Antara

Предисловие

О второй части следует сказать несколько слов отдельно от первой.

Если в предыдущем разделе моей задачей было выразить определённую идеологию и мироощущение с помощью языка мифа, то здесь подобная же картина мира должна была предстать с иной стороны – в виде монотеистической (вернее, дуалистической) системы. Эта система должна была быть свободна от шаблонов авраамизма и вместе с тем включать пласт русской и советской культуры, объединяя в одно целое свободное чувство Божественного и советский деятельный утопизм.

Первая часть, "Эйна", практически полностью состояла из мифов, перенимая и характернейший признак этого жанра: его внимание к коллективным проблемам и космический масштаб. Персонаж здесь – не более чем функция, мелодия в потоке мелодий; события глобально значимы и обычно дают начало какому-либо новому элементу мира и так далее.

В "Антара" же миф уступает позиции другим жанрам фольклора – эпосу, сказке, легенде – и потому фокус каждого из произведений и всей картины раздела вообще смещается в сторону единичной личности. Персонажи обретают психологические черты, а повествование становится эмоциональнее и экспрессивнее.

Соответственно и смысловая метафора, прежде заключённая в действии, в сюжетном элементе, здесь нередко выражена чистым образом, более близким лирике, нежели эпосу. Экспрессию также диктовала и поэтика моей родной культуры: эмоциональной, проникнутой душевностью и гуманизмом.

Тем не менее стоит отметить, что хотя персонаж и приближается к позиции центра произведения, но его личность по-прежнему остаётся весьма условной и не выходит за рамки комплекса "функция+образ"; более того, она может несколько изменяться в зависимости от того фольклорного жанра, в котором он действует.

Таким образом, внутренняя система второй части работы сложнее в жанровом плане и представляет собой более полный экскурс в фольклор вымышленного народа, а правильнее сказать, выражение идеологии автора и отчасти стоящей за ним культуры с помощью языка фольклорных жанров.

Поскольку автор – человек не позднефеодальной Руси, а двадцатого и двадцать первого века, то фольклорная система обретает необычную ценностную и архетипичную структуру, не характерную для фольклора реального. Так, все герои второго раздела – даже обычные воины – так или иначе связаны с Божественным. Они – маги от монотеистической картины мира, которые обладают почти пророческим видением, уступая собственно пророкам только в способности подняться до человека-творца.

В пустоте

И рече Сотанаил: “Аз есми Бог”.

О Тивериадском море

Среди победившего безвременья лежало пространство, где не осталось Создателя.

Оно не смогло сохранить в себе ничего, кроме останков погасшего костра, бесцветного и мёртвого пепла. Одна лишь Диева сила витала здесь — сила, обратившая всё, что было когда-то живо, памятью, а память рассеявшая до пустоты.

В её неживых очертаниях можно было бы прочесть напоминание о неизбежности конца, если бы оставался ещё взгляд, способный читать.

Но однажды прервалось безмолвие Диевой силы благодаря страннику, оставлявшему ярко-алые следы на дорогах серого пепла. Скромной искрой казался его дух в сравнении с бескрайним пространством распада, — но сердце его было полно вдохновенного огня.

Тогда обернулись к страннику серые волокна пустоты, его окружавшей.

— Что можешь ты сотворить, чтобы не стало оно прахом, среди которого рождено? — прошелестел её шёпот. — Если и самое сердце обратишь ты в орудие, то останешься мертвецом в пустоте, истратив душевный жар.

А тот не ответил, но взял своё сердце, ослабив его связь со своим "я", и поместил его среди тишины, словно огненную искру.

И собственной жизнью ожила его часть, обращённая в новое, и расцвела зачатками не рождённых ещё душ, не раскрывшихся песен. В них воскресла бессмертная сила, сохранив от гибели своего творца. Оттого мысль его не рассеялась бесплодно, а стала едина с творением, отразившись в каждой его частице.

А его аорта, самая пульсация его сердца, рекою окружила созданный мир, сообщая ему жизнь и движение; и столь сильный жар содержала она в себе, что горела рубиново-алым цветом, обжигающим своей яркостью. Капли его крови, падавшие за грань мировой сферы, огненными самоцветами сверкали среди пустоты.

В этом творческом океане рождалось слово, которым созданный мир готов был его назвать: Бог и Создатель, тот, кто отдал сердце чистому пламени нового.

Он держал в ладони своё творение, бившееся алым огнём — способным, казалось, сжечь бессвязную темноту, что лежала у начала времён.

Борьба

Вначале сердце-мир, рождённое Создателем из собственной сердечной крови, было словно океан рубиновых волн, весь сотканный из огненной силы творения. Оно не знало ещё ни берегов, ни определяющих очертаний, а только ощущало в себе мысль своего отца.

— Взгляд Создателя опалял в то время земной покров, а речи его звучали в раскатах грома, — скажут иные, однако недоброе начало слышно в этих словах, стремящихся поставить волю выше разума.

А сердце Создателя окружала Диева сила — безликая, бессвязная власть распада. Она обратила на него внимание, на этот зародыш огня среди мрака, и ощутила опасность, так как переменчивость его и биенье отрицали самую суть её энтропии.

И она сумела проникнуть снаружи в свободное пространство Господня творения и оставить на нём свой след. Океанскую ткань мира, невесомую и одухотворённую прежде, сковала она оковами материи, обратив в безжизненное каменное плато; и скелеты гор поднялись ей навстречу из вод океана.

Однако сердце Господне продолжало сохранять силу, которую не смогло умертвить дуновенье распада. Из светлых своих замыслов он соткал воздушную синеву неба, укрыв ею раненый мир, словно платком. А под кровом небес создал он Землю, что должна была внести живость во вселенную тления.

И Земля прозвучала среди пустоты, словно песня будущей жизни — но не той, что существует теперь, а бессмертной и бесконечно разнообразной в своей способности к изменению. Семя жизни, что Земля скрывала в своей глубине, было подобно рубиновому кристаллу, множества граней которого не смог бы счесть и Создатель.

Диева же сила в ответ скопилась ниже Земли, в разломах бездн, и взрастила там слово смерти. Оно поднялось к Земле — Диево слово, и растеклось по миру, заключив его в кольцо своего закона.

— Прекрасное изменение, — говорил мир Творца.

— Замкнутый круг, который не знает исхода, — отвечало слово.

— Неизведанное, ожидающее в конце пути, — был прежний закон.

— Неизбежная гибель, — спорил закон новый.

Так сковывало оно Землю оковами смерти и неизбежности.

И семя будущей жизни, семя-кристалл, стало бледным и заскорузлым от Диева слова, и из него родилась простая мошка, пахнувшая земным перегноем. Совсем немного оставалось в ней от блистающей вечной жизни, которая была для неё задумана Создателем, но сменилась звериной жизнью.

Вскоре эта мошка погибла, едва успев продолжить себя в потомстве и оставив по себе лишь прах. В тот час тёмный рубец лёг на сердце Творца, увидевшего свой мир запятнанным смертью.

Семена людей

Так думал Создатель, озарённый в пустоте единственным огнём своего сердца-мира:

"В безмолвии и печали лежит Земля, ибо дети её рождены обречёнными на смерть. Но сама она не мертва. В ней есть ещё силы, бегущие в недрах потаённым родником".

И он заглянул в Землю и обнаружил внутри семена, скрывавшиеся до рокового часа; это были семена людей. Высохшие и бурые, они сохраняли ещё свою силу, способную раскрыть в зародыше одухотворённую сущность.

Семенами засеял он Землю, взрастив сквозь её покров новую жизнь, — и стали над нею ростки людей, ранние и мягкие, будто травы. Вместе с земными былинками они колебались от ветра, а в ладонях держали светлые капли росы.

Но всё же видел Творец, что невинность и чистота их обманчивы и что из Земли впитали они недоброе начало, заронённое в неё Диевой волей. В их венах, видел он, бежала отравленная кровь, а сердцевины скрывали гниль и труху, словно отжившее дерево.

И сердце его опечалилось, ощутив биение Диевой силы в своём творении, — но осталось чисто и не запятнало себя убийством собственных созданий, которых не смогло сотворить совершенными.

Вместо того он выковал острое лезвие, закалив его в волнах аорты мира, и с его помощью вырезал сердцевины людей, вычистив из них гниль, чтобы остались те лишь оболочками, медленно отходящими к порогу смерти. Затем отщепил он от своего сердца рубиново-красные капли, бьющиеся, как огоньки, и вложил их в опустевшие тела.

Оттого словно бы искра зажглась в них — тёплая искра души, — возвратив им жизнь и связав навсегда с первоначальным истоком. С тех пор жило в человеке сердце, стуча в груди обжигающей памятью о Творце.

А Создатель, завершив последнее из своих дел, преобразился. Алым океаном растворилось его звучание в песне Земли, единое отныне с её жизнью и изменчивостью.

Он одухотворяет мир своею чуткой душой, препятствуя его разрушению и озаряя в тёмные времена искрящейся памятью о преображении. На этом окончился его путь в несовершенном образе человека.

Небесное воинство

После сотворения людей, вобравших в себя частицу Создателя, явился вновь в мире Диев океан пустоты, бросил сети к земному покрову, засеяв его своим семенем. Оно проросло из Земли чёрной травою, скрывавшей в себе бесов: проявления пустоты и отчаяния.

В сумраке ночи разлетелись над миром цепкие семена-бесы, стремясь пустить в человеческих душах свой росток, который овеял бы льдом рубиновую искру Господню, задушил бы высокое начало, оставив лишь тень бессилия.

Видя это, отделил Господь часть себя – прозрачно-чистую, словно слеза, – и светлыми травами взрастил её сквозь небесные луга. В ней ожили не земные дети, не сотни образов творения, как то было с семенем жизни, а только отсветы Божественной воли.

Огненной силой пронеслись они по рядам бесовых душ, заставив те вернуться в бездну. Больше они не оставляли оружия в борьбе с Диевым отродьем.

Среди людей их называют воинством Создателя, орудием в руках его, более привычных сотворять, нежели сеять смерть. Промчатся они над Землёю – поприветствуют, однако не спустятся до её дорог, спеша к родным небесным полям.

И чуткие души слышат отзвуки их войны в огне заката, отступающем перед сумерками, или в светлой росе Земли, что выпадает после ночного мороза.

Сотворившие себя

В час, когда от Диева слова смерти содрогнулось Творение, бездонные и тёмные трещины потревожили его покров, словно морщины. В них ожила странная жизнь, существа-разломы, отдельные от единого потока Земли. Они скользили над миром, как бесшумная сеть, сторонясь земного и скрывая в себе неведомую возможность.

Но Создателю слышалось, будто в них зарождается – ещё отзвуками – серебристая мелодия необычайного, высокого мотива. Эта мелодия отзывалась в его сердце, берёгшем семена обновления и готовом поддержать каждого в стремлении к небесам.

И он последовал желанию своего сердца и светлыми крыльями одарил тех существ. "Пусть окрылённая мысль станет им проводником в пути, если спешат они покинуть Землю", — вплелась в его разум серебряная нить.

Они замерли на мгновение под его рукою, будто в нерешительности, — а затем расправили крылья и воспряли в чистом, безмятежном полёте, оставляя рубежи Земли.

С тех пор ещё однажды эти существа пришли в сотворённый мир. На этот раз они явились уже не очагом неопределённости, а дивными созданиями, расцветшими в Бесконечности.

Они вошли в двери материи, отделив себя от красочного спектра, что лежит за гранью земного. Земли они не касались — та отступала, не в силах принять их шаги. Но каждое её стёклышко и каждая водяная капля искрились радостно им навстречу, отражая их огненный перелив.

Их встретила вопросом мелодия Творца, отозвавшись на изменение в мире:

— Кто был вашим создателем?

Они зазвенели, отвечая ему, словно были сплетены из тонких металлических нитей:

— Обретя благодаря твоим крыльям летящую душу, мы сами создали себя — создали иными, чем бывали когда-либо живые. Былое мы сохранили лишь семенем будущего, давшим росток.

От их слов затуманилась Божественная мысль, вспомнив о тёмном времени, когда они родились. И глубоко и печально отозвалось его звучание:

— От единого корня с Диевым именем зла рождено ваше дивное имя (1).

А те струились в ответ спокойным переливом, не замутнённым тенью сомнения.

— Однажды этот корень называл безбрежное небо, обожествлённое в своей свободе, — мерцали они. — Это слово столь же прекрасно и пластично, как и любое из слов мира.

И был разговор их с Создателем подобен багрово-серебряному огню, пламеневшему над горными хребтами.

Однако случилось так, что огненные сполохи отразились в глазах человека, случайно взглянувшего выше земного порога. И безумным страхом обожгло его, вынуждая вжаться в Землю.

Тогда оборвал Создатель свою беседу с бесконечностью, и сказала его мелодия:

— Оставьте живое творение, создавшие себя… Вы принесли с собою множество оттенков, но они будут страшны для мира, чьё сердце соткано из рубина и чёрного угля.

И странные гости отбыли снова за мировые пределы, ступая по волнам своих песен и красок. Больше они не тревожили его.

(1) Корень слова "дивный" родственен имени Дия, разжалованного славянами небесного бога, превратившегося на страницах этого цикла мифов в безличное воплощение зла.

Движение мира

Однажды, ещё во времена юности мира, жил на Земле человек с сильной душою, который сумел сбросить с себя пелену мелочной робости, сковывающей волю и исподволь внушающей сомнение в себе. И в сердце его, свободном от Диевой власти, зародилось желание, которого не знало ещё человечество, — сравняться с самим Создателем в силе и даровании. Он поднялся на самую высокую из земных гор, к огненно-лазурным озёрам неба, чтобы зажечь над Землёю созвездия нового небосвода.

Однако, хоть был этот человек искусен и обладал редкостным мастерством, светила его остывали, а звёзды ржавели, словно железные. В бессилии, в досаде он смотрел на безбрежное небо Творца и на своё опустошенное и не мог понять, чего недостало делу его рук.

А Создатель, видя его стремления, внутренне радовался, ибо это означало, что человечество входит в силу; и решил он, что пришло время рассказать людям о законе, которому следуют их пути. Своей песней он окутал того человека, обратившись к его разуму.

И показалось тому, будто земля исчезла, оставив его частью в ладони Целого, которое ощущал он всегда, но прежде не осознавал столь полно. А в звучании, обращённом к нему, он прочёл образы, выраженные более чисто, чем способно сказать слово.

Сквозь небеса и Землю, видел он, бежит река, наполненная рубиновой кровью. Она столь ярка, что обжигает глаза. Огненная её краснота проникает до самого сердца смотрящего, оставляя земные оттенки лишь подобием настоящего цвета.

Эта река — движение мира, способного к самоизменчивости.

Каждая жизнь, что рождена Землёй, берёт начало в её огне и возвращается в неё новой каплей. Судьбоносные события и выдающиеся люди не отмечены провидением, а лишь следуют теченью реки.

Время от времени речные волны окатывают Землю, принося той обновление, которое, пусть и бывает мучительно, создаёт возможность продолжиться жизни. В такие минуты Создатель сбрасывает старую кожу и смотрит на мир, словно в первый день своего труда, а для человека завершается очередной этап его становления.

Однажды путь человечества подойдёт к концу, а его законы, обретшие иную природу, станут последней из огненных капель в речной воде. И тогда случится то, чего ожидают равно Создатель и создание: река мира покинет свои берега, и бурный поток затопит и сожжёт бездну, выжигая её из законов мира. Земля станет свободной – впервые со времён раннего замысла Создателя.

Сожжены будут и подземные могилы, где покоятся души усопших. Однако в огненных водах реки пробудятся те из душ, что смогли стать её частью, — сердца, отдавшие себя одной из высоких истин.

И те, что не придавали значения священному, немногое смогут сохранить от себя и очнутся в реке иными, изменившимися. Другие, чья душа успела истлеть без работы, завершат свой путь во сне. Детские же души, неоформленные и не отмеченные следом прожитого опыта, станут словно почва, которой только предстоит ещё взрастить жизнь.

В удивлении смотрел человек на картины будущего, что разворачивались перед его взором. Среди них был и образ иной Земли – одетой не в чёрное рубище, а в одежды из светлой лазури. Вместе с тем образом впервые прозвучало слово, что останется важно миру: “Смотри, какова Земля, обретшая жизнь вечную”.

Она предстала ему словно океан летящих рубиновых волн, пространство возможности и непрестанного изменения, забывшее мысль о недостижимом. Здесь обитали люди, непохожие на знакомых ему, — аспекты Создателя, отражения его, в сравнении с которыми слабы казались чудотворцы былого. Высокого смысла были полны их дела, не отдающие себя пустоте.

И он решил для себя, что назвал Творец вечной жизнью: мир живой сотворённой души, закон которого есть строительство и созидание. Сила Создателя, не покинувшего своё дитя, помогла стать новой Земле, не разрушая былую, но сохраняя линию движения.

Наконец открылось ему, что, едва освободится Земля, Творец отдалится от неё и взглянет со стороны, и будет дивиться её развитию, не повторяющему своего создателя. И свободно станет бродить по миру его мысль, беседуя о виденном с детьми творения.

Отсветы же алой Земли отразятся далеко за гранью её сферы: в самой вечности, что сохранит навсегда отпечаток победы его и человеческой.

На этом завершилось его видение. И он вернулся на родину, которую покинул ради высокого, но преждевременного зова, — чтобы положить начало пути, предстоявшему впереди человеку.

Голос Земли

Однажды ночью, видели жители Земли, призрачно-серые тучи заволокли небеса, спрятав свет созвездий, а затем, спустя время, окрасились багровыми отблесками. Земля, однако, не знала того, чему было свидетелем небо.

В одном из боёв его обитатели, воинство Творца, сумели одолеть силу бесов. Многие из его созданий погибли, сражённые бесовым когтем, — но больше, чем Воинства, падало искажённых бесовых душ. И те, собрав всю злобу, подожгли облачное поле битвы, чтобы вместе с собою погубить и врагов.

Облака вспыхнули, словно солома. Впервые высокое небо подвело своих защитников, обернувшись для них огненной могилой.

Однако тридцать воинов, единственный отряд из числа сражавшихся, смогли услышать перед смертью голос Земли, звавший из нижнего мира. Земля не была им матерью, но кто же из них не чтил созданья Творца? Они бросились вниз, к земному покрову, в отчаянной попытке избежать огня – и оказались в восточной стране.

Здесь завершилась их былая война и началась следующая: война с северными княжествами, что разоряла в то время земли их новой родины. Среди местных князей нашлось немало тех, кто из страха или расчёта отказался сражаться, если не присягнул на верность северу, и подобная измена, далеко не всегда противоречившая сложным понятиям феодальной чести, затрудняла и без того тяжёлое положение востока.

В северо-западной части страны, где оказались они, шла самая ожесточённая борьба. Земля здесь сочилась кровью под ногами детей Создателя, а боль её, отдававшаяся в каждом убитом, ранила им сердце. Они присоединились к войску востока, заговорив с тем на одном языке, и принесли ему успех.

Однако сам отряд, которому редко изменяла удача в небесной войне, потерял несколько человек, потерял неожиданно и бессмысленно. Очередная же гора тел, схоронившая теперь и сыновей Создателя, не облегчила земной ноши.

И выжившие из отряда обратились к Земле с горечью.

— Что делать нам, мать человека? — спрашивали они. — Смерть и раздор опустошают эту страну, и нет здесь врага, что не вырос бы от тебя, не был бы твоим сыном, обезумевшим от Диевой воли. Куда нам идти, если сердца наши полны жалостью и гневом? Против кого обратить оружие, ржавеющее от человеческой крови?

— Ступайте к востоку этой страны, — достиг их слуха глубокий голос Земли. — Я выведу вас к краям, где из моей окровавленной почвы вырастает светлый окоём неба...

И они начали свой путь на восток – в самое сердце разорённой страны, в её столичные владения.

Но созданья высокого пламени Творца не могли сохранить равнодушие к чужому горю, и отряд постепенно начал таять. Один за другим оседали его бойцы в городах и сёлах, выбрав деятельный закон неба и оставшись потому в земном мире.

Одни решались остаться, чтобы помочь восстановлению страны, иные – чтобы взять оружие и сражаться за одну из сторон. И оставшиеся в земной стране становились со временем как человеческие её дети, всё ещё отражая свет Создателя, но сменив родину.

До столичного княжества, куда вела их Земля, дошёл из всего отряда лишь командир, звавшийся Радомером.

В столице же вновь, как встречалось ему на западе, выступила кровь из Земли, разорённой здесь не северянами – собственным наместником, ставленником великого князя. Этот человек запятнал своё имя жестокостью, а также изменой, втайне от сеньора заключив соглашение с севером и вскоре ожидая интервентов.

Спасаясь от его бесчинств, люди бежали из своего обнищавшего княжества в соседние, ещё более нищие.

И Радомер, собравшийся было вернуться на родину, решил остаться и помочь этой стране, ибо ненавидел бессилие перед Диевой волей. Чтобы не быть в одиночестве среди врагов, он собрал небольшой отряд из людей, способных держать оружие.

Однажды он попытался, вместе с новыми товарищами, остановить разбой наместниковых людей. Однако неопытность отряда подвела его и обрекла дело на провал; и во второй раз он лишился своих товарищей, а сам оказался в плену.

Узнав, что противником оказался один из детей Творца, предводитель людей наместника приказал не связывать того, полагаясь на его слово, и решил доставить его к своему сеньору.

Как видел Радомер, это был наёмник, северянин на службе восточных владык, служивший теперь ставленнику великого князя. Человек не безродный, он носил на руке перстень с изумрудным камнем в знак своего происхождения.

— Карийотас, сын Минкариса, — назвался он, пока они ехали в сторону столицы, — воевода наместника этих земель.

— Радомер, семя Господне, — отвечал Радомер. И спросил: — Давно ли сын Минкариса служит Диевой власти предателя?

Тот несколько мгновений рассматривал перстень, прежде чем дать ответ.

— Среди северян нет человека, что не уважал бы доблесть твоего племени, — ответил он наконец, — но о воле моего господина судить не тебе. Возможно, он предал того, кто стоит выше; что мне за дело? Я не слуга великому князю.

— Что же до Диевой власти, – продолжал он, — то сеньор, в нашем понимании, есть образ Господа, которому служат, как ты служил самому Создателю. Впрочем, это, верно, осталось в прошлом, если теперь ты связался со сбродом от сохи.

— С небес я не видел между вами различий, — отвечал Радомер, сдерживая гнев.

Его конвоир промолчал, но поторопил своего коня, и короткое время спустя он смог предстать перед его сеньором, а с недавних пор хозяином этих земель.

В наместнике он узнал Диево воплощение и обличье и понял всё. Эта воля сплела войну, опутав Землю сетью страдания и гнева. Она не нуждалась в одинокой жизни сына Творца. Но случайная нить рока привела его на самое дно сети, где ему предстояло погибнуть, ничего не совершив.

Очертания его судьбы, столкнувшейся с силой более древней, чем Создатель, стали ему ясны: поражение в ещё не начатой борьбе, стена, о которую разбиваются бессмысленные усилия. Единственное, что ему оставалось, — достойно ответить на ядовитые Диевы слова и умереть, сохранив веру.

— Я не один в этой войне, будь она на Земле или в Небе, — сказал он наместнику во время их недолгой беседы. — Осуши речную каплю, и её место займут другие, рождённые в рубиновых водах; а самой реки тебе не осушить.

Вскоре его казнили, не тратя напрасно времени.

Его не застал уже в живых посланник небес, что спешил по следам его отряда, встречая оставшихся на Земле бойцов и всего на шаг отставая от Радомера.

В отчаянии он обратился к Создателю, видя, что опоздал. “Сила твоя сотворила жизнь в пустоте, не знавшей ещё ничего, кроме власти распада, — говорил он, стоя у тела собрата. — Соверши чудо, как совершил ты его у начала времён! Скованная Диевой сетью, Земля не может сберечь своих душ".

И случилось то, что мог совершить лишь единый закон, сотворивший мир: восточная земля возвратила жизнь Радомеру, вложив остаток истощённой силы. Медленно, тяжело поднялась его душа от тёмных оков смерти, обретая возможность завершить свой путь.

Когда же он освоился со своей второй жизнью, а радость, переполнившая обоих сыновей Неба, мало-помалу успокоилась, гонец сказал ему:

— Твой отряд выбрал служить Создателю на Земле, но я знаю, что ты искал возвращения. Так слушай: в этих краях есть тропа, ведущая в небеса. Я покажу тебе путь, как мне приказано.

— И прежде мне не были безразличны беды этой земли, — покачал головой Радомер, — а теперь я обязан ей жизнью. Я должен остаться, чтобы отплатить ей за этот дар.

Они обнялись на прощанье, не надеясь более встретиться, и гонец отправился в обратный путь в одиночестве.

Радомер же сказал Земле мысленно:

"Прости мне, что выбираю единственную дорогу, которую знаю: дорогу священной войны. На этот раз она будет недолгой”.

Он собрал по столичным землям остатки войска, прежде служившего местному князю, а теперь выступившего против власти наместника.

— Со мною будет сила вашего оружия, с вами — те силы, что отпущены мне Творцом, — говорил он, и ему верили, слыша в его речах искру неба.

Вместе они смогли дойти до столицы, выстилая себе дорогу телами людей наместника, и зажечь город восстанием, в котором нашла выход народная ненависть и страх перед грядущей войной. Их кровавая работа продолжалась, пока столичное княжество не оказалось свободно от власти предателя.

Самого же наместника приняли на колья. И Радомеру, сохранившему в земном мире своё небесное ви́дение, показалось, будто чёрная сеть оплетает того, сковывая голову.

А после довелось им встречать отряды севера, ожидавшие радушного приёма со стороны ставленника великого князя, однако столкнувшиеся с войском, готовым оборонять свою землю. Частью в сражении, частью миром Радомер остановил их, освободив сердце страны от тёмного будущего, уготованного тому изменником.

И когда подошла к концу его земная война, он нашёл совсем рядом — в шаге от неспокойного ещё города — светлый и ясный окоём неба. Мать-Земля вывела его к родине, как обещано было ему в прежней жизни.

Но и в этот раз он не смог вернуться на небеса, оставшись временно править княжеством. Вместо себя он отправил смертельно раненых обитателей Земли, чтобы собратья, приняв, исцелили тех. На этом завершился его путь, возвращённый из смерти законом Творца.

Война окончилась поражением севера, и человек, что носил титул великого князя, смог благополучно вернуться в свои владения. Радомер передал ему правление, намереваясь теперь исчезнуть, однако тот задержал его.

— Тебе, сын Создателя, я обязан своей властью, — сказал он. — Ты не останешься без награды, если выберешь служить мне.

— Я служу только тому, кто вложил в меня душу, — отвечал Радомер, — и здесь моя служба ему окончена.

И он оставил столицу и отправился странствовать по восточным землям, от города к городу и от деревни к деревне, помогая заново строить разорённую войной страну. Человеческая Земля мягко принимала его шаги, пусть он и принёс ей немало горестей. А Создатель оберегал его горячее, беспокойное сердце.

Цветок папоротника

Редкостным и желанным видением расцветает один раз за много лет цветок папоротника.

Он переливается неземным огнём. Соцветья его лепестков красны от горячей веры, серебряны оттого, что звучит в них дивная красота. Диевы бесы, страшась его и ненавидя, силятся задушить его покровом леса — но ярче зарницы горит он в ночной темноте.

А в чаше того цветка дрожат капли небесной росы. И в одной из капель спрятана странная история: рассказ о дивьем человеке.

Она не принадлежит людям, эта история. Начало её лежит много дальше сотворённого мира, а конец уводит в пустоту. Человеческие слова не должны были воплотить её.

Однако волею судеб она вплела в себя сердечность и лёгкость, соединила земную жизнь с иным бытием, и родством связала красный и серебряный лепестки. А потому небесные ветры подарили её Земле, вложив в каплю росы на цветке папоротника.

Дивий человек

Далеко за покровом небес, где струятся лёгкие мелодии, обогащаясь мотивами в своём непостоянстве, самая первая из них, самая ранняя, нечаянно вплела в себя тему разума. Она проникла с нею в человеческое сердце, породив существо иного бытия.

Без приюта и без пристанища обитала его душа в земном мире, словно в могиле. Серой пылью было покрыто для него сущее на Земле, а сама она казалась не более чем затенённым, обросшим материей углом настоящего дома.

Встречая людские дела или чувства, он собирал их и складывал в своём сердце, где они скапливались, как коробочки с маковыми семенами. И со временем семена эти проросли в нём и пустили ростки человечности, которые ядовитыми корнями стали оплетать его душу.

Он принёс тогда свою печаль тому, кто сотворил всё человеческое.

— Создатель живого мира! — сказал он. — Прошу, отними у меня сердце и наполни мою душу чистой небесной рекой; ибо своим ядом оно отравило мне кровь, отравило глаза мои, и я не вижу дальше земного порога.

Но вместо Создателя зов его услышала прекрасная Бесконечность. Она выросла перед ним цветком в пустыне, вспорхнула облаком цвета среди серости; а он, невесомый, словно сухой лист, взметнулся ей навстречу и коснулся её — без страха, без ненависти.

— Ты хотел бы вернуться ко мне, — промолвила она. — Но разве не связывают тебя любовь и родство с Землёй или с её созданиями?

— Я не знаю, — отвечал он. — Что это значит? Как звучат любовь и родство?

На это ответила дивная:

— Ты лёгкий человек, это верно... Но если станешь ты ещё легче, то утратишь своё прошлое, сделаешься пёрышком в бесконечном потоке и будешь чужероден тяжёлой и узкой Земле.

— Пусть! Разве то, что чудесно, бывает недобрым? — сказал он.

И он вытянул свою душу в струну и стал цедить в неё небо, и в синем небесном потоке человеческое его сердце всё больше таяло, таяло, пока не исчезло бесследно. В тот момент окружающий мир словно бы сбросил мутную пелену, открывшись ему беспредельно иным, и заговорил множеством красок, текучих, как вода.

В каждой частице мира пробудилась песня его родины. Он пил из деревянной чаши леса холодный рассвет, опьянённый собственной лёгкостью.

Так жил он своей новой жизнью, и бытие его оставалось прекрасно и радостно, пока не вкралось в его небесное течение зло: это зло было — неизбежность, что тяжелее Земли и древнее Создателя мира. Она скользнула острым чёрным стеклом под рукой, отняла собственное звучание в узоре напевов, и вместо истины она стала показывать ему чуждость, которой нет преодоления.

Страшным бессилием обернулась тогда для него дивная свобода. И он вернулся в земную реальность, оставшись в дорожной пыли подбирать крохотные камешки чувств и дел.

Однако по-старому жить он уже не смог, ибо ему, лишённому сердца, земная жизнь способна была дать лишь уродливую пустоту. Душа его чернела, словно высохший стебель, сжимая его обескровленными волокнами. И в конце концов, не выдержав, он сорвал печать с небесной струны. Тогда оборвались все нити: вязкая нить порядка, багровая нить Земли и последняя, дрожащая нить разума, что сохраняла его от безумия.

И в последний раз он воспрянул над миром в прекрасной бесконечности. Мгновение спустя имя зла обратило её в нечто страшное.

Но и в страхе, среди бессилия, оставались ему слышны родные ноты. Это звучала его родина — та, с которой невозможно расстаться окончательно и которая освободила его когда-то из пыльной темницы Земли.

Несвободный

Пророк старейшина исправляется чюдотворением.

Лаодикийское послание

В прошлом он был среди людей, спины которых склонены к земле, а во взгляде застыл тёмный и растерянный вопрос; среди тех, что смутно слышат не то в небесах, не то внутри собственных душ голос высокой правды.

Однакo в горниле Создателя с него сорваны были наросшие покровы — та роговая кожа, которая превращает человека в слепой вырост Земли. И он предстал перед небом, совсем без защиты, словно первозданный красный ком, дрожа от своей наготы и корчась от прикосновений мира.

И ему явилась тогда река рубинового огня, бегущая сквозь мир, и окутала его, бессвязного, первой из истин. Вечно обжигающа и вечно прекрасна была та истина.

Он стал на колени и зарыдал, прижав к груди край небосвода.

— Видел и слышал я, Создатель, — говорил он, отрывая слова от сердца. — Стану служить тебе, стану рабом твоим, и не отступлюсь от тебя до последнего вздоха.

Так стоял он, пока не пронёсся над ним белый всадник-День, вздымая клубы облаков, и не пролетел на вороном коне всадник Ночи. И багровый всадник Рассвета ещё застал его, спеша доложиться Земле.

— Что же ты, частица Создателя, словно провинившийся холоп? — укорил его всадник.

А тот отвечал с верой:

— Разве сам ты не следуешь красоте его воли?

— На Земле ждут моего рассвета, — пожал плечами всадник и умчался, унося с собою своё алое знамя.

Пророк же отправился к людям и стал говорить с ними; и слова его, укреплённые высокой силой, стали пробиваться сквозь камень человеческих душ, обнажая живые рубиновые жилы.

Он говорил о том, что белы от холода души служителей Господних, и Диевым касанием обескровлены их сердца. Что на ничтожных и великих делят они людей и великих считают за образ Создателя, хоть всякий человек может впитывать истину из единого истока мира.

И однажды, забывшись, сказал он служителю книг:

— Владеешь ты множеством рабов, которые слушают вашей книжной мудрости. И сам ты раб и слуга великому князю, а князь — раб Диевых сетей. Я же — иного рода. Я раб Неба, и нет надо мною иной власти.

— Ты сеешь сомнения и называешь себя, неучёного, пророком, — получил он в ответ. — Откажись от своей ереси, или лишат тебя глаз, чтобы ты не видел больше безумных видений, и вырвут язык, чтобы не жертвовал ты Создателю свои слова. И останешься ты в пустоте, и пустота пожрёт тебя.

Тогда в страхе отрёкся он от всего, что не составляло для него пустоту.

Словно в бреду, он скитался несколько лет по землям своей страны. Неизмеримо далеко стучала, пульсировала Божественная красота, которая едва слышалась ему сквозь темноту души.

Но вот прошло время, и вновь дорога вывела его к берегам рубиновой реки, к аорте сотворённого мира. Сквозь сердце его прошли тёплые волны; снова преклонил он колени перед истиной, и алый поток протянул к нему руки связей, вплетая в свою песню.

И в этом священном мгновении подошёл к нему словно бы человек, но с лицом, обтянутым иссохшей, мертвенной кожей. В стекло и лёд превращались огненные капли под его ногами, а слова его зорко следили за пророком.

— Опять явился? — спросил он. — Я слышал, ты отрёкся от ереси.

— Не из речей создаётся вера, — отвечал тот.

— Тебе ли судить о вере? Вера — орудие сильнейших, и только великие души, способные сдержать удар Диевой силы, остаются ей верны.

— Моя душа и моё сердце, сильные ли, слабые, принадлежат Создателю до последней грани, — сказал на это пророк. — Истина однажды подняла меня со дна и приобщила к вечной жизни, и я не знаю ныне закона, что отделил бы Его красоту от плоти и крови его пророка.

На этом их разговор был окончен.

Отныне, куда бы ни шёл он, от простого камня на его пути поднимались тысячи ростков, готовых напитаться чудотворной силой, силой его собственного сердца. Но он не решался поднять глаза, чтобы увидеть их.

Набрав горящей небесной воды, он собирал вокруг себя людей и вливал в них по огненной капле, прося Создателя о чуде. Оттого на несколько шагов продвигались эти люди по алой дороге, и сердечной радостью радовался Создатель, видя, как блеснула в мире капля его крови.

И новым духом и словом наполнялась река из рубиновых огней.

Чудотворец

Сохранился в реке мира отпечаток души, которая каждой своей гранью отразила огонь Создателя, ни единым отблеском не пожертвовав смерти. Человек, что владел ею, выбрал сжечь её и соткать заново из багряной крови мира.

О жизни его рассказывают, будто в руках его жила чудотворная сила, оставлявшая след в мировых линиях. И вспоминают, как явился он однажды в деревню, умиравшую от болезни.

— Уходи, путник, — встретили его там, — спасай себя! Болезнь поразила нас, и ничего, кроме смерти, ты здесь не встретишь!

А он сказал жителям той деревни:

— Я пришёл сотворить чудо и подарить его вам, чтобы тела ваши освободились от немощи, а сердца сохранили веру.

И светлое зёрнышко блеснуло в его ладони, сверкавшее рубиновым огнём, словно вобрало оно частицу изначальной юности мира.

Каждому из жителей передал он его, не боясь мора. И огонь неведомой раньше силы касался их, возвращая отчаявшимся жизнь.

— Тебя послал нам Господь, — говорили ему потрясённые люди.

Он же сказал только:

— Едина ткань мира, и связаны между собою его пути.

С этим он снова отправился снова странствовать по дорогам своей родины, слушая её линии. И слышалось ему, будто светлые ростки зарождаются среди корней Земли, поднимаясь от искрящихся зёрен творения, которые посеял он в единой живой ткани.

От мёртвого же корня расползались над его страною сети, сотканные из стремления к власти и желания обрести могущество в единстве. Серые тени людей, не имеющие сердец, кроме сгнившей сердцевины, область за областью вплетали в ту сеть.

Однако слышалось и иное слово среди речей, что вели тени:

— Верно, что он еретик, из тех, что рассказывают народу о свободе в Творении. Но что нам сделать, если он сжёг себе душу и заменил её отраженьем Творца? Ведь по одному его слову могут рухнуть стены и разрушиться путы, кроме тех, что связывает он сам.

Так переговаривались они, опасаясь, что в их замысле появился чужеродное звено.

Рассказывают ещё, что один раз остановился чудотворец у человека, по семейному имени звавшегося Истомин. Этот человек спрашивал у него совета, будучи в сомнениях — зерно истины ли взрастила его душа или Диево семя.

Он говорил:

— Вижу я, будто вывела меня тропа к стенам города, чей спрятанный свет отзывается в моём сердце. Однако ворота его замкнуты изумрудной печатью, бледно светящейся в сумерках, и огонь её обжигает болью о потерянном.

— Лишь тень Божественного встретил бы ты за стенами этого города, — отвечал ему гость. — Вовсе не утрачивала истины твоя душа — просто не смогла однажды вырастить в себе новое, оставшись у несозданной тропы.

Неприятно отозвалось сердце Истомина на его слова, затуманившись печалью о вечности, которая была ему желанна и которую потерял он среди неживых дорог. И сказал он единственное, что ему оставалось:

— Но разве не горьки дороги истины и не оставляют тень от того, кто следует им? Тебе, чудотворцу, некуда свернуть со своего пути, и ты не имеешь дома, кроме своей веры.

— Я счастлив быть предтечей и садовником Божественной красоты, — отвечал тот, — и не желал бы иной жизни или иной веры.

На середине своего пути чудотворец остановился и слушал, как движутся линии мира, не выраженные ещё словами в его разуме. И бежала сквозь мир река багряного света, открывая ему сотни дорог и окрыляя его душу ветром и пламенем. Снова блистающей кровью горели его руки, стосковавшиеся о чудотворном огне, готовом вырваться из ткани Земли и сжечь тёмные или посеревшие её нити.

"Какую дорогу выстроить дальше? — думал он. — Какой путь выбрать для искры изменения?"

В это время зарождались в его сердце ростки истины, что последней даётся человеку.

"Ещё медленна река мира, ещё не наполнена она жизнью, — бежала его мысль, — но и сквозь закрытые веки видно, как стремится она к концу времени. Что же ожидает её у цели? Каким законом Создателя сменится смерть для человека, ставшего братом его и соратником? Какою силой было движимо изначальное море огня?.."

Но мысль его оборвал удар ножа наёмного убийцы, серой тенью бродившего среди чужих ему дорог.

Конец времени

Прежде срока завершилась жизнь этого человека, не позволив ему открыть нечто о своей истине. Однако сердце его и в смерти не забыло своего чистого стремления, не оставило пути, что начинается в небесах; а потому смогла вернуться из небытия слабая его частица — не большая, чем отзвук его памяти.

Обжигающе холодная река, река посмертия, воскресила его из себя, растворив всю тяжесть мира и оставив ему только заброшенную дорогу. Вновь рождённый, он направился сонной тропой вдоль реки.

Окружали его малые жизни, что звенели, порхали, совершая свой замкнутый путь. "Строчки в книге судеб", — называли их чужеземные пророки там, на Земле...

— Свободным от неизбежности сотворил Господь сердце мира, и не были высечены в камне судьбы первой жизни, — возражал он раньше пророкам. Но сейчас возражать было некому.

И неведомо сколько шёл он по бесконечным землям своей памяти, пока однажды река не вывела его к палатам, сложенным из камня. От времени они поседели, стали вросшими в сухую почву. Он вступил под их своды, тревожа скопившуюся внутри вековую пыль.

В первом из залов предстали ему знамёна, что завоевали себе славу в священных войнах Земли. Эхо, сквозившее среди стен, вспоминало героев древности, перечисляя их бранные подвиги и сдержанные ими клятвы. "Торвальд, сын Торфинна, — отражалось от сводов. — Эадмунд, сын Эадвульфа…" И — странный обычай! — наравне с человеческими называло эхо имена оружия, имена мечей и копий.

Одни из имён были ему неизвестны, иные слышал он в сказаниях северян, но ни одно не согрело бы радостью его сердце. И с тяжёлой, неуспокоенной душой он прошёл в следующий зал.

Здесь встретил он человеческие тени, которые хранили благоговейно реликвии старого времени. В числе их святынь были бронзовые чаши, когда-то служившие для возлияний, и странные ритуалы, чьё значение затерялось в веках. Встречались и другие среди теней – те, что не слишком чтили материю. Они тихо стояли, отвернувшись к стенам, а души их бродили в отзвуках прошлого, оплакивая его святые мгновения.

И вспомнила здесь его память светлый родник, что бежит от единого источника в человеческой душе; и сказала ему вера, встрепенувшая вновь свои крылья: “Вот отражения на вечных водах, принятые за самый исток”.

Он смотрел на их святыни, и казались они ему словно бы камешками, выброшенными небесной рекой на старых её поворотах. “Живой кровью горели они раньше, освещая кому-то путь, — сожалел он. — Они и теперь ещё светлы, огранённые честной и чистой мыслью. Но огонь их давно погас и больше не вернётся”.

В третьем же зале встретил он только сквозящую тишину. То было замершее мгновение, остановленное Диевым словом. И сердце его отозвалось жалостью к тем теням, что отдали застывшему камню светлый родник своих душ, остановившись взамен у порога молчания; но бессильна была помочь его заблудившаяся память.

И вновь ушёл он за медленным серым потоком, покинув безрадостные палаты. Два видения следовали за ним неотступно: одно было время, неверное, обречённое повторять раз за разом свой ход, а другое — остановившийся момент.

Вдруг неожиданная догадка озарила его разум, ясно обозначив, какого из отражений времени не было в заброшенных залах. В тот час путь его завершился, а тропа, прежде следовавшая за сонной рекой, вывела его к берегу моря.

Разве мог бы кто-нибудь представить, что в этом бесцветном краю есть море!.. Оно переливалось, бескрайнее, из серого становясь пунцовым, а из хрустально-ледяного оборачиваясь самоцветом, вечно изменчивым в своём огне. И ему показалось, что застывшее пространство вокруг стало напряжённее, будто переживая просветление перед смертью или последний момент перед разрывом с прошлым.

Возможно, если бы взглянул он дальше, в огненный перелив за рубежом берега, то смог бы достать свободно солнечный луч, дрожавший в морском прибое. Однако та истина была уже за гранью человеческого.

Поэтому память его осталась просто смотреть, как опускается отсвет вечной жизни на волны прозрачного хрусталя.

Западный край

На западе горит твой ровный свет.

Баллада к Амариэ

В западном краю дано было однажды прорасти красоте, прежде неведомой миру. Одеяние её было соткано из ледяного изумруда, украшенного малахитовыми прожилками, а в волосах поблескивали тихие вечерние огни. Стоило ей взглянуть на засмотревшегося поклонника, и тому рисовалось позади прекрасное прошлое, которое никогда не существовало, но ему казалось словно бы утраченным.

Она цвела, бережно поднятая над землёю, как самый сокровенный из снов этого края, его застывшая мечта. И как-то раз в её владения явился из восточных стран молодой воин, сопровождая в пути своего господина.

Встреча с красотою потрясла его столь сильно, что он покинул ради неё своих спутников. Она приветствовала его на языке, раньше чужом ему, но теперь звучавшем для его слуха словно музыка; и воин склонился перед нею в чужеземном поклоне, выбрав остаться частью этого края.

Долгие годы провёл он в западной стороне, околдованный, замечая во всём мире её одну. В его новой земле встречались ему тени героев былого, светлые духи, воспоминания замков, убранных малахитом и поседевших от времени, — столько содержания и мысли, сколько не видел он никогда.

Однако сердце его было пусто, и не счастьем, а тоской одарила его красота.

"Это оттого, — думалось ему, — что я не рождён в этом благословенном краю; оттого, что не вырос я на сильных корнях, которые дали жизнь ей, и не ею были окрашены мои первые годы".

Однажды восточный ветер проник в этот сон и коснулся его души, прозвучав звоном в пустоте. От его прикосновения воин очнулся и взглянул на восток, вспомнив о своём прошлом; и неуверенно отступил он от своей возлюбленной красоты и отправился к той стране, где когда-то вырос. В сердце его обрывались связи, а прежние обретения рассыпались в пыль, но ветер звал его всё дальше, к степям и лесам его родины.

И когда бурыми травами легла ему под ноги восточная земля, его путь был закончен. Он поклонился ей, сказав:

— Прости, Земля, что долго бежал тебя.

А Земля стелилась перед ним волнами полей, горела в росе, широко раскинувшись под прозрачно-синим небом.

И сплетениями трав свились в нём новые связи, а в сердце его как будто вернулось тепло. Бесконечно глубоким показалось ему пространство неба, — и дева запада была в нём закатной полосой, яркой звездой в ночи, но скромное место занимала в общей бескрайней синеве.

В смущении обратился он тогда к Создателю.

— У самого порога знания остановился мой разум, — говорил он. — Я видел закатную красоту, — открой же мне, где лежит созданье рассвета!

Словно отвечая на зов, движенье соков Земли отдалось гулом под его ногами. Он коснулся её, прислушался к течению жизни. И услышалось ему, будто в самом сердце Земли поднимается росток новой красоты: иного, ещё не принявшего формы самоцвета в короне неба.

Однако корни лесов, безбрежных лесов востока, оплетали это новое, душили, убивая едва зародившийся голос. И воин достал свой походный топорик и принялся рубить деревья одно за другим. С тех пор оставался он у окраины древнего леса — расчищать просеку для вечно живого ростка.

Время от времени сюда прилетали весенние ветры, принося с собою видение западного края. В такие моменты сердце его сжималось от воспоминания, и властно вставал перед ним образ красоты, богатой чужой мыслью; и совсем тихим, едва слышным становился голос ростка Земли.

Но он продолжал свою работу, чтобы сказать однажды последнее слово этой истории:

я выполнил свой долг.