Атланты и миротворцы

Титул

НАТАЛИЯ ИПАТОВА

АТЛАНТЫ И МИРОТВОРЦЫ

повесть

С бесконечной благодарностью Анне Оуэн за информационную и моральную поддержку на каждом шагу этого приключения.

О великий и всемогущий Аллах! Сколько бы добра ни создал человек, никогда ему не отблагодарить тебя за пару глаз, которую ты даровал каждому, чтобы любоваться миром!

Никос Казандзакис «Капитан Михалис»

I. Сития

I. Сития

1.

Путешественники, имевшие опыт странствий на остров Крит, обещали профессору Багателю тёплый и солнечный апрель, но ему не повезло. В день, когда катер свёз его к причалу Ситии, небо было затянуто плотными тучами, а сквозь завесу дождя на рейде смутно виднелся силуэт крейсера «Бюжо». Его присутствие должно было бы внушать Багателю уверенность, он и выехал на Крит с расчетом на то, что присутствие контингента Великих Держав — и их пушки! — обеспечит ему спокойное существование цивилизованного человека.

Однако никакого спокойствия Багатель не чувствовал. В силу своей профессии он свободно владел греческим, но понимал, что на эллинистическом греческом, греческом Платона и Аристотеля, в Греции никто не говорит. В Париже он нашёл какого-то спившегося филэллина, воевавшего на Крите в семьдесят восьмом году, и тот дал ему несколько уроков бытового новогреческого языка, уверив, что лично ему этого хватало. Багатель смотрел на отвесные склоны Диктийских гор, чёрные и придавленные сверху непроглядной облачностью, и ему казалось, что перед ним крепостная стена, против которой он по глупости выступил в одиночку. Как будто он, крадучись, подходил к быку.

Он вздохнул. Прошлогодние приключения на Балканах придали ему самоуверенности, но Крит смотрел на него с берега с таким нехорошим прищуром, что он почувствовал себя едой. Не к месту вспомнилось, что этак же вот смотрели на него всю дорогу все, кто был в курсе цели его путешествия. В его успехе сомневались, заранее ставя на нем крест. Поэтому истинной своей цели Багатель не раскрывал никому.

Доверившись свидетельствам бывалых, он не взял с собой дождевика, и зонтика тоже не взял, полагаясь на то, что с апреля ему обещали жару и сушь. Утешаться пришлось тем, что «это ненадолго», однако пока Багатель ступил на причал, он уже промок до нитки и, вероятно от отчаяния, доверился первому же извозчику, караулившему с упряжкой в порту.

— В гостиницу, — сказал он, — эээ... кир?..

Тот замотал головой.

— Кир, — сказал он, — вы, — и пальцем ткнул. — Я — Спирос.

И разразился многословной тирадой, которую Багатель совершенно не понял, выловив только «дом», «тётка» и «недорого», и припомнил по сему случаю известную поговорку насчет того, что все критяне — лжецы. Для того, чтобы спорить с возчиком, Багателю не хватало бытовой лексики, к тому же он держал в уме, кто он и зачем приехал, а для фольклориста было бы намного правильнее поселиться в этнически адекватном месте, чтобы проникнуться духом местности. Понюхать воздух, как он любил говорить.

* * *

Сития — маленький прибрежный городок, всё достоинство которого в удобной бухте, а на этом возрастали из малого и великие города. Сейчас в этой бухте стоял французский флот — корабли из состава миротворческой эскадры Великих Держав, обеспечивающих относительный покой в сфере своего влияния, а на берегу размещались триста морских пехотинцев. Их число заставило Багателя вспомнить неких спартанцев, но шутка была слишком сложной, чтобы изящно сформулировать её на греческом, и он пожалел, что с ним нет Маркуса Меркатора. В самом деле, с Меркатором все сразу образовывалось само собой, и юмор тот понимал с полуслова.

Ехать вышло недалеко, мощёная улочка вилась вверх по холму и привела к каменной ограде двухэтажного дома, также сложенного из камня и видавшего лучшие дни. Рамы и ставни выкрашены были в синий цвет, стены оштукатурены и побелены. Обычный греческий дом с хлипкой, кое-как навешенной дверью. Дворик перед нею тоже был вымощен камнем, однако в щели проросла трава, с которой давно никто не боролся.

Хозяйка, которую возница назвал кирой Иларией, оказалась высокой носатой старухой, одетой в чёрное, и к разговорам она склонна не была. Однако она оказалась грамотной и вполне в здравом уме: она написала Багателю цифру на бумажке, и это в самом деле оказалось прилично. Если с едой — она написала другую цифру. Багатель согласился, потому что к этому времени уже осмотрелся по сторонам и убедился, что внутри опрятно, хотя вся утварь была старой.

Комнату ему отвели наверху, кира Илария проводила его по лестнице, ступеньки которой не оставляли ни малейшего шанса проникнуть в комнату незамеченным — так они скрипели и пели на разные лады. Закопченые балки над самой головой выглядели очень древними, но балками Багателя было не удивить, он их повидал в Европе. В комнате обнаружился сундук, кровать и чёрная от времени икона непонятного святого; кира Илария перекрестилась на неё, ткнула узловатым пальцем и сказала:

— Агиос Николаос.

— Как город? — догадался Багатель.

Она посмотрела на него внимательными глазами, от чего ему сделалось не по себе, и кивнула. Потом как-то довела до его сознания, что надо сменить промокшую одежду на сухую, а ту она просушит у огня. Сочтя идею чрезвычайно здравой, Багатель, заперев за хозяйкой дверь, немедленно приступил к её исполнению. Попутно он обнаружил, что его окно смотрит на бухту, и в комнате довольно тепло: это его вдохновило. Может, и правда дождь зарядил ненадолго.

Его немного насторожило то, что старуха как будто осуждающе посмотрела на его европейский костюм. Вспомнилось, что и Спирос тоже языком прищелкнул при виде обычных брюк хорошо одетого джентльмена, и его шляпы. Однако на услужливости Спироса это никак не сказалось, что было, по соображению Багателя, совершенно нормально: деньги-то его устраивали.

По дороге Спирос объяснил, что готов возить француза куда тот пожелает: Багатель воодущевился и, загибая пальцы, перечислил Палекастрон и Закрос, Ущелье Мёртвых и пещеру Психро, вспомнил про Итанос, где красили ткани в пурпурный цвет, родину философа Мисона, и завершил список своих желаний плато Ласити. Брови Спироса при этом ползли вверх и вверх, и он снова произнёс много слов, из которых Багатель понял, что ему надобно заручиться разрешением от военной комендатуры, потому что по всему ному на дорогах стоят блок-посты, и кого попало куда попало не пускают. Это следовало иметь в виду.

* * *

Ливень и вправду скоро прекратился, солнце выкатилось словно ниоткуда, и остров засиял как бриллиантовая брошь, от мокрой земли встали столбы пара, и Багатель, который в силу счастливого характера во всём искал лучший вариант, буквально ожил со всеми своими предвкушениями и в белом своем костюме, с тросточкой, чуть не вприпрыжку отправился вниз по улице оформлять пропуск в местной комендатуре.

Это был христианский квартал: стоило дождю прекратиться, как в дверях каждой лавчонки встал хозяин, озиравший улицу — не то как владение, не то как поле боя. На углах собирались потолковать группки приятелей и соседей. В одежде их преобладали чёрный и синий, поскольку гяурам запрещалось носить одежду ярких цветов. Багатель знал, что эти шаровары, зауженные к голени, называются врака, и его как этнографа восхитили эти яркие кушаки, эти черные платки, которыми местные бородачи повязывали головы так, чтобы бахрома спускалась ниже бровей, как забрало, короткие куртки с рукавами, свисавшими ниже, чем полы, сплошь расшитыми галунами. Он также был достаточно внимателен, чтобы разглядеть заткнутые за кушаки ножи. Женщины, одетые в чёрное, с покрытыми волосами, скользили по улице как тени, из укрытия в укрытие, смотрели наружу из-за ставень и оград. Словно мусульманки, и то он видал мусульманок более дерзкими даже в паранджах.

Багатель вдруг вновь почувствовал себя неуютно: никто не сказал ему ни слова, но воздух вокруг него сгустился каким-то особенным образом, из чего ему отчётливо стало понятно — его не одобряют.

Сития оказалась очень зеленым городом: цвели олеандры, в каждом дворе виднелось лимонное или апельсиновое дерево, помимо прочего дававшее хозяевам восхитительную тень, на площади перед комендатурой высился роскошный платан. Умытое дождём, всё дышало свежестью, над гаванью кружили чайки. В турецком квартале мужчины сидели в кофейне, курили кальян — здесь он зовется наргиле — слушали пение мальчиков. Все дышало миром.

* * *

Багатель подозревал, что без некоторого денежного пожертвования дело с пропуском не решится, однако французский комендант Ситии полковник Фийон так обрадовался культурному соотечественнику, что немедленно послал вестового заказать в ресторане столик, и предложил непременно, этим же вечером посетить городской театр. С точки зрения Багателя это было предложение, от которого невозможно отказаться. Тем более, что полковник обещал предоставить ему эскорт для безопасного возвращения под кров киры Иларии.

Театр был особенной гордостью полковника Фийона, его открыли сразу же, как только наладили в городе регулярное водоснабжение.

— Вас интересуют древности, — сказал полковник, когда они ужинали в лучшем, по мнению полковника, местном ресторане, — но знаете это извечное французское разочарование? Куда бы ты ни явился, там уже сидит англичанин. И ведь не просто сидит, а развил бурную деятельность и получает прибыль. Спасибо, турки не слишком приветствуют частные раскопки, здесь запрещено вести какие-либо работы на земле без покупки этой земли, а цены на землю установлены такие, что в одиночку не потянешь. Как вам это вино?

— Я, признаться, едучи сюда, рассчитывал ознакомиться с местной кухней, — серьёзно ответил Багатель. — Крит — родина мальвазии, между прочим. Мне очень хвалили сыры и оливки, и мясо, и еще сладкие пироги...

— А я скучаю по Парижу! — признался полковник. — Мне здесь не хватает лёгкости... да во всем! Вы здешних женщин разглядели уже? Прячут глаза, одеты в черное. Греки их держат за скот, сколько раз видел: едет такой на ослике, а следом жена пешком, хуже осла навьючена. Слова с чужим не скажут, потому что у мужа да брата на всё разговор один — нож. Хотя кофе, — полковник вдохнул аромат и блаженно прищурился, — тут варят лучше. Мир обеднеет, если турки перестанут варить кофе.

Багатель подумал, что в таком случае мир просто рухнет, но не стал говорить об этом в месте, где мир и так грозил рухнуть в любую минуту.

— В этот раз все началось именно отсюда, — продолжал Фийон. — И начали, разумеется, не турки. Турки как хозяева острова более всех заинтересованы в мире. Местный паша сидит в своем поместье и молится Аллаху, чтоы не прогневить султана: если полыхнет, значит — плохо правит, а за это у них голову долой. Из Греции, видите ли, пришёл пароход «Мина», на котором полторы тысячи армейских «дезертиров» влились в критскую «армию освобождения», и от этой радости, полагая, что вот он, их долгожданный энозис1, местные вырезали мусульманскую деревню. Живя здесь, надобно понимать, как выглядит борьба за свободу. О, так я о британцах, которые всюду успевают первыми. Пока мы не подошли — а мы пришли сразу, как только консул Билиотти2 сообщил об Этее! — подоспел капитан Оттли на шлюпе «Нимфа». А порядок в городе, представьте, уже никто не гарантировал. Тут и местную-то полицию ненавидели и свои, и чужие, так и наемной, албанской, жалованье годами не платили, и представьте, как и за чей счёт эти пополняли свои карманы. Так и восстали еще, вплоть до того, что итальянцы с русскими их со стрельбой утихомиривали. Оттли, никем не уполномоченный, собрал турецкое население на барках и лодках себе под борт и встал, угрожая городу пушками — хотя какие у него там на шлюпе пушки! Встретите — в покер с ним не садитесь играть. Пару дней так простоял, потом мы высадились. И спасибо, что так, потому что в Ханье и Ираклионе, например, услышав про Этею, взбеленились уже турки, резня длилась несколько дней, все европейские дипломаты вынуждены были перебраться на корабли, а христианские кварталы турки сожгли. В Ситию отправился транспорт с башибузуками, свершить месть, но их обстрелял Зотос с «Навархоса Миаулиса», тоже вопреки приказу и генеральной линии Держав. Так вот и стоим. Мы в Ситии, англичане в Ираклионе, русские в Ретимно, итальянцы в Ханье, немцы стояли в Суде до этого года, пока не ушли, и даже австрийцы обосновались в крохотном Киссамосе. Тоже ушли, как я слышал. Так что я прошу вас, профессор, с пониманием отнестись к ситуации, которую мы тут имеем. Это в ваших же интересах. Они нас ненавидят. Они считают, мы здесь, чтобы защищать от них турок. И мы таки защищаем от них турок, потому что если защищать возьмётся Турция, то выйдет то же, что с армянами в прошлом году.

Полковник пригубил вино.

— Больше всего они считаются с русскими, потому что, во-первых, вера у них одна, а во-вторых, русские недавно воевали с турками в Болгарии, так что они тут почти свои. В Ретимно поспокойнее, чем у нас, хотя, уверен, тамошняя администрация тоже имеет что порассказать. А пока пойдемте-ка мы с вами, дорогой профессор, в театр! Не Монмартр, конечно, но, ручаюсь, вы многое для себя почерпнёте насчет местных типов.

* * *

В театре давали пошлейшую комедию с переодеваниями, «никаких трагедий», как предупредил Фийон, но полковник так незамутнённо радовался и так воодушевлённо рукоплескал, что упал во мнении Багателя. Театр, похоже, был открыт соотечественниками с присущей им наивной верой в то, что люди, лишённые культурных развлечений, режут друг дружку исключительно от скуки.

От скуки-то Багатель и принялся разглядывать местную публику, в особенности ту, что жалась по углам, избегая света. Ему хватало осторожности делать это исподволь, потому что открыто пялиться почитается невежливым в приличном обществе, а в дикой культуре за это могут и убить.

В ложах на виду восседали турки, знатные или просто богатые, или военные. В турецкой армии шла реформа, стараниями немецкого военспеца Кольмара фон дер Гольца офицерский состав шагнул из феодального прошлого в просвещенную европейскую действительность, однако Крита это пока не коснулось. Тут по-прежнему все решал султанский фирман, родственная протекция и взятка. Турки выглядели холёными хозяевами жизни.

Зачем в театр ходили греки-киприоты, Багатель так и не понял. Разве что освежить свою тлеющую ненависть, а то и в надежде на добрую драку, которая неизменно кончится худой резней, потому что худой мир у них уже есть, вот он прямо здесь. Греки стояли вдоль стен, ни с кем не смешиваясь, потому что в партере преобладали французские военные. Их вечерний костюм ничем не отличался от дневного, разве что чёрные головные платки они сменили на фески более тёмного, чем у турок, цвета. И куртки их, всё те же тёмно-синие, похожи были сейчас на военные кители. Женщин с ними не было.

А вот ханум в ложах сидели. Укутанные до переносицы в дорогие шелка, с золотом везде, где его допустимо было показать, с насурьмлёнными бровями и подведёнными глазами. Их выставляли с гордостью, впрочем, турки всё делали с гордостью, будто быть турком означало преуспеть в жизни. Словно не было среди них ни портовых рабочих, ни водоносов, ни городских юродивых, над которыми издевалась и которым подавала вся Сития независимо от конфессии.

К тому же Багатель устал. У него выдался большой день, он жаждал перевести свои впечатления в письменную форму, чтобы освободить место для новых, и не мог дождаться окончания пьесы. К счастью, вскоре они с полковником распростились, и два морских пехотинца в целости проводили его, сытого и сонного, под кров киры Иларии, рекомендовав не появляться на улицах после наступления темноты и не заходить в греческие таверны, если там нет европейских солдат. А если куда за город ехать — то предупреждать.

1 Энозис — воссоединение, в данном случае, Крита с Греческим государством, революционная идея, питавшая мятежные настроения в колониях Османской Империи, населенных преимущественно греками.

2 Альфред Билиотти — британский дипломат итальянского происхождения, во время греческого восстания 1897-1898 года служил консулом на Крите. Именно его донесение послужило поводом для введения в береговые воды Крита миротворческих флотов Великих Держав. В Этее погибли 851 мирных жителя, среди них 201 мальчик и 173 девочки, которые перед смертью подверглись насилию. Выжила одна маленькая девочка, со слов которой и было составлено донесение.

2.

* * *

Погода установилась, как и было предсказано, национальная кухня в исполнении хозяйки оказалась превосходна, хотя кира Илария понятия не имела, что ее стряпня описывается в терминах «критской традиционной». Она жарила рыбу, варила козлятину — благо, пост уже миновал! — пекла сладкий пирог с корицей, наливала Багателю к ужину стопочку узо, если он оставался на ужин, и всегда к столу были оливки и сыры, причем сыры всякий раз разные. Сыр она делала не сама, покупала в «хорошем месте». Словом, старалась угодить, хотя по виду ее и не скажешь.

— Если хотите куда ехать, — сказала она, — сейчас езжайте. Потом все пересохнет, замучаетесь на жаре.

Багатель решил из каждой православной церкви острова привозить ей по образку, кире Иларии это явно понравилось. Образки она вешала над ткацким станом, чтобы они были перед глазами, когда работаешь. Правда, за ткачеством Багатель не видел её ни разу: похоже, это время ушло. Да и сам стан, кажется, сохранился в неизменности с минойских времен. И он так и не выяснил, чья это была прежде комната, в которой его поселили: дочери ли, вышедшей замуж, или сына, от которого ей уж никогда не дождаться внуков. Или то была её собственная девическая спальня. Сама кира Илария жила в просторной «супружеской» комнате на первом этаже, за занавеской, отделявшей ее личное пространство от комнаты со станком, где она подавала постояльцу завтраки и ужины. В этом доме не сохранилось никаких следов пребывания мужчин. Багатель даже как-то подумал, что вдовство — нормальное состояние критянки.

Багатель договорился со Спиросом посетить руины Закроса с заездом во все интересные места вправо и влево на маршруте. Его греческий делался все лучше, а Спирос также прилагал усилия к совершенствованию своего французского, потому что возможность объясниться с европейцами существенно повышала его прибыль. Сказать по правде, археология никогда не была коньком Багателя, мёртвым камням он предпочитал живое слово... или, скорее, бессмертное. Но здесь, в Ситии, ему нечего было ловить, кроме того, что станет фольклором лет через полтораста. Греки, торжественно высившиеся в дверях своих лавок, выглядели, конечно, сущими реликтами, и они даже пели, когда пили, но хода в их круг Багатель не нашёл. Границы существования тут были очень жёсткими.

Ему удалось познакомиться с местным учителем и записать с его слов сказку о бескорыстном скрипаче Манолисе, которому помогал волк, освобождённый из капкана, однако Багателю показалось, что нечто похожее он уже видел у русских. Сказка выглядела новоделом, не говоря уже о том, что в этой истории не было ничего островного, исконно критского, уходящего к корням гор. Местные истории виделись ему более кровавыми, не обременёнными моралью, воспевающими животные достоинства, в них сила происходила от жестокости. Мол, убил — и полегчало! Доброму скрипачу, меж принцессой и белошвейкой выбравшему вторую — и не прогадавшему! — тут определенно не было места.

Спирос сказал, что до Закроса они за день не обернутся, надо будет заночевать, и Багатель доверился ему в выборе дороги. Выехали они спозаранку, кира Илария нагрузила им корзинку в дорогу, и тронулись на восток по прибрежной дороге, огибая сияющую в золотых лучах бухту. Весь соответствующий ситуации Гомер воскрес в сознании Багателя, и даже Спирос, кивнув в сторону белопенного и лазурнокипенного моря, спросил — что, красиво?

Дорога, хоть и была прибрежной, нигде достаточно близко не подходила к воде. Багателю из коляски удалось заметить, что берег обрывался в воду громоздкими, подточенными снизу наплывами, он сообразил, что это лава, и взгляд его метнулся на север, к острову Тира, откуда на минойскую цивилизацию обрушилась смерть1.

В какой-то момент береговая линия устремилась круто на север, а Спирос повернул по дороге на юг. Он сказал, что повернул бы раньше, если бы они ехали прямо в Закрос, но если кир Теофрастас желает увидеть Палеокастро, то лучше так. И дорога тут лучше, а заночевать можно в любой таверне, или хоть даже в монастыре Топлу.

В каждой долине, в каждом распадке, у каждого источника, чуть ли не между каждыми двумя камнями ютились тут православные церквушки. Религия тут определенно была опорой национальной идентичности. Сперва Багатель, вдохновившись очевидной древностью, скрупулезно записывал всех этих Агий и Агиосов, однако, наскоро перечитав, сообразил, что святцы уже написаны до него, а этаким путём и до нового Евангелия недалеко. И хорош же он будет, вынеся на суд научного сообщества...

Как и планировал Спиро, остановились в монастыре Топлу: маленьком, с квадратным двориком, уставленным растениями в горшках, с галереями в два яруса. Настоятель гордился своим собственным производством оливкового масла, а еще присоветовал Багателю пройти немного по горной тропе и полюбоваться двойным святилищем пророка Ильи и Святого Георгия. Багатель и вправду не пожалел: он никогда раньше не видел подобного парного сооружения. Две маленькие церквушки-близняшки с общей стеной, но каждая — с собственной двускатной крышей! — взирали с холма на залив, с востока наползала тень, как туча, а запад в той стороне, где осталась Сития, ещё горел.

Встав на рассвете, когда звонили в монастырский колокол, путешественники подкрепились и тронулись в путь, рассчитывая в этот же день достигнуть Палеокастро.

Склоны холмов вокруг деревень были покрыты виноградниками, издалека виднелись оливковые рощи и черные стрелы кипарисов, каменистые осыпи сдерживали кустарниковые дубы и низкорослые калабрийские сосны. После дождей с гор тут и там сбегали ручьи, про которые Спирос сказал, что "завтра высохнут«.Островом владели римляне, арабы и византийцы, за него генуэзцы сражались с венецианцами, потом настало время турок, которое нынче, говорят, истекает, а кто после турок придет, надо, видимо, спросить у англичан2.

Англичан по приезде в Палеокастро он встретил первыми. Тут расположились представители Британской археологической школы в Афинах, еще не копали, но уже прикидывали. Багатель разговорился с Артуром Эвансом, сетовавшим на то, что турки не разрешают копать на Крите, не приобретя землю в собственность, а цену на землю вздувают такую, что частному лицу ни за что не купить, но он нашёл выход — организовал Фонд из самого себя, выпустил акции и нашел уже несколько особенно перспективных участков... вот, например, в Кноссе... вы собираетсь в Ираклион?

Багатель собирался, и с интересом слушал этого прославленного британского дипломата, ранее подвизавшегося на Балканах и создавшего себе репутацию одного из первых исследователей Крита3.

— Итанос? — Эванс пренебрежительно махнул рукой. — Это чуть к северу, пешком дойдёте. Там итальянцы копают, давно, еще с девяносто третьего.

В этот же день к вечеру Багатель не поленился и дошел, но раскопки его не впечатлили. Его, конечно, восхищали неизменные правильные линии и прямые углы, свойственные греческой древности, но они ничего ему не рассказывали, ничего не воскрешали. Люди тогда, как и теперь, лепили горшки из глины и разбивали их, ткали полотно и ловили рыбу, давили виноград и оливковое масло, доили коз и резали ягнят. Ничего не изменилось. Птолемеи держали тут гарнизон, но он об этом знал раньше, а не обнаружил только теперь. Чего-то здесь Багателю не хватало, как будто в блюдо не доложили соли.

* * *

Закрос Багатель охватил с утра пораньше, по дороге к интригующему его Ущелью Мёртвых. Спирос предупредил, что в самом Ущелье лошади не пройдут, там и человек-то пешим ногу сломит: по склонам осыпи, на дне каменистое русло, по которому струится вода после дождей, а летом в жару пересыхает. Даже козы туда не идут, одни ящерицы...

— Там по склонам пещеры, — возразил Багатель.

— А, да, пещеры есть там.

— А в пещерах древние могилы, ещё минойские... ну то есть до вулкана.

Про вулкан Спирос что-то слышал.

— Так ведь нет уже ничего ценного в тех могилах?

— Ну это как посмотреть. Кому и старый черепок — ценность.

— А, вы об этих! — возница пренебрежительно махнул рукой. — Ходят всюду, расспрашивают, рабочих нанимают, иной раз откопают какой-нибудь камень с резьбой — и счастливы. Тогда ищут, кто им этот камень в порт отвезёт, грузят на корабль и везут куда-то. Не то в Стамбул, не то в Лондон. Вы вот куда повезёте? Говорю ж, если что тяжёлое, то лошадь не пройдёт.

— Я не по этой части, — сказал Багатель. — Я ищу истории. Если на том камне что-то написано, так я срисую, а камень пусть себе лежит, я не трону. Или вот если ты мне что-то расскажешь... странное... я запишу, и у тебя не убудет, и мне прибавится.

— Вы прямо как наш учитель, — обронил Спирос, но рассказывать ничего не стал, видно — не придумал.

Упряжку оставили в деревне Ано-Закрос у верхнего входа в ущелье. Багатель было заикнулся, чтобы и Спирос тут же подождал, но тот буркнул «куда ж я тебя одного» и ещё «тётка меня съест».

Идти и в самом деле было тяжело: Спирос в кожаных постолах двигался полегче, и то бормотал в усы проклятия, а Багатель в своих европейских туфлях на каждом шагу выглядывал, куда бы ему поставить ногу поустойчивее, чтобы не вывихнуть или не сломать лодыжку. Смотреть вверх, на пещеры, получалось через раз, а смотреть туда и сюда не получалось вовсе.

— Это еще добро, — пропыхтел Спирос, — что вода не высохла. Недели через две тут будет могила.

Так или иначе, за час они одолели едва километр, Багатель вспотел и часто останавливался, убеждая себя в том, что ищет наиболее доступную пещеру: их пасти разевались на высоте, казавшейся головокружительной.

— И как они мертвецов туда затаскивали?

— Так поди раньше тропы были. Сколько тут с тех пор осыпей сошло. У нас же трясёт постоянно. Вон, вроде свежий сход, и пещеру как будто открыло. Может, там что для вас найдётся?

Багатель посмотрел, куда указано, и согласился, что осыпь выглядит перспективно: внизу валялось несколько крупных камней, еще не выглаженных ни временем, ни водой, а несколькими десятками метров выше чёрная дыра обещала Багателю приключение. Он резво кинулся вперёд, будто его любознательная натура пробудилась только сейчас, и с полдороги обернулся посмотреть, где там отстал Спирос.

А Спирос уже и нож достал, и только ухмыльнулся. И всё стало понятно, только это приключение Багателя совсем не обрадовало. Глупо и пошло. И не то, чтобы он не был к этому готов... он вздохнул и достал пистолет, при виде которого Спирос только рассмеялся.

— Договоримся? — спросил Багатель, стараясь сохранять самообладание.

Тот пожал плечами:

— А зачем?

И в самом деле. Всё, что у Багателя с собой, станет его добычей, а что осталось в Ситии, достанется тётке Иларии, которая с самого начала наверняка в игре. К тому же Багателю показалось, что слева и выше по склону что-то металлически звякнуло. Он заставил себя не отвлечься на этот звук, сообразив, что Спирос тут не один, а с товарищами, и делом они заняты привычным. Однако в этот момент где-то высоко, над головой, раздался короткий вскрик, и оттуда по осыпи скатилось совершенно мертвое тело. Кто бы это ни был, умер он совершенно беззвучно: ни выстрела, ни борьбы, один только выдох. И вот тут Спирос дёрнулся, взгляд его метнулся по верхам, он даже обернулся, подставив Багателю затылок и, видимо, не считая того способным этим воспользоваться.

Стрелявшего они увидели одновременно: ущелье в этом месте было достаточно узким, и с противоположного склона вприпрыжку спускался какой-то грек. Во всяком случае одет он был как грек, но для Багателя было важно, что в правой руке тот нёс длинноствольное ружьё и перепрыгивал с камня на камень с такой быстротой и легкостью, как будто был обут в крылатые сандалии и вовсе не касался земли. Спирос дернулся к Багателю обратно, видимо, чтобы укрыться его телом, но не успел: человек на том склоне вскинул ружьё и выстрелил, не целясь. Спирос упал рядом со своим товарищем, и Багатель по нему не всплакнул. Он, признаться, был поражен этим явлением, и ещё тем, что следом за стрелком катился какой-то рыжий клубок, существенно отставая и протестующе тявкая.

— Так вот зачем нужны такие штаны! — воскликнул Багатель, осознавая, что и будучи одет по местной моде, едва ли отважился бы на такой спуск. — Тревис, как я рад вас видеть!

Стрелок сделал ружьём жест, из которого Багатель понял, что ему следует прижаться ближе к склону: видимо, Спирос с номером первым были не одни.

Всё в мире встало на свои места, словно сложилась воедино порезанная на кусочки картинка. Блюдо досолили. Маркус Меркатор, не замедляя шага, проскочил мимо Багателя, на ходу отсалютовав тому ружьём, и вернулся через полминуты, волоча за шиворот подростка лет пятнадцати, несомненного грека. Пленник рычал, отбивался, брызгал слюной и пытался укусить, но Меркатор умел правильно держать, а рядом плотоядно улыбался бульдог по имени Тревис. Багатель помог ему связать жертву, которую они запихнули в пещеру, и они сели рядом передохнуть, осмотреться и перекусить.

— Я вам, конечно, очень рад, — сказал Багатель. — Позвольте восхититься: ваша фактура адекватно держит любое облачение. В этом облике вы способны отбить у быка Европу! Я вас только по Тревису узнал. Но каким образом? Вы за мной следили?

— Мы с Фийоном с самого начала собирались ловить на живца, и для меня было неприятным сюрпризом узнать, что в этом качестве планируетесь именно вы, Теофраст. Вы не первая их жертва. Кстати, чтобы вы знали, с их точки зрения они не занимались ничем предосудительным.

— Давно вы тут?

— С прошлого года, если считать только этот раз.

О, этим было много сказано. Прошлый год для критских греков выдался очень эээ... историческим.

— То, что тут происходит, Теофраст, для вас слишком новое, не так ли? Что вы намерены тут откопать?

Багатель вдохнул, выдохнул, опасливо потрепал Тревиса по холке и жалобно пискнул:

— Атлантиду!

1 Извержение вулкана Санторин на острове Тира в 1600м году д.н.э. (есть разные версии) и последующее обрушение горы Санторин внутрь себя привело к возникновению цунами высотой около 100 м (есть версия 200 м) и гибели цивилизации минойского периода на островах Эгейского моря. Волна смыла прибрежные города, а вулканический пепел надолго сделал территорию непригодной для земледелия.

2 Британия сперва приветствовала предоставление Криту независимости от Османской империи, рассчитывая создать на острове британский протекторат, однако убедившись, что критяне желают только воссоединения с Грецией, предпочла поддержать сохранение текущего положения вещей.

3 Артур Эванс успешно совмещал археологию, дипломатию и шпионаж на Балканах, раскопал на Крите Кносский дворец, город Закрос и Диктийскую пещеру. работал куратором музея Эшмола в Оксфорде с 1884 по 1908г. Это он сообщил консулу Билиотти об этейской резне, тем самым изменив представление мировой общественности о христианах как единственных жертвах этнической междоусобицы на Крите.

3.

* * *

Пещера была приспособлена под нынешние нужды обитателей: выложенный из камней очаг, неподалёку котлы и щампуры. Жили они тут, видимо, в сезон, когда поблизости была вода. Нашелся небольшой склад устаревшего оружия, а в глубине обнаружилось несколько древних костей: похоже, захоронение минойской эпохи для разбойников не представляло особенной ценности, и они сгребли его подальше. Всё было до отвращения буднично.

— Такие вот они ваши атланты, Теофраст, — подытожил Меркатор, расшевеливая носком сапога узел одежды, снятой с менее удачливых жертв.

— Эти не мои! — запротестовал Багатель. — Моих надо искать на Ласити, это вообще в другую сторону. Диктийские горы приняли на себя удар цунами и защитили высокогорное плато1. А побережье, конечно, смыло. С этим вы что собираетесь сделать?

— Отвезу этого фурогатоса Фийону, пусть показания дает.

— Фурогатоса? — Багатель на секунду задумался. — Фюр — мех, гатта — кошка? Вы обозвали его диким котом?

Парень выплюнул сквозь зубы какую-то угрозу.

— Говорит — ночью освободится и нас обоих зарежет, — равнодушно перевел Меркатор. И ответил тоже по-гречески, да так, что Багатель не понял ни слова. Почему-то это сработало. Меркатор выглядел очень убедительно, когда хотел.

— Я объяснил в понятных ему терминах, — пояснил британец, — кто тут главный.

— Если вы пригрозили унизить его достоинство эээ... тем самым исконно греческим способом, — безмятежно предположил Багатель, — немудрено, что это сработало. Но он вас всё-таки зарежет.

— Э, нет, я пообещал, что это сделаете вы. И он действительно испугался.

Оба были еще на взводе, поэтому рассмеялись этой шутке, которая была ниже уровня каждого из них.

— Откуда вы так хорошо знаете греческий, Маркус? Когда вы тут были? В семьдесят восьмом? Или раньше?

— Я был в двадцать первом, — ответил придуманный и нарисованный человек2. — Правда, не здесь, а на материке. Я тогда был довольно молод и легко усваивал языки.

— Но эти усы, Маркус! Я, признаться, полагал, что вы существуете в своем первоначальном облике и не в силах его изменить, и парикмахер вам не нужен. Эти ваши идеальные баки, я помню их по румынскому делу. А вот мыло... мыло у вас прежнее. Я узнаю аромат глицинии.

Меркатор обычно бывал выбрит в шелк, однако совершенство его нынешнего образа довершали роскошные, совершенно мусульманские усы, не нафабренные и торчащие в стороны, как то было принято у греков, но, как нарисованные, обегающие верхнюю губу и стекающие по подбородку. Переоденься он соответственно — и смог бы сойти за турка, если бы ему это понадобилось. Причём Багатель был уверен, что и с турецким языком у товарища проблем не будет. Вероятно, это был самый красивый грек на Крите.

— Тревису следует верить, что его хозяин по-прежнему с ним, — объяснил Меркатор глицинию. Наверное, этот запах и самому ему нравился, и это было то, что оставалось неизменным, и это было хорошо.

Почему-то ни у кого не было сомнений, что пленник освободится, стоит им хоть на минуту упустить его из виду, а потому Меркатор предложил Багателю двигаться обратно в Ано-Закрос, пока ещё светло.

— Эй ты, как тебя зовут?

Звали его Димитрос, и он все время ныл, чтобы ему развязали руки: идти по неверным камням было довольно трудно, и парень несколько раз упал, но Меркатор нисколько не сочувствовал его страданиям.

— Много ещё насчёт него выяснится, — туманно пообещал он. — Как бы не пожалеть, что я его на месте не пристрелил.

— А почему вы с Фийоном? — внезапно спросил Багатель. — Я думал, вы с Эвансом...

— Я с Эвансом, — согласился Меркатор. — С ним интересно. Но есть вещи, которые нужно сделать в общих интересах.

— Я ведь к чему. Эванс, как известно, не только археолог...

— Никто из нас не только археолог, Теофраст. И, я подозреваю, никто из нас не только фольклорист.

Ну что ж, все как обычно.

* * *

Переночевали в Ано-Закрос, поместив Димитроса в каменную келью и убедившись, что просочиться оттуда невозможно. Утром извлекли, обнаружив, что все ногти у него обломаны и из-под них сочится кровь: пытался выковырять замок.

— Всему учить надо, — вздохнул Меркатор. — Есть куча мест, куда можно спрятать лезвие.

— Ну да, вы его научите... Что бы вы стали делать, если бы у него было лезвие?

— Да ничего. Человек с навыками не разменивается на мелочь и не влипнет в такое дешёвое дерьмо. Должен же Фийон кого-то повесить, чтобы местные видели, кто тут власть, и что власть работает.

Сказано было явно на Димитроса, и тот сжался, всем своим видом излучая ненависть. Его время утекало, чем дальше, тем меньше было возможностей освободиться. Греческий лексикон Багателя за время пути изрядно обогатился бранью. Ему пришлось делить коляску с арестантом, потому что никто, кроме Меркатора, не годился на роль кучера, а Тревис караулил Димитроса с другой стороны, и лицо его было недружелюбно.

* * *

Поскольку на обратном пути времени на осмотры красот и древностей путники не теряли, а дорога шла под уклон, до Ситии добрались быстро: выехав из Закроса на рассвете, к вечеру уже были дома. Сразу заехали в комиссариат: Фийона уже не было, но они сдали под охрану Димитроса. На квартиру к кире Иларии Багатель не вернулся, Меркатор водворил его в приличную, по его меркам, гостиницу, а за вещами послали вестового. За жильё у Багателя было уплачено вперёд, и никакого обвинения в преступном сговоре на убийство с целью обогащения он старухе предъявлять не стал. И так одна на белом свете осталась.

Утром они вновь собрались в комиссариате. Меркатор все еще пребывал в облике грека. Сразу послали солдат в Ущелье Мёртвых, чтобы доставить тела и забрать из пещеры улики.

— Давайте сюда этого вашего фурогатоса, — решил полковник.

Парень, как оказалось, был не местный, из Ласити. Багатель вздрогнул при этом слове, а Меркатор с деланым небрежением спросил:

— Ты был в Этее?

— Был! — вызывающе ответил Димитрос.

— Кровь есть на тебе?

— Я мужчина, и делал то же, что все мужчины. Если ты рожден волком, твоё дело резать овец. Для волка это не грех.

— Там не было мужчин, — сказал на это Меркатор. — Кроме тех, кто защищал своих детей. Прочие были, как справедливо указано, волками. Что ты делал?

Димитрос, видимо, полагал, что дело его уже решили, а потому считал дерзость единственной возможностью достойно покинуть этот мир.

— Я получил с нее всё, как получают с овцы, и прикончил, как овцу.

— Вот и сношал бы овец, сообразно моральной зрелости! — рявкнул Фийон, когда Меркатор перевёл, но тот не позволил полковнику углубиться в тему.

— Сколько ей было лет?

— А я разве спрашивал? Было темно, все горело. Визжали кругом, будто их резали. А, ну да...

Багатель скуксился. Он не имел ничего против жестокости минувших эпох, она казалась ему неотъемлемым атрибутом дикости, легенды были кровавы и тем хороши, но то, что случилось в Этее, оно происходило тут как будто через день, и вошло в привычку, в норму, в какой-то замкнутый круг. Причем если турки устойчиво ассоциировались с этнической резнёй, то обнаружить, что их жертвы ничуть не лучше — это был тот еще удар по шаблону.

— Если вы не придумаете, что с ним сделать, полковник, — сказал Меркатор, — я его пристрелю. Потому что иначе из него героя сделают. Это уже поздно воспитывать, это надо ломать.

— А что, — спросил внезапно Багатель, — греческая эскадра ещё здесь? Райнека3, я слышал, отозвали за бесхребетность...

— ...а «Навархос Миаулис» всё ещё здесь, — подтвердил Фийон. — И Зотос им командует.

— Ну устройте ему энозис, если он так этого хочет, — развеселился Меркатор. — Наверняка Зотос не откажет принять этого зверёныша юнгой. Я хочу сказать, морская школа — именно то, что ему нужно, со всеми ее приятными особенностями. Жаль, что на дворе не восемнадцатый век. Заодно и с Крита долой. Может, я и не прав был насчет воспитания.

* * *

Через два дня посланцы доставили на дрожках тела бандитов, уже изрядно поклёванные стервятниками, и на площади перед комиссариатом воздвиглась, как соляной столп, кира Илария, выражавшая собою немой упрёк силам правосудия. К ней подходили горожане и соседи, утешали и выражали соболезнования, и совершенно никого не радовало, что заезжий француз вышел из этой заварушки живым. Напротив, и как ему совести хватило так подвести почтенную женщину!

Поэтому когда Меркатор сообщил, что собирается в Ираклион, Багатель с восторгом согласился составить ему компанию. Тем более, он с самого начала хотел объехать весь Крит, ном за номом, посещая все интересные места. А на пути в Ираклион они могли взглянуть на плато Ласити и знаменитую пещеру Психро, про которую говорили, будто там родился Зевс.

Как бы ни была дурна в эти годы репутация Крита, его расстояния несказанно радовали Багателя: всё здесь было так близко! Поскольку они ехали только вдвоём, не считая Тревиса, Меркатор не стал возвращаться к своему облику британского джентльмена, дабы не вводить в грех местных рыцарей большой дороги. Оно конечно, попадись им такие, сочувствовать пришлось бы не Меркатору, однако Багатель согласился, что на эту поездку разбойников ему вполне хватит.

Ласити оказалось мрачным местом: оно лежало, окруженное горами, поросшими чёрным лесом, а сверху было накрыто тучами, в которых терялись верхушки гор. Создавалось полноценное ощущение замкнутого пространства, причем Багатель, который клаустрофобом отродясь не был, почувствовал себя неуютно, словно отсюда некуда бежать. Горы высотой более чем в две тысячи метров хранили в своем кругу местность километров пять в диаметре, с тихими малыми деревеньками поодаль друг от дружки. И почва тут казалась скудной, и стада — немногочисленными.

Может статься, то лишь отблеск минувшего злодейства: недавнего и до конца не избытого. Одни соседи обратились против других, а сами при этом обратились в дьяволов.

— И вот это ваши атланты, Теофраст?

— Я вот думаю, мои атланты погибли на склонах Санторина, а этих так... волной не задело, так пеплом засыпало? Но вы правы. Это потомки жестокой эпохи, я всегда буду помнить, какая кровь в них течет. Минойцы поклонялись быку, а что есть бык, как не олицетворение неразумной силы?

— Как и вулкан, полагаю. А пещера ваша вон там, на склоне, там даже табличка есть. Ну, была, когда мы с Эвансом её ставили. Пойдёте?

— А как же.

Багатель резво начал путь в гору, заросшую орешником и кермесом. Тропа была размечена для туристов, кое-где на ветвях трепыхались цветные ленточки: в этой форме поклонения схожи все варварские культы, даже если эти ленточки соседствуют с черепами на кольях.

Зато сама пещера превзошла все багателевы ожидания! Свет, сочившийся снаружи через зев, пройдя сквозь фильтр листвы, казался зеленоватым. По стенам известковые потеки образовали колонны сложной формы, причудливые, но неизменно вертикальные. Пол был очищен от камней и как будто даже подметён и посыпан песком. На плоском камне лежали хлеб и сыр: пещера явно была местом поклонения. Ни христиане, ни мусульмане не пренебрегали милостью вскормленного здесь Зевса. Багатель потеплел.

Когда он вышел наружу, плато выглядело совсем другим: тучи разошлись, солнце через разрывы обрызгало золотом поля, и вскипели зеленью обрезанные на зиму корявые виноградники. Из кустов орешника сердоликовыми глазами глянула на них блудная коза с тяжелым выменем, и Багатель понял, что волшебство все-таки свершилось, нимфа явилась его взору и ждала поклонения.

— Амальтея! — позвал он шёпотом, но коза не ответила, а удалилась, показав на прощание лишь чёрный хвост.

1 Современные генетические исследования не опровергают эту гипотезу: между захоронениями минойской эпохи и жителями плато Ласити есть определённое сходство, не наблюдаемое в остальных районах Крита.

2 Меркатор нарисован Уильямом Тернером в 1799м году и, согласно фантастическому допущению, не может быть увиден менее чем двумя парами глаз. Однако может проявиться в присутствии подлинного шедевра. Этот эффект он называет «глазами, устремлёнными в вечность».

3 Адмирал Райнек, сын немецкого филэллина, командовал греческой эскадрой, посланной к Криту во время восстания 1897-1898гг. Снискал крайнюю непопулярность тем, что во время блокады острова флотами Великих Держав занял пассивную позицию и не вмешался, когда миротворцы обстреливали нарушивший Ультиматум корпус Тимолеона Вассоса и повстанцев на острове Акротири. Напротив, командующий крейсером «Навархос Миаулис» капитан Зотос по собственному почину остановил идущий в Ситию транспорт с башибузуками, за что получил выговор от англичан.