Архитекторы Бесконечности

Полёт прямолинейного

Рассказ первый: Полёт Прямолинейного

Я всегда ненавидел границы. С детства меня раздражали стены, горизонты, запреты. Мне хотелось знать, что там, за следующим холмом, за краем карты, за последней звездой. Наверное, поэтому я стал магом-астрономом. И поэтому же я решился на этот безумный ритуал.

Меня зовут Вегас. Моя лаборатория расположена в башне из обсидиана и звёздного серебра, на вершине утёса, о который разбиваются волны магического эфира. Здесь, в окружении хрустальных сфер и медных астролябий, я пытаюсь постичь форму Мироздания. Наставник, архимаг Клавдий, считает, что это праздное любопытство. «Мы внутри, Вегас, — ворчит он, помешивая варево из времени и пространства. — Мы никогда не увидим его целиком, как муравей на арбузе не видит арбуза». Но я не муравей. Или, по крайней мере, я могу попытаться проползти по этой корке до упора.

Идея была проста до неприличия. Освободить своё сознание от тела, придать ему вектор и позволить двигаться строго прямо, игнорируя всё, что попытается свернуть его с пути. Никаких манёвров, никаких отклонений. Только вперёд, по абсолютно прямой линии, через всё, что встретится.

Я назвал это «Полётом Прямолинейного».

Ритуал требовал колоссальной концентрации. Я вплёл в свою ауру заклинания невидимости для гравитационных ловушек, наложил на сознание доспехи, защищающие от жара звёзд и холода пустоты. Затем, улёгшись в круг из чёрного нефрита, я закрыл глаза и шагнул в астрал.

Моё «я» отделилось от тела. На миг я увидел свою башню сверху, похожую на чёрный шип, впившийся в плоть планеты. А затем я рванул вперёд, выбрав наугад направление между двумя яркими созвездиями.

Сначала всё было привычно. Я пронзил атмосферу, миновал орбиту нашей луны, которая попыталась притянуть меня своим серебряным светом, но я, как и планировал, прошёл сквозь её тень, даже не замедлившись. Скорость росла. Солнце, наш жёлтый карлик, полыхнуло мне вслед протуберанцами, но я уже нёсся мимо, оставляя позади пояс астероидов – россыпь каменных черепков, оставшихся от несозданных миров.

Дальше началась настоящая пустота. Межзвёздное пространство оказалось вовсе не пустым. В астрале я чувствовал токи тёмной материи, невидимые реки, которые текли сквозь меня, не встречая сопротивления. Иногда я пролетал сквозь призрачные облака замёрзшего газа – они казались ледяными снами, хрупкими и безмолвными.

Первые сто лет (по моим внутренним ощущениям – здесь, в астрале, время текло иначе) я был полон восторга. Я миновал чужие солнца, огибая их гравитационные колодцы не благодаря манёвру, а потому что заклинание невидимости делало меня для них пустым местом. Я видел планеты, окутанные океанами, и планеты, выжженные до угля. Я пролетал сквозь рои космических существ, питающихся звёздным ветром, – они шарахались от моего эфемерного тела, принимая меня за призрак.

Вторые сто лет стали тяжелее. Эйфория прошла. Осталась только бесконечная череда звёзд, которые, казалось, были отлиты по одному шаблону. Галактика, наш Млечный Путь, оказалась гигантским колесом, и я летел вдоль его спиц, пересекая рукава, где рождались новые светила. Я научился не обращать внимания на красоту, я просто фиксировал пройденное: спиральный рукав, ядро, ещё один рукав.

Потом я вышел за пределы Галактики.

Это был миг истинного ужаса и величия. Я оглянулся (мысленно, конечно) и увидел её всю – сияющий вихрь из миллиардов солнц, закрученный неведомой рукой. А впереди простиралась пустота. Настоящая пустота. Войд.

Здесь не было ничего. Ни звёзд, ни газа, ни пыли. Только абсолютная чернота, которая, как мне казалось, длилась вечность. Я летел сквозь эту пустоту годы, десятилетия, столетия. Мой разум начал буксовать. Я стал разговаривать сам с собой, вспоминать каждую мелочь из жизни в башне, каждое слово Клавдия. Я начал сомневаться: а есть ли вообще конец у этой пустоты? Может, я обречён лететь так всегда?

Но вскоре вдалеке забрезжил свет. Сначала робкий, едва заметный, потом всё ярче. Я влетел в другую галактику. Она была иной – не спиральной, а эллиптической, похожей на гигантское яйцо из старых красных звёзд. Я миновал и её, потом ещё одну, потом войд, потом скопление галактик, похожее на пчелиный рой.

Счёт времени потерял всякий смысл. Я превратился в машину для перемещения по прямой. Я видел рождение сверхновых и гибель целых звёздных систем. Я пролетал сквозь чёрные дыры, которые зияли провалами в реальности, но моё заклинание делало меня нематериальным даже для них. Я стал частью космоса, его вечным странником.

И вдруг я заметил нечто странное. Созвездия, которые я видел впереди, показались мне смутно знакомыми. Сначала я отбросил эту мысль – за сотни тысяч лет пути звёзды должны были измениться до неузнаваемости. Но чем дальше я летел, тем отчётливее становилось это чувство дежавю.

А потом я увидел её. Галактику. Спиральную. С рукавами, которые я так хорошо изучил в начале пути. Мой Млечный Путь.

Я замер в астрале, пытаясь переварить увиденное. Этого не могло быть. Я летел строго прямо, не сворачивая. Как я мог вернуться?

Я приближался к родной галактике, и сердце моё колотилось (если у астральной проекции бывает сердце). Я влетел в знакомый рукав, миновал пояс астероидов, обогнул наше жёлтое солнце… И увидел планету. Нашу. А на ней – утёс, и на утёсе – башню из обсидиана и звёздного серебра.

Я ворвался в лабораторию.

Там, в круге из чёрного нефрита, лежал я сам. Бледный, осунувшийся, но живой. Моё тело. Рядом стоял Клавдий и поливал меня каким-то голубоватым настоем.

– Очнись, безумец! – услышал я его голос. – Ты отсутствуешь уже шесть часов!

Шесть часов. А я пролетел миллиарды световых лет.

Я втянулся в тело. Резкая боль пронзила конечности, но я не обратил на неё внимания. Я сел и посмотрел на Клавдия.

– Она замкнута, – выдохнул я. – Вселенная. Я летел прямо и вернулся туда, откуда начал.

Клавдий уставился на меня, потом хмыкнул и отставил кувшин.

– Ты просто сделал круг, мальчик. Как муравей на арбузе.

– Но я летел прямо! – воскликнул я. – Прямо, Клавдий! Значит, пространство искривлено само в себя. У него нет края, но оно конечно.

– А я что говорил? – наставник пожал плечами. – Муравей на арбузе. Только арбуз этот – четырёхмерный.

Я подошёл к окну и посмотрел на звёзды. Они больше не казались мне бесконечной чередой. Они были узорами на гигантской сфере, внутри которой мы заперты. Или на торе. Или на чём-то ещё более причудливом.

Но теперь я знал главное: мир измерим. У него есть объём. И однажды мы сможем его вычислить.

А пока – я дома. И это, пожалуй, лучший результат путешествия длиною в вечность.

Три святилища Геометров

Рассказ второй: Три Святилища Геометров

После моего возвращения из Полёта Прямолинейного я стал местной знаменитостью. Ну, как знаменитостью. Среди магов-астрономов поговаривали, что я либо гений, либо окончательно рехнулся и провёл шесть часов в астрале, разглядывая собственный пуп. Клавдий, впрочем, отнёсся к моим откровениям с неожиданным энтузиазмом.

– Замкнутая Вселенная, значит? – он почёсывал длинную седую бороду, оставляя в ней следы от вчерашнего эликсира. – Это хорошо. Это мысль. Но форма, мальчик мой, форма! Тор, сфера, додекаэдр? Пространство может быть свёрнуто как угодно. Надо сужать круг поисков.

Так родилась идея экспедиции к Трём Святилищам Геометров. Легенды гласили, что задолго до нас существовала цивилизация, научившаяся не просто чувствовать кривизну пространства, но и создавать её локальные карманы. Говорили, они построили три храма – каждый в своей геометрии – чтобы навеки запечатлеть знание о трёх путях Мироздания.

– И как мы туда попадём? – спросил я, разглядывая древние карты, где вместо координат были нацарапаны неприличные руны и пятна от вина.

– Очень просто, – Клавдий довольно ухмыльнулся. – Эти храмы не стоят на земле. Они существуют в складках реальности. Нужно просто… провалиться в нужную щель.

Щель оказалась порталом в моём чулане, прямо за банкой с законсервированными молниями.

---

Храм Плоскости (Евклид)

Мы вывалились из портала на идеально ровную поверхность. Она простиралась во все стороны до самого горизонта, без единой трещинки, холмика или пылинки. Небо сверху было таким же ровным, серым и бесконечным. Тишина стояла абсолютная.

– Жутковато, – признался я. Голос не отразился эхом, просто утонул в пустоте.

– Это Храм Плоскости, – Клавдий достал свой посох и воткнул его в пол. – Геометрия Евклида. Нулевая кривизна. Параллельные линии никогда не пересекаются.

– А где сам храм? – я огляделся. Вокруг не было ничего, кроме бесконечной серой равнины.

– Это и есть храм, – вздохнул наставник. – Простирается до бесконечности во всех направлениях. Идти никуда не надо. Мы уже внутри.

Мы побрели вперёд просто чтобы убедиться, что ноги работают. Через час ходьбы ничего не изменилось. Через день – тоже. Через неделю (наши магические припасы позволяли нам не есть и не пить) мы всё так же шли по серой бесконечности.

– Знаешь, что здесь самое ужасное? – нарушил молчание Клавдий на пятнадцатый день.

– Что? – спросил я без особого энтузиазма.

– Здесь скучно. Бесконечно скучно. В прямом смысле. Понимаешь? Никаких событий, никаких неожиданностей, никаких поворотов. Просто прямая линия, уходящая в никуда. И так будет всегда.

Я посмотрел вперёд. Серый горизонт равнодушно взирал на нас.

– Древние, наверное, были те ещё зануды, – заметил я.

– Они были мудры, – Клавдий остановился и развернулся. – Они хотели показать, что плоскость – это порядок. Но порядок, доведённый до абсолюта, превращается в тюрьму. Ладно, хватит. Я тут начинаю разговаривать сам с собой. А с тобой разговаривать уже надоело.

Он щёлкнул пальцами, и реальность вокруг нас пошла рябью.

---

Храм Сферы

Мы появились внутри гигантского шара. Это было похоже на полый стеклянный мяч, где мы стояли на внутренней поверхности, а над нашими головами, на противоположной стороне, виднелась точно такая же картина, только вверх ногами: крошечные фигурки нас самих, стоящих на потолке.

– Ого, – выдохнул я. – Мы теперь как мухи.

– Смотри, – Клавдий вытащил из-за пазухи три небольших метательных ножа, которые носил с собой непонятно зачем. – Сейчас будет демонстрация.

Он метнул первый нож прямо вдаль, параллельно "полу". Нож пролетел с полкилометра и плавно ушёл вверх, огибая кривизну сферы.

– Видишь? – наставник довольно крякнул. – Параллельных линий здесь нет. Любая линия – это дуга большого круга.

Он метнул два других ножа в разные стороны. Я проследил за их траекториями и ахнул. Примерно через минуту, обогнув весь шар с противоположных сторон, ножи врезались друг в друга в точке прямо над нашими головами, столкнувшись с противным "дзынь".

– Пересеклись! – заорал я. – Как ты и говорил!

– Тише, не ори. Конечно пересеклись. В сферической геометрии сумма углов треугольника всегда больше ста восьмидесяти. И параллельные линии встречаются. Дважды, если повезёт.

В этот момент из-за кривизны сферы показалась фигура. Человек? Маг? Он шёл к нам по внутренней поверхности, и с каждым шагом становился всё больше, пока не оказался рядом. Это был третий нож Клавдия, который обогнул шар с другой стороны и вернулся к нам.

– Самовозвращающееся оружие, – прокомментировал Клавдий, подбирая ножи. – Удобная штука в сферическом мире. Никогда не потеряешь.

Мы прошли в центр сферы (в прямом смысле – мы просто перестали цепляться за поверхность и воспарили в невесомости, где все направления были равны). Здесь, в центре пустоты, висел единственный экспонат – прозрачный кристалл, внутри которого пульсировала маленькая вселенная.

– Смотри, – Клавдий ткнул в кристалл посохом. – Если плотность материи превышает критическую, гравитация побеждает расширение. Всё схлопывается в точку, а потом снова расширяется. Великое Сжатие. Красиво, правда?

Кристалл внутри пульсировал, как сердце. Мне стало не по себе.

– То есть в сферической вселенной мы обречены на вечные смерти и рождения?

– Всё когда-нибудь кончается, мальчик мой. Даже бублик. Но сфера – это уютно. Здесь всё возвращается. Даже ножи. Пошли дальше, мне тут гравитация давит на поясницу.

---

Храм Седла (Лобачевский)

Третий храм встретил нас запахом прелой листвы и ощущением, что пол уходит из-под ног. Мы стояли на перекрёстке нескольких тропинок, которые вели вниз, вверх, в стороны и, кажется, ещё в пару направлений, для которых у человеческого языка просто нет слов.

– Отрицательная кривизна, – Клавдий поёжился. – Гиперболоид. Седло. Здесь параллельные линии разбегаются. Чем дальше идёшь, тем больше расходишься с соседом.

– И как здесь жить? – спросил я, пытаясь удержать равновесие. Пространство под ногами буквально выгибалось, норовя скинуть меня в какую-нибудь из бесконечных расходящихся далей.

– Плохо, – честно ответил наставник. – Здесь всё расползается. Друзья теряются, враги исчезают за горизонтом, вещи падают и никогда не возвращаются. Энтропия правит бал.

Мы попробовали пройти по одной из тропинок. Клавдий шёл впереди, я за ним. Через минуту ходьбы я заметил, что расстояние между нами увеличилось. Я прибавил шагу. Клавдий тоже прибавил. Расстояние продолжало расти.

– Стой! – заорал я. – Мы теряем друг друга!

Клавдий обернулся. Лицо его было уже довольно далеко, но голос долетел нормально, хоть и с каким-то странным эхом, будто уходящим в бесконечность.

– Видишь? – крикнул он. – В седловидной вселенной ты всегда будешь один. Чем быстрее ты бежишь к цели, тем быстрее цель убегает от тебя. А если стоишь на месте, то пространство само выталкивает тебя вовне.

– Это ужасно! – крикнул я в ответ. И в этот момент понял, что кричу в пустоту. Клавдий исчез за горизонтом событий этого чудовищного места.

Я остался один. Попробовал вернуться назад – но тропинка, по которой мы пришли, раздвоилась, растроилась и разбежалась в тысячи сторон. Я не знал, где портал. Я был потерян в седловидном аду.

Минуты одиночества показались вечностью. Я уже начал слышать голоса предков и прощаться с жизнью, когда рядом со мной раздалось знакомое кряхтение.

Клавдий вывалился из складки пространства прямо мне под ноги, растрёпанный и злой.

– Чтоб их демоны разорвали, этих гиперболических архитекторов! – он отряхивал мантию от несуществующей пыли. – Пока меня несло по этим вашим отрицательным кривизнам, я успел состариться на десять лет и обратно. Никогда сюда больше ни ногой.

– Как ты вернулся? – изумился я.

– А я не уходил. Это иллюзия. Понимаешь? В седловидном мире кажется, что всё расползается, но на самом деле ты просто сходишь с ума от ощущения бесконечного расширения. Я всё время сидел в трёх шагах от тебя и смотрел, как ты орёшь в пустоту. Забавное зрелище.

– Значит, никакой ты не терялся?

– Нет. Но ощущения, скажу тебе, мерзкие. Хуже, чем в плоской бесконечности. Там хотя бы скучно, но предсказуемо. А здесь – постоянная тревога, что всё валится в тартарары.

Он пнул подвернувшуюся кочку. Кочка послушно укатилась в гиперпространство и исчезла навсегда.

– Это тёмная энергия, – сказал Клавдий задумчиво. – В масштабах вселенной она работает именно так. Расталкивает галактики, заставляет пространство расширяться с ускорением. Если она победит, наш мир станет похож на это седло. Холодным, пустым и бесконечно одиноким.

Я представил себе вселенную, где галактики разбегаются так быстро, что свет от соседей никогда не долетает. Где каждый островок материи обречён на вечную изоляцию.

– Жуткая судьба, – сказал я.

– Не то слово, – Клавдий вздохнул. – Ладно, хватит философии. Пошли отсюда. Тут даже чай не заваришь – он сразу остывает и улетает в бесконечность.

---

Возвращение

Мы вывалились из портала обратно в чулан, заставленный банками с законсервированными молниями. Я сел на пол и вытер пот со лба.

– И что мы узнали?

Клавдий достал из кармана записную книжку и начал загибать пальцы:

– Первое: плоскость – это скука смертная. Бесконечный серый порядок без событий. Второе: сфера – это уютно, но обречённо. Всё возвращается, включая ножи, но в конце концов всё схлопнется. Третье: седло – это паранойя и распад. Ничего не держится, всё разбегается.

– И какая же из них наша?

– А вот это, мальчик мой, и есть главный вопрос. Наши приборы говорят, что мы живём в плоской вселенной. Нулевая кривизна. Но тогда она должна быть бесконечной. А бесконечность, как мы видели, порождает скуку и копии. Но если она конечная, то должна быть кривизна. А её нет.

– Замкнутый круг?

– Бублик, – поправил Клавдий. – Или что-то похитрее. Геометрия говорит одно, топология – другое. Возможно, наш мир плоский, но свёрнутый. Как лист бумаги, склеенный в трубочку. Или в бублик.

Я вспомнил свой полёт по прямой и возвращение домой.

– Я же вернулся, – сказал я. – Значит, он свёрнут.

– Или ты просто накрутил круги по сфере, а плотности не хватило, чтобы ты это заметил, – Клавдий зевнул. – Короче, надо больше данных. Я слышал, в архивах есть упоминания о Топологии Бублеца. Но это уже на завтра. Сегодня я хочу выпить чего-нибудь крепкого и забыть этот дурацкий гиперболический храм, где у меня чуть борода не отвалилась от страха.

– У тебя богатая внутренняя жизнь, наставник, – заметил я.

– А у тебя, Вегас, богатая внешняя. Ты хоть заметил, что в сферическом храме мы стояли вверх ногами относительно друг друга, а гравитация всё равно тянула нас к поверхности?

– Заметил.

– И что ты понял?

– Что гравитация не знает, где верх, а где низ. Она просто притягивает к массе.

– Молодец. Усвоил урок. А теперь иди спать. Завтра полезем в бублик.

Я вышел из чулана и посмотрел в окно на звёзды. Где-то там, в складках пространства-времени, пряталась истинная форма нашего мира. И, кажется, у неё было отличное чувство юмора, раз она заставляла нас, двух магов, лазить по храмам древних геометров в поисках ответа на вопрос, который даже не факт что существует.

Но именно это и было прекрасно.

Весы Творения

Рассказ третий: Весы Творения. И немножко нервно

После посещения трёх храмов я надеялся на заслуженный отдых. Может быть, попить чай, почитать древние манускрипты, сходить на свидание к какой-нибудь нормальной девушке, которая не знает, что такое кривизна пространства. Но Клавдий, как выяснилось, отдыхать не собирался.

— Собирайся, — заявил он наутро, влетая в мою спальню без стука. Я как раз видел сон, в котором Вселенная была гигантским бубликом, а я пытался откусить от него кусочек, но бублик всё время уворачивался.

— Куда? — простонал я, натягивая одеяло на голову.

— В центр, — Клавдий уже рылся в моём шкафу, выбрасывая оттуда рубашки. — К точке отсчёта. К Большому Взрыву. К месту, где всё началось. Местные называют его "Разрыв Кокона".

Я сел на кровати.

— Наставник, до центра Вселенной миллиарды световых лет. Даже если мы телепортируемся, нас размажет по пространству-времени в тонкий блин.

— Не размажет, — Клавдий наконец нашёл то, что искал: старый пыльный плащ, расшитый рунами, которые светились в темноте. Я даже не знал, что у меня такое есть. — Я придумал защиту. И потом, нам не обязательно лететь физически. Мы можем посмотреть через Око Глубин. Это безопасно.

— А Око Глубин — это?

— Артефакт. Очень древний. Очень опасный. Я одолжил его у Гильдии Хранителей Времени. Они не знают, что я одолжил.

— Ты его украл?

— Позаимствовал для научных целей. Какая разница? Одевайся.

---

Око Глубин оказалось здоровенным хрустальным шаром размером с человеческую голову, внутри которого плавали разноцветные искры. Клавдий установил его в центре лаборатории, начертил вокруг десяток защитных кругов и зажёг семь свечей разного цвета.

— Смотри, — сказал он, положив ладони на шар. — Сейчас увидишь такое, от чего у предков волосы встали бы дыбом. Если бы у них были волосы. И если бы они умели смотреть в магические шары.

Шар засветился, и нас втянуло внутрь.

Это было похоже на падение в бесконечный колодец. Мы проносились мимо галактик, которые выглядели как пылинки, мимо скоплений, похожих на рои светлячков, мимо пустот, где не было вообще ничего. Чем дальше, тем плотнее становилась материя. Звёзды здесь рождались и умирали за секунды, выбрасывая фонтаны плазмы.

А потом мы увидели ЕГО.

В центре всего, в абсолютной пустоте, висели Гигантские Весы. Они были настолько огромны, что рядом с ними любая галактика показалась бы песчинкой. Две чаши, соединённые невидимой осью, парили в пространстве. На одной чаше лежал Кристалл. Чёрный, матовый, впитывающий свет. От него тянулись невидимые нити ко всей материи Вселенной — я чувствовал, как каждая звезда, каждая планета, каждая пылинка притягиваются к нему.

— Гравитация, — прошептал Клавдий. — Вся гравитация мира в одном кристалле. Красиво, правда?

На другой чаше сиял Источник. Он не был твёрдым — скорее, сгустком света, который пульсировал и переливался всеми цветами, какие только существуют. И ещё несколькими, для которых у нас нет названий. От него веяло холодом и неудержимой силой, которая толкала, растягивала, распирала пространство во все стороны.

— Тёмная энергия, — кивнул Клавдий. — Или Свет, как её называют древние. Сила, которая не даёт миру схлопнуться.

Стрелка весов замерла ровно посередине. Никаких колебаний. Идеальный баланс.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил наставник.

— Что плотность материи точно равна критической? — предположил я.

— Именно. Ни больше ни меньше. Гравитация и расширение уравновешены с ювелирной точностью. Если бы Кристалл весил хоть на крупицу больше, Вселенная уже давно сжалась бы в точку. Если бы Источник светил хоть на каплю ярче — всё разлетелось бы в пустоту, и даже муравьи не успели бы родиться.

Мы зависли в пространстве, глядя на это чудо. Весы Творения. Механизм, который держит наш мир в равновесии вот уже почти четырнадцать миллиардов лет.

— Кто это построил? — спросил я.

— Никто, — Клавдий пожал плечами. — Это не построено. Это естественный закон. Просто мы видим его в форме, которую можем понять. Древние любили такие метафоры.

В этот момент из темноты выплыла фигура.

Человек? Не совсем. Прозрачный, сотканный из звёздной пыли, с глазами, в которых вращались галактики. Он посмотрел на нас с лёгким недоумением, будто мы были мухами, залетевшими в его гостиную.

— Вы кто? — спросил я.

— Я? — фигура удивилась. — Я Хранитель Равновесия. Смотрю, чтобы стрелка не дёргалась. А вы кто такие и что тут делаете?

— Мы исследователи, — Клавдий попытался изобразить достоинство, но в присутствии существа из звёздной пыли это выглядело жалко. — Изучаем форму Вселенной.

— А-а-а, — Хранитель понимающе кивнул. — Туристы, значит. Каждый миллион лет тут кто-нибудь появляется. То пророки, то демиурги, то просто любопытные маги. Все хотят посмотреть на Весы. А потом идут и пишут трактаты. Скучно.

— И часто стрелка дёргается? — спросил я, не в силах оторвать взгляд от весов.

— Никогда, — Хранитель зевнул. — Вот уже вечность стоит на месте. Иногда я даже засыпаю. А вы не бойтесь, стойте тихо, ничего не трогайте. Если сдвинете равновесие хоть на волосок, мир схлопнется быстрее, чем вы успеете сказать "ой".

Мы замерли.

— А что будет, — осторожно спросил Клавдий, — если всё-таки... ну, теоретически... гравитация перевесит?

— Великое Сжатие, — равнодушно ответил Хранитель. — Вся материя, всё пространство, всё время схлопнется в точку. В сингулярность. Потом, может быть, снова взорвётся. Новая Вселенная. Новые правила. Но вам там уже не понравится.

— А если перевесит расширение?

— Великий Разлёт. Пространство будет растягиваться быстрее скорости света. Галактики разбегутся так далеко, что перестанут видеть друг друга. Материя истончится до отдельных атомов, атомы распадутся на частицы, частицы растворятся в вакууме. И останется только пустота. Холодная, тёмная, бесконечная пустота.

Мы помолчали. Картина вырисовывалась невесёлая.

— А почему они висят именно так? — спросил я, кивая на Кристалл и Источник. — Почему не упадут друг на друга?

— Потому что между ними — время, — Хранитель улыбнулся впервые за разговор. Улыбка у него была жутковатая — зубы сверкали, как сверхновые. — Время держит их на расстоянии. Пока оно течёт, равновесие сохраняется. Остановите время — и всё рухнет.

— А время можно остановить?

— Можно, — Хранитель пожал плечами. — Но я не советую. Мне потом убирать.

В этот момент что-то пошло не так.

Стрелка весов дрогнула.

— Что за... — Хранитель подлетел к весам, всматриваясь в показания. — Этого не может быть.

Кристалл на мгновение мигнул, став чуть темнее. Источник вспыхнул ярче. Стрелка качнулась в сторону Источника.

— Расширение усиливается! — заорал Клавдий. — Тёмная энергия перевешивает!

— Вижу, не слепой! — рявкнул Хранитель. Он начал быстро колдовать, вплетая в пространство какие-то золотые нити. — Кто-то вмешивается в баланс! Кто-то тянет энергию из Источника!

— Мы ничего не делали! — я поднял руки, показывая, что они пусты.

— Не вы, — Хранитель прищурился. — Где-то далеко. В одном из рукавов галактики. Кто-то использует сырую тёмную энергию для своих заклинаний. Паразиты!

Стрелка качнулась ещё сильнее. Края весов начали искрить.

— Этого не может быть, — пробормотал Клавдий. — Тёмная энергия не поддаётся манипуляциям. Это фундаментальная сила!

— Раньше не поддавалась, — Хранитель сплюнул (звёздной пылью). — А теперь, видите ли, нашлись умники. Быстро убирайтесь отсюда, я буду стабилизировать баланс. А вы, — он ткнул в нас пальцем, из которого вылетела искра, — найдите этих идиотов и остановите, пока они не разорвали Вселенную!

Нас вышвырнуло из Ока Глубин с такой силой, что мы пролетели через всю лабораторию и врезались в стеллаж с законсервированными молниями. Банки посыпались на головы, молнии засверкали, создавая эффект дешёвого фейерверка.

— Твою ж за ногу, — Клавдий выполз из-под обломков, отряхивая мантию. — Паразиты. Какие ещё паразиты? Кто вообще способен воровать тёмную энергию?

— Может, это те, кто строил храмы? — предположил я, потирая ушибленный копчик.

— Древние? Они давно вымерли. Или ушли в другие измерения. Или просто спят. Но воровать энергию у Источника — это самоубийство. Если баланс нарушится, они погибнут первыми.

— Значит, у них есть план.

Клавдий задумался. Потом достал из кармана фляжку с укрепляющим эликсиром и сделал большой глоток.

— Ладно, — сказал он. — Значит, так. У нас есть новая задача. Найти тех, кто тянет энергию из Источника, и вправить им мозги. Потому что если они продолжат, мы все станем либо точкой, либо пустотой. А я ещё не дописал свои мемуары.

— У тебя есть мемуары?

— Будут. Если выживем. Пошли.

— Куда?

— Искать следы тёмной магии. Это не просто так. Кто-то очень могущественный решил поиграть с огнём. Или со Светом. Боюсь, этот кто-то сидит гораздо ближе, чем нам хотелось бы.

Мы вышли из лаборатории. За окном всё так же мирно светили звёзды. Никто бы не подумал, что где-то там, в центре мироздания, гигантские весы только что качнулись, и равновесие, державшееся миллиарды лет, дало трещину.

— Знаешь, — сказал я Клавдию, когда мы спускались по лестнице, — когда я поступал в магическую академию, мне обещали, что я буду изучать звёзды, предсказывать судьбы и варить любовные зелья.

— И кто обещал?

— Ректор на вступительной лекции.

— Врёт ваш ректор, — Клавдий хлопнул дверью. — Магия — это всегда проблемы. Либо драконы, либо демоны, либо конец света. А теперь у нас ещё и Вселенная разваливается. Романтика.

Я вздохнул и пошёл за ним. Куда деваться? Если уж суждено спасать мироздание, то хотя бы в хорошей компании. А Клавдий, при всей своей ворчливости, был лучшим наставником, о котором можно мечтать.

Особенно когда он не крадёт древние артефакты у Хранителей Времени.

Бесконечная Башня

Рассказ четвертый: Бесконечная Башня

После возвращения от Весов Творения мы с Клавдием пребывали в состоянии, которое лучше всего описывается фразой «на грани нервного срыва». Стрелка качнулась. Кто-то воровал тёмную энергию. Вселенная могла схлопнуться или разлететься в любой момент. А мы понятия не имели, где искать паразитов.

— Надо смотреть дальше, — сказал Клавдий на третий день бесплодных размышлений. — За горизонт.

— За горизонт событий? — уточнил я. — Это невозможно. Там ничего не видно. Свет оттуда ещё не долетел.

— Есть способ, — наставник погладил бороду. В последние дни она у него топорщилась в разные стороны, как встревоженный ёж. — Око Глубин показало нам центр. Но есть артефакт посильнее. «Око Предвидения». Говорят, оно заглядывает за любой горизонт. Видит то, что скрыто от смертных.

— И где оно?

— В Башне Бесконечности, — Клавдий произнёс это таким тоном, будто сообщал, что артефакт лежит у него в кармане.

— А Башня Бесконечности где?

— Нигде. И везде. Это не место, мальчик мой. Это состояние. Говорят, она стоит на границе между наблюдаемой Вселенной и тем, что за ней. Попасть туда можно, только если очень сильно захотеть. И если повезёт.

— Или не повезёт? — уточнил я.

Клавдий промолчал. Это было плохим знаком.

---

Мы готовились три дня. Клавдий заставил меня выучить двенадцать защитных заклинаний, три способа ментальной блокировки и один метод быстрого возврата, который работал, только если ты не забыл своё имя. Потом мы выпили по кубку укрепляющего зелья, сели в круг и закрыли глаза.

— Сосредоточься на желании, — прошептал Клавдий. — На чистом желании узнать правду. Без страха, без надежды. Только знание.

Я сосредоточился. И провалился.

---

Мы стояли в пустоте. Вокруг не было ничего — ни звёзд, ни пыли, ни даже тьмы. Пустота здесь была абсолютной, она не имела цвета и плотности, она просто была. А прямо перед нами, из ниоткуда в никуда, уходила Башня.

Она была бесконечной. Я понял это не умом, а кожей, каждой клеточкой тела. Башня уходила вверх настолько далеко, что сознание отказывалось это воспринимать. И вниз — тоже. Она росла из пустоты и уходила в пустоту, и у неё не было ни начала, ни конца.

— Мать моя женщина, — выдохнул Клавдий. Редко можно было услышать от него такие выражения. — Она действительно бесконечна.

Мы подошли ближе. Башня состояла из бесчисленного количества этажей. На каждом этаже горело окно. В каждом окне мы видели... лабораторию.

Нашу лабораторию.

— Это галлюцинация, — твёрдо сказал я. — Нас кто-то атакует ментально.

— Нет, — Клавдий побледнел. — Это не галлюцинация. Это бесконечная Вселенная. Помнишь, я говорил? Если пространство бесконечно и материи в нём бесконечно много, то любое событие с ненулевой вероятностью происходит бесконечное число раз. В том числе и существование нашей лаборатории. И нас самих.

— То есть...

— То есть на каждом этаже этой башни — мы. Другие мы. Копии. Варианты.

Мы вошли внутрь. Башня гудела от тишины — странной, многоголосой тишины, какая бывает только в местах, где слишком много жизни, замершей в ожидании.

Первый этаж. Дверь с табличкой «Лаборатория № 1». Мы заглянули в окно.

Там сидели мы. Я и Клавдий. Они пили чай и спорили о чём-то. Наш Клавдий почесал затылок.

— Смотри, у него борода короче, — заметил он. — И мантия чище. Наверное, этот вариант меньше лазает по порталам.

— Пойдём дальше, — я дёрнул наставника за рукав. Мне было не по себе.

Второй этаж. Лаборатория № 2. Здесь мы спали. Оба в креслах, с открытыми ртами. Клавдий храпел так, что дрожали стёкла.

— Я так храплю? — обиженно спросил наставник.

— Иногда громче, — честно ответил я.

Третий этаж. Лаборатория № 3. Пусто. Только на столе лежала записка: «Ушли за пивом. Вернёмся через тысячу лет».

— Оптимисты, — фыркнул Клавдий.

Мы поднимались всё выше. На десятом этаже копия Клавдия учила копию меня варить эликсир бессмертия. На сотом — мы дрались на мечах. На тысячном — обнимались и плакали. На десятитысячном — лаборатория была пуста и затянута паутиной.

— Сколько можно? — взмолился я где-то около миллионного этажа. Ноги не болели, потому что это был астрал, но голова раскалывалась от количества увиденного.

— Бесконечно можно, — Клавдий мрачнел с каждым этажом. — В этом и проблема.

На этаже с номером, который невозможно было запомнить, мы увидели нечто странное. Лаборатория выглядела обычно, но за столом сидел только один Клавдий. Меня не было.

— Где я? — спросил я.

— Может, в туалете? — предположил наставник.

Мы заглянули внимательнее. Клавдий в лаборатории сидел неподвижно и смотрел в одну точку. На столе перед ним лежал мой посох. Сломанный пополам.

— Ох, — сказал наш Клавдий. — Кажется, в этом варианте ты не выжил.

Мне стало холодно. Я представил, как где-то в бесконечности я мёртв. И это не просто фантазия — это реальность. Где-то там, за этим окном, меня нет.

— Пойдём, — прошептал я.

Мы пошли дальше. На следующем этаже я убивал Клавдия. Топором. Во сне.

— Вегас, — голос наставника дрогнул. — Ты бы никогда...

— Конечно нет! — заорал я. — Это не я! Это какой-то другой я! Психопат!

— Но это ты. Другой, но ты. Твоя копия. Твоя вероятность.

Я заткнул уши. Бесполезно — в астрале это не работает.

Этажи мелькали. Мы видели тысячи вариаций. Где я был королём, а Клавдий — шутом. Где Клавдий был всесильным магом, а я — его ручным драконом. Где мы были женщинами. Где мы были камнями. Где мы были богами. Где мы были ничем.

— Хватит! — закричал я. — Я не хочу больше видеть!

— Мы ещё не дошли до Ока, — Клавдий схватил меня за плечо. — Нам нужен ответ. Где-то здесь есть комната с артефактом. Мы должны найти её.

— А если она на бесконечном этаже? Мы будем идти вечно!

— Может быть, — наставник вздохнул. — Но у нас нет выбора.

Мы пошли дальше. И чем дальше мы шли, тем сильнее меня охватывало отчаяние. Если всё это существует — все эти варианты, все эти жизни, все эти смерти — то что вообще имеет значение? Какой смысл в моих поступках, если в бесконечной башне есть версия меня, которая поступила наоборот, и ещё одна, которая поступила как-то иначе, и ещё миллиард, где я вообще не родился?

— Я ничего не значу, — сказал я вслух.

— Ты значишь, — ответил Клавдий. — Но только для себя. И для меня. А для Вселенной... для бесконечной Вселенной ты — просто статистическая погрешность.

— Спасибо, утешил.

— Я учёный, а не психотерапевт.

На каком-то этаже (номер горел багровым — 666 666 666) мы увидели лабораторию, где сидели сразу трое. Два Клавдия и один я. Они спорили.

— Не может быть двух Клавдиев! — заорал тот, что был справа. — Я уникален!

— По твоей логике, — спокойно ответил левый, — уникальность в бесконечности невозможна. Значит, ты ошибаешься.

— Заткнитесь оба, — простонал я посередине. — У меня от вас голова трещит.

Наш Клавдий почесал затылок.

— А ведь он прав. В бесконечной Вселенной возможно всё. Даже два Клавдия в одной лаборатории. И три. И бесконечность.

— Хватит философии! — рявкнул я. — Идём дальше!

Мы поднимались всё выше. Этажи становились страннее. Гравитация работала вбок. Время текло задом наперёд. В одной лаборатории мы увидели себя, но в отражении зеркала, и отражения махали нам руками, пытаясь что-то сказать. В другой — нас не было, но на столе дымился свежий чай.

А потом мы вошли в комнату, где Око Предвидения стояло на постаменте, а перед ним сидел... я.

— Присаживайтесь, — сказал я. — Ждал вас.

— Ты — это я? — спросил я.

— Один из, — пожал плечами двойник. — Конкретно этот экземпляр. Мы с тобой разошлись где-то на этапе выбора жизненного пути. Я решил сидеть здесь и смотреть, ты решил бродить по башне. Оба решения имеют право на существование.

— Ты смотрел в Око? — спросил Клавдий.

— Да. И знаешь, что я увидел?

— Что?

— Бесконечность, — двойник улыбнулся грустно. — Знаете, в чём главная проблема бесконечности? Она лишает смысла любое знание. Я теперь знаю всё. Абсолютно всё. Все варианты будущего, все варианты прошлого, все варианты настоящего. И что мне с этим делать? Выбирать? Но любой выбор уже сделан где-то в бесконечности. Радоваться? Но радость уже была. Бояться? Но страх уже прошёл.

— И как ты с этим живёшь?

— Никак, — двойник развёл руками. — Я просто сижу. Потому что любое действие бессмысленно. В бесконечной Вселенной всё уже случилось. И случится. И не случится. Одновременно.

— А как же свобода воли? — спросил я.

Двойник рассмеялся. Смех был жутким — слишком громким для такой маленькой комнаты.

— Свобода воли в бесконечности? Друг мой, если существует бесконечное количество вселенных, то в одной из них ты выбираешь одно, в другой — другое. Твой выбор — просто иллюзия. Ты уже выбрал всё. И ничего. Ты — марионетка вероятности.

Я посмотрел на Клавдия. Наставник побледнел так, что стал похож на мел.

— Это хуже, чем я думал, — прошептал он. — Гораздо хуже. Если Вселенная бесконечна, наука бессильна. Мы не можем ничего предсказать, потому что любое предсказание где-то сбывается, а где-то нет. Мы не можем ничего доказать, потому что любой эксперимент в бесконечности имеет бесконечное число исходов.

— Именно, — кивнул двойник. — Наука умирает в бесконечности. Остаётся только вера. Или отчаяние. Я выбрал отчаяние. Оно честнее.

Мы сидели молча. Я смотрел на двойника, на его пустые глаза, на его безжизненную позу, и понимал: это может стать моим будущим. Если мы не найдём способ ограничить Вселенную, если бесконечность окажется реальностью, то любой, кто заглянет слишком глубоко, станет таким. Пустым. Сломленным знанием.

— Я не хочу так, — сказал я.

— Тогда не смотри в Око, — посоветовал двойник. — Иди обратно. Живи в неведении. Оно спасает.

— Но нам нужно знать, кто крадёт тёмную энергию! — возразил Клавдий. — Без этого Вселенная погибнет!

— Какая разница? — двойник пожал плечами. — Погибнет одна вселенная. Или не погибнет. В бесконечности это не имеет значения. Где-то она уже погибла. Где-то ещё нет. Где-то даже не родилась. Вам не спасти свой мир. Вы можете только сделать выбор, как в нём жить.

Клавдий встал. Лицо его обрело знакомое упрямое выражение.

— Я не согласен, — сказал он твёрдо. — Даже если Вселенная бесконечна, эта конкретная лаборатория, этот конкретный момент, эта конкретная угроза — реальны для нас. И я не собираюсь сдаваться только потому, что где-то в бесконечности есть версия меня, который уже сдался.

— Героически, — двойник зевнул. — Но глупо. Впрочем, выбирайте. У вас всегда есть выбор. Иллюзия выбора.

Мы вышли из комнаты. Я обернулся: двойник уже не смотрел на нас. Он снова уставился в Око, погружаясь в бесконечность своих знаний.

— Клавдий, — сказал я, когда мы начали спускаться. — А если Вселенная действительно бесконечна?

— Тогда мы придумаем, как с этим жить, — буркнул наставник. — Будем считать, что бесконечность — это математическая абстракция, а физика работает только в наблюдаемой части. Или найдём способ ограничить её топологически. Или...

— Или?

— Или сойдём с ума, как тот бедняга наверху. Но я предпочитаю первые два варианта.

Мы спускались долго. Этажи мелькали, но теперь они не пугали. Я смотрел на окна и думал: где-то там я счастлив. Где-то несчастен. Где-то мёртв. Где-то бессмертен. Но здесь и сейчас я жив, я рядом с Клавдием, и у нас есть дело. И пока это так — остальное неважно.

На выходе из Башни мы обернулись. Она уходила в бесконечность, и в каждом окне горел свет.

— Знаешь, — сказал я, — а ведь она красивая.

— Бесконечность? — Клавдий хмыкнул. — Только если не думать о том, что там внутри.

— Нет, Башня. Как символ. Бесконечность возможностей.

— И бесконечность ужасов, — наставник вздохнул. — Ладно, пошли. Нам нужно спасать мир. Или не спасать. Какая, к чёрту, разница? Выбор за нами.

Мы шагнули в портал и очнулись в лаборатории. За окном всё так же мирно светили звёзды. Клавдий посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.

— Знаешь, что я понял?

— Что?

— Бесконечность — это не про нас. Мы — конечные. У нас есть начало и будет конец. И пока мы здесь, в этом конечном отрезке, наши поступки имеют значение. Хотя бы для нас.

— Философский вывод для мага, который только что видел бесконечную башню с бесконечными копиями себя.

— А я практичный маг, — Клавдий достал фляжку. — Будешь?

— Буду.

Мы выпили за конечность. За то, что мы — не статистическая погрешность. За то, что завтра мы продолжим искать паразитов, ворующих тёмную энергию. За то, что даже в бесконечной Вселенной можно жить так, будто ты единственный.

Потому что для себя ты и есть единственный. Остальные — просто тени на стенах бесконечной башни.

Топология Бублеца

Рассказ пятый: Топология Бублеца

После возвращения из Бесконечной Башни мы с Клавдием неделю не разговаривали. Нет, мы, конечно, обменивались дежурными фразами вроде «подай эликсир» или «ты опять сжёг мою мантию», но глубоких бесед избегали. Каждый переваривал увиденное по-своему.

Я, например, каждую ночь просыпался в холодном поту, потому что мне снилось, что я сижу в комнате с Оком и смотрю в бесконечность, а мои глаза постепенно превращаются в стеклянные шарики. Клавдий, судя по мешкам под глазами, спал не лучше.

— Так дальше нельзя, — объявил он утром восьмого дня, врываясь в мою спальню с традиционным бесцеремонным стуком. — Мы раскисаем. А у нас дело.

— Какое дело? — простонал я, натягивая одеяло на голову. — Вселенная бесконечна, всё бессмысленно, мы просто кучки атомов в бесконечном море вероятностей...

— А вот это прекрати, — Клавдий стащил с меня одеяло. — Бесконечность — это ещё не доказанный факт. Это одна из версий. А я, между прочим, тут теорию разработал.

Я приоткрыл один глаз.

— Теорию?

— Именно. Помнишь наш разговор про топологию? Геометрия — это про кривизну. А топология — про глобальную структуру. Так вот, я думаю, что мы живём в плоской, но конечной Вселенной.

Я сел на кровати.

— Как это возможно? Плоская — значит, бесконечная. Это аксиома.

— Это аксиома для листа бумаги, — Клавдий довольно потёр руки. — А если этот лист свернуть в трубочку? Или склеить краями? Геометрия останется плоской, параллельные линии не пересекутся, сумма углов треугольника — 180 градусов. Но объём будет конечным.

— Трубочка? — я попытался представить. — То есть мы живём внутри гигантской трубы?

— Или бублика. Или чего-то более сложного. Математики называют это трёхмерным тором. Я называю «Небесный Бублик». Звучит аппетитнее.

Я почесал затылок. Идея была безумной, но красивой. Бесконечность пугала, а бублик — что может быть безобиднее бублика?

— И как это проверить?

— Очень просто, — Клавдий подмигнул. — Мы построим Зеркало Глубин.

---

Зеркало Глубин оказалось чудовищно сложным устройством. Это был гибрид телескопа, магического кристалла и машины времени. Принцип работы Клавдий объяснил на пальцах:

— Свет движется по прямой. Если Вселенная замкнута, как бублик, то свет может обогнуть её и вернуться к точке старта. Значит, если мы посмотрим достаточно далеко, мы можем увидеть... самих себя. В прошлом.

— Свой затылок? — уточнил я.

— Именно. Или свою лабораторию. Или Землю. Вопрос в том, как далеко это «достаточно далеко». Наша Вселенная может быть огромной. Свет мог идти миллиарды лет, чтобы сделать полный круг.

— И как мы поймаем такой свет? Он же слабый. Рассеянный.

— А вот тут начинается магия, — Клавдий любовно погладил конструкцию из хрусталя и серебра. — Зеркало Глубин фокусирует не просто свет, а свет, который прошёл полный цикл. Оно отсеивает всё локальное, оставляя только замкнутые траектории.

— То есть мы будем смотреть в пустоту и надеяться увидеть там себя?

— Примерно так. Годы наблюдений, тонны терпения и щепотка удачи. Что может пойти не так?

Я промолчал. За время наших приключений я усвоил, что на этот вопрос лучше не отвечать. Потому что ответ всегда находится, и он всегда неприятный.

---

Первые полгода мы ничего не видели.

Каждую ночь мы садились перед Зеркалом, настраивали его на разные участки неба и всматривались в глубины космоса. Зеркало показывало пустоту. Иногда — далёкие галактики. Иногда — красивые туманности. Но никаких повторений, никаких признаков того, что свет уже где-то был.

— Может, бублик слишком большой, — ворчал Клавдий, растирая затёкшую спину. — Или мы не туда смотрим. Или я вообще ошибся в расчётах.

— Ты? Ошибся? — я изобразил удивление. — Невозможно.

— Цыц, ученик. Я имею право на погрешность. В пределах разумного.

На седьмой месяц я начал замечать странность. В одном секторе неба, совсем маленьком, едва заметном, Зеркало показывало лёгкое искажение. Будто картинка немного двоилась.

— Клавдий, глянь-ка.

Наставник подошёл, вгляделся. Потом протёр глаза. Потом достал увеличительное стекло (зачем магу увеличительное стекло, когда есть магия — загадка, но он любил старые инструменты).

— Это оно, — выдохнул он. — Кажется.

Мы начали наблюдать за этим сектором каждый день. Искажение становилось чуть ярче. Через месяц мы уже могли разглядеть контуры. Ещё через два — начали понимать, что видим.

— Это башня, — сказал я севшим голосом. — Наша башня.

— Не может быть, — Клавдий побледнел. — Свет идёт от нас. Значит, он должен был обогнуть Вселенную и вернуться. Но если мы видим башню, значит...

— Значит, мы смотрим на себя в прошлом.

Мы замерли. Перед нами, в Зеркале Глубин, медленно проступало изображение нашей лаборатории. Оно было размытым, искажённым миллиардами световых лет пути, но это была она. Чёрный обсидиан, звёздное серебро на шпиле, даже флюгер в виде дракона, которого Клавдий приделал назло соседям.

— Смотри, — прошептал я.

В окне лаборатории мелькнула фигура. Кто-то ходил внутри. Мы увеличили изображение, насколько позволяла магия, и увидели... себя. Двое магов, склонившихся над каким-то прибором.

— Это мы устанавливаем Зеркало, — Клавдий сглотнул. — Несколько тысяч лет назад.

— Несколько тысяч? Но Вселенной всего четырнадцать миллиардов! Если свет обошёл её за несколько тысяч лет, значит...

— Значит, наша Вселенная гораздо меньше, чем мы думали. Гораздо.

Мы смотрели на самих себя в прошлом. Это было жутковатое зрелище. Мы копошились в лаборатории, не подозревая, что за нами наблюдают из будущего. В какой-то момент прошлый Клавдий поднял голову и посмотрел прямо в нашу сторону. На мгновение мне показалось, что он нас видит. Но нет — просто совпадение.

— Что будем делать? — спросил я.

— Наблюдать, — Клавдий не отрывался от Зеркала. — Это величайшее открытие в истории магии. Мы доказали, что Вселенная конечна. Что она замкнута. Что свет может обойти её кругом.

— И что мы видим только один цикл?

— Пока один. Но если свет прошёл один круг, значит, мог пройти и два. И три. И больше. Вопрос в том, как далеко мы можем заглянуть.

Я представил себе свет, который идёт по кругу миллиарды лет, накручивая виток за витком. Каждый виток — ещё одно изображение прошлого. Если у нас будет достаточно мощное Зеркало, мы сможем увидеть рождение Вселенной. Или даже то, что было до неё.

— Это опасно, — сказал я. — Помнишь Башню? Бесконечность отражений? Если мы увидим слишком много...

— Помню, — Клавдий помрачнел. — Но у нас нет выбора. Нам нужно знать, кто крадёт тёмную энергию. И если эти паразиты существуют в нашей Вселенной, мы должны их найти. Даже если придётся перебрать все отражения до самого начала.

Мы продолжили наблюдать. Дни превращались в недели, недели — в месяцы. Мы видели себя за разными занятиями: спорящими, пьющими чай, спящими, роняющими реактивы. Один раз прошлый Клавдий чуть не поджёг лабораторию, и мы дружно рассмеялись, потому что это случилось всего неделю назад в нашем времени, и мы до сих пор проветривали помещение.

— Забавно, — заметил я. — Мы смотрим на себя, а они не знают, что мы на них смотрим. А те, кто будет смотреть на нас в будущем, тоже не будут знать, что мы их видели.

— Цикличность бытия, — Клавдий философски пожал плечами. — Всё возвращается на круги своя. Буквально.

На шестой месяц наблюдений мы заметили аномалию. В одном из отражений, самом дальнем, которое мы смогли поймать, лаборатория выглядела иначе. Стены были не чёрными, а серыми. Вместо нашего флюгера на шпиле висел какой-то чужой символ.

— Это не мы, — сказал я.

— Значит, не только мы, — Клавдий нахмурился. — В этой Вселенной есть кто-то ещё. Кто-то, кто построил такую же башню, но другого цвета. Кто-то, чей свет тоже идёт по кругу и пересекается с нашим.

— Паразиты?

— Или жертвы. Или просто соседи. Мы не знаем.

Мы попытались разглядеть детали, но изображение было слишком размытым. Свет прошёл слишком много кругов, прежде чем попасть в наше Зеркало. Мы видели лишь силуэты, тени, намёки.

— Нужно строить более мощное Зеркало, — решил Клавдий. — Такое, которое сможет заглянуть на десятки кругов назад. Тогда мы увидим, кто они и откуда взялись.

— А если они увидят нас?

— Пусть видят, — наставник усмехнулся. — Мы не прячемся. Мы ищем правду. А правда, как известно, всегда найдёт способ укусить за задницу.

Я вздохнул. Наш бублик оказался не таким уютным, как хотелось бы. В нём завелись соседи. Или паразиты. Или кто-то третий. И теперь нам предстояло не только спасать Вселенную от дисбаланса, но и разбираться с соседями по тору.

— Клавдий, — спросил я, когда мы закончили наблюдения и собирались ложиться спать. — А если эти соседи — мы? Но из другого цикла? Другая версия, как в Башне?

— Возможно, — наставник зевнул. — Всё возможно в этой чокнутой Вселенной. Но если они — мы, значит, они тоже ищут истину. И значит, мы можем объединиться. А если они не мы... тогда будем думать.

Он ушёл в свою спальню, а я остался у Зеркала. Вглядываясь в тёмное стекло, я думал о том, сколько ещё тайн скрывает наш бублик. Сколько отражений, сколько циклов, сколько других нас ждут своего часа в глубинах пространства-времени.

Где-то там, в серой башне под чужим символом, возможно, сидел другой я и смотрел на нас. И тоже задавался вопросом: кто они, эти соседи? Друзья? Враги? Или просто тени на стене гигантской пещеры, которую мы называем Вселенной?

Ответа не было. Но Зеркало Глубин обещало, что однажды мы его найдём. Даже если придётся обогнуть бублик тысячу раз.

Край Мира или Стена Снов

Рассказ шестой: Край Мира или Стена Снов

Мы построили второе Зеркало Глубин. Потом третье. Потом пятое. Каждое следующее было мощнее предыдущего, каждое позволяло заглянуть дальше, увидеть больше циклов. И каждый раз мы видели одно и то же: серую башню с чужим символом. Она появлялась в каждом пятом отражении, иногда ближе, иногда дальше, но неизменно присутствовала.

— Они там живут, — сказал Клавдий после года наблюдений. — Постоянно. Как мы в своей.

— И мы так и не знаем, кто они.

— Не знаем. Но Весы качаются всё сильнее. Воровать тёмную энергию продолжают. И если это они...

— То нам придётся с ними встретиться.

Клавдий долго молчал, глядя на звёзды. Потом повернулся ко мне:

— Есть только один способ узнать, что за горизонтом. За горизонтом наблюдаемой Вселенной. Надо туда сходить.

— Ты с ума сошёл. Это миллиарды световых лет. Даже в астрале мы не сможем...

— Не в астрале, — перебил наставник. — Сознанием. Но не просто так, а через время. Мы пойдём сквозь циклы. С каждым кругом света мы будем приближаться к границе. А когда дойдём до самого первого света, до момента рождения Вселенной, мы увидим край. Если он есть.

— А если его нет?

— Если его нет, мы упадём в бесконечность. И не вернёмся.

Я посмотрел на Клавдия. Он выглядел старым и усталым, но глаза горели тем же безумным огнём, что и в день нашей первой встречи.

— Рискнём? — спросил я.

— А у нас есть выбор? Весы скоро рухнут. Если мы не остановим тех, кто крадёт энергию, никакой бублик нас не спасёт.

Мы рискнули.

---

Подготовка заняла месяц. Клавдий собрал все наши записи, все наблюдения Зеркал, все математические выкладки. Мы начертили карту циклов — сложную спираль, закручивающуюся вокруг оси времени. Где-то на самом дне этой спирали, в центре всего, находилась точка начала. Разрыв Кокона. Большой Взрыв.

— Мы нырнём туда, — объяснил Клавдий. — Будем скользить по световым лучам, которые идут от самого рождения. Они должны помнить границу. Если она есть.

— А если Вселенная действительно бесконечна? Мы просто будем падать вечно?

— Тогда мы станем частью бесконечности. Тоже неплохой способ провести вечность. Но я надеюсь на конечность. Я уже староват для бесконечных путешествий.

Мы легли в круги, выпили зелья, закрыли глаза. И провалились.

---

Сначала была тьма. Потом появился свет — слабый, далёкий, едва заметный. Мы скользили по нему назад, против течения времени. Циклы мелькали как кадры старого кино. Вот мы с Клавдием смотрим в Зеркало. Вот мы спорим о чём-то. Вот я ещё молодой ученик, только пришедший в башню. Вот Клавдий моложе, без бороды, смеётся над какой-то шуткой.

Дальше — темнота. Людей нет. Только звёзды. Галактики кружатся в медленном танце, разбегаются, сталкиваются, рождаются и умирают. Мы летим сквозь них, не касаясь, не замедляясь.

— Сколько прошло? — спросил я.

— Миллиарды лет, — голос Клавдия звучал странно, будто издалека. — Мы приближаемся к началу.

Звёзды стали редеть. Галактики исчезли. Вокруг сгущался туман — первозданный водород, ещё не собравшийся в светила. Становилось жарко. Свет вокруг нас был таким ярким, что слепил даже в астрале.

— Ещё немного, — прошептал Клавдий. — Ещё чуть-чуть.

А потом туман кончился. Мы вылетели в абсолютную пустоту. Вокруг не было ничего — ни материи, ни света, ни времени. Только бесконечная серая мгла, которая не была ничем.

— Где мы? — спросил я.

— За горизонтом, — ответил Клавдий. — За пределами наблюдаемой Вселенной. Там, куда ещё не дошёл свет от Большого Взрыва. Там, где времени ещё нет.

— Здесь ничего нет.

— Есть, — наставник указал вперёд.

Я присмотрелся. Вдали, на границе видимости, что-то было. Стена. Огромная, серая, уходящая в бесконечность во все стороны. Она не отражала свет, не излучала тепло, просто висела в пустоте, отделяя что-то от чего-то.

— Край, — выдохнул я.

— Или Стена Снов, как называли её древние. Граница мироздания. За ней — Ничто. Абсолютное, бесконечное Ничто. Не вакуум, не пустота. Отсутствие всего. Даже отсутствия.

Мы подлетели ближе. Стена была гладкой, холодной, безжизненной. Ни трещинки, ни выступа, ни намёка на то, что по ту сторону что-то есть.

— Можно пройти сквозь? — спросил я.

— Можно попробовать. Но я не советую. За этой стеной нет пространства-времени. Там не действуют законы физики. Там не действует магия. Там не действует ничего. Если мы шагнём туда, мы просто перестанем существовать. Растворимся в Ничто.

— Тогда зачем мы здесь?

— Чтобы увидеть, — Клавдий обернулся. — Чтобы знать. А ещё...

Он указал в сторону. Я повернулся и увидел их.

Существа. Много существ. Они стояли вдоль Стены на некотором расстоянии друг от друга, неподвижные, как статуи. Прозрачные, сотканные из света и тьмы одновременно, с глазами, в которых вращались галактики. Такие же, как Хранитель Равновесия. Но другие.

— Хранители, — сказал Клавдий. — Все, кто следил за балансом. За всеми вселенными.

— За всеми?

— Смотри.

Я присмотрелся и понял. Стена была не одна. Она уходила вдаль, но по мере движения взгляда я замечал разрывы, просветы, за которыми виднелись другие стены. И за каждой стеной — своя Вселенная. Свои галактики, свои законы, свои Хранители.

— Мультивселенная, — прошептал я. — Бесконечность вселенных.

— Конечных, — поправил Клавдий. — Каждая конечна. Каждая имеет свою форму, свой размер, свои границы. Но все вместе они образуют бесконечность. Бесконечность конечных миров.

Мы медленно плыли вдоль Стены, разглядывая соседей. За одной из стен я увидел багровую Вселенную — все галактики там были красными, как раскалённые угли. За другой — синюю, ледяную. За третьей — пульсирующую, как сердце.

— А где наша? — спросил я.

Клавдий указал на одну из стен. Я присмотрелся и узнал. За ней мерцали знакомые созвездия, крутились знакомые галактики. Где-то там, внутри этого пузыря реальности, осталась наша башня, наш бублик, наши проблемы.

— Красиво, — сказал я.

— А вот и наши воришки, — Клавдий кивнул в сторону.

Я увидел их. Несколько существ, похожих на Хранителей, но меньше размером, суетливее, стояли у нашей Стены и тянули от неё тонкие светящиеся нити. Нити уходили сквозь Стену внутрь нашей Вселенной.

— Они тянут энергию прямо из Стены? — изумился я. — Но там же Ничто!

— Не из Стены. Из-за Стены. Из соседней Вселенной. Они воруют тёмную энергию у соседей. Перекачивают к нам. Поэтому у нас баланс нарушается — нам энергии слишком много, а у соседей слишком мало.

— Но зачем?

— Затем, что они не хотят, чтобы их Вселенная расширялась слишком быстро. Они замедляют своё расширение, перебрасывая энергию к нам. А мы распухаем.

— Паразиты, — выдохнул я. — Самые настоящие паразиты.

— Или просто выживальщики, — Клавдий вздохнул. — Кто знает, какие у них мотивы. Но факт остаётся фактом: из-за них наша Вселенная качается на грани катастрофы.

Мы подлетели к воришкам. Они нас не замечали — слишком заняты были своей кражей. Я разглядел их лица: измождённые, испуганные, с постоянным выражением тревоги. Им было не до нас.

— Что будем делать? — спросил я.

— Поговорим, — Клавдий шагнул вперёд.

Он коснулся одного из существ. Тот вздрогнул, обернулся, и в глазах его отразился такой ужас, будто он увидел призрака.

— Вы... вы изнутри? — прошептал он. — Как вы выбрались?

— Мы маги, — скромно ответил Клавдий. — Мы многое можем. А вы, я вижу, тоже маги. Только из другой вселенной.

Существо замялось, но потом кивнуло.

— Наш мир умирает, — сказало оно. — Расширение слишком быстрое. Мы нашли способ перебрасывать энергию в соседние вселенные. Так мы замедляем свой распад. Мы не хотели вам зла...

— Но вы нам его причиняете, — жёстко сказал я. — Наши Весы качаются. Ещё немного — и мы схлопнемся или разлетимся.

— Мы не знали, — существо выглядело искренне расстроенным. — Мы думали, соседние вселенные бесконечны. Думали, им всё равно.

— Никому не всё равно, — Клавдий покачал головой. — Каждая вселенная конечна. Каждая ценна. Вы должны прекратить.

— Если мы прекратим, мы погибнем.

— А если не прекратите, погибнем мы. И вы следом, потому что наша гибель создаст дисбаланс во всей мультивселенной.

Существо задумалось. Потом повернулось к своим сородичам. Они начали быстро переговариваться на языке, которого мы не понимали. Потом первый снова посмотрел на нас.

— Мы попробуем найти другой способ, — сказал он. — Может быть, использовать пустоту между вселенными. Там энергии достаточно, чтобы питать все миры.

— Там Ничто, — возразил я.

— Ничто — это тоже ресурс. Просто никто не умеет его использовать. А мы попробуем.

И они исчезли. Растворились в сером свете, оставив нас одних у Стены.

— Думаешь, не обманут? — спросил я.

— Не знаю, — Клавдий пожал плечами. — Но выбора у нас нет. Силой мы их не заставим. А договариваться... договариваться всегда лучше, чем воевать.

Мы ещё немного постояли у Стены, глядя на бесконечную череду пузырей-вселенных. Каждая — чей-то дом. Каждая — чья-то жизнь. Каждая — конечна и бесконечна одновременно.

— Знаешь, — сказал вдруг Клавдий, — я ведь боялся, что за краем окажется что-то ужасное. Пустота, смерть, ничто. А оказалось — просто другие. Такие же, как мы. Тоже пытаются выжить.

— Это и есть самое ужасное, — ответил я. — Мы не одни. И наши проблемы — не только наши.

— Зато мы не одни, — наставник улыбнулся. — А это, знаешь, утешает. В бесконечном одиночестве хуже, чем в компании таких же дураков, пытающихся спасти свои миры.

Мы развернулись и полетели обратно. Сквозь циклы, сквозь миллиарды лет, сквозь рождение и смерть галактик. К нашей маленькой башне, к нашему уютному бублику, к нашему бесконечно сложному и прекрасному миру.

---

Мы очнулись в лаборатории. За окном светило солнце. Клавдий сел на полу и долго растирал затёкшие руки.

— Живы, — констатировал он.

— Живы, — подтвердил я.

— Весы?

Я подошёл к Оку Глубин и заглянул. Стрелка замерла ровно посередине. Никаких колебаний.

— Работают, — сказал я. — Сработало.

— Значит, не обманули, — Клавдий довольно хмыкнул. — Хорошие ребята, эти воришки. Жалко только, что мы никогда не узнаем, как у них там дела.

— Может, и узнаем. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — наставник встал и подошёл к окну. — Знаешь, Вегас, я ведь всю жизнь искал границы. Думал, если найду их, мир станет понятным, предсказуемым, безопасным. А нашёл других. Таких же ищущих.

— И что теперь?

— А теперь я понял одну простую вещь, — Клавдий обернулся. — Неважно, конечна Вселенная или бесконечна. Неважно, бублик она или сфера или седло. Важно то, что мы в ней есть. Мы, живые, думающие, чувствующие. Мы — её смысл. Не геометрия, не топология, не кривизна. А мы.

— Красиво сказано, наставник.

— Я много чего красивого могу сказать, когда выпью. А сейчас я хочу выпить. И закусить. И поспать. А завтра... завтра начнём новый эксперимент.

— Какой?

— Хочу проверить, можно ли пройти сквозь Стену, если взять с собой бутерброд. Вдруг с бутербродом веселее.

Я рассмеялся. За окном мирно светили звёзды. Где-то там, за горизонтом событий, стояла Стена Снов, отделяющая нас от бесконечности соседних миров. А здесь, в лаборатории, пахло пылью и магией, и старый маг собирался пить чай со своим учеником.

И это было главным. Не форма Вселенной. Не её размер. А то, что мы есть. И что мы вместе.

— За конечность, — сказал Клавдий, поднимая кубок.

— За бесконечность внутри неё, — ответил я.

Мы выпили. И отправились спать. Потому что завтра будет новый день. И новые тайны. И новые ответы. И, может быть, новые вопросы.

Главное, что мы есть. А остальное — просто геометрия.

Конец цикла «Архитекторы Бесконечности»