Кудрявцев Леонид Викторович

Анатомия чуда

Утром покрывало туч истончается, пропуская немного солнца: небо теперь напоминает пронизанный розовыми и золотыми жилками кусок гранита. Девушка выскальзывает из дома и босиком бежит на пляж. Темно и холодно, зима еще в своих правах, однако это не мешает – она всегда любила данную пору дня, когда целый мир начинает просыпаться для жизни. У волн свинцовый цвет, их едва задели первые лучи света, тихо, рыбаки еще не вернулись с ночной ловли, чайки спят в своих гнездах. Прекрасно, спокойно и светло, словно бы на землю спустились ангелы во всей своей славе. Немного погодя она понимает, что так и есть на самом деле. Она стала свидетелем чуда, поэтому падает на колени, прямо в гниющие водоросли, забыв о ракушках с острыми краями, которые режут кожу.

И с дрожью ждет встречи с Богом.

Доменик Жордан стоял, опершись о невысокую стену, окружающую Дом Пилигрима, и смотрел на море. Полдень давно уже миновал, однако до сих пор стояла невыносимая жара. Пенистые волны с сухим шорохом лизали белые камни пляжа, а вода у берега имела изумрудный оттенок и была так чиста, что прекрасно виднелись усеивающие дно крохотные раковинки. Дальше, там, где волны ломались в брызгах пены, начинался пояс водорослей и вода темнела, принимала цвет освещенного солнцем граната.

Вид был замечательный, но Жордан остановился не из желания им полюбоваться. Будучи урожденным горцем, он не любил море, а четырехдневная дорога на борту «Черной чайки» открыла ему, и довольно неприятным образом, что он не создан для плавания под парусами. Он стоял у стены только по одной причине: в этом месте чувствовалось дуновение соленого ветра, несколько разбавляющего духоту июньского дня. В Окцитании также случались жаркие лета, но солнце никогда не было там настолько безжалостным, таким убийственным, как здесь. Не животворящее тепло, дающее жизнь растениям и ласкающее кожу, а только смертельная жара, превращающая русла ручьев в овраги, забитые рыхлой пылью, поджаривающая в пустыне кости неосторожных путешественников и отнимающая способность мыслить.

Слепящий свет скользил по поверхности воды, отражался от белых камней пляжа и белых стен Дома Пилигрима, а потом вонзался в глаза, проникая внутрь черепа длинными шипами боли. Жордан, хотя лицо ему и заслоняли поля шляпы, все время щурился. У него было ощущение, словно он оказался внутри печи для плавки стекла, виденной им некогда в Ромадзе. Он уже снял сюртук и охотно подвернул бы рукава рубашки, но его удерживала даже не боязнь утратить элегантный вид, ибо о нем в таких обстоятельствах он готов был забыть, но мысль о своей белой коже, которой каждая минута на солнце угрожала ожогами. Чувствуя, как у него характерным образом зачесались ладони, он перебрался в ажурную тень дома, нашел плетеное из соломы кресло и уселся.

Тотчас после этого к Дому Пилигрима подъехал экипаж, явно нанятый в порту. Слуга проворно кинулся вынимать багаж и помогать высадиться высокой женщине с кожей цвета шоколада и африканскими чертами лица. Она была молода и красива, конечно, если не придерживаться фанатично европейских канонов красоты. Жордан без стеснения рассматривал ее некоторое время, пользуясь тем, что остался для новоприбывшей невидимым, а когда женщина вместе с багажом исчезла внутри дома, прикрыл глаза и попытался убедить себя, что наслаждается прохладой. Однако жарко было и в тени, а вместо дуновения соленого ветра он теперь ощущал долетающий со стороны города запах цветов и горящих свеч. Запах святости.

Он открыл глаза, лишь услышав стук женских башмачков. По разогретым солнцем плитам двора к нему приближалась одетая в черное сгорбленная старушка. Запыхавшись, она опустилась в кресло возле Жордана и разложила веер.

– Как вам, доктор, нравится наш новый гость? – спросила она, энергично обмахиваясь. – Необычная женщина, верно?

– Не знаю, не имел удовольствия с ней познакомиться.

– Никто его не имел. Бедняжка не говорит ни слова по‑окцитански. – Донна Катарина явно считала, будто люди, разговаривающие только на берберийском, не являются кем‑то достойным внимания. Причем была не так уж неправа, поскольку половина цивилизованного мира, обносившаяся к родовитым, данный язык знала великолепно. – Зовут ее Юлия Августина, и она наверняка вдова, хотя траур и не носит, – с неодобрением промолвила старушка. Она сама одевалась в черное все десять лет, прошедших со смерти ее мужа. – В любом случае это бы несколько объяснило, почему она путешествует без сопровождающих. У нее пять мест багажа, а это означает, что она прибыла издалека. Не так ли?

– А вы уже знаете, зачем Юлия Августина сюда приехала?

Доменик твердо верил, что незнание местного языка не помешает старушке разведать и это.

– Еще нет, – донна Катарина была невосприимчива к иронии, – но обязательно узнаю.

– Не сомневаюсь в этом ни секунды. – Доменик снова позволил себе толику насмешки.

– Думаете, она дикарка? Одна из тех, которые любят, сидя у костра, грызть кости белых миссионеров?

Жордан вспомнил, как безупречно была одета Августина, ее мелодичный голос и легкий поклон, каким она приветствовала хозяйку дома. Чернокожая женщина являлась образцом гармонии и благородства, каждое ее движение было преисполнено грации, словно она родилась в королевском дворце.

– Уверен, надумай она отведать мяса миссионера, то сделала бы это с помощью ножа и вилки, как и положено истинной даме.

Донна Катарина удивленно заморгала, а потом захохотала и ударила Жордана веером по плечу.

– Вы шутник, верно? Это хорошо, что у вас сохранилось чувство юмора, ибо выглядите вы не очень. Хорошо себя чувствуете?

– Жара меня убивает.

– Меня она тоже мучает. Может, в таком случае отправимся проведать маленького Титуса? В городе должно быть посвежее.

Жордан был уверен, что в стенах Соура жарко будет так же, если не сильнее. Он мог отговориться усталостью, мог отказаться вовсе без причины. Однако вынужден был признать, что донна Катарина более забавляет его, нежели будит в нем неприязнь. Проявляемое ей любопытство, пусть даже на таком низком уровне, на уровне сплетен, не являлось для него особенностью, достойной осуждения. А новая знакомая обладала еще двумя важными свойствами: для начала, она действительно много знала о людях, проживающих в Доме Пилигрима, ну и еще для своего возраста она обладала завидным здоровьем. Жордан мог не бояться, что по дороге в город она станет донимать его рассказами о своих застарелых болячках.

Кроме того, он и так намеревался взглянуть на Титуса. Часто ли выпадает возможность посмотреть на мальчика, восставшего из мертвых?

* * *

В Соуре, расположенном в девяноста милях от места рождения Христа, слепые обретали зрение, калеки отбрасывали костыли, а сиротки‑оборванцы ни с того ни с сего начинали говорить на иностранных языках или великолепно играть на арфе. На земле Святой это было не единственное место, в котором благодать изливалась чаще дождя, но Соур отличался от прочих тем, что никогда ни один святой не признал его чудеса своим творением. Некая сила анонимно действовала здесь, и не было недостатка в людях, глубоко верующих, что Бог особенно интересуется этим небольшим портовым городком.

Жордан думал об этом, шагая вместе с донной Катариной узкими улочками в сторону рынка, – она болтала, спрятавшись под кружевным зонтиком, он молчал и то вслушивался в ее слова, то любовался видами города. Обожженные солнцем до цвета бронзы полунагие дети с серьезными лицами пророков провожали прохожих взглядами. В глазах их виднелся белый жар, словно захваченный в зеркале взгляд бога, светящийся отраженным блеском, но еще и сейчас способный превратить город в руины. Невыносимо жарко было до сих пор, а на мостовой оседал толстый слой красной пыли, принесенный ветром из пустыни. В дрожащем воздухе еще сильнее чувствовался запах сожженных цветов и топленого воска.

Донна Катарина говорила:

– В Доме Пилигрима живут только два вида людей. Такие, как вы и как я, ожидающие корабля, или те, которые приехали сюда ради чуда, как господин Радке и господин Зекондин. Бедняга был очень даровитым композитором, а теперь глух как пень. Если по правде, я больше сочувствую его жене. На нее нельзя смотреть без жалости, она такая молоденькая и красивая, правда?

– Будь она старше и некрасивой, вы бы сочувствовали меньше?

– Вы знаете, о чем я говорю. – Донна Катарина нетерпеливо помахала веером, а потом понизила голос до доверительного шепота: – Она даже не благородного происхождения, обычная прислуга, на которой он женился вопреки воле родителей. Этот поступок можно посчитать благородным, но я подозреваю, что на самом деле он просто искал себе кого‑то, кем можно помыкать. С женой из хорошего дома так обращаться не получится, поскольку ее отец или братья тотчас выбили бы у него из головы неподобающие мысли. А у бедняжки никого нет, она одна как перст. Вам не кажется, что с этим надо что‑то сделать?

– С ее одиночеством?

Жордан уже видел разбитый на рынке шатер и толпу молящихся перед ним.

– С тем, что он ее лупит, конечно же!

К счастью, отвечать ему не потребовалось, поскольку стоящий перед шатром белобородый старец принялся бить в гонг. Вскоре к стонущим звукам добавились и иные: голоса свистулек, бубнов и пастушьих флейт. Музыка эта была дивная, на первый взгляд хаотичная, словно бы ватага детей дорвалась до повозки торговца железом, но притом и имеющая особый ритм.

Старец выкрикивал что‑то по‑берберийски.

Точно как в цирке, перед выходом бородатой женщины, подумал Жордан, вспомнив, что вера нумидийцев всегда была весьма примитивной, верой простолюдинов. Толпа уплотнялась и напирала на закрытый полотном вход в шатер, люди кричали, вскидывая руки, а некоторые даже теряли сознание. Жордан мог бы поверить, что от жары, однако правдоподобнее – в экстазе. Он не чувствовал ни крохи религиозного волнения, а только усталость, да еще у него от музыки заболели уши.

Зато донна Катарина явно была в своей тарелке, поскольку сложила зонтик и, пользуясь его острым кончиком, как оружием, принялась проталкиваться сквозь толпу. Считая ее усилия напрасными, Доменик тем не менее за ней последовал. Оказалось, он ее недооценивал, поскольку через некоторое время они оказались пред седобородым старцем. Уже избавившись от гонга, тот вооружился медным подносом. Донна Катарина нашарила кошелек на поясе и сыпанула серебром, на что старец отреагировал глубоким поклоном.

Они вошли в шатер, и Жордан тотчас об этом пожалел, поскольку внутри было душно, как в бане, – из двух зол он бы выбрал сухое пекло снаружи, нежели влажный жар, насыщенный запахом пота, цветов и свечей. В середине стояло высокое кресло, оплетенное гирляндами резко пахнущего жасмина. Сидел в нем подросток лет пятнадцати, с большой головой и тонкими конечностями. Рядом стояла женщина в белом платье, несколько напоминающем жреческое одеяние. Мать? Так и есть, решил Жордан. Он знал историю Титуса, единственного сына бедной вдовы, умершего от дифтерита, а через два дня ожившего – благодаря чуду.

– Можете спрашивать о чем пожелаете, – сообщила женщина.

Говорила она по‑окцитански неплохо, хотя и с явным акцентом.

Ничего удивительного, что научилась, подумал Жордан, поскольку большая часть желающих заплатить за встречу – окцитанцы. Еще он подумал о подростке, который с наступлением утра выкопался из земли и отправился в сторону дома, с грязными ногтями и запахом разложения, пропитавшим его волосы и погребальный саван. Теперь этот мальчик сидел перед ним на кресле и выглядел спящим, вот только движения глаз под веками выдавали то, что он отслеживает все происходящее вокруг.

– Что ощущаешь, познав благодать? – спросила донна Катарина. В ее глазах светилось любопытство.

Женщина в белом склонилась над мальчиком, подождала, пока он что‑то шепнет ей в ухо, а потом сообщила:

– Это счастье не поддающееся описанию.

– Что ты помнишь о времени, когда был мертвым?

Женщина снова наклонилась.

– Помню только покой и окружающую меня любовь божью, – продекламировала она, выпрямив спину, а после добавила уже от себя: – Вам надо уходить, встречи с моим сыном ждут и другие.

Донна Катарина хотела было возразить, но, встретившись глазами с матерью, отвела взгляд и двинулась в сторону выхода. Жордан пошел за ней, гадая, разочарован он или нет, поскольку чего‑то подобного и ожидал.

Неожиданно тонкая, сухая рука схватила его за запястье. Удивившись, он обернулся. Мальчик уже не выглядел сонным. Глаза у него были широко раскрыты, а на дне их горел свет, отдаленное эхо эха, словно бы Жордан смотрел через длинный зеркальный туннель на огонь, горящий на краю вселенной.

– Ur iya timasu, – поведал Титус.

* * *

Когда они возвращались, солнце уже клонилось к горизонту, тянуло по темнеющему морю пурпурные полосы. Зной несколько отступил, хотя жарко было до сих пор, а Жордан уже знал, что и этой ночью ему удастся заснуть с трудом.

Он попрощался с донной Катариной и пошел в сторону своей комнаты. Ключ провернулся в замке легко, и Жордан еще ничего не подозревал, но едва перешагнул порог, на него навалились дурные предчувствия.

Никакого бедлама, а даже наоборот – порядок был идеальным. Вот только он помнил, что гребень положил на туалетном столике ближе прибора для ногтей, бритва в серебряной оправе тоже оказалась передвинута. Крохотные изменения, незаметные для обычного человека, для Жордана были явным знаком, что кто‑то рылся в его вещах.

Он закрыл дверь, задвинул шторы и с сильно бьющимся сердцем взялся за спрятанный в глубине шкафа саквояж. Тот был пуст, если не считать двух накрахмаленных платков. Жордан вынул их, а потом отогнул фальшивое дно и нащупал стопку бумажных листов. Хвала Господу, они оказались на месте. Врач еще раз их проглядел и убедился, что не пропала ни одна страница.

Спрятав бумаги в саквояж, он осмотрел замок на двери. Чего искал таинственный визитер? Кошелька и наличности, словно обычный вор? Если так, то он наверняка разочаровался, поскольку Жордан взял в дорогу не много ценных вещей, а оружие и деньги, носил с собой. Еще все указывало на то, что замок открыли обычным образом, ключом, не отмычкой. Кто‑то из горничных? Кто‑то, кому владелец дал дубликат ключа?

Он вышел на малый дворик, находящийся с тыла дома. В середине его тихо журчал фонтан, и возле него сидели две женщины: одна чернокожая, элегантная, красивая, другая блондинка простоватого вида, с желтоватой кожей и большими, словно бы удивленными, детскими глазами. Клавдия Зекондин, припомнил Жордан, окинув ее взглядом. Выглядела она лет на тринадцать, хотя наверняка была старше, поскольку так рано не выдавали замуж даже в Нумидии.

Юлия Августина держала ее за руку и говорила что‑то по‑берберийски быстрым, доверительным стаккато, Клавдия же кивала, хотя в ее взоре и не было понимания. Девушка явно чувствовала себя плохо на открытом месте, похоже, она мечтала лишь о том, чтобы вырвать длань из рук Юлии и где‑нибудь спрятаться.

Он миновал их, направляясь в сторону домиков прислуги, где жил и их хозяин. Искать долго не пришлось – вскоре на него едва не наткнулась смуглая женщина, тащившая полную корзину овощей.

– Сеньор доктор. – Она поставила корзину на землю и неловко поклонилась. – Вам чего‑то нужно?

– Хочу знать, кто входил в мою комнату.

– Я не понимаю. Вы желаете пить? Есть?

Он схватил ее за руку.

– Ты еще недавно великолепно говорила по‑окцитански. Кто входил в мою комнату? Кому дала ключ?

– Не понимаю. Я простая женщина для услуг.

Он сильнее сжал руку, и служанка вскрикнула, наверняка более от возмущения, чем от боли. Жордан краем глаза заметил, как Клавдия резко сжалась в комок, а Юлия Августина окинула его исполненным недружелюбия взглядом. Уловил он также блеск чего‑то серебряного, словно бы одна из женщин возле фонтана носила на пальце массивный перстень.

– Я ничего не знаю!

Жордан уже понял, что ничего о таинственном госте от горничной он не узнает. Слишком она боялась. Это было видно по ее глазам. Похоже, взявший ключ крепко ее застращал.

Тогда он задал другой вопрос:

– А что значат слова Ur iya timasu?

– Не знаю! – Горничная явно была готова отречься даже от знания родного языка, и Жордан ее отпустил, поскольку дальнейший разговор смысла не имел.

Провожаемый осуждающим взглядом Юлии Августины, он прошел через двор. Фонтан тихо журчал, мелкие капельки уносились в воздух, но даже это не могло смягчить зной. Вернувшись в свою комнату, Доменик сел в кресло. Теперь, когда перед ним не было горничной, им овладели сомнения. И в самом ли деле он видел в ее глазах ужас или это ему лишь показалось? А может, страх был обычной реакцией простой деревенской женщины на кричащего на нее чужеземца? Может в его комнате никого и не было? В конце концов, ничего не пропало, а он мог неточно запомнить место, на которое положил гребень и бритву. В последнее время настораживающе часто ему случалось допускать ошибки, на первый взгляд небольшие, однако способные иметь неприятные последствия.

Жордан уже не помнил, когда в последний раз спал спокойно целую ночь. Он чувствовал усталость и раздражение, и не только по причине жары. А донна Катарина была права – выглядел он неважно, и зеркало ежедневно это подтверждало. И дело было не в заострившихся чертах лица или бледности – Доменик Жордан даже в лучшей форме был далек от румяного и пухлого символа здоровья. В глазах у него было нечто, некий беспокоящий блеск, какого он надеялся никогда у себя не увидеть.

Перед ужином он переоделся, стараясь не упустить ни одной мелочи. Это его тоже тревожило. Элегантность всегда была его стилем, а теперь стала еще и необходимостью, словно бы застегивание пуговиц или забота о кружевных манжетах рубашки, а они обязаны торчать из‑под кафтана на требуемую длину, были стеной, отделяющей его от мрака.

* * *

Он появился в обеденном зале, когда большая часть обитателей Дома Пилигрима уже расселась за столом. Не хватало только супругов Зекондин. Им еду принесли в комнату. Зато рядом с хозяином дома сидел невысокий мужчина с намеком на рыжие усики над губами. Жордан вопросительно взглянул на донну Катарину, и та ему шепнула:

– Это офицер местной полиции, сеньор Баптиста. Наверняка с нами отужинает. Думаете, он явился кого‑нибудь арестовать?

– А какое преступление вы совершили последним?

Донна Катарина захихикала, пряча лицо за веером. Жордан уселся напротив Баптисты и вежливо ему кивнул. Офицер ответил легким поклоном.

У него были глубоко посаженные глаза, и он одного за другим разглядывал сидящих у стола. На Жордане его взгляд задержался дольше, чем на иных, и Баптиста легко, почти незаметно прищурился. Тотчас после этого он отвел взгляд и занялся разговором с донной Катариной.

– А не поведаете ли вы, с какой целью почтили нас визитом? – допытывалась женщина.

В ответ Баптиста подмигнул.

– Какой офицер полиции выбалтывает все свои секреты? – Как и большинство нумидийцев благородного происхождения, говорил он почти без акцента. – Кроме того, неужели и в самом деле нужен повод, чтобы провести некоторое время в компании такой приятной дамы?

Явно довольная донна Катарина по крайней мере на время отказалась от попыток поживиться информацией и занялась ужином. Жордан взялся за блюдо с остро приправленной бараниной: единственное, без проблем принятое им в Нумидии, была местная кухня. По мере того как жара снаружи падала и наступала темнота, разговор при столе, поначалу ленивый, оживлялся. Молчала только Юлия Августа. Она улыбками и великолепными манерами компенсировала недостаточное знание окцитанского.

– А сеньор доктор? – Баптиста обратился к Жордану. – Вы приехали сюда за чудом?

– Нет, жду корабля, способного отвезти меня домой. Чудо оставляю тем, кому оно сильнее потребно.

– Возвращаетесь из путешествия к Гробу Господнему?

Жордан заколебался. Он мог бы поддакнуть, поскольку большая часть путешествующих направлялась именно туда, а он не хотел выделяться из общей массы. Вот только его ложь было выявить очень легко.

– Нет, зной делает для меня такую дорогу слишком долгой.

– Несмотря на это, вы прибыли к нам из Окцитании в один из самых жарких месяцев. – Баптиста щурил глаза и крутил бокал так, чтобы свет свечей играл на его гранях. Красное вино в середине казалось кровью. – Путешествие в личных целях?

– Проведал приятеля отца. А что до жары, то, признаюсь, и не подозревал, насколько она будет сильна. Всем нам случается делать глупости, не правда ли?

Непринужденное признание ошибки выбило у Баптисты на время оружие из рук. Офицер поставил кубок и затеял разговор с Иохимом Радке, прибывшим в Соур в надежде на чудо для очень больной жены.

После ужина они вышли на террасу. Радке шел под руку с донной Катариной, хозяин дома сопровождал Юлию Августину. Доменик мог бы поторопиться и присоединиться к ним, но от предстоящего это спасти его не могло. Поэтому он еще задержался у стола и долил себе вина. Баптиста стал рядом.

– Я знаю, кто вы, – тихо сказал он.

Жордану, как и положено невинному человеку, следовало продемонстрировать удивление, но он этого делать не стал. Его самообладание, обычно являвшееся достоинством, теперь сыграло против него.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – прозвучало это фальшиво даже для него самого.

– А я думаю, понимаете. – Офицер схватил оливку и положил ее в рот. А потом, поскольку был ниже Жордана, привстал на носки и почти интимным шепотом сообщил: – Прошу помнить, я не спускаю с вас глаз. Достаточно и одной причины. В Нумидии очень не любят колдунов.

Баптиста вышел, а Жордан допил вино, прикидывая, какую совершил ошибку. Может, он забыл закрыть шторы, когда вчера поддался искушению и вынул листы из саквояжа на время? Может, выдал себя неосторожным словом? Так или иначе, но кто‑то донес на него полиции. Впрочем, ошибки могло и не быть. Хватило факта, что Жордан выделялся из толпы, и не только одеждой, но и поведением. Одежду он мог сменить – на время путешествия он отказался от черных кафтанов, которые носил всегда и любил, – но вот образа жизни не мог. И пропитанным святостью, подозрительным, всюду вынюхивающим зло нумидийцам казался типичной фигурой «подозрительного иностранца».

Он объяснял это месяц назад епископу Малартре, пославшему его в Соур. «Я буду обращать на себя внимание, – сообщил он. – Не говоря уже о том, что никто и не подумает принять меня за набожного пилигрима». Особенно если речь идет о задании, требующем полного погружения в общество – здесь Доменик Жордан был худшим кандидатом из возможных. Вот только его преосвященство аргументов слушать не пожелал. «Ты справишься, – объявил он, – а кроме того, долгое отсутствие в Алестре пойдет тебе на пользу». В глубине души Жордан подозревал, что главной причиной было последнее, хотя Ипполит Малартре свято верил в оздоравливающий эффект долгих путешествий. Видел бы он сейчас своего протеже, возможно, сменил бы мнение насчет его расторопности…

Доменик отставил кубок и вышел к остальным, на террасу. Баптисты не было. Очевидно, он уже попрощался и ушел. Хозяин дома тоже вернулся к своим обязанностям и собственноручно зажигал фонари на дворе.

Около огня кружились рои мелких насекомых. Их названия Жордан не знал. Море лизало пляж широким языком светящейся лунным серебром пены.

Донна Катарина приглашающе кивнула, показывая на свободное кресло. Жордан уселся между ней и Радке. Тот морщась пил из небольшого бокала нечто разноцветное. Возможно, это было и лекарство, поскольку юрист в последнее время жаловался на боли в животе. Юлия Августина пробовала раскладывать пасьянс, хотя ветер с моря все время сдувал карты со столика.

– О чем вы разговаривали с тем офицером? – спросила донна Катарина.

Жордан наклонился в ее сторону.

– Сеньор Баптиста придумал, что я желаю вас всех убить, – сообщил он. – На счастье, мне удалось его подозрения развеять.

Донна Катарина снова захихикала, хотя на этот раз и несколько вымученно, а еще старушка казалась слегка задетой. Жордан подумал, что она на него и донесла. Почти уверился, хоть и с некоторыми сомнениями. А если не она, то кто? Иохим Радке с лицом грустного пса, охваченный мыслями об умирающей жене и заброшенной по причине ее болезни адвокатской практике? Йовальну, владелец дома, или его веселая жена, редко появлявшаяся за общим столом, но когда это случалось, вгонявшая всех в краску казарменными шуточками на идеальном окцитанском? Странная, прячущаяся по углам Клавдия с руками, покрытыми синяками, либо ее талантливый муж, если верить донне Катарине, женившийся на горничной только для того, чтобы иметь кого тиранить? А может, таинственная Юлия Августина, о которой никто ничего не знал наверняка?

Возможно, на него попросту донес кто‑то из слуг? Большого значения это не имело, хотя он и желал бы знать имя доносчика для чистого удовлетворения, порождаемого знанием. Главный же вопрос сейчас звучал так: а что дальше? В Окцитании Жордан находился под защитой епископа Малартре; здесь, на чужой территории, он мог рассчитывать только на себя. В случае ареста выручать его некому, и через неделю, в крайнем случае две – нумидийское правосудие действует быстро – его тело подвесят на глаголе для потехи толпы. Неважно, что никаким колдуном он не был, а только перевозил опасную рукопись. Самого факта, что при нем было нечто подобное, хватит для осуждения. Жордан даже и не подумал добавить, что черной магией интересуется давно и что пробует исследовать ее научными методами, на что в Нумидии так же, как и в Окцитании, смотрят весьма неодобрительно.

Первым его намерением было тотчас возвратиться в комнату, собрать сумку и исчезнуть, однако это выглядело бы как признание вины. Поэтому позднее он решил остаться еще на одну ночь и вести себя так, словно ничего не случилось.

* * *

Юлия Августина прекратила раскладывать пасьянс, вооружилась книжкой, и теперь ее внимательно читала, несмотря на то что лампы на террасе давали уже не так много света и на самом деле – так догадался Жордан – служили более созданию интимного настроения для ищущих уединения пар. Донна Катарина долила себе вина, а Радке решился на следующий кубок подозрительной настойки, похоже‑таки не являющейся лекарством. Когда старушка попыталась угостить его мерло, Жордан отказался. Алкоголь, правда, помог бы ему заснуть, но вино и жара показались ему слишком рискованной комбинацией, да к тому же наутро ему следовало иметь ясную голову.

Разговор прерывался все чаще, но никто из расположившихся на террасе не спешил вернуться в свою комнату. Наконец Радке встал и уже открыл рот, наверняка чтобы попрощаться и пожелать всем спокойной ночи. Не удалось ему это сделать, поскольку в одной из комнат наверху вдруг послышался сначала нечленораздельный мужской крик, а потом звук упавшего тела и женские рыдания.

Юрист закрыл рот, Юлия Августина вздрогнула и оторвала взгляд от книжки. Рыдания сменились причитаниями, перемежающимися стонами, мужчина все еще вопил – и довольно невнятно, словно был пьян.

– Это не может так дольше продолжаться! – воинственно сказала донна Катарина. – Кто‑то должен что‑то сделать.

Ее взгляд не отставлял сомнения в том, что этим «кто‑то» окажется не она, а один из мужчин. Радке безнадежно покачал головой, Жордан смотрел женщине в глаза.

– По закону муж имеет полную власть над женой. Что мы можем предпринять, по вашему мнению?

Донна Катарина фыркнула, выражая тем самым свое отношение к закону. Радке пробормотал нечто трудноразличимое. Юлия Августина напряженно прислушивалась к звукам, долетающим из дома, а ее тонкие бронзовые пальцы, сжатые на книге, побелели. Клавдия кричала теперь громче, а ее муж тише, и это не напоминало уже отголосок скандала, а скорее… просьбу о помощи?

Жордан взглянул на адвоката и увидел в его глазах беспокойство.

– Кажется, мы должны… – начал Радке.

Никто не решился узнать, что они должны сделать, поскольку в этот момент из дома выбежала, размахивая руками, горничная – та самая, с которой Жордан разговаривал после полудня. Она за прошедшее время явно припомнила много окцитанских слов.

– Господин Зекондин очень болен! – кричала она. – Господин доктор, вы ведь поможете, да? Сейчас, быстро, надо идти!

Когда Жордан встал, донна Катарина схватила его за руку.

– Прошу, – шепнула она. – Может, вы подумаете?

– Над чем?

– Вероятно, для всех будет лучше, если сеньор Зекондин не выздоровеет?

– Может, это наказание, – так же тихо сказал Радке. – Не следует противиться воле божьей…

Жордан выдернул ладонь из пальцев старушки. Не придерживался он высоких моральных принципов, но и стоять, прислушиваясь, как некто страдает, не собирался.

– Искренне сомневаюсь, что в той комнате бог лично убивает человека, однако если и так, то он мог бы выбрать себе иное место.

Спускаясь с террасы вслед за горничной, он на мгновение оглянулся. Радке и донна Катарина разговаривали, не глядя в его сторону. Зато на него глядела Юлия, и на ее лице читалась такая ненависть, что врач вздрогнул.

Он не знал, что его разбудило, однако открыл глаза сразу, чутко и настороженно ощущая окружающий мир. Ветер шевелил портьеры, а через открытое окно с тихим дуновением, приносящим с собой соленый запах моря и крики чаек, вливался розовый рассвет. Воздух после ночи был свеж, еще не дышал жаром, хотя в нем уже и чувствовалось подступающее тепло.

В Доме пилигрима царила тишина – никто не суетился, готовя обеденный зал к завтраку, на дворе не слышно было шагов слуг, спешащих к конюшне или каретному сараю. Тишину нарушала только капель, эхо капель, через регулярные промежутки ударяющих по плиткам, которыми был выложен холл.

Жордан некоторое время прислушивался, однако, кроме капели и громких криков чаек, не услышал ничего. Поспешно одевшись, он взял пистолеты и вышел в коридор.

Теперь птичьи крики слышались тише, а стук капель громче. Он доносился со стороны лестницы, сливаясь с мерным тиканьем стоявших в холле часов. Солнечные пятна слегка дрожали на мозаичном полу, а рассвет нежданно будил тепло в обитых кедровыми панелями стенах. Жордан направился на второй этаж.

Он не дошел туда, поскольку раньше заметил лужицу свежей, до сих пор еще не потемневшей крови, выливающейся из‑под двери комнаты, принадлежащей донне Катарине.

Осторожно стараясь не ступить в кровь, он нажал ручку двери – донна Катарина явно доверяла людям настолько, чтобы не провернуть ключ, – и вошел внутрь. В покое пахло, как на скотобойне, белые стены были покрыты брызгами сукровицы, а белье на кровати пропиталось красным.

В этой постели лежала донна Катарина в ночной рубашке, задранной до половины бедер и с откинутой головой. А на ее горле, словно второй, гротескный рот, зияла рана, такая глубокая, что еще немного, и убийца перерезал бы старушке позвоночник. Еще один, более узкий разрез шел через грудную клетку. Осторожно выйдя, Жордан поднялся лестницей на второй этаж, обходя кровь, стекающую тонкими струйками по ступенькам.

Там он нашел тело горничной, той молодой и красивой, занимавшейся более легкой работой, такой, как помощь дамам при туалете или гашение свеч. Голова девушки лежала в самой середине кровавой лужи, достигавшей покоя Юлии Августины. Его обитательница стояла на пороге, одетая как на выход, в кремовом платье на розовом белье. Кончики элегантных башмаков находились в четверти пальца от разлитого по коридору пурпура, а женщина слегка покачивалась с недовольным видом, словно благородная дама, ожидающая, пока джентльмен подаст ей руку и поможет перешагнуть лужу. Взгляд у нее был странный, словно бы повернутый внутрь. Казалось, еще секунда, и она вступит в кровь.

Жордан хотел что‑то сказать, но в его невеликом запасе берберийских слов не нашлось ничего, подходящего к ситуации. Он без особой надежды попытался припомнить студенческую латынь – Нумидия когда‑то была римской колонией, – однако и тут не обнаружил ничего подходящего, поскольку знал в основном названия ядов да терминологию, позволяющую читать старые демонологические трактаты.

– Da mihi obsecro manum, (Дайте мне руку), – промолвил он наконец.

Поначалу ему показалось, будто Юлия его не услышала. Выражение ее лица не изменилось, и она все так же смотрела вглубь себя, замкнувшись в собственном мирке. Однако через минуту в глазах женщины появился блеск понимания, еще слабый, словно бы кто‑то выглянул через запотевшее стекло.

– Da mihi obsecro manum, – повторил он, и та протянула ему руку.

Жордан помог ей перешагнуть лужу крови, потом проводил вниз и усадил в холле рядом с пальмой в горшке. В части дома, принадлежащей его хозяину, он обнаружил запасные ключи, а потом обошел весь Дом Пилигрима.

Нашлись еще тела хозяина, его жены, трех служащих, а также Иохима Радке в комнате в конце коридора. Попасть в нее можно было, лишь вступив в кровь горничной, поскольку лужа была слишком велика, чтобы ее перепрыгнуть, и пришлось потратить с минуту, чтобы очистить ботинки.

Одновременно восемь человек, погибших от кровавых, глубоких, нанесенных хаотично ран.

На всех, за исключением горничной, напали, когда они были в кровати и наверняка даже не успели проснуться. Жордан прикинул, что случилось это около пяти, поскольку именно тогда встававшая раньше всех горничная обходила дом, чтобы погасить зажженные на ночь свечи. Тела не успели еще остыть, кровь не свернулась.

Он заглянул в комнату Юлии Августины, однако ничего в ней не говорило о том, что женщина одевалась в спешке, зная о разыгрывающейся за дверью трагедии. Наоборот, выглядело все так, словно она встала и спокойно занялась утренним туалетом – щетки и гребни были уложены ровно, вчерашнее платье висело на кресле, явно ожидая, когда горничная заберет его в стирку. На туалетном столике стояла ваза с полевыми цветами. Жордану бросилось в глаза, что это была единственная комната, хозяйка которой сумела придать ей некоторую индивидуальность: царили тут обаяние и гармония, казалось, составлявшие неотъемлемую часть ее существа.

Наибольшее удивление он пережил в комнате супругов Зекондин. Он наверняка знал, что мужчины там не будет, но ожидал обнаружить тело Клавдии. Вот только супружеское ложе оказалось пустым, лишь на одной стороне его виднелась лужа крови. Из‑под подушки что‑то блеснуло – Жордан поднял ее и нашел короткий охотничий нож. Он провел пальцем по вырезанным на его рукояти инициалам «АЗ», после чего спрятал находку в карман.

Выходя, он заметил в коридоре капли крови. След вел из покоя супругов Зекондин аж до холла, а потом обрывался возле двери.

Восемь мертвых.

Двое переживших.

Одна особа исчезла без следа.

Он попытался найти в этом какой‑то смысл, но, потерпев поражение и отложив размышления на будущее, забрал в комнате свой саквояж и вернулся к Юлии. Та, как он и подозревал, сидела в той же самой позе и легко дрожала, но ее лицо было неподвижно, словно маска из коричневой глины.

– Думаю, будет лучше, если вы пойдете со мной, – сказал он на своей скверной латыни, не добавив при этом, что лучше для него, а вот для нее не обязательно.

* * *

Когда они шли пустыми улицами, город еще спал. Доменик прикинул, сколько пройдет времени, прежде чем кто‑то найдет тела и оповестит местную полицию. Не больше двух‑трех часов, решил он, а может, и меньше. У него была надежда, что к тому времени его спутница придет в себя настолько, чтобы ответить на пару вопросов, – если вообще ей удастся прийти в разум.

Он привел ее в закусочную. Там в это время хлопотала лишь служанка, сметая фартуком со столов крошки. Жордан нашел более‑менее чистый столик, усадил за него Юлию и минутой позже вручил ей глиняный кубок, полный пальмового вина.

Она выпила и перестала дрожать. И все‑таки, глядя ей в глаза, Доменик все еще чувствовал, что смотрит на запотевшее стекло, и некто изнутри все никак не может его протереть, делая отчаянные попытки выглянуть наружу. Он попытался подобрать подходящие слова, но прежде чем нашел, женщина сказала:

– Манус.

Жордан сморгнул.

– Простите?

– Манус, не манум. Не этот случай.

– А, так вы все‑таки говорите по‑окцитански.

Она сильнее стиснула пальцы на пустом уже кубке.

– Да, прошу извинить за обман, я о нем жалею. Донна Катарина заговорила со мной в холле. Она казалась милой, однако…

– Немного назойливой, – подсказал он. – И поэтому вы решили сделать вид, будто не знаете окцитанского?

Смутившись, она кивнула.

– Я нуждалась в доле приватности. Потом, ясное дело, об этом очень пожалела, господин Радке и донна Катарина очаровательные люди, а я проявила неделикатность, подслушав на террасе чужие разговоры.

Казалось, тень общественной бестактности волнует ее больше, чем смерть восьми человек. Жордан не удивился. Все‑таки это было не самое поразительное открытие нынешнего утра.

– Вы знаете, что случилось? – спросил он.

– Я знаю, та милая горничная погибла, и донна Катарина… Видела кровь, текущую из‑под двери ее комнаты. Это означает, она тоже мертва?

Жордан кивнул.

– Всех, кто был этой ночью в Доме Пилигрима, убили, в живых остались только мы. И я не являюсь убийцей, если вас это волнует. – Ему пришлось в голову, что Юлия Августина может его попросту бояться. По крайней мере, он на ее месте себя бы подозревал. Не укрылось от его внимания, что женщина его к милым особам не причислила.

– Я знаю, это не вы, – шепнула она, – вы не могли бы этого сделать.

Он откашлялся.

– Почему вы так уверены?

Через ее лицо промелькнуло нечто вроде тени испуганной улыбки.

– Ох, дело не в вашем характере, а в… деталях. У вас на одежде нет ни капли крови, а у преступника она должна быть. Нельзя убивать так страшно и при этом не замараться.

Он взглянул на нее с любопытством и подсказал:

– Я мог и переодеться.

Однако Юлия энергично затрясла головой.

– Не было у вас на это времени. Кровь еще лилась из раны, когда я встала над телом той несчастной девушки. Получается, ее убили минутой раньше, верно?

Слегка ошеломленный, Жордан поддакнул. Эта женщина вызывала больший интерес, чем ему казалось поначалу.

В закусочную входили первые посетители: семья с мальчиком‑инвалидом, его слуга внес в тростниковом кресле, и шаловливой девочкой лет восьми. Жордан решил, что они возвращаются с первой, утренней молитвы, во время которой просили о чуде, способном излечить их сына. Их окружала такая мощная атмосфера надежды, что все они говорили шепотом, словно громкое слово могло ее развеять.

Доменик наклонился к Юлии и тоже понизил голос. Он не думал, что вновь прибывшие ими заинтересуются – у них хватало и собственных проблем, – однако рисковать не стоило.

– Если мы установили мою невиновность в убийствах, то не могли бы вы мне сообщить, что помните?

Она вертела пустой кубок в пальцах.

– Что я помню? – переспросила Юлия.

При этом она вновь выглядела потерянно, и Жордан мысленно запасся терпением.

– Сегодня утром, с момента, как вы проснулись, до того, как я встретил вас на пороге комнаты.

– Что ж, я встала раньше, поскольку хотела отправиться в церковь, оделась, уложила волосы…

– Вчера вы не попросили о помощи горничную?

– Я не привыкла к этому, поскольку обслуживаю себя сама и не хотела никого утруждать.

– Сколько времени прошло от вашего пробуждения до того, как вышли из номера?

– Около получаса. – Она заколебалась. – Вы думаете, что пока я одевалась, та несчастная девушка ходила по коридору?

Он кивнул, и женщина задрожала.

– Клянусь, не слышала ничего. Только шаги, а потом звук, словно бы кто‑то споткнулся, однако я и не представляла… мне и в голову не пришло, что случилось нечто важное, и поэтому я не выглянула.

– Вы не слышали ни одного крика?

– Нет, уверена, никто не кричал. А вы проверили… и в самом деле они все умерли?

Он подтвердил.

– За исключением нас двоих. И может быть, Клавдии Зекондин, которая исчезла из своей комнаты.

На лице Юлии отразилось такое облегчение, что Жордана это удивило, – в конце концов, женщины были знакомы всего несколько часов. Отметил он также, что она не помнила, как он вчерашним вечером отослал сеньора Зекондина в госпиталь и поэтому его жена спала ночью одна. Юлия и не могла об этом знать, поскольку, если верить словам донны Катарины, она вернулась в свою комнату тотчас после того, как Жордан ушел с террасы. Однако что‑то подсказывало ему отложить эту информацию на потом.

Юлия Августина оставила кубок в покое, вынула из сумочки вышитый платочек и теперь занялась им, выщипывая и вытягивая цветные нити.

– Вы думаете, это было разбойное нападение?

– Не могу судить. Я не могу быть полностью уверен, однако выглядит так, словно из комнат ничего не исчезло. И наверняка в них никто ничего не искал.

– Почему тогда их убили?

– Не имею понятия. И сейчас меня больше интересует иное.

– Что? – невольно спросила она.

– Почему пощадили нас?

* * *

Закусочная стала наполняться людьми. Жордан предложил выйти, и его спутница с ним согласилась. До сей поры она делала все, что он ей приказывал, и Жордана уже интересовало: следствие ли это шока или она принадлежит к женщинам, привычным к мужской опеке. Второе было возможно, хотя и мало правдоподобно. Доменик вполне мог предположить, что в его новой знакомой таится больше, чем виделось на первый взгляд.

Она казалась типичной хорошо воспитанной и приличной дамой, вот только даме несвойственно так трезво понимать ситуацию после того, как она едва не вступила в лужу человеческой крови. Кроме того, необычно было, что она приехала одна. Вдовам в возрасте, таким как донна Катарина, самостоятельность прощалась, но молодые и красивые женщины обязаны были путешествовать в компании родственника мужского пола или хотя бы горничной, служившей одновременно и дуэньей.

Так или иначе, но похоже, он на время овладел ситуацией, и, немного подумав, Доменик проводил Юлию в сторону торгового района, шумного и бедного, где у них были шансы затеряться среди цветных пилигримов. Правда, богатые люди спускались сюда редко, но одежда Жордана и Юлии после двадцатиминутной прогулки была покрыта красноватой пылью и перестала выглядеть элегантно, а загорелое лицо женщины в этом месте обращало на себя меньше внимания.

Проблему составляло общение: в районах, в которых жила основная масса окцитанцев, большинство продавцов знало на этом языке по крайней мере несколько предложений, а тут повсеместно царствовал берберийский и разные африканские наречия. Жордан с огорчением обнаружил это, когда попытался купить еду у уличного торговца, и несколько минут унизительно размахивал руками. На счастье, Юлия пришла ему на помощь.

Немного погодя они разложили на каменистом пляже одеяло и, усевшись на нем, принялись поедать рис и баранину, завернутые в виноградные листья. Для стороннего наблюдателя они выглядели обычной парой, которая ранней порой решила устроить себе пикник – а именно на это и рассчитывал Жордан.

– Почему мы, собственно, не вернемся в Дом Пилигрима? – Юлия бросила большую часть своей порции чайкам, которые тотчас слетелись с криком, махая мощными крыльями. Недалеко от них на камне уселись женщина с мальчиком. Она сняла ребенку башмаки, и тот бросился в воду, после чего принялся бродить в поисках бабочек. Жара усиливалась, а разбивающиеся о камни волны усеивали лица крохотными солеными каплями.

– Вы можете туда вернуться, а я нет, – ответил Жордан.

– Почему?

– Я не понравился сеньору Баптисте.

– Я могу ему сообщить, почему вы не можете быть виновны.

Почти забавляясь, он покачал головой.

– В таком случае сеньор Баптиста наверняка дойдет до предположения, что нас связывает страсть и мы убили всех этих людей вместе.

– Будете искать Клавдию?

– Возможно.

Женщина вздохнула. Истерзанный платочек исчез в сумочке, а Юлия принялась щипать кружево на рукаве. В ее глазах появился стальной блеск, однако так ненадолго, что это запросто могло быть отражением солнца.

– Значит, я останусь с вами. Конечно, если вы ничего не имеете против.

– Мне будет очень приятно, – заверил он, поскольку все последние минуты думал о том, как ее к этому склонить. Юлия Августина была бы ему полезна не только как кто‑то знающий местный язык – она также была ключом к загадке их странного спасения. – Расскажете мне о себе хотя бы немного?

– Обо мне?

– Должна существовать какая‑то причина, по которой убийца нас пощадил. Может, у нас есть нечто общее?

– Ох, ну да. Впрочем, я не думаю, чтобы… В любом случае меня зовут… – Ее ладонь оторвалась от рукава и закрыла рот в детском жесте удивления. – Мой бог, я забыла представиться.

Жордан прыснул, поскольку вся ситуация была абсурдной. Юлия, которая мгновение выглядела так, словно собиралась вскочить с одеяла и отвесить ему положенный по этикету поклон, подхватила смех.

– Это страшно, так смеяться, когда они все умерли, – сообщила она, пряча лицо в ладонях.

– Собственно, смех не должен претить мертвым, – заверил он. – И думаю, мы можем формальности опустить. Я знаю, как ваше имя, а вы наверняка ведаете, как зовут меня. Мне интересно: кем вы являетесь и зачем приехали в Соур?

– Мой второй муж преподает латынь в школе для мальчиков. Мы уже пять лет живем в Цамбоне, поэтому я и знаю окцитанский. Я время от времени даю девочкам частные уроки рисования.

– А первый?

– Что, простите?

– Первый муж.

– Умер, когда мне было девятнадцать лет.

– От чего?

Она сдвинула брови.

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Все связанное со смертью меня интересует, – ответил он.

Она слегка поджала губы, но немного погодя ответила:

– Не думаю, чтобы это имело нечто общее с трагедией, однако если вас интересует, то он погиб в результате несчастного случая.

– Ага. Зачем вы приехали в Соур? Просить о чуде?

В этот раз гримаса неудовольствия была заметнее. Юлии явно не нравились манеры Жордана, но врач никакой вины не ощущал.

– Это частное дело. Мой муж уверен, что я приехала проведать родню. Я боялась, что служанка может меня выдать, и оставила ее в таверне возле порта, а дальше поехала одна.

– А вы отсюда?

Она кивнула.

– Я родилась здесь, но моя семья… мы не поддерживаем близких отношений.

Если Юлия и в самом деле говорила правду, то она ответила на один занимавший Жордана вопрос. У него не имелось причин ей не верить, но осталось ощущение – женщина поведала не все. Возможно, утаила нечто серьезное.

* * *

– Куда мы идем? – спросила она, когда они продирались через толпу на рынке.

Вокруг кричали торговцы индульгенциями, освященными жетонами и остро пахнущими приправами, а ослы свободно бродили между палатками, глядя на прохожих со спокойствием философов.

На щербатой мостовой было полно мусора, отрубленных рыбьих голов и гниющих овощей, время от времени попадались там мутные лужи конской мочи. Ни платье, ни элегантные башмачки Юлии не были приспособлены для хождения по такому, однако спутница Жордана чувствовала себя здесь лучше его, ловко лавируя между несущими плетеные корзины женщинами, снующими повсюду детьми и настырными продавцами.

– В больницу, – ответил он, воспользовавшись тем, что парень у палатки со скобяными изделиями перестал на время лупить черпаком по сковородке.

– В больницу? Вы думаете, что Клавдия ранена или убийца забрал ее…

– Там ее муж. – Жордан решил, что настала пора это сообщить. – Он может знать, куда она подевалась.

– Ох, – Юлия неожиданно проявила чувства, – неужели сеньор Зекондин вчера вечером… заболел?

В этот раз короткая пауза была наверняка вызвана не ее волнением, а раздумьями.

Доменик кивнул.

– Можно сказать и так.

Похоже, Юлия хотела задать еще один вопрос, но передумала. Помогать ей в этом Жордан не собирался.

– О чем вы разговаривали с Клавдией у фонтана? – Он решил сменить тему.

– Ни о чем важном. Вы знаете, женские дела.

– Выглядело так, словно у вас удивительно дружеские отношения. Вы были знакомы с ней раньше?

– Откуда? Мы познакомились вчера, после полудня. Однако случается, хватает и пары проведенных вместе часов.

Ее губы улыбались, а глаза оставались настороженными.

– Встреча двух братских душ?

– Сестринских, – поправила его она.

– Что вы можете о ней рассказать?

Она отодвинулась, поскольку навстречу шел темнокожий мальчик. Он остановился возле палатки со сладостями и принялся что‑то быстро говорить. Вскоре вокруг него собралась небольшая толпа – мужчины и женщины, явно возбужденные, с истинно восточным темпераментом размахивали руками.

Жордан потянул Юлию в тень ворот.

– Предполагаю, весть об убийстве уже разошлась, – тихо сказал он.

– О да. – Она слегка улыбнулась. – Похоже, они ищут высокого белого безумца со шрамом на лице.

Жордан мысленно благословил людскую тягу к фантазиям.

– Они говорят о том, что этого бандита сопровождает женщина?

– Нет. – В ее глазах снова что‑то блеснуло. – Только я не знаю, обязаны ли вы верить мне на слово. Вам уже пришло в голову, что я могу в любой момент вас выдать?

– Пришло.

– И что тогда?

– Ничего. Не причиню вам вреда без нужды. Именно это вы хотели знать?

Она вздохнула.

– Я временами начинаю задумываться: не вы ли убили всех тех людей?

«Забавно, а у меня такие же сомнения насчет вас», – мысленно ответил он. Правда, основную часть ударов нанесли со слишком большой для женщины силой, но Юлия могла быть просто помощницей убийцы.

Однако, даже если он пришел снаружи, кто‑то должен был его впустить…

* * *

– Клавдия Зекондин, – напомнил Жордан, когда они протолкались через толпу и очутились на улице, ведущей к больнице. – Что вы можете о ней рассказать?

– Вы думаете, она жива? – Юлия ответила вопросом на вопрос.

– Не знаю, – честно признался он. – В ее комнате было много крови, однако она могла выжить. Может, даже сама вышла из дома.

– Либо убийца из каких‑то соображений забрал ее с собой.

– Ее или ее тело, – согласился он.

Юлия посмотрела на Доменика, и тот на какой‑то момент уверился, что вот сейчас услышит одну из характеристик, к которым уже привык, – что у него нет сердца, а манеры его как врача просто отвратительны.

– Это простая девушка, – сказала она. – Происхождением из Ум, городка на западе. У ее отца там была красильня. Когда родители умерли, она стала зарабатывать на жизнь. Устроилась к Зекондину, а он…

– Обольстил ее, а потом на ней женился?

– Да.

– Сказочная история?

Она отвела глаза.

– Что‑то в этом роде. Для наивной и бедной девушки это было как воплотившийся сон – даже если она не полюбила мужчину, то собиралась полюбить в дальнейшей жизни, которую он ей обещал.

– А потом оказалось, что сон этот на самом деле кошмар. Когда стало поздно?

Они видели уже строение больницы, поэтому он схватил женщину за руку и остановил. Теперь они стояли в тени каменного дома, над их головами свисали с балкона увядшие листья.

– Клавдия очень его любит, – сообщила Юлия, вроде бы не совсем в тему. – Кроме того, что он с ней делает. Она никогда…

– Никогда – что? – спросил Жордан, но ответа не дождался.

Он разглядывал прилегающее к монастырю обшарпанное здание больницы. Правда, вероятность, что Баптиста уже проведал, где провел последнюю ночь Зекондин, была мала, но Доменик решил не рисковать.

Боковыми дверями из строения вышли две монахини в серых рясах. Они несли большую плетеную корзину с постиранным бельем, которое начали развешивать на шнурах. Белые полотнища простыней вздымались на легком ветерке, женщины отпускали шуточки и смеялись. Вряд ли их настроение могло быть таким хорошим, решил Жордан, если бы их недавно навестил офицер, рассказавший о массовом убийстве, однако на всякий случай подождал еще немного.

Он думал о Клавдии Зекондин. О том, кем она действительно являлась. Поскольку она должна была быть кем‑то большим, чем обычная девушка, которую неожиданное замужество вознесло над ее классом. Обычные девушки не исчезают таинственно с места преступления и не становятся ключом к разгадке убийства восьми особ.

* * *

Внутри больница производила более благоприятное впечатление, чем снаружи. Небольшой зал был чист, постель явно недавно сменили, а возле окна стоял столик с миской и жбаном, наполненным свежей водой. Заняты были только три из шести кроватей: двое больных спали, а третий, старый мужчина в ночной рубашке, стоял у окна и стеклянными глазами рассматривал двор. Жордан попытался с ним заговорить, но тут невысокий, пухлый врач, входя в зал, сообщил:

– Ничего вы от него не узнаете, бедняга еще до сих пор не может поверить в свое счастье. Или в невезение, тут как посмотреть. Вы окцитанец, верно? Меня зовут Сасхес, и я знаю окцитанский, поскольку учил в Корссон. Если вы ищете помощи, то попали куда надо. Вы и в самом деле выглядите бледновато, и если подойдете ближе к свету…

– Ничего меня не беспокоит. – Жордан решительно осадил разговорчивого врача. – Меня интересует человек, которого привезли вчера вечером. Руфус Зекондин.

– Помню, конечно же, помню. Очень интересный случай…

– Где он находится сейчас?

Сасхес смутился.

– Боюсь, он умер сегодня под утро, его тело все еще в палате. Сеньор Зекондин ночью был очень беспокоен, и мы положили его отдельно. Через час за ним приедет фургон, чтобы отвезти в мертвецкую. Может, вы знаете, есть ли у него родственники, которых необходимо уведомить?

– У него была жена, – встряла Юлия. – Но нам неведомо, где она.

– Я могу посмотреть тело? – спросил Жордан.

Сасхес нахмурил брови.

– Не понимаю…

У Жордана на мгновение возникла мысль объявить, что он тоже врач, – диплом Алестранского университета наверняка произвел бы впечатление на кого‑то, учившегося в Корссон, но выбрал более простой путь:

– Руфус Зекондин был моим приятелем, я хотел бы с ним попрощаться.

– Если так, то конечно. Прошу за мной.

Он проводил их в меньшую палату, в которой стояло только две кровати. Одна была пуста и аккуратно застелена, на другой под простыней виднелся удлиненный силуэт. В помещении ощущался пока еще слабый, но уже узнаваемый запах разложения. Жордан подошел ближе и откинул покров. Скорее почувствовал, чем услышал, как стоявшая за его спиной Юлия резко вдохнула воздух.

– Я подожду снаружи, – сообщила она.

Руфусу Зекондину было около пятидесяти лет, и он имел тело хорошо упитанного кита – скверное телосложение для романтичного любовника молоденькой девушки, однако, как рассказала Юлия, перспектива выгодного замужества могла помутить разум горничной. Жордан взялся за залубеневшую от крови рубашку умершего и распахнул ее. И конечно, забыл при этом, что следует играть охваченного печалью приятеля, но, на счастье, Сасхес оказался не слишком наблюдательным.

– Зекондин умер в этой кровати?

– Да. Заверяю, он умер спокойно, во сне.

Искаженное ужасом лицо трупа свидетельствовало об обратном. Насколько Жордан успел оценить таланты Сасхеса, тот явно был лучшим утешителем, чем лекарем.

– А кровь?

Врач снова смешался.

– Ну да, удивительное дело. Перед смертью у него изо рта текла кровь, это временами случается… И конечно, при этом он не страдал, – поспешно заверил Сасхес. – Наверняка даже не чувствовал…

– Знаю, умер спокойно, во сне. – Жордан вновь закрыл останки покрывалом, после чего наклонился и оглядел пол из сосновых досок. На нем виднелись красные, высохшие уже пятна величиной с ноготь, протянувшиеся от кровати до двери. – Любопытно, зачем в этом мирном сне Руфус Зекондин разгуливал по комнате?

– Что вы говорите? – Сасхес одарил Жордана непонимающим взглядом. – Вы намекаете, что мы плохо следили за вашим приятелем? Заверяю…

Доменик вышел и, не обращая внимания на все возрастающее недоумение врача, присел в коридоре, после чего осмотрел пол. Ничего он не нашел – если тут и были какие‑то следы, то их давно затоптали.

– Кто‑нибудь приходил к Зекондину ночью или рано утром? – спросил он.

Стоявшая у входа в соседнюю палату Юлия слегка вздрогнула, и только по этому можно было понять, что она прислушивается к разговору.

– Нет, никто его не проведывал. – Голос Сасхеса неожиданно окреп. – Вы ведете себя неподходящим образом…

– Вы не можете знать это точно, поскольку каждый может сюда войти с улицы, – сообщил Жордан, а Сасхес тут же покраснел.

– Вы наглец! Никого тут не было. А может, вы наслушались глупостей от старого Никосана? – Он кивнул в сторону второй палаты. – Я вам говорил, что со времени чуда этот человек лишен ясного мышления.

– И что говорит Никосан? – Жордан не собирался ослаблять хватку.

Сасхес пожал плечами.

– Будто под утро за Зекондином пришла сама Смерть. Это глупость, ясное дело, никто разумный в подобные бредни не поверит. Прошу вас уже уйти, наступает время заниматься больными…

Жордан направился в сторону двери, но у порога еще на минуту остановился.

– С какой целью чудо могло у кого‑то отобрать ясность мышления?

Он ожидал, что Сасхес ему не ответит, однако толстый доктор неожиданно быстро вернулся к своей добродушной говорливости:

– О, это очень интересная штука! Сеньор Никосан болел давно и примирился со смертью, некоторым образом даже ее ждал, поскольку его финансовая ситуация… сообщу, что она запутана, и для его семьи было бы лучше, чтобы он умер. Все уже готовились к концу, но тут случилась неожиданность: вчера утром пациент проснулся здоровеньким, словно двадцатилетний молодец. Чудо, несомненное. – Сасхес с триумфом улыбнулся так, словно это было его рук дело. – Сеньору Никосану физически ничего не грозит. А вот зато психически… Бедняга это плохо воспринял, и должно пройти какое‑то время, чтобы он освоился. Неисповедимы дела Господни, верно? Где вы найдете такой город, как Соур?

* * *

– Что теперь? – спросила Юлия, когда они вышли из больницы на пропеченную солнцем улицу. Жордан непроизвольно прищурился.

– Не имею понятия, – честно признался он. – Мне нужно спокойное место, чтобы все обдумать.

«И поспать, – подумал он. – Не должен я быть усталым в это время, поскольку еще полдень не миновал». Тревожило его это, хотя он всегда мог переложить вину за плохое самочувствие на жару.

Юлия молчала.

– Вы все еще уверены, что удастся найти Клавдию? – немного погодя спросила она.

– Да, – ответил он, хотя уверенности и не чувствовал.

– И что вы с ней собираетесь сделать?

– Наверняка поговорить.

– О том, что случилось в доме?

Он кивнул. Юлия сильно прикусила губу.

– А потом?

– Почему вы, собственно, считаете, будто существует необходимость этого «потом»? – спросил он, и женщина вновь отвела взгляд в сторону.

– Можете вы мне обещать хотя бы выслушать ее?

Вот это он мог абсолютно искренне. Юлия облегченно вздохнула, хотя даже сейчас не выглядела до конца уверившейся.

– Я знаю, где мы можем передохнуть, – сообщила она.

* * *

Адам Бабирей жил на окраине города, в двухэтажном, не до конца отстроенном доме. Первый этаж был почти закончен, только в нем вместо окон зияли дыры, не хватало участка крыши, а с террасы неосторожный гость мог запросто упасть на скалы, о которые разбивались волны.

У стен громоздились кучи высушенных на солнце кирпичей. Они выглядели такими древними, словно работу над домом прервали лет двадцать назад и с этого момента строение лишь старело, превращаясь в руины. Сидевший у двери мальчик, увидев гостей, сорвался с места и с криком бросился внутрь, отбросив мячик из цветных тряпок, который подкатился к ногам Жордана. Тот пнул его, и прогуливавшаяся по замусоренному двору курица громко, протестующе закудахтала.

Женщина, вышедшая им навстречу, также явно не вписывалась в ожидания Жордана. Она была неопрятна, с натруженными работой руками, в платке, из‑под которого торчали космы жирных волос. Бедна, неопрятна и очень испугана – она явно не могла быть в родстве с Юлией Августиной. При виде гостей она вытаращила глаза и сказала что‑то высоким, резким голосом. В нем слышался подпитанный страхом гнев.

Жордан был уверен, что никто и никогда с такой злостью и страхом не приветствовал возвращающуюся в дом блудную родственницу.

* * *

– Я происхожу из бедной семьи, – сообщила Юлия, когда четверть часа спустя они сидели на втором этаже.

К этому моменту она уже получила от невестки простое полотняное платье и переоделась в него, на ногах у нее теперь были более подходящие к одежде кожаные сандалии. Несмотря на это, она все еще выглядела дамой. Жордан пил воду, которую принесла госпожа Бабирей – с помощью своей переводчицы заверив, что ничего более ему не нужно, но хозяйка дома не выглядела в этом уверенной. Его присутствие явно ее нервировало, а золовка так и вовсе будила агрессию.

– Прошу извинить за все это, – промолвила Юлия, одним взмахом руки охватывая разваливающуюся мебель, обшарпанные стены и мусор, заметенный в кучки за дверями, а потом забытый. Сеньора Бабирей до сих пор сражалась с хаосом, но войну явно проигрывала. – Вы выглядите кем‑то, привыкшим к значительно лучшей обстановке.

– Я привык к лучшей обстановке, – ответил он, – но это не значит, что я не ценю помощь, вашу и вашей невестки.

Юлия знакомым Жордану образом крутила в руках кубок для вина. Через дыры в крыше лился солнечный свет, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки. Пахло старым деревом, протухшей едой и мокрой собачьей шерстью. Снаружи долетали собачий лай и высокие голоса о чем‑то спорящих детей – их было много, то ли четверо, то ли пятеро. Сеньора Бабирей что‑то сказала злым голосом, в ответ одна из девчонок закричала.

– Я выросла в этом доме, – сообщила Юлия Августина с горьким смешком. – Тогда все выглядело лучше… но не очень.

– А где ваш брат? Работает?

Она кивнула, водя пальцем по краю кубка.

– По традиции унаследовал дело от отца. Наверняка вернется вечером, злой и пьяный. – Она подняла на Жордана глаза, и в них блеснул вызов. – Он местный палач, а я дочь палача. Выросла в доме, в который курицы приходят со двора и гадят на мебель.

Не многие женщины решились бы выговорить это, при том сохраняя вид безупречно воспитанной особы. Юлии Августине это удалось без труда. Она могла не быть урожденной дамой, но являлась ею по личному выбору.

Жордану удалось представить ее молодой девушкой, стыдящейся родственников и отчаянно мечтающей об ином мире. Девушкой, приносившей в запущенный, мрачный дом полевые цветы, а потом долго прикидывающей, как разместить их в вазе, не обращая внимания на окрики матери. Может, уже тогда ее окружала та неощутимая аура обаяния и гармонии, которая коснулась Доменика, когда он в первый раз ее увидел.

– И все‑таки вам удалось отсюда сбежать, – сказал он.

– О да. Единственным способом, доступным большей части бедных девочек.

– Через замужество?

Она согласилась.

– Он был очень известным художником, значительно старше.

Жордан начал понимать.

– Именно поэтому вы так быстро подружились с Клавдией? Вы увидели в ней себя в прошлом?

Она в очередной раз кивнула, быстро и нервно. Она все еще смотрела на кубок, но Жордан был уверен, что, если бы она подняла на него глаза, он увидел бы в них ту самую настороженность, уже знакомую ему.

– Две духовные сестры, – сказал он. – И две истории, как из книжки, в которых богатый старый человек искусства женится на бедной девушке, хотя, возможно, она влюблена не только в него, а больше в возможности, получаемые с этим замужеством. Что еще совпадало? То, что сладкий сон неожиданно сменился кошмаром?

Юлия молчала. Дети за окном на время успокоились, и теперь было слышно только лай.

– Как звали вашего первого мужа?

Она заколебалась, но ответила:

– Абидан Зубери.

Жордан вынул из сумки нож и положил его на столик. Юлия едва заметно вздрогнула, а пальцы ее сильнее сомкнулись на кубке.

– Он принадлежал вашему мужу, верно? Вы дали его вчера Клавдии, чтобы она могла обороняться.

Он заметил, как глаза женщины холодно блеснули. Юлия Августина могла любить красивую одежду и украшать гостиничную комнату цветами, но характер у дочки палача был, и она многое пережила, прежде чем заняла свое место.

– Имена, начинающиеся на «А», в Нумидии популярны. Уверена, вы без труда найдете среди предков Зекондина какого‑нибудь Адама, Абре или Авилуса.

Она явно не была глупа.

– Быстро, – похвалил он. – Из вас получился бы неплохой убийца.

– Вы на меня наговариваете.

– Наоборот, это был комплимент, не имеющий второго смысла. Я знаю, вы все время беспокоитесь о той девушке. Могу вас успокоить: Клавдия не орудовала данным ножом ни вчера вечером, ни сегодня утром.

Глаза Юлии от удивления стали большими.

– Однако… я видела кровь на рубашке Зекондина.

– Это не его кровь. Муж Юлии умер от ужаса.

– А вчера вечером? Когда та горничная прибежала, я думала…

– Я знаю, о чем вы думали. Однако сеньор Зекондин только лишь плохо себя чувствовал. Первым делом жара, потом вино за ужином, а позднее скандал с женой. У него заболело сердце, и ему стало дурно. Ничего особенного.

– Зачем вы тогда отослали его в госпиталь?

Жордан пожал плечами.

– Я подумал, что Клавдии следует дать день‑два за пределами досягаемости кулака супруга. Кроме того, с прискорбием отмечаю, что у местных больниц удивительно высокий уровень. В Алестре сеньор Зекондин имел бы шансы подхватить какую‑нибудь мерзкую болезнь и покинуть сей мир, как и пристало человеку порядочному.

Юлия Августина долго смотрела на него.

– Возможно, я думала о вас хуже, чем следовало, – сообщила она. – Хотя и не уверена, что мне нравится ваше чувство юмора.

– Может, в таком случае вас удовлетворят мои рисунки. Не найдется ли в этом доме какой‑нибудь бумаги?

* * *

Юлия отправилась на поиски бумаги, а Жордан вышел на террасу. Солнце ударило ему в глаза, и он долго моргал, прежде чем его зрение перестроилось, привыкло к яркому свету.

Под ногами у него было голубое море, которое билось о скалы, плюмажи пены на волнах сверкали и имели цвет пропеченной солнцем белизны, цвет сохнущих на шнуре простыней. Все вокруг казалось слишком светлым и излишне теплым. Далеко на пляже виднелись пять детей в разных оттенках загара, которые со смехом бегали за мохнатым псом, – их резкие, молодые голоса долетали до него, словно отраженное эхо чего‑то, происходившего давным‑давно.

Услышав шаги за спиной, он обернулся. На террасу вошла девочка лет тринадцати‑четырнадцати. Она отвесила неуклюжий поклон, потом сказала на хорошем окцитанском:

– Мама прислала меня спросить: не желаете ли вы чего съесть?

– Спасибо, я не голоден.

Улыбнувшись, она показала ему белые зубы, контрастировавшие с темной кожей. Похожая на тетку, хотя и не такая красивая, она отличалась проницательностью.

– Хороший принцип, – одобрила девочка, глядя на Жордана без стеснения. И это его тронуло, ему эта открытость ребенка нравилась больше, чем испуганная суета ее матери.

– Хочу о чем‑то спросить, – сообщил он.

– Да? – Заинтригованная девочка приготовилась слушать.

– Помнишь, как твоя тетка убежала с сеньором Зубери?

– Этим художником? Не очень, мне было тогда полгода. Однако мама мне потом много рассказывала. Я старшая в семье, – похвалилась она.

– А мама говорила тебе, почему она так зла на тетю? – Эту деталь он не сумел вызнать, и она его интересовала.

Если бедная девушка убежала с богатым мужчиной, а годы спустя возвращается замужней женщиной, это не причина для злости, особенно если учесть, что семья Бабирей не казалась излишне религиозной.

– Нет. – Девочка выглядела искренне огорченной неумением ему услужить. – Один раз только сказала нечто, мне непонятное…

– Что именно?

– Неможно ставить человека над богом. Словно бы тетя обязана была идти в монастырь, нет?

– А она должна была?

– Нет, насколько я знаю, нет. Поэтому в сказанном и нет смысла. Может, маме что‑то показалось? Я спрашивала, однако она ничего более не сообщила. Если желаете, могу спросить еще раз.

Ребенок очень хотел быть полезным.

– Лучше не надо. – Он вовсе не желал, чтобы ее мама узнала о его расспросах. – А как переводятся слова Ur iya timasu?

– «Нахожусь в аду». Кажется. У вас ужасный акцент.

Девочка явно еще чего‑то ждала – может, очередного вопроса, может, похвалы своему умению говорить по‑окцитански, а когда ее всего лишь поблагодарили, попрощалась и ушла, явно разочарованная.

* * *

Несколькими минутами позднее вернулась Юлия. Она несла пожелтевший альбом, а ее белое платье развевал ветер. Жордан обернулся.

Он стоял теперь в конце террасы, опасно близко к лишенному ограждения краю. Лицо женщины исказила гримаса, словно она в этот ясный, солнечный день увидела духа из прошлого. Длилось это долю секунды, потом Юлия собой овладела, а Доменик сделал вид, будто ничего не заметил.

– Нашла только это, – сообщила она. – Еще со времен, когда Абидан учил меня рисовать.

Поблагодарив, он уселся за столик. Он предпочел сидеть на солнце, на террасе, а не в помещении, где скверные воспоминания семьи Бабирей, казалось, покрывали мебель, словно толстый слой грязи.

Быстрыми движениями он начертил план Дома пилигрима, а потом дорисовал в соответствующих местах тела. Юлия смотрела на него молча. Заговорила она лишь тогда, когда он стал обозначать на телах раны: жирной штриховкой – глубокие, требующие большой силы, а тонкой – слабые порезы.

– Почему вас так интересуют эти убийства?

– А почему вас они почти не интересуют?

Она сжала губы и повернулась лицом к морю.

– Люблю все красивое, – сообщила она. – Никогда мне не нравилось связанное со смертью.

– Однако о ней вы знаете много.

Все еще глядя на море, она кивнула.

– Когда я была маленькой, мама иногда посылала меня к отцу с обедом. Не выносила этого. Он… вместо того, чтобы просто взять корзинку и вернуться к работе, всегда со мной заговаривал, хотел, чтобы я вошла внутрь и посмотрела то и это. В Окцитании уже отказались от пыток, но здесь это популярный метод получения показаний. Прежде чем мне исполнилось двенадцать, нагляделась разных вещей. Не желаю больше смотреть на смерть или думать о ней. Кроме того, в этом нет смысла. Этим способом вам никому жизнь вернуть не удастся.

– Об этом не идет речи.

– А о чем? О справедливости?

– На втором месте моя честь, разумеется, – признался Жордан.

Закончив рисунок, он внимательно его рассматривал.

– А что на первом?

– Любопытство.

Она тихо фыркнула.

– Вы хотя бы человек чести.

Жордан молчал долго. Ждал, любопытствуя, не проявит ли Юлия, несмотря на свое отвращение к смерти, обычную человеческую слабость.

Не дождался.

– А как вы думаете, кто этих людей убил? – спросила она.

– Не имею понятия, – откликнулся он. – Не вижу в этом никакого смысла. Двери входные были заперты, значит, либо кто‑то впустил убийцу внутрь, а потом закрыл за ним двери, или убийцей оказался кто‑то из находящихся в доме.

– Вы, я или Клавдия. Надеюсь, девушку вы не подозреваете…

– Нет, пожалуй. Она заморыш, а донне Катарине почти отрезали голову. Вы не смогли бы нанести такого удара… Хотя, может, я и ошибаюсь? Выглядите вы сильной.

Юлия вздохнула.

– Благодаря нашему хорошему знакомству приму это за очередной странный комплимент.

Жордан подвинул в ее сторону рисунок и показал на лежащее в коридоре тело.

– Больше всего удивляет меня горничная. Смерть остальных я могу понять. Они лежали в кроватях, убийца прикончил их во сне. Удивительно, что никто не проснулся и не попытался звать на помощь, однако возможно. Вот только служащая бодрствовала, когда встретила злодея в коридоре, но и она не кричала. Почему?

– Может, он напал на нее сзади?

– Раны нанесены спереди. Кроме того, было светло, в доме царила тишина, в которой был хорошо слышен каждый шаг, а девушка не делала ничего, требующего внимания, всего лишь гасила свечи. Если бы кто‑то подходил к ней по коридору, она обязана была обернуться, чтобы спросить, зачем он встал так рано.

– А если она знала убийцу? В таком случае она могла удивиться, но не испугаться, пока не стало поздно.

– Трудно не испугаться, если коридором к тебе идет забрызганный кровью человек. Убийца обязан был перепачкаться кровью, это вы сами сказали.

– Может, он убил горничную первой?

– Я тоже об этом думал. Однако это не имеет смысла. Вот посмотрите: тут, в конце коридора, находится комната Радке, а тут лежало тело горничной. Крови вылилось так много, что эту лужу перепрыгнуть было нельзя. Если бы кто‑то, убив горничную, пошел резать горло адвокату, то, возвращаясь, должен был вступить в красное и оставить следы.

– Однако следов не было, – медленно сказала Юлия.

– Нет, следов не было, – повторил за ней он.

Она покачала головой.

– Может, это демон?

– Демоны в нашем мире являются существами физическими и тоже оставляют следы. Кроме того, они убивают иначе, зубами и клыками. А эти раны выглядят так, словно их нанесли каким‑то длинным и очень острым оружием, более острым и длинным, чем нож, который вы дали сеньорите Клавдии.

– Чем‑то вроде меча?

Он взглянул на нее с интересом.

– Например. Хотя кто‑то, идущий через город с окровавленным мечом в пятом часу утра, наверняка обратил бы на себя внимание. – Резким движением он схватил со столика лист, смял его и кинул на террасу. – Я уже сказал, это не имеет смысла.

Теперь к усталости добавилась пульсирующая головная боль, солнце жарило уже прямо внутри черепа. Доменик закрыл глаза, и неожиданно перед ним предстало лицо донны Катарины. Она была пронырливая, болтливая старушка, и у него не было причины ее особенно любить, однако такой смерти она не заслужила. Никто из Дома пилигрима не заслуживал.

Каким чудом он мог проспать убийство восьми человек? Он злился на себя, чувствовал слабость, и это его пугало.

Юлия слегка прикоснулась к его плечу.

– Вы хорошо себя чувствуете?

Он хотел ответить, что его измучила жара, но подумал, что в последнее время слишком часто это говорил – другим и самому себе. Все‑таки он встал и поднял листок, который ветер уже отнес на противоположный край террасы.

– Мы должны найти Клавдию, – сказал он.

– Я тревожусь об этой девушке. – Юлия Августина мгновенно забыла о его самочувствии, что при иных обстоятельствах могло быть и плохо. – Та кровь на рубашке ее мужа… она меня беспокоит.

– Меня тоже, хотя и по иному поводу.

Казалось, она его не слышит.

– Я пробовала себя убедить, что, если Клавдию ранили, кто‑то наверняка о ней побеспокоился; кроме того, если она может ходить – значит, ничего слишком плохого с ней не случилось. Однако… она ошеломлена, охвачена ужасом и не знает города… Извините. Прошу, нам следует ее найти. Где она?

– Не знаю.

Юлия резко и зло дернула головой.

– Вы мне говорили, что сумеете ее найти.

– Я обманул, – без тени раскаяния признался он. – Не имею понятия, куда девушка могла пойти, но это можете знать вы.

* * *

– Клавдия дезориентирована и не знает города, это так, как вы сказали. Она знает Дом Пилигрима и больницу, а что еще? Где она еще была? Какое место покажется ей настолько хорошим, чтобы она могла попробовать там спрятаться?

Юлия некоторое время размышляла.

– Кладбище Невинных, – наконец сказала она. – Ничего иного не приходит мне в голову. Клавдия говорила, что это такое приятное, тихое и прохладное место.

* * *

Юлия предложила Жордану что‑нибудь из одежды брата, однако он отказался. И не потому, что у него не было желания ходить в костюме презренного палача, – тут он мог переломить свою гордость – а потому, что, одевшись так, только обратил бы на себя больше внимания. Не имело смысла и притворяться местным жителем, когда он выглядел чужеземцем и не знал языка. Он решил надеть наиболее потертый и плохо сшитый кафтан из найденных в саквояже. Этого и закрывающей лицо шляпы, какие носили в Соуре почти все приезжие, на время должно было хватить.

Миновал полдень, город начал пустеть, поскольку все, кто только мог, на несколько ближайших часов прятались от жары. Жордан и Юлия специально выбирали людные улицы, где разбили палатки самые активные торговцы: по которым двигались самые стойкие пилигримы. И все равно, народу явно было меньше, чем утром. Жордан то и дело перехватывал напряженные взгляды встречных, а проходя мимо маленьких кофеен, слышал тихие разговоры. Он их не понимал, но смысл угадать было нетрудно. Весть об убийстве в Доме Пилигрима уже разнеслась, и теперь ею жил весь город.

Два раза рядом с ними прошли люди, в которых он узнавал тайных агентов. Один из них при виде Жордана насупил брови и даже хотел его остановить, но, очевидно, спокойствие мужчины, а также вид идущей рядом с ним женщины убедил стража порядка этого не делать. Один раз Доменик едва не столкнулся с Баптистой, расспрашивавшим людей на цветочном рынке: его отделяло от офицера шагов десять – пятнадцать, не больше. Он повернул тогда в сторону так непринужденно, что, когда они миновали торжище, Юлия рассмеялась.

– У вас нервы из стали, – сказала она, а Жордан вспомнил последнюю встречу с Баптистой и подумал, что теперь его самообладание на что‑то пригодилось.

Кладбище, цель их похода, находилось на горе, над городом. Сюда еще долетали слабые порывы соленого ветра, а растущие вдоль аллей кипарисы давали пахнущую смолой тень. Это и в самом деле оказалось удивительно прохладное, приятное место. И пустое, если не считать стрекочущих в траве цикад.

Юлия села на лавку. Жордан последовал ее примеру. Большая часть могил выглядела древними, кресты покосились под тяжестью лет, каменные плиты потрескались и поросли мхом. Хотя характерной для кладбищ атмосферы меланхолии тут не ощущалось, словно бы призраки эту гору покинули.

Наклонившись, Доменик прочитал наполовину стертую надпись на одном из надгробий: 1655–1662. А рядом другое, с идентичной датой смерти и не слишком отличающейся – рождения. Дети наверняка умерли в эпидемию. Он подумал о госпоже Бабирей, которая прощалась с ними, прижимая к себе одного из сыновей. Ему вспомнились ее большие, настороженные глаза, в которых без труда читалось: «Уходи отсюда и никогда не возвращайся». Госпоже Бабирей не хватало благородства и красоты золовки, но, если взглянуть под другим углом, она была мудрее – мудростью простых людей, которые видят, куда их ведет судьба, и способны почувствовать опасность.

– Зачем вы приехали в Соур? – спросил он.

Оторвавшись от размышлений, Юлия взглянула на Жордана.

– Я должна ответить, чтобы утолить ваше любопытство?

– Почему нет? Все равно у нас нет лучшего занятия, чем сидеть здесь и ждать.

Юлия Августина занялась поясом платья, выдергивая из него нитки.

– Я приехала просить о чуде, – сказала она, когда он уже потерял надежду услышать ответ. – Об этом вы и сами догадались. Мой муж и я… у нас нет детей, а я знаю, что ему их очень хочется. Поэтому решила… Сама не знаю, о чем я, собственно, думала. И не понимаю, отчего выбрала именно Соур. Может, хотела вернуться домой, хотя бы на пару дней? Много лет я избегала этот город, но все равно по нему тосковала. Теперь я думаю, что могла… могла и ошибиться.

– И надо было вам ехать втайне от мужа?

– Ох, вы не знаете Соломона. Он очень принципиален в некоторых вопросах. Не верит в бога и считает все чудеса, приписываемые молвой Его имени, на самом деле только…

– Магией? Чарами?

– Не так. Словно воспользоваться услугами демонов, только под иным названием.

– Большая часть случаев выглядит правдоподобно, – пробормотал Жордан.

– Вы верите в бога?

– Я боюсь, что Он есть. Это почти то же самое.

* * *

– Прошу взглянуть.

Юлия первая увидела направляющуюся в их сторону фигуру. Это был сгорбленный, подволакивающий ногу мужчина, в темной одежде могильщика. Он приблизился к лавке и, не поднимая головы, пробормотал несколько слов по‑берберийски.

– Он предлагает идти за ним, – взволнованно сообщила она. – Какая‑то девушка желает с нами увидеться. Думаете, это Клавдия?

– Не знаю, но сейчас увидим.

Мужчина проводил их в маленький домик, прилепившийся к кладбищенской стене. Юлия наклонилась и обменялась с горбатым могильщиком несколькими словами, потом подождала идущего следом Жордана. Ее возбуждение, похоже, улеглось, уступая место тревоге.

– Вроде бы девушка не говорит, а только показывает жестами, чего хочет. Не понимаю, почему этот человек твердит, что я «обязана увидеть». – Она схватила Жордана за руку и сильно ее стиснула. – Вы мне поможете?

– Постараюсь. – Он осторожно высвободил руку.

Они вошли в дом. Здесь царил полумрак, в котором Жордан увидел простой стол, стоявший посередине, и склоненную в углу девичью фигуру. Внутреннее убранство было весьма убогим, но в воздухе витал в общем‑то неплохой запах хозяйственного мыла и какой‑то еды, обильно приправленной перцем. Милая замена мрачному дому палача.

Доменик подошел к закрытому окну и отворил его настежь. Солнце отвоевало у темноты вымытый дочиста стол, на котором стояла тарелка с едой. Могильщик, похоже, собирался есть, но скорее пытался накормить нежданную гостью, которая сейчас еще сильнее вжималась в угол, словно свет мог ее поранить.

Жордан подошел к девушке и, присев возле, осторожно коснулся тонких, мышиного цвета волос. Клавдия подняла голову, но не разомкнула руки, которыми все еще охватывала грудную клетку, словно ей было холодно. Или словно что‑то прятала.

– Не бойся, – сказал врач, а Юлия перевела его слова, добавив несколько от себя.

Потихоньку, стараясь сделать это как можно деликатнее, он отвел руки от едва набухшей груди. Платье Клавдии было рассечено и затвердело от крови. Он раздвинул материю и увидел белую кожу, а также разрез. Он тянулся от горла с правой стороны и аж до левого бока. В нем виднелись рассеченные ребра и сердце, все еще пульсирующее в глубокой, на пол‑ладони ране.

С каждым сокращением из раны текла красная струйка. Крови было немного, наверняка меньше, чем следовало ожидать, однако она все еще текла, хотя девушка уже давно должна была умереть.

Жордан смотрел на сокращающееся и расширяющееся, словно красный кулак, сердце. Зачарованный этим зрелищем, он на несколько секунд даже забыл о самой девушке, пока тихий вскрик Юлии не напомнил ему, где и с какой целью он находится.

Он освободил руки девушки, и та тотчас опять обняла ладонями грудь. Ее губы шевелились, словно она хотела что‑то сказать, однако ни один звук не мог вырваться из рассеченного горла. Жордан наклонился, глядя на губы девушки.

– Ur iya timasu. – Он скорее додумал, чем прочитал по ним эти слова.

Клавдия медленно прикрыла глаза.

Да.

Жордан встал.

– Выйдем отсюда, – сказал он Юлии, которая без сопротивления позволила вывести себя наружу.

Могильщик остался в доме, проводив их бессильным взглядом.

Доменик посадил Юлию на окружающую кладбище невысокую стену. Женщина дрожала, ее глаза снова казались повернутыми внутрь, однако в этот раз она пришла в себя быстрее.

– Не понимаю, – сказала она. – Эта рана… Клавдия не могла ее пережить.

– И не выжила, – отрезал он. – Девушка умерла в Доме пилигрима, так, как и все остальные, кроме нас двоих. А потом ее вернули к жизни. Это чудо. Соур – город чудес.

– Но ведь это не жизнь! Девушка страшно страдает! Вы не могли бы… что‑нибудь сделать?

– Вы имеете в виду – убить ее? Я мог бы выстрелить Клавдии в голову, но предчувствую, это не поможет. То, что ее оживило, продолжит стоять на своем.

– Почему? Кто она такая, что должна так мучиться?

– Никто, она обычная девушка, которой в жизни не повезло, хотя поначалу ей казалось, будто она обрела счастье. Нет в ней ничего важного или интересного. Мы ошиблись: с самого начала все дело упиралось не в нее, а в вас. Клавдия страдает больше всех обитателей Дома пилигрима, поскольку ее вы полюбили особенно.

Он ждал ее реакции: протеста или какого‑то вопроса. Однако Юлия молчала, терзая тем временем кружева на рукаве. Жордан подумал, что, если так будет продолжаться, на женщине не останется ни одного целого предмета одежды.

– О чем вы думали вчера вечером? – спросил он, когда стало ясно, что молчание не прервется. – Могу угадать? Попробую, по крайней мере. Вы думали, как хорошо вернуться в родной город, который зря долго избегали, а теперь встретили тут прекрасных людей. Горничная очаровательна, слуги вышколены, а донна Катарина очень беспокоится о бедной Клавдии. Понятное дело, сеньора Зекодина и меня вы из списка прекрасных людей исключили. Мы не были приятными.

Она испуганно взглянула на него.

– И ошиблась, я уже это говорила. Прошу прощения.

Это было невероятно, но и в такой ситуации Юлия Августина разговаривала с ним дружеским тоном.

– Учитывая, что ваше нерасположение сохранило мне жизнь, претензий не имею.

Женщина молчала. Жордан ненадолго прикрыл глаза. Он чувствовал себя таким усталым, будто не спал много дней, а головная боль почти не давала думать. Ирония судьбы была в том, что это и не требовалось, поскольку случившееся в Доме Пилигрима логике не подчинялось.

Оно было так же непостижимо, как гром при ясном небе, как гнев божий, обративший в прах Содом и Гоморру. Словно жестокость ангелов с мечами, посланных на землю убивать перворожденных. Жордан припомнил свою идиотскую шутку вчера вечером на террасе, и ему захотелось рассмеяться.

– Они погибли из‑за меня, – сказала Юлия. – Поскольку я хорошо себя среди них чувствовала. Поскольку казались мне милыми. Все, даже слуги.

– Да. – Он мог ей солгать, но это не имело смысла. Впрочем, она и заслуживала правды. – Еще вчера я не поверил бы в возможность такого. Милость или чудо – это, собственно, то, чего люди желают, о чем молят. Не всегда, поскольку тот мужчина в больнице выздоровел, однако не думаю, что кто‑то мог бы…

– Отказаться? – Она горько засмеялась. – Поверьте, это не было легко. Утром я пошла на пляж, а когда меня нашли, был уже полдень. Всего я не помню и не помню тех часов, однако оставшееся у меня в памяти… Я сражалась. Ползла вдоль берега, по камням и гниющим водорослям, волны заливали мне лицо, и я попеременно то хлебала воду, то вновь кричала. И сражалась, чтобы не впустить это в свои мысли. Домой меня принесли рыбаки, я была вся в крови, еще немного, и откусила бы себе язык… Проснувшись, я рассказала матери о случившемся. Она ужаснулась, а я не очень понимала чему. В тот же полдень она собрала мои вещи и приказала мне идти к Абидану. Мы выехали еще до темноты, месяцем позднее поженились. Я… собственно, я тогда была еще ребенком и не ведала, что творила. Будь я старше, наверняка не нашла бы в себе столько смелости. Однако мне было лишь пятнадцать лет, я любила Абидана или думала, будто люблю. И у меня были свои мечты – может, глупые и девичьи, но мои. И я знала, что если приму этот… дар, благодать или как еще это можно назвать, то снова придется видеть смерть.

– От чего, собственно, вы отказались? – спросил Жордан, хотя уже и догадывался.

– Дар ясновидения. Вы знаете, умение читать по крови убитых…

– Я знаю, что делают ясновидцы.

В Алестре их было три, но для столицы и этого было мало. Их услуги весьма ценили и щедро оплачивали. Только Юлия и в самом деле была права: прими она дар и начни его использовать, с того момента большую часть жизни рассматривала бы жертвы самых ужасных убийств.

– Я забыла, вы интересуетесь такими вещами. – Она откинула волосы с лица, потом продолжила рассказ: – Уехав, я уже боялась вернуться в Соур. Не сильно: как уже говорила, была молодой и глупой, – но достаточно, чтобы не приехать на похороны отца и матери. Вдобавок Адам явно намекал в письмах, что меня не ждет радушная встреча. Даже сейчас, двенадцать лет спустя… Я, наверное, сошла с ума, если мне не пришло в голову, что может случиться. Однако тогда, на пляже… Не знаю, казалось мне это в чем‑то сном, словно кошмаром, который забудется после пробуждения. Были дни, когда я верила, что это случилось на самом деле. А теперь умерли восемь человек, девять, если считать Клавдию, поскольку на самом деле она мертва. Или хуже, чем мертва. Вы не думаете, что это была моя кара? Что Он послал… Своего ангела? Просто напомнить о существовании сил, высших, чем человеческие?

– Не имею понятия.

Юлия упрямо покачала головой.

– Я не верю, что это и в самом деле Бог. Люди говорят, что Он… что он особенным образом опекает Соур, поскольку нет тут святого, который мог бы совершать все эти чудеса, но в этом нет смысла. Он нашел бы меня всюду, не стал бы ждать, когда я вернусь… Верно, не так ли?

Смотреть ему в глаза она не могла. Он мог бы ей сообщить, что если жители потустороннего мира еще как‑то подчиняются законам людской логики, то для Бога и ангелов они совсем не обязательны – поэтому он вызывал демонов, те были хоть каким‑то образом предсказуемы, – однако Юлия наверняка об этом знала.

– Вы идите уже, – сказала она, встав. – Я займусь Клавдией.

– Сама?

– Да. Сумеете защититься? – Сказано это было тоном любезной хозяйки, обеспокоившейся судьбой чужеземца, которому могла потребоваться помощь. – У вас есть какой‑то план?

– Что‑нибудь придумаю. – Он попробовал улыбнуться, но и сам почувствовал, что улыбка получается кривой.

Ненадолго у него даже возникло абсурдное искушение поверить ей настолько, чтобы посвятить в свой план, хотя ничего особенного в нем и не было. Он рассчитывал переждать в укрытии, пока Баптиста и его люди будут его искать, – в первую очередь в порту и на ведущих из города дорогах. Потом, когда суета прекратится и стражи порядка утратят запал, найти окцитанского капитана, который за небольшую доплату переправит его на корабль. Однако мгновения слабости тут же прошли. Принимая во внимание, что окцитанцы не испытывали восторга от берберийцев и почти всегда брали сторону земляков, дело вполне могло выгореть.

– Вы не знаете языка…

– Я справлюсь, – успокоил он ее и закинул саквояж на плечо.

Юлия Августина грациозно поклонилась и заверила, что познакомиться с ним было истинным удовольствием. Приятно было узнать, что некоторые вещи не меняются.

– Секундочку. – Он остановил ее, когда она хотела уже войти в дом. – Если вы не сочтете это излишней смелостью, не мог бы я задать еще один вопрос?

– Да? – Она уже явно была мысленно возле Клавдии, и назойливость Жордана ей не понравилась, но она это тотчас скрыла.

– Вы сказали, что тогда, на пляже, сражались, чтобы не впустить что‑то в сознание. Как бы вы это назвали? Добрым, злым, приятным, неприятным?

Юлия задумалась.

– Чужим, – наконец ответила она. – Чужим прежде всего. Так сильно, что я не могу найти иного названия.

Поблагодарив, Жордан пошел прочь. Больше вопросов у него не было.

– Что, отче, вы намерены с этой рукописью сделать? – спросил Доменик Жордан, когда его преосвященство в знак капитуляции перевернул фигуру короля.

Епископ Ипполит Малартре вскинул брови.

– Это уже не ваша забота. Данная книга на самом деле одна из самых опасных вещей, существующих на земле.

– Знаю.

– Ведаю, что знаешь. – Епископ фыркнул, потом вызвал звонком молоденького служку и приказал принести вина.

Они возобновили разговор, когда мальчик исчез за дверями, но его преосвященство все равно заметно понизил голос:

– Уверен, ты прочитал ее.

– Вы и словом не упомянули, что я не должен этого делать.

– Не упомянул, поскольку знал, что все равно меня не послушаешь. На счастье, ты относишься к тем редким людям, которым я верю и знаю: ты не используешь это знание во зло.

– Благодарю. – Жордан потянулся к кубку, получая удовольствие от приятных мелочей: вкуса вина, звука барабанящего по стеклу дождя и горящего в камине огня. Лето того года было в Алестре холодным, что ему решительно нравилось.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил епископ, тоже потянувшись за вином.

– Почему в последнее время люди меня об этом спрашивают?

– Может, потому что даешь к этому повод? А все‑таки?

– Чувствую себя великолепно.

Его преосвященство вздохнул, явно не до конца уверившись, потом заглянул в резной секретер и вынул из него распечатанное письмо.

– Получил сегодня утром. Возьми прочитай. Похоже, мы будем иметь в Алестре нового ясновидца. Точнее – ясновидящую.

Жордан пробежал взглядом текст письма. Должен был удивиться, на мгновение даже готов был внушить себе, что так и есть, однако врожденная честность заставила признать, что каким‑то образом он этого ожидал.

– Кажется, вы познакомились в Соуре? – продолжил епископ. – Что она из себя представляет?

– Подозреваю, что она убила своего первого мужа. Кроме этого, она совершенно прелестна.

Его преосвященство наградил его настороженным взглядом.

– Это шутка, верно?

– Несомненно.

Они допили вино, и вскоре Жордан, попрощавшись, вышел. Время было позднее, а его возница еще менее трезвым: четверть часа – и врачу пришлось бы возвращаться домой пешком.

Однако, войдя в свою комнату, сняв кафтан и усевшись в кресло, он нашел в себе достаточно смелости, чтобы четко сформулировать то, что угнетало его с момента, когда епископ показал письмо.

Он мог солгать, когда Юлия поведала ему, что постояльцев Дома Пилигрима убила она. Женщина была на грани отчаяния, могла уцепиться за любую надежду, наверняка хотела быть обманутой. А он сказал ей правду. Тогда ему казалось, будто он делает это из принципа: знание, даже самое неприятное, для него всегда было даром, а не проклятием. Теперь же ему пришло в голову, что причина могла быть иной.

Жордан, даже уставший, даже в плохой форме, великолепно играл в шахматы или карты, поскольку умел предвидеть на несколько ходов вперед. Временами это получалось случайно, ненамеренно. А в той партии, если разговор на кладбище считать началом игры, была явная возможность – не уверенность, ясное дело, такого не бывает никогда, – но возможность настолько большая, что имело смысл рискнуть и двинуть события в нужном направлении.

Ход первый: Юлия Августина узнает, что из‑за нее погибли восемь человек, а девушка обречена на жизнь, которую не могло бы вынести ни одно разумное существо. Второй: женщина ощущает вину и решает вымолить смерть Клавдии, а взамен принять дар, от которого некогда отказалась. Третий: это у нее получается, и она, покорившись судьбе, возвращается в Чамбон уже ясновидящей, что наверняка будит недовольство ее мужа. Четвертый: муж отказывается от работы, поскольку люди сплетничают, а в провинции ясновидящих очень боятся. Пятый: супруги переезжают в Алестру, где легче найти понимание и где требуются услуги Юлии.

Ясновидящие ценились, а умных ясновидящих, имеющих понятие о тайнах смерти, ценили в два раза выше. Можно установить, что Доменик Жордан невольно толкнул Юлию Августину в сторону того, от чего она всю жизнь пыталась бежать.

Когда за окном вновь полился дождь, Жордан встал с кресла и подбросил в камин дрова. Он жалел Юлию, однако не был уверен, будет ли донимать его голос совести, ибо все это являлось не более чем праздными умозаключениями. Так или иначе, но голову себе этим он забивать не собирался. По крайней мере сейчас: прежде чем чернокожая женщина появится в Алестре, пройдет несколько недель – значит, время решить эту задачу у него было.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге