядвига.

С Василисой он почти не говорил. Он был поглощён своими мыслями, своей болью, своей тоской, и девушка, сама того не желая, превратилась для него в тихую тень, что бесшумно скользит по коридорам и оставляет на столе свежие цветы.

Однажды ночью он подошёл к маленькому столику, на котором всегда лежал гребешок, которым жена расчёсывала свои удивительные огненные кудри. Свечи в комнате горели ровно, а воздух всё ещё хранил запах вишни. Длинные пальцы скользнули по резному узору, что он сам когда-то вырезал из дерева для неё: витая лоза, переплетённая с мелкими цветами.

– Как печально, что он остался здесь, – тихо проговорил он. – Я помню, как светилось её лицо, когда она увидела столь скромный, на первый взгляд, подарок. Думал, она не оценит, но ошибался. Она всё поняла. Почувствовала, что это сделал я, восхищалась работой. Никогда бы не подумал, что для неё это может быть настолько важно.

Он жаждал вновь увидеть Ядвигу, ощутить её тепло, вдохнуть пьянящий аромат, прикоснуться к манящим губам.

– Если раньше я жаждал видеть её мучения и раскаяние за то, что она сделала со мной, то сейчас я хочу видеть её улыбку и обожание в янтарных глазах.

Витольд больно сжал в руке гребень, которому было более двухсот лет, и на миг испугался, что дерево треснет под его пальцами. Но оно выдержало.

– Я должен её увидеть. Пора обратиться к Василисе.

Он вышел из комнаты, захватив с собой дорогой сердцу предмет, и бережно запер дверь на ключ. Пока он шёл по длинным пустынным коридорам, в памяти всплыл момент, как почти три года назад у стен его замка появилась испуганная девушка с затравленным взглядом. Он вспомнил тот день так отчётливо, словно всё случилось только вчера. В замке, как и много лет подряд, царила глухая тишина, а он сидел один, в привычном полумраке, и не ждал от наступающего вечера ничего нового.

Тогда Витольд сразу ощутил постороннее присутствие в округе своего мёртвого замка. Густые чёрные брови сошлись на переносице.

– Кто посмел нарушить мой покой?

Он угрожающе поднялся с места, прикрыл глаза и прислушался к собственным ощущениям.

– Неужели вновь Ядвига?! Как она только посмела сюда явиться после того, как уничтожила мой любимый сад?!

Пышно цветущий сад роз всевозможных сортов был единственным живым уголком в его мёртвом царстве. Он мог часами пропадать там, наслаждаясь дивными ароматами и чарующим видом. Витольд вложил немало сил и труда в то, чтобы сад продолжал жить на протяжении стольких лет. Погибшие розы он менял на схожие, педантично следя за тем, чтобы всё оставалось как прежде. Главная ценность сада была в том, что это было излюбленное место его жены.

Но её жажда мести не имела границ. Сад умер на глазах у своего владельца. Яркие бутоны один за другим опадали со стеблей, сочные зелёные листья быстро превращались в сухие безжизненные отростки, а воздух наполнился горьким запахом тлена. В груди больно сдавило, и кулаки сами невольно сжались.

– Это было подло… Очень подло.

Он стоял среди серых скелетов роз и смотрел на то, во что превратилась память о ней.

– Что ты хочешь забрать у меня в этот раз?

Он вмиг оказался на улице у самой высокой стены, и все его инстинкты напряглись.

– Нет… Это не Ядвига…

Чёрные, как ночь, глаза сверкнули убийственным взглядом.

– Кто-то чужой…

Он шёл на запах страха и отчаяния. Неподалёку от замка, на сырой земле, лежала обессиленная хрупкая девушка, дрожащая от холода, словно осиновый лист на ветру. Витольд медленно подошёл. Она подняла заплаканные испуганные васильковые глаза и взмолилась тоненьким, слабым голоском:

– Прошу… только не убивайте.

Мужчина был поражён в самое сердце.

«Почему она решила, что я могу причинить ей вред?»

Взгляд его сам упал на серую кожу рук, обтягивающую длинные костлявые пальцы.

«Хм… И правда… Мертвец испугает и крепкого богатыря, что уж говорить о слабой девице».

Он медленно присел, находясь от неё на расстоянии вытянутой руки.

– Не бойся меня. Я не причиню тебе зла. Тебе есть куда идти?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Идти сможешь?

– Что вы хотите со мной сделать? – прошептала она.

– Помочь хочу. Видишь вон тот замок?

Он указал на высокие крыши, виднеющиеся в густых зарослях леса.

– Это мой дом. Я отведу тебя туда. Нужно тебя осмотреть и обогреть. Поди, околела на сырой земле.

Терять беглянке было нечего. Она либо умрёт тут, в непроходимом лесу, от голода, холода и усталости, либо умрёт от рук незнакомого человека, если он задумал недоброе. Но во втором случае всё же оставался слабый шанс, что её не обманут и помогут.

Витольд осторожно протянул руку. Девушка несмело вложила в его ладонь свою и встала на ноги, принимая помощь странного незнакомца.

Он повёл её к замку неспешным шагом, подстраиваясь под её нетвёрдую походку. Тяжёлые кованые ворота отворились с протяжным скрипом, и Василиса, робко шагнув следом за ним, замерла на пороге. Она так и застыла с приоткрытым ртом, забыв о страхе, холоде и ссадинах на ногах.

Перед ней раскинулся огромный зал, больше любого, какой ей доводилось видеть. Высокие стрельчатые окна, забранные потемневшими витражами, пропускали скудный свет, и он ложился на каменный пол цветными пятнами. Мощные колонны уходили вверх, теряясь во мраке под сводом, а между ними висели тяжёлые гобелены с выцветшими сценами охоты и битв. На стенах поблёскивали старинные доспехи, скрещённые мечи и щиты с потёршимися гербами. Широкая лестница, устланная тёмным ковром, поднималась на галерею, где в сумраке угадывались ряды закрытых дверей.

Девушка медленно поворачивала голову, пытаясь охватить взглядом всё сразу. Она то задирала голову к расписному своду, то с благоговейным ужасом разглядывала хрустальную люстру, покрытую паутиной и пылью, то осторожно, словно боясь разбудить спящих, обходила массивные кресла с резными спинками. Всё здесь было величественным и в то же время застывшим, будто время остановилось много лет назад и никто не осмелился его потревожить.

– Это… всё ваше? – наконец прошептала она.

– Моё, – коротко ответил Витольд.

Он наблюдал за ней, чуть склонив голову, и в его тёмных глазах мелькало любопытство, которого он давно не испытывал. Гостья казалась ему маленькой птицей, случайно залетевшей в склеп, и эта птица смотрела на каменные стены с таким искренним изумлением, что у него невольно дрогнул уголок губ.

Он провёл её через зал в небольшую гостиную, где в камине тлел слабый огонь. Там он усадил девушку на широкий диван, укрыл тёплым одеялом и подбросил в очаг пару поленьев.

Василиса сидела на широком диване, завёрнутая в тёплое одеяло, а Витольд сидел напротив и с интересом изучал затравленное существо. К счастью, никаких травм, кроме нескольких царапин на ногах, на ней не оказалось.

– Как ты оказалась так далеко от дома?

– Откуда вы знаете, что я не из этих мест?

Витольд старался сдерживать ироничную ухмылку.

– Во всей округе нет ничего, кроме густого леса, моего замка и ещё одного домика. И поверь, я точно знаю, что ты не оттуда. Тогда, может, расскажешь наконец.

– Я точно не знаю, сколько бежала. Я вообще плохо понимала, что делаю.

– От кого ты так спешно убегала?

Василиса ни секунды не раздумывала.

– От прошлой жизни.

«Как интересно», – подумал он.

– И что же было не так с твоей прошлой жизнью?

Василиса стыдливо опустила глаза.

– Мачеха с сёстрами ненавидели меня.

Витольд внешне оставался спокоен.

– Почему? Что плохого ты могла им сделать?

Девушка замялась, не решаясь ответить.

– Не бойся. В этих стенах тебя никто не осудит, каким бы ужасным ни было твоё преступление.

Василиса помедлила, но всё же решилась. Она тихо прошептала:

– Я выродок…

Васильковые глаза наполнились слезами. Ей было горько, больно и стыдно. Витольд нахмурился.

– Что ты хочешь этим сказать?

Василиса что-то тихо прошептала, и свеча, стоявшая на столе без дела, загорелась. Витольд был удивлён.

– Вот, значит, как… Но почему ты так себя называешь, если обладаешь столь удивительным даром?

– Это не дар. Эта сила стала для меня приговором. Когда мачеха узнала, то сильно избила, а сёстры начали насмехаться над тем, что я выродок, что не такая, как они.

– Отчасти они правы. Ты не такая, как они… — Он одобрительно улыбнулся. – Ты лучше, чем они.

Василиса открыла рот от удивления.

– Что вы такое говорите?

– Сила, которой ты обладаешь, – это настоящий дар богов. Его нужно развивать, а не стыдиться и прятать. Сёстры из злобы и зависти насмехались над тобой. — Мужчина подался вперёд, опираясь на колени. — Твоя сила уникальна. И хорошо это или плохо, зависит только от тебя самой, смотря как ты будешь ею пользловаться. Я, в свою очередь, могу помочь тебе лучше узнать себя и научиться контролировать свои силы.

– Вы колдун?

Витольд решил пока не рассказывать о себе всю правду.

– Нет. Но я знавал одну удивительную ведьмочку, что была моим благословением, а в итоге стала проклятьем.

– Вы пострадали из-за неё?

– Скажем так, ей было за что меня ненавидеть.

– Но как же вы поможете мне, если сами не являетесь колдуном?

Витольд был явно доволен тем, что смог заинтересовать Василису.

– Я имел удовольствие долго наблюдать за ней. К тому же у меня сохранились её книги. Травы, зелья и многое другое. Она писала что-то вроде дневников.

– И вы дадите их мне?

Он кивнул.

– Отчего же не дать. Если от этого будет толк, то почему бы и нет. Можешь оставаться здесь сколько хочешь, если тебе некуда идти. Я тебя не трону.

Мужчина поднялся с места и хотел было уйти, но Василиса остановила его:

– Зачем вы это делаете? Почему так добры?

Витольд задумался.

– Возможно, я хочу подобным образом облегчить душу и искупить часть своих грехов.

Так Василиса и осталась у него жить.

Она прилежно изучала магию по дневникам Ядвиги и делала в этом большие успехи. Сначала стеснялась хозяина дома и пряталась, а потом постепенно привыкла и стала часто проводить с ним вечера. Они могли часами говорить на самые разные темы. Часто гуляли в лесу. Им было легко и просто вместе. И со временем Витольд открыл девушке свой секрет. Она не испугалась того, что всё это время жила с мертвецом, потому что давно прикипела к нему душой. И постепенно окончательно влюбилась.

Сдержанность, острый ум, благородство, уверенность в себе и хладнокровие. Ничто не могло вывести его из себя, кроме загадочной ведьмы, что обрекла его на вечные скитания.

Витольд тряхнул головой, отгоняя от себя тень воспоминания, и за миг замер у двери Вамильсы. Потом тихо постучал. Девушка, кажется, ждала его прихода. Дверь почти сразу открылась. Она застыла на пороге, не веря, что её молчаливое изгнание окончено.

– Можно зайти?

– Ох, конечно, проходите.

Она отступила назад, впуская в свою спальню человека, при виде которого её сердце замирало.

Меч-кладенец.

Витольд переступил порог и на мгновение замер, словно позабыв, зачем пришёл. В комнате Василисы было тепло и уютно, в камине потрескивали поленья, на подоконнике теплилась одинокая свеча, а на столике лежала раскрытая книга, придавленная гладким речным камешком. Девичья комната, до последнего уголка обжитая и опрятная, на удивление быстро стала для гостьи дома чем-то вроде тихой гавани, куда не доходили его мрачные мысли. И теперь ему было неловко эту гавань тревожить.

– Прости, что всё это время был с тобой груб, – наконец произнёс мертвец, не глядя на неё.

– Что вы, всё хорошо. Вы вовсе не были грубы, – поспешно ответила Василиса.

– Конечно был.

Он тяжело опустился на широкий сундук, стоявший в ногах кровати, и сцепил пальцы в замок. Свеча дрогнула от его движения, и по стенам заплясали длинные тени.

– У меня было о чём подумать. Я замкнулся в себе и, сам того не желая, тебя обидел.

Василиса подошла ближе и, не смущаясь, присела прямо на пол у его ног, поджав под себя ноги. Так она сидела в детстве у печи, слушая сказки, и так же, как тогда, смотрела снизу вверх, ничего не требуя, а только ожидая. Золотая заколка-веточка в её карамельных волосах поймала отблеск свечи.

– Со мной всё в порядке, – мягко сказала она. – Я лишь переживала, что вы изводите себя, терзаетесь. Что вас так мучает? Откройтесь мне.

Витольду было тяжело говорить. Слова застревали где-то в горле, и каждое приходилось вытаскивать силой. Но он начал.

– Ты ведь знаешь, что я был женат.

Она кивнула.

– Это единственная женщина, которой принадлежит моё сердце. За всю свою смертную жизнь я и не думал, что способен испытывать настолько сильные чувства.

В груди Василисы кольнуло, остро и ядовито. Она опустила глаза на свои сцепленные пальцы, стараясь внешне казаться спокойной.

«Она уже умерла, – убеждала себя девушка. – Прошлое не может помешать нам быть вместе».

А Витольд, не заметив этой короткой борьбы, продолжал свой рассказ глухим, ровным голосом.

– Моя любовь превращалась в одержимость. Я видел, как она ускользает из моих рук. – Он запустил пальцы в густую копну волос цвета воронова крыла и с силой сжал, будто хотел вырвать из головы саму память. – Я не мог допустить, чтобы она досталась другому. И пошёл на отчаянный шаг. Он стал моей фатальной ошибкой.

Он замолчал и уставился на собственные руки, лежавшие на коленях. Бледные, с тонкими длинными пальцами, они казались ему чужими.

– Этими руками я погубил всё и всех. Я сам…

– Нет, не говорите так, – горячо выдохнула Василиса.

– Но это так. Это стало погибелью для нас всех.

Она подалась вперёд, и в её глубоких глазах отразился огонёк свечи.

– Что с ней случилось?

– Она мертва, – горько отрезал Витольд.

Василисе было стыдно себе в этом признаться, но от этих слов ей стало спокойнее. Она тут же прикусила губу, отгоняя недостойное чувство, но оно упрямо не уходило.

– Как и я… – едва слышно добавил он.

– Как и вы? – Василиса вскинула голову. – Так значит…

– Да. Она тоже не нашла покоя после смерти. Две загубленные, страждущие души.

Витольду было горько, но он помнил, чего однажды стоила ему ложь. Единожды солгав, он заплатил за это слишком дорого, и с тех пор ложь стала для него чуждой.

Василиса несмело придвинулась и положила свою тоненькую ладонь поверх его рук, сложенных в замок. Как бы ей ни было больно, как бы ни ревновала она к его мёртвой жене, видеть это горем убитое лицо было выше её сил.

– Князь, знайте, что я всегда буду рядом. Вы стали для меня целым миром, моей семьёй. И что бы вы ни сделали, моё мнение о вас никогда не изменится.

Она смотрела на него влюблёнными глазами, пытаясь унять бешеное сердцебиение. С каждым днём становилось всё труднее сдерживаться. Чувства переполняли её, как весенняя вода переполняет берега, а душа ныла и болела, и не было от этой боли ни отвара, ни заговора.

«Боги, как же я мечтаю, чтобы он забыл её, – думала она. – Ну почему он не обратит внимание на меня? Я ведь рядом. Я ведь люблю его! В отличие от его жены. Если бы она ценила его, то была бы рядом. Но нет, она только издевается над ним, мучает…»

И следом, горячо и зло:

«Уверена, она наслаждается его отчаянием».

Витольд был настолько поглощён своими мыслями, что совершенно не замечал, с каким обожанием смотрит на него Василиса. А если бы знал, быть может, и не пришёл бы с подобной просьбой. Но её чувства остались для него скрыты.

– Я пришёл не просто так, – сказал он.

Василиса внутренне напряглась.

Мужчина достал из кармана тонкий, резной гребень для волос. Светлое дерево, тёмные завитки узора, тонкая, любовная работа. Гребень лёг на его раскрытую ладонь, и в свете свечи резьба ожила, будто по ней пробежала невидимая рука.

– Какой красивый, – невольно вырвалось у Василисы.

– Эта вещь принадлежала моей жене.

Василиса разочарованно поджала губы. Красота гребня вдруг показалась ей оскорбительной.

– Мне нужна твоя помощь.

– Чем я могу помочь?

– Мне необходимо, чтобы ты заговорила гребень и призвала её сюда.

– Сюда? – Василиса растерянно моргнула. – Но зачем?

Витольд не хотел обижать гостью, но в голосе его невольно прорезались стальные нотки.

– Прости, но это дело только между нами.

Василиса поднялась с пола и обиженно отвернулась, скрестив руки на груди. Спиной она чувствовала его взгляд, но не обернулась. Пусть видит, что ей это неприятно. Пусть хотя бы раз поймёт.

– Я вас поняла, – сказала она сухо. – Но я не настолько сильна, чтобы перенести её сюда.

– Совсем ничего нельзя сделать?

– Я могу лишь ненадолго перенести её сознание. Всё зависит от того, насколько сильно предмет вобрал в себя энергию хозяина.

– Как это будет выглядеть?

– Что-то наподобие призрака.

– А что будет с самим телом?

– Точно не знаю. Думаю, оно будет в оцепенении, пока душа будет отсутствовать.

– Это не опасно для неё?

Василиса резко обернулась и ничего не ответила сразу. Внутри у неё всё закипело.

«Что? Он серьёзно? Она лишила его жизни, сделала таким, а он беспокоится, как бы с ней ничего не случилось? Да что с ним такое? Околдовала она его, что ли?»

Девушка была зла. Ревность затмила разум, и она уже ненавидела женщину, которую ни разу в жизни не видела, ненавидела её волосы, её руки, её смех, которых тоже никогда не видела и не слышала, но которые так ясно себе представляла.

– Нет, – недовольно отрезала она.

– Сколько у меня будет времени?

– А мне почём знать? Я подобного никогда не делала.

Сведений было мало, да и результат выходил не тот, на который надеялся Витольд, но всё же лучше, чем ничего. Он кивнул, принимая и это.

– Сколько тебе нужно времени для подготовки?

– Дня два-три.

– Хорошо.

– Мне нужно знать место, куда вы хотите призвать душу, – Василиса упрямо не смотрела на него.

Витольд поднялся с сундука, сжал в ладони гребень и убрал его обратно в карман.

– С этим проблем не будет.

Он коротко, почти по-отцовски кивнул ей на прощание и вышел. Дверь тихо закрылась. Василиса осталась стоять посреди комнаты, глядя на то место, где только что лежали его руки, и ей хотелось одновременно заплакать и что-нибудь разбить.

* * *

Ядвига, за то недолгое время, что Илья жил в её доме, успела прикипеть к нему душой.

«Какой благородный и отважный, – думала она, и мысль эта приходила к ней всё чаще, – именно таким и должен быть настоящий богатырь».

Его доброта и искренность тронули ожесточённое сердце мёртвой красавицы, много десятков лет не знавшее ничего, кроме досады и колючей злости. Она приложила руку к груди, прислушиваясь к собственным ощущениям, как слушают незнакомый звук за стеной.

«Так странно. На душе тепло и приятно… Давно я не чувствовала ничего подобного».

Она не понимала, с чем это связано, но давно забытые ощущения вызывали приятное волнение, похожее на то, что бывает у человека, нашедшего в старой шкатулке подарок, о котором он забыл.

Ядвига с любопытством посмотрела в окошко. Илья шёл от озера, неся два полных ведра воды. Солнце золотило его мягкие волосы, вода плескалась через край, оставляя на тропинке тёмные пятна, а он шагал размашисто и легко, как будто в руках у него были не вёдра, а два пёрышка.

«Вроде бы он всё тот же добрый и отзывчивый человек, глубоко почитающий старуху, но…, — она склонила голову набок, разглядывая его. — его отношение ко мне как-то переменилось. Он стал более чутким и ласковым, что ли…»

Ядвига печально отвернулась от окна и провела пальцами по краю стола.

«Впрочем, какая разница. Всё равно он вскоре уйдёт. Срок службы закончится, и я снова останусь одна, с волками, птицами и лесной нечистью».

От этой мысли стало зябко, хотя печь ещё хранила тепло. Она нахмурилась, раздражаясь на себя. Что за сентиментальность, в самом деле. Две сотни лет без того жила, и ничего.

И вдруг её осенило. Она даже остановилась посреди комнаты.

«Боги, а ведь богатырю нужен добротный меч!»

Ядвига принялась усиленно напрягать смекалку, расхаживая из угла в угол. Баюн, дремавший на лавке, приоткрыл один сапфировый глаз, проводил хозяйку взглядом и снова зажмурился, всем своим видом показывая, что он тут совершенно ни при чём.

«Так, нужно подумать, нужно подумать… Ведь для того, чтобы добраться до иглы Витольда, ему понадобится оружие. И лучше, если это будет что-то зачарованное. Обычная сталь тут не поможет».

Она перебирала в уме всё, что знала о мечах, заклятьях и древних кузнях, прошла по дому из конца в конец, заглянула в закопчённый чугунный чан и в сумку с травами, будто ответ мог прятаться среди сушёной полыни, и наконец остановилась.

«Точно! Меч-кладенец!»

Энтузиазм, вспыхнувший в ней, как сухая лучина, тут же поугас. Она нервно сглотнула.

«М-да-а… Это может оказаться проблемой. Святогор не любит компаний…»

Ядвига недовольно фыркнула и тряхнула головой, так, что выбилась прядь из-под капюшона.

«Тот ещё упрямец».

Скрипнула дверь, и в дом вошёл Илья. Он остановился на пороге, плечом придерживая створку.

– Бабушка Яга, куда ведра поставить?

Ядвига резво повернулась к нему и торжественно, как будто объявляла княжий указ, заявила:

– Да бросай где угодно. Мы в путь отправляемся.

– Куда? – опешил Илья, опуская вёдра прямо у порога. – И почему так внезапно?

– Меч добротный добывать тебе будем.

Илья невольно улыбнулся. Он смотрел на крохотную старушку, у которой глаза блестели, как у девчонки, задумавшей проказу, и сердце его теплело.

«Ай да Яга, – подумал он. – Как бы ты ни пыталась, а не скрыть тебе своей живости и огня за чарами. Молода ты душой, прекрасна…»

Не мешкая, Ядвига с Ильёй собрались и отправились в путь. Она сунула в суму краюху хлеба, пучок трав, пузырёк с заговорённой водой, он перекинул через плечо дорожный мешок и, не споря, подхватил её поклажу. Баюн проводил их до калитки, сел у частокола, обернув хвост вокруг лап, и смотрел вслед, пока две фигуры скрылись между стволами дернвьев.

Дорога до гор, где обитал Святогор, была нелёгкой и немалой. Но у путников была цель, а цель, как известно, лучшее снадобье от усталости, поэтому ни он, ни она не чувствовали ни ломоты в ногах, ни тяжести в плечах.

Былина "Святогор и Илья Муромец".

Святогор жил далеко от людских жилищ, но не так далеко от дремучего леса Ядвиги. Пару дней пути в одну сторону, по тропам, что петляли между холмами и перелесками, всё выше и выше, туда, где на горизонте уже темнели зубцы далёких гор.

Пока путники брели, Ядвига давала Илье ценные наставления. Старушечий облик ничуть не мешал ей: она шагала бодро, опираясь на посох, прихрамывая на левую ногу, и голос её звучал так, словно она читала вслух давно знакомую книгу.

– Смотри, Илья, Святогор не простой богатырь. Он не обычный человек. Он великан. Великан приходится сыном богу-творцу Роду. И охраняет он мир Яви от вторжения злых чудищ из Нави. Живёт он в Святых горах. Росту он такого, что диву даются. Выше леса стоячего, ниже облака ходячего. Голову венчает шлем, который задевает тучи.

Илья внимательно слушал Ягу и запоминал каждое слово, чуть щурясь от яркого солнца.

– Норова он крутого, горд, упрям, воплощение дикой животной силы. Но ты его не бойся. Он чует страх и свирепеет. А тебе злить его нельзя. Говори с ним на равных.

– Я тебя понял.

– Сейчас добудем тебе коня вороного. Я обожду тебя у подножья, а ты сам к Святогору пойдёшь. Только не вздумай сражаться со «старшим братом». Делай, что будет велено.

– А как мне меч добыть?

– Меч тот волшебный. Служить тебе будет только тогда, когда Святогор тебе сам его передаст. Думаю, что возьмёт он тебя с собой. Да ты и ступай. Точно знаю, что момент подвернётся.

Илья всё удивлялся, слушая женщину.

– Откуда ты всё это знаешь?

Ядвига хитро улыбнулась.

– Я так давно на свете живу… Кого у меня только нет в друзьях. Даже такие имеются, с кем ты отродясь не заговорил бы. Вот они и ласкают мои уши полезными знаниями. А ты слушай меня и помни, что жадность людская – порок. Никого ещё до добра не довела.

Ядвига, перешагивая широкий овраг, оступилась. Так бы и упала, если бы Илья не подхватил её на сильные руки.

– Ой…

Воскликнула она, хватаясь за крепкую шею. Подняла глаза на мужчину, и их взгляды встретились.

Совсем позабыла Ядвига, что на ней плащ волшебный, что сейчас она под личиной старухи. Залюбовалась красавцем Илюшей, его силой, смелостью, искренностью и добрым сердцем. А он давно не замечал старушечьего образа. День и ночь перед глазами стоял образ молодой обворожительной красавицы с длинными волосами, горящими, словно языки жаркого пламени. И сейчас он держал на руках не иссохшую старушонку, а прекрасную, живую и такую манящую женщину, что стала его наваждением с той самой ночи у озера.

«Как же сильно хочется сорвать с тебя этот проклятый плащ, – думал он. – Рассказать тебе всё, что чувствую. Прижаться к устам твоим пылким. Прикоснуться к волосам твоим огненным».

Ядвига чуть не поддалась искушению.

«Как же приятно находиться в его сильных руках. Как же хочется ощутить вкус его поцелуя».

Она нашла в себе силы, чтобы тихо пролепетать:

– Поставь меня на грешную землю, Илюшенька.

Он сразу выполнил просьбу, но так и не расцепил рук, не выпустил из робких объятий.

– Почему ты на меня так смотришь?

– Не знаю.

– Почему не отпускаешь?

– Не знаю.

Женщина улыбнулась и выбралась из его рук. Дальше они шли молча, боясь сказать хоть что-то. У каждого были свои мысли и переживания.

По пути зашли в небольшую деревеньку, выкупили лучшего коня и дальше поскакали верхом. Илья конём правил, а Ядвига сзади сидела да за богатыря держалась. Вот они и прибыли.

Спешились и стали прощаться.

– Я буду ждать тебя тут, сколько потребуется, – кивнула Ядвига. – А ты помни мои слова, глупостей не совершай. Помни: если спит Святогор, то бери палицу покрепче и буди его ударами по спине, что есть мочи. На третий раз точно проснётся. Но не более. Ударишь больше – разгневаешь, потом проблем не оберёшься.

– Спасибо тебе, Яга, за слова твои. За то, что пошла со мной. За то, что согласна ждать тут.

Илья нахмурился.

– С тобой точно всё будет нормально? Разве не страшно будет тебе одной тут? Не тоскливо?

Женщина насмешливо ответила:

– Я всю жизнь одна в дремучем лесу прожила. Как-нибудь уж справлюсь со своими страхами.

– До встречи, Яга.

– До встречи.

Сел Илья на коня и ускакал в горы, а Ядвига ещё долго провожала его взглядом.

«А вот тосковать по тебе точно буду…» – подумала она.

* * *

Тяжела дорога Ильи была и крута в горы, но вскоре путь выровнялся, и приехал богатырь на равнину. Едет и видит впереди коня высокого, а на нём богатыря огромного, дремлет. Плечи широкие, руки сильные, ноги длинные.

Илья был впечатлён его внушительным могучим видом. Подъехал к нему и спрашивает:

– Ой ты, славный богатырь, едешь-спишь иль так притворяешься?

А в ответ тишина.

– Значит, всё же спишь. Ну что же, придётся потревожить твой сон.

Нашёл Илья, как Яга говорила, палицу помощнее, разогнался на коне и ударил Святогора по спине со всей силы. Палица угрожающе затрещала, но великан даже не шелохнулся. Снова Илья разогнался и нанёс второй удар по его спине. И вновь, как Яга предупреждала, не смог нарушить богатырский сон.

И лишь после третьего удара великан медленно приоткрыл тяжёлые веки.

– Что за мухи тут так кусаются?

По полю загромыхал могучий низкий голос богатыря. Посмотрел он на Илью, опустил руку и подхватил его вместе с конём. Поднёс к лицу, чтобы лучше рассмотреть незнакомца.

Ни один мускул Ильи не дрогнул, невзирая на грозный взгляд Святогора. Всё так же гордо и смело глядел он великану в глаза.

– Кто ты есть такой, добрый молодец, что посмел меня тронуть палицей – тронуть силушку святогорову?

Илья с уважением поклонился великану и ответил:

– Славный богатырь, я родом из-под города Мурома, из того села Карачарова, Илья Муромец, сын Иванович. Я с тобой хотел во Святых горах, Святогор, переведаться.

Илье приходилось сильно напрягать голос, чтобы великан мог его хорошо слышать.

– Ай спасибо тебе, Илья Муромец, что хотел со мной переведаться, – продолжал греметь Святогор. – Будь ты мне, Илья, меньшим братом. Ведь со мной тебе нельзя тягаться: мне ударить довольно тебя всего раз, да разлетятся все твои косточки. Только прах один и останется.

Илья махнул крепкой рукой и кивнул в ответ.

– Раз так, то будь мне старшим братом.

Так и побратались тут два богатыря и поехали по горам Святым.

Едут они, а красоты здешних мест зачаровывают Илью, да настолько, что он стал подумывать тут остаться. Но в памяти всплыл дорогой сердцу образ той, что спасла его однажды и помогала всё это время.

«Красиво тут, да только ждёт меня Яга у подножья. Одна совсем. Не должен я думать о подобном. Пусть красотой этой другие прельщаются».

Путешествовали они три дня по Святым горам. На третий день едут и видят чудо-чудное.

Лежит перед ними огромный дубовый гроб нараспашку. Внушительным он был во всём: и размером, и искусной работой, и редкостью древесины. Святогор поглядел, нахмурил брови и говорит:

– А послушай, меньшой брат. Чему быть-бывать, так и сбудется. Ты ложись во гроб дубовый да примеряйся. Ладен ли тебе тот дубовый гроб будет, в пору ли?

Хоть Илья и был не согласен с его затеей, но делать нечего. Спорить с могучим богатырём не было никакого желания.

– Уважаю я тебя, старшой брат, слова твоего не могу ослушаться.

Спешился Илья с коня и лёг в гроб. Да оказался он непомерно велик Илье.

Святогор посмотрел на всё это, неодобрительно покачал головой и сказал:

– Выходи, Илья, скорее. Не для тебя этот гроб дубовый. Кажется, мне тот гроб будет впору.

Поднялся Илья, отряхнулся, а у самого в душе гадко.

«Ох, чует моё сердце, что добром это не кончится. Найдёт Святогор свою погибель в этом гробу. Неспроста он тут стоял, на нашем пути».

– Не стоит тебе, старшой брат, во гроб ложиться. Как бы не случилось чего. Боюсь, что как ляжешь, то не выйдешь уже.

Не послушал его Святогор. Твёрд был в своём решении, словно манила его неведомая сила туда. Спустился на землю с коня своего вороного и лёг в гроб. Тот оказался ему впору. Голову не жмёт, в плечах не давит.

– Накрой крышкой гроб, меньшой брат.

С тяжёлым сердцем выполнил Илья Муромец его просьбу. Как только крышка закрылась, так сразу и пристала к гробу, да так, что не отодрать и десятерым богатырям.

Бросился Илья на помощь Святогору, что оказался в плену душном. Бьёт крышку, что есть мочи, толкает, стянуть её пытается, но та намертво пристала, не поддаётся. Святогор стучит по крышке изнутри и просит Илью о помощи, но голос его всё так же уверен и силён.

– Помоги мне, Илья, выбраться отсюда.

– Я пытаюсь, старшой брат, да только не поддаётся, окаянная.

– Ты возьми мой меч, да проруби им крышку гроба.

Илья бросился к мечу, но даже его сил не хватило, чтобы поднять оружие великана Святогора.

– Не мешкай, поторапливайся.

Илья приложил все усилия, но тяжёлый меч никак не поддавался.

– Нет мочи поднять оружие твоё грозное.

– Подойди к гробу да приклонись ко мне, Илья Муромец. Вдохну я в тебя через щель духом богатырской мощи.

«Каких чудес я только не повидал за короткий срок. Ничему уже не удивлюсь», – подумал Илья.

Подошёл он к гробу, приклонил колена и застыл в ожидании. Дунул Святогор в щель, и у Ильи сразу силы вдвое прибавилось. Теперь он точно знал, что сможет орудовать удивительным мечом.

Подошёл богатырь к святогорову мечу дивному, поднял его без труда, замахнулся и обрушил всю мощь на дубовую крышку. Только случилось то, чего никто ожидать не мог. Где ударил он мечом, там стальной обруч появился, запирая гроб ещё сильнее.

Святогор, оставаясь на удивление спокойным, вновь подозвал Илью:

– Приклонись ко мне, Илья Муромец. Помогу тебе, вдохну силушку. Сильнее станешь, крышку разобьёшь.

Приклонился Илья. Вдохнул в него Святогор силушку.

– Бей, Илья Муромец. Разбей крышку, меня освободи.

Бьёт опять Илья по дубовому гробу, да всё по-прежнему: крышка на месте, целёхонька, а на месте удара новое стальное кольцо появляется. Илья старался оставаться спокойным, но волнение за нового друга брало верх. Его кулаки сжались от злости и безысходности.

– Проклятье с этой крышкой! Не поддаётся.

А Святогор вновь зовёт брата своего младшего:

– Илья, подойди, приклонись. Помогу тебе, вдохну я в тебя ещё богатырской мощи.

Но в этот раз Илья не подошёл. Он обречённо опустил меч на землю. Чёрная тоска заполонила его душу. Как ни тяжело ему было, он сказал:

– Нет, Святогор. Всё это бессмысленно, все попытки тщетны. Чему быть-бывать, тому не миновать. Где ударю, там стальной обруч появляется. Не поможет тут мощь богатырская. Только больше стальных колец появится.

В этот раз Илья уловил в голосе старшого брата одобрительные нотки и такую лёгкость, словно с его плеч гора упала. Святогор ему ответил:

– Правильно ты сделал, Илья Муромец, что не приклонился в этот раз. Коли бы сделал это, то я бы вдохнул в тебя силушку мёртвую, и ты бы мёртвым упал на землю-матушку. Нет в тебе жадности непомерной. Смелый и верный ты человек. Доблесть и покорность тебе не чужды. Видно, тут на роду смерть мне написана. Могу я теперь отдохнуть от тягот земных. Землю-матушку освобожу от своего груза. Едва носит она меня на себе, бедная.

– Святогор…

– Ты, Илья, оставь мне коня моего вороного, а себе забирай мой меч-кладенец волшебный. Стал ты ему хозяином. Пусть тебе остаётся в поминание.

Илье было горько прощаться с богатырём Святогором, но из почтения не мог он его ослушаться.

– Прощай, старшой братец. Прости меня, коль чем обидел. Да не держи зла, что вызволить не смог.

– Ступай.

Коротко, на выдохе, сказал Святогор и навеки закрыл глаза.

Илья забрал меч Святогора, что теперь стал его собственным, залез на коня и отправился в дорогу обратную, к Ядвиге.

Запретная комната.

Ядвига осталась ждать возвращения Ильи.

Ждала долго, но терпеливо, как умеют ждать лишь те, кто успел привыкнуть к бесконечности собственных лет. Солнце неспешно катилось по небу, тени от древних скал ложились на траву всё длиннее, а у подножья Святых гор стояла такая тишина, что слышно было, как где-то высоко в камнях осыпается галька. Богатырь ушёл к Святогору больше дня назад, и чем дольше его не было, тем чаще взгляд женщины возвращался к узкой тропе, что терялась среди каменных уступов.

Сперва ей было просто скучно, потом тревожно. А ближе к полудню стало душно.

«Что-то духота сегодня не по-горному, – подумала она, расправляя плечи под тяжёлым плащом. – Или это я с дороги притомилась?»

Ядвига прошла к тоненькому ручейку, что звенел меж поросших мохом камней, опустилась на колени и набрала в ладони студёной воды. Вода обожгла холодом кожу. Она плеснула её в лицо, потом ещё раз, смывая с ресниц пыль и усталость, но желаемого облегчения не наступило.

Напротив, её обдало горячей волной, словно кто-то распахнул заслонку жаркой печи. В голове стало туманно, звуки сделались глухими и далёкими, а ручеёк, только что звонкий, забормотал где-то на дне колодца.

– Ох, что-то мне нехорошо, – прошептала она, поднимаясь на ноги.

Земля качнулась. Ядвига потянулась дрожащими пальцами к единственной пуговке на шее, что не давала заколдованному плащу спасть с плеч. Ворот будто стал туже петли, стягивал горло, не позволял вдохнуть.

«Отчего же так жарко? Воздуха в грудь набрать не могу…»

Пуговица поддалась. Тяжёлая ткань сползла с плеч, заклинание спало, и вместо сгорбленной седой старухи у ручья оказалась молодая женщина с тонким станом и ярким пламенем волос, что рассыпались по спине. Ядвига вернула себе прежний облик, но ей сейчас было совсем не до того. Перед глазами плыли тёмные круги, они густели, смыкались, сужая мир до узкого просвета.

– Что происходит? – выдохнула она.

Едва держась на ногах, она добрела до широкого дерева и прислонилась спиной к шершавому стволу. Кора больно впилась в лопатки, но Ядвига почти не ощутила этого.

«Боги… Неужели на меня наложили какое-то заклятье? Но кто? Здесь, у подножья, где ни души?»

Она подняла болезненный, усталый взгляд на гору, куда ушёл Илья.

– Илюшенька, милый, поторопись… – прошептала Ядвига.

Ноги отказались слушаться. Колени подогнулись, и она медленно поползла вниз по стволу, жадно хватая губами воздух, которого всё равно было мало. Потом пришла боль. Страшная, раздирающая, она рождалась не в теле, а где-то глубже, будто чья-то невидимая рука вцепилась в самую сердцевину и тянула наружу. Ядвига схватилась за голову, сжала виски ладонями, но это не помогло.

«Сдаётся мне, кто-то решил вытрясти из меня душу», – с горькой усмешкой подумала она.

Едва эта мысль мелькнула, как свет в глазах померк. Бледные губы дрогнули, и женщина без чувств упала на сырую землю.

* * *

Очнулась она скоро.

Боли и тяжести как не бывало. Тело стало лёгким, почти невесомым, в голове прояснилось, а вместо трав и сырой земли в ноздри ударил знакомый запах… тёмного дерева, остывшего воска, пыли и давно высохших роз.

Ядвига открыла глаза и обвела взглядом помещение. Высокий потолок, тяжёлые портьеры, резной полог над широкой кроватью… Она резко поднялась, села, не веря тому, что видит.

– Что я тут делаю? – вырвалось у неё.

Она опустила глаза на свои руки и увидела, что сквозь них просвечивает узор покрывала. Руки были полупрозрачными, будто сотканными из дыма и лунного света.

Из дальнего угла донеслись знакомые шорохи. Тихий вздох, скрип кресла, мерное дыхание человека, который слишком долго сидел без движения.

– Так и знала, что это твои проделки, – сказала Ядвига.

Она даже не повернула головы. Она просто чувствовала, что он там. За двести лет их проклятие научило их различать друг друга, как зверь различает хозяина по шагам, и тело её отозвалось на его присутствие раньше, чем разум успел подобрать слова.

– Надеюсь, твоей ведьме хватило ума дочитать заклятье до конца?

Витольд оставался на своём месте, скрытый полумраком. Ставни были прикрыты, и лишь узкая полоска света, пробившаяся сквозь щель, тянулась по полу к самой кровати. Лицо его тонуло в тени, и Ядвиша смогла различить лишь силуэт и блеск тёмных глаз.

– Она не моя, – ответил он негромко.

Голос его звучал глухо и устало.

– Меня не интересует, какие между вами отношения, – отрезала Ядвига, и каждое слово прозвучало, как удар хлыста. – Я требую, чтобы она вернула меня назад, в моё тело!

– Я отпущу тебя. Со временем. А пока мы просто поговорим.

Просто поговорим! Ядвига не желала ничего слушать. Гнев вскипел в ней так бурно, что вокруг призрачного образа заструилось алое свечение, будто в бестелесной оболочке разгорелся уголёк. Тени на стенах дрогнули и попятились. Она вскочила с кровати и шагнула вперёд, не чувствуя под ногами пола.

– Верни меня в моё тело, трус! – голос звенел, срываясь на повышенные тона. – И тогда мы поговорим на равных!

Ох, как же ей хотелось сейчас отвесить ему звонкую оплеуху! Чтобы голова мотнулась, чтобы на бледной щеке остался след её ладони. Но ладонь была лишь дымом.

– Ты же меня даже слушать не станешь, – устало произнёс Витольд. – Только и можешь, что козни мне строить да сады губить.

– О-о-о, поверь, я способна на куда большее, – прошипела Ядвига. – И скоро ты в этом убедишься.

Она вскинула подбородок, стараясь, чтобы ни одна жилка на лице не выдала, как больно кольнуло её упоминание о саде. О саде… самом любимом уголке на всей грешной земле, где она когда-то бродила среди роз с тёплым, не успевшим остыть сердцем. Нет, она не позволит ему увидеть эту рану.

Витольд грозно, пристально смотрел на неё из полумрака, выжидая, когда же она успокоится и между ними станет возможен хоть какой-то разговор. Он умел ждать. Двести лет научили.

– Ты какой был, таким и остался, – бросила Ядвига.

– Да. – Он не стал спорить. – Я по-прежнему испытываю к тебе смешанные чувства любви и ненависти.

– Очень жаль. А я, кроме ненависти и презрения, ничего к тебе не чувствую.

Он поднялся. Кресло в углу скрипнуло, и за два широких шага Витольд настиг упрямую душу. Теперь он возвышался над ней, не отрывая испытывающего взгляда, и в полоске света она наконец увидела его лицо: землистую бледность, впалые щёки, тёмные омуты глаз, в которых плескалось что-то такое, чего она не хотела видеть.

– Ты лжёшь сама себе, – тихо сказал он.

Ядвига усмехнулась, хотя внутри всё сжалось.

– Ты затащил меня сюда, чтобы вывести на чистую воду? Хочешь, чтобы я подтвердила то, что ты себе напридумывал?

Даже в полупрозрачных глазах ясно отражалось всё, что творилось в её душе и сердце: ярость, обида, боль, горькая и жгучая, как полымя.

«Как же она прекрасна в гневе», – подумал Витольд. Против воли и рассудка, против двух веков вражды.

А Ядвига продолжала:

– Так знай! Этому никогда не бывать! Я не собираюсь тешить твоё самолюбие!

– В этом нет необходимости.

Он поднёс ладонь к её лицу и медленно повёл вдоль тонкой трепетной ауры, даже не касаясь призрачной сущности. Воздух между его пальцами и её щекой дрожал и мерцал.

– Я чувствую малейшие изменения в твоём настроении.

Взбешённая Ядвига хотела оттолкнуть руку бессмертного, но бестелесная форма сыграла с ней злую шутку. Её рука прошла сквозь его руку, не встретив сопротивления. Витольд ощутил, словно знакомый могильный холод коснулся его тела, и она тоже ощутила, как стылым ветром потянуло по призрачным пальцам. Ядвига с досадой поджала губы.

– Просто говори, что хотел… – процедила она.

– Ты готова меня выслушать?

– Ты сам забираешь у себя время.

Витольд выглядел слишком сосредоточенным и серьёзным. Ни тени насмешки, к которой она привыкла, ни холодного высокомерия. В голосе звучали твёрдые размеренные нотки.

– Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне.

Едва она это услышала, как из груди вырвался нервный смешок. Он прозвучал в тишине запретной комнаты тонко и неприятно.

– Вернулась? Ты шутишь?

– Разве похоже, что я шучу?

– Помнится мне, ещё совсем недавно ты хотел задушить меня собственными руками.

Мужчина не стал отрицать очевидное.

– Хотел. И до сих пор хочу.

– Значит, ты просто не в своём уме.

Он потянулся, чтобы схватить жену за руку, но остановил себя на полпути. Пальцы замерли в воздухе.

«Чёртова магия… Я даже не могу к ней прикоснуться», – с горечью подумал Витольд, и ладонь медленно опустилась.

– Думаю, двухсот лет взаимной ненависти с нас достаточно, – сказал он. – Пора прекращать эту войну. В противном случае кто-то точно пострадает.

– На то и расчёт, – отозвалась Ядвига. – В этой войне живым, ну… относительно живым, может остаться только один.

Она погрозила ему тонким пальчиком, и алые искры вспыхнули на кончике.

– Так что собирай всю свою волю в кулак и действуй.

– Ты же понимаешь, что больно будет всем, но никто не победит, – медленно проговорил Витольд. – Обычно так и работает месть.

Он выглядел разочарованным и разбитым. Таким она его, пожалуй, не видела ни разу, даже в день собственной смерти. Тогда была ярость, горячка, хлёсткая боль. Теперь же перед ней стоял человек, у которого не осталось сил защищаться.

– Посмотри на нас.

Он развёл руки в стороны, словно предлагая ей осмотреть себя и эту комнату, и всё, что от них осталось.

– Вот к чему привела твоя месть. Посмотри, кем мы стали… Тебе этого недостаточно?

Голос Ядвиги сорвался на крик, эхом заметавшийся под потолком.

– Нет! Не достаточно! Я сделаю всё, чтобы ты страдал! И неважно, где это будет: тут, на земле, или в загробном мире, где таким, как мы, не место!

Алое свечение пульсировало вокруг неё, как второе сердце.

– Это твоя жестокость и твой эгоизм привели к такому исходу!

– Ядвига, так получилось, что я полюбил, – сказал Витольд. – Я пытался бороться с этим чувством, но оно оказалось сильнее. Даже спустя два века мои чувства не изменились.

Её затрясло. Если бы тело было плотным, оно бы дрожало, как лист на ветру, а так дрожал лишь воздух вокруг, и от этого казалось, будто сам свет в комнате ходит ходуном от гнева и обиды.

– Ну конечно, – зло рассмеялась она. – Раз ты полюбил, то это всё сразу меняет. И то, что моя жизнь была разрушена в тот день, когда я узнала, что мой любимый бросил меня ради другой. И то, что Николас почти умер, когда проклятая русалка высосала из него жизненные силы.

– Но он ведь не умер… – тихо вставил Витольд.

Слова вырвались сами. Он тут же пожалел о них, но было поздно. Разговор с самого начала не обещал быть лёгким, а воспоминания о собственных ошибках приносили мучительную боль. Слова Ядвиги врезались в самое сердце, как заточенные лезвия, и каждое попадало туда, где уже не заживало.

– Он не умер лишь потому, что я спасла его, – отчеканила она. – Ценой собственной жизни.

Витольд замер.

Он думал, что всё, что он услышал от русалки в ночном кошмаре, который наслала на него жена, было лишь ложью. Проказой собственного воображения, больного и измученного. Теперь же понимал, что нет.

Конечно, Ядвига видела в его глазах всё то мучение, что преследовало его все эти годы, но сейчас в них проступило и нечто иное. Острый укол ревности и запоздалого сожаления.

«Неужели она настолько его любила? – билось в голове у Витольда. – Неужели то время, что мы провели вместе, ничего не значило? Даже после всего, что мы прошли, после всех испытаний, после всей любви и страсти… она в итоге выбрала его».

Женщина будто знала, о чём он думает. Она просто не могла остановиться, просто обязана была надавить на самое больное. Так она думала.

– Я никогда не забывала Николаса, – тихо сказала она, и в голосе зазвенела сталь. – Всегда думала о нём, даже когда твои поцелуи покрывали моё тело.

– Замолчи… – взмолился бессмертный.

– Ты был рядом, а я нет. Я любила его всем сердцем.

Каждое слово падало, как капля яда. Витольд вздрогнул, будто его хлестнули по лицу.

– Что тогда ты чувствовала ко мне? – глухо спросил он.

Вопрос повис в воздухе.

«Я любила тебя, проклятый, – отозвалось в груди Ядвиги. – До сих пор люблю. Люблю до боли, до крика, до отчаяния. Настолько сильно, что даже Николаса смогла отпустить. Может, и зла была на тебя так неистово оттого, что так любила».

Но гордость и гнев не позволили ей произнести это вслух. Они поднялись комом в горле и запечатали губы. Она жаждала ранить его, как можно сильнее, чтобы он наконец почувствовал хоть крупицу той боли, что была её вечной спутницей. И Ядвига сказала совсем другое. Каждое слово было пропитано желчью.

– Я вынуждена была смириться с тобой, с твоими ласками, чтобы не покончить с жизнью от отчаяния. Я так хорошо себя обманывала, что даже ты поверил… Ненавижу…

Последняя фраза оказалась для Витольда роковой.

Что-то в нём надломилось и одновременно вспыхнуло. Мёртвая сущность воспылала, незримая энергия забурлила в жилах, которые давно не знали тепла, и он вдруг ощутил под ладонью не пустоту, а трепещущую плоть, пусть и сотканную из дыма. Он смог достать до бестелесной души.

Ядвига испуганно вскрикнула, когда почувствовала, как её полупрозрачный образ оказался в его власти. Сильные пальцы сомкнулись на её плечах, как на живых.

– Как ты это сделал?

Но бессмертному было безразлично. Не волновали его ни законы колдовства, ни причины чуда. Волновало лишь то, что она говорила, и то, что сейчас он мог её коснуться.

* * *

Испугалась не только Ядвига. Всё это время за дверью, не смея выдохнуть, стояла Василиса.

Она скрывалась в тёмном коридоре, прижавшись щекой к холодному дереву, и сжимала в ладонях тонкую зачарованную нить, на которой держалось заклинание. Она не могла позволить этим двоим остаться один на один, и потому не ушла, хотя Витольд просил её только призвать душу и оставить их. Нить была тёплой и живой, она слегка вибрировала в пальцах, как струна, и Василиса чувствовала каждое движение, каждую вспышку чужой души по ту сторону двери.

«Проклятая женщина! – думала она. – Как она может так с ним говорить?!»

Но больше всего ей было больно слушать то, что говорил Витольд. Бессмертный, которому она отдала своё сердце, хоть он того и не знал, звал другую. Просил другую. Рвался к другой, как к воде в пустыне. А она, Василиса, стояла за дверью и слушала, как рушится всё, на что она надеялась.

Она плотнее прислонилась к дереву, боясь упустить хоть слово.

Из-за двери доносился глубокий голос Витольда. Теперь в нём звучали гневные, отчаянные нотки, каких она прежде не слышала.

– Я не верю ни единому твоему ядовитому слову.

Он тряс её, схватив за плечи, будто мог вытрясти правду.

Ядвига гордо противостояла ему, не отводя смелого взгляда. Алое сияние вокруг неё чуть померкло, но огонь в глазах не угас.

– Тогда мне тебя очень жаль, – с горечью произнесла она. – Жить столько лет в самообмане…

– Не пытайся убедить меня, что ты так искусно притворялась, когда я обнимал тебя.

Его руки прижали трепещущее тело к себе. Ядвига заметно напряглась. Сквозь призрачную плоть она чувствовала, как неистово бьётся его сердце, ведь мёртвое сердце не может так биться, а оно билось. От него исходил жар, который не должен был существовать в нём вот уже двести лет.

– Твои глубокие янтарные глаза не умеют врать, – прошептал Витольд, глядя прямо в них. – Я вижу в них, насколько глубоки твои чувства ко мне.

Он говорил медленно, словно читал строки, написанные на её лице.

– Ненависть, гнев, страх, отчаяние… страсть и любовь… Так же, как и раньше. Я точно знаю, что ты любишь меня.

Его крепкая рука взяла в плен тонкий подбородок, запрокидывая её лицо и притягивая к себе мягкие уста.

– Так же сильно, так же отчаянно, так же безудержно… так же страстно.

Их губы почти касались друг друга. Ядвига не отстранялась. Она не могла, или не хотела, или не помнила в этот миг, как это делается.

Сердце Василисы оборвалось.

«О нет! Как он смог дотянуться до неё?! Он же сейчас её поцелует…»

Сердце бешено колотилось в груди, в висках больно сдавливало, воздуха катастрофически не хватало, коридор поплыл перед глазами.

«О нет, только не это! Я не могу позволить им быть вместе!»

Она крепко сжала нить в руках и потянула концы в разные стороны. Зачарованная нить угрожающе затрещала, натянулась, зазвенела, как струна, и, не выдержав давления, лопнула. Тонкие волокна впились в ладони, оставляя на коже глубокие кровавые порезы. Василиса даже не вскрикнула. Она лишь смотрела, как по запястьям стекают алые дорожки, и думала только об одном: успела ли?

Витольд только коснулся губ возлюбленной. Только прижал её к себе… только ощутил её, живую, тёплую, настоящую, как она растаяла. Утекла сквозь пальцы, оставив после себя лишь невесомую дымку и пустоту в душе, такую огромную, что в ней, казалось, мог поместиться целый мир.

– Что? Нет! Ядвига…

Он растерянно смотрел на свои руки, в которых ещё мгновение назад держал своё сокровище. Пальцы сжимались на пустоте. Дымка таяла, цеплялась за рукава и исчезала.

– Куда ты исчезла? – прошептал он в пустую комнату.

Ответом ему была тишина.

Мрачный, как туча, мужчина бесшумно опустился на край кровати, обхватил голову руками и застыл. Сил выносить эту тяготу больше не было. Каждый раз, когда ему казалось, что он вот-вот дотянется, она ускользала.

«Я слишком устал, – думал Витольд. – Теперь всё в её руках. Захочет убить, покорно приму её волю… Но говорить со мной она точно больше не станет. Да и не нужно более…»

Дверь со стуком отворилась.

В запретную комнату влетела растерянная Василиса. Волосы выбились из причёски, золотая заколка-веточка съехала набок, а на подоле платья темнели пятна крови. Она спрятала за спину изрезанные ладони, но тут же забыла о них. Увидев Витольда в таком разбитом состоянии, сгорбленного, опустошённого, с лицом, спрятанным в ладонях, девушка упала на колени у его ног.