Алый Сон

Глава 1

Еще будучи пятилетней девочкой, с клубком светлых волос и синяками на коленках, я впервые осознала что такое «семья». И этим понятием для меня был не величественный герцог Морон, не его холодная супруга и не их ядовитые дочери, а один-единственный человек — мой старший брат Леонардо.

Он был старше меня на целых шесть лет, и в моих детских глазах казался существом почти взрослым, воплощением силы и доброты. В тот день, когда герцог, мой отец, впервые привел меня в особняк после смерти матери, весь мир сжался до размеров враждебного и чуждого места. Мрачные портреты предков смотрели на меня с осуждением, а горничные шептались за спиной, бросая взгляды, полные презрения. «Бастард», «дитя служанки» — эти слова я еще не понимала, но чувствовала их колючий, обидный смысл.

Именно тогда Лео, одиннадцатилетний наследник титула, не побоявшись гнева матери, подошел ко мне. Он не погладил по голове и не угостил конфетой — он просто сел на корточки, посмотрел на меня своими серьезными карими глазами и сказал: «Не бойся. Теперь я твой брат».

И он стал им. В этом холодном доме с высокими потолками и ледяными сердцами он был моим единственным солнцем. Пока старшие сестры, Изабелла и Камилла, упражнялись в изощренных насмешках, Лео играл со мной. Наши игры были не для парадных залов. Мы тайком бегали в библиотеке, строя крепости из фолиантов, или прятались в оранжерее, где он показывал мне диковинные растения и рассказывал истории о далеких странах.

Но главной его ролью была защита. Избиения от сестер, которые могли «случайно» толкнуть меня с лестницы, щипнуть до синяка или отнять скудную еду, были для меня абсолютной нормой. Я была ребенком, рожденным от служанки. Я была живым воплощением позора для герцогини и досадной помехой для ее дочерей. Моя участь — терпеть и молчать.

Но Лео не молчал. Я навсегда запомнила, как он, худощавый подросток, заслонил меня собой от Изабеллы, которая замахнулась тяжелой книгой. «Тронь ее еще раз, и я расскажу отцу, куда ты на самом деле ходила прошлой ночью», — сказал он тихо, но так, что у сестры побелели губы. Он всегда знал, как их остановить. Он был наследником, а они — всего лишь разменной монетой в будущих брачных договорах.

Для всего света я была незаконнорожденной дочерью герцога, терпимой из милости, пятном на репутации рода. Но для Леонардо я была просто сестрой. Его маленькой, неловкой и вечно попадающей в беду сестрой, которую нужно оберегать. Он был единственным, кто видел в мне не бастарда, а человека. И это единственное признание согревало меня долгие годы, становясь щитом против всеобщей ненависти и моим главным секретом о том, что такое на самом деле быть частью семьи.

Но в какой-то момент всё изменилось. Мне было двенадцать, и мир, который я с таким трудом выстроила вокруг его защиты, рухнул в одночасье. Леонардо, мой якорь, мой защитник, вдруг отступил. Он перестал искать моих глаз в длинных коридорах, перестал оставлять для меня книги на подоконнике оранжереи, перестал приходить ко мне, когда до него доносились звуки ссор.

Он просто молчал.

Его молчание было страшнее криков герцогини. Оно было густым, ледяным и абсолютным. Он проходил мимо, не глядя, словно я стала призраком, невидимым для всех, включая того, кто когда-то видел меня лучше всех.

И некому стало защищать меня. Старшие сестры, почувствовав его отстраненность, словно гиены учуяли кровь. Их насмешки быстро переросли в привычные побои, но теперь уже без всякой оглядки. Щипки, толчки, оплеухи — всё стало жестче, злее, беспощаднее. Они отыгрывались на мне за все свои унижения, за свое зависимое положение, за то, что их будущее — это всего лишь выгодный брак. Я была их вечной игрушкой, и без Лео их ярость не знала границ. Синяки на моих руках стали темнее, а страх выйти из своей каморки под лестницей — постоянным спутником.

А брат… брат всё чаще пропадал. Он уезжал в город и возвращался под утро, от него пахло табаком и дешевым вином — резкий, чужой запах, который не вязался с образом моего чистого, благородного брата. Если он и появлялся, то был сильно пьян. Слуги говорили, что тот связался с плохой компанией. Я видела, как его личность начала словно разлагаться на части. То он бормотал что-то себе под нос, беседуя с невидимыми собеседниками, то замирал у окна и молча, часами, смотрел в одну точку, его глаза были пусты и полны такой тоской, что мне хотелось плакать. Я пыталась к нему подойти, сказать хоть слово, но он отшатывался, будто моё прикосновение обжигало его.

И вот случилось то, чего я боялась больше всего. Мне было четырнадцать. До нас дошли слухи: Леонардо, наследник герцога Морон, в пьяном угаре оскорбил на светском рауте самого принца Эдварда и троих его кузенов. Он был груб, насмешлив и, говорят, совершенно неузнаваем. Вызов на дуэль был неизбежен. Четверо против одного. Шансов не было изначально. Это было не сражение, а избиение, оформленное в дурацких традициях дворянской чести.

Его привезли в родовое гнездо на рассвете, бледного как полотно, с кровавым пятном, растекавшимся на рубашке над сердцем.

И теперь он лежит который день без сознания в своих покоях. Доктора только качают головами, шепчутся о «повреждении внутренних органов» и «возможном воспалении». Воздух в особняке пропитан злорадством герцогини и сестер — наконец-то «выскочка» и «пьяница» получил по заслугам. Герцог замкнулся в своем кабинете.

А я сижу на холодном полу в коридоре у его двери, поджав колени. Каждый тихий стон из-за двери заставляет мое сердце сжиматься. Я молюсь богам, которых никогда не знала, чтобы он очнулся. Чтобы он снова посмотрел на меня своими карими глазами. Чтобы он снова стал моим братом.

Но вместе с молитвой во мне зреет леденящая душу мысль: а что, если он выживет, но тем взглядом, полным пустоты и боли, он будет смотреть на меня всегда? И кто теперь защитит меня от этого нового, сломанного Леонардо? Или, что страшнее, кто защитит его от самого себя?

С этой гнетущей мыслью летели дни, каждый — похожий на предыдущий: унижения от сестер, ледяное безразличие герцогини и мучительная неизвестность за тяжелой дверью его покоев. Мне было строго-настрого запрещено заходить к нему без разрешения. Я была никем, пятном, недостойным лицезреть наследника даже в его агонии.

Но однажды ночью отчаяние пересилило страх. Пропитавшись тьмой, как тень, я пробралась по спящим коридорам. У его двери, как и всегда, стоял часовой — один из рыцарей герцогской стражи, старый воин со шрамом через всё лицо, которого все звали Серый. Его взгляд, обычно суровый и непроницаемый, встретился с моим. Я замерла, ожидая окрика, грубого отправления прочь. Но он, не проронив ни слова, лишь медленно, почти незаметно кивнул и отступил от двери, сделав вид, что рассматривает факел в стене. Он пропустил меня, словно не обращая внимания, но в этом молчаливом согласии была целая исповедь — он служил дому, но в его сердце еще жила старая верность Леонардо, тому мальчику, каким он был до того, как его съела тьма.

Войдя, я едва не вскрикнула. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим кровью, потом и болезнью. Ему было очень плохо. Он лежал неподвижно, его лицо было восковым, а дыхание редким, хриплым и прерывистым, словно он едва мог заставить воздух заполнить свои легкие. За все это время он ни разу не пришел в сознание, и в его беспамятстве была такая беспомощность, что сердце мое разрывалось.

Вот так я и осталась в комнате до самого утра. Не смея прикоснуться, не смея даже громко дышать, я сидела на холодном каменном полу у его кровати, просто умиротворенно смотря на него. В тишине, нарушаемой лишь его хрипами, я мысленно просила у него прощения за все и молила его вернуться. В этом молчаливом бдении была странная, горькая идиллия — впервые за долгие годы я могла быть рядом с ним, и никто не прогонял меня.

Предрассветный свет начал окрашивать витраж в окне в серые тона. Пора было уходить. Уже собираясь подняться, затекшая и продрогшая, я вдруг почувствовала нечто… иное. Не звук сначала, а вибрацию. Глухой, низкочастотный гул, который исходил не снаружи, а изнутри всего сущего, словно сама земля под замком застонала от невыносимой тяжести.

Я рванулась к окну. Небо, еще секунду назад серое, заволокло густым, неестественным алым цветом, будто кто-то выплеснул на холст мира багровую тушь. Молнии, кроваво-красные и ядовито-фиолетовые, не рассекали небо, а били в землю, как молоты гигантов, оставляя после вспышек темные, зияющие пятна в глазах. Мир словно начал качаться и искажаться, стены комнаты поплыли, заколебались, контуры кровати и мебели стали расплывчатыми и ненастоящими.

Инстинктивно я бросилась к брату. Но едва сделав шаг, меня сковала резкая, обжигающая боль. Она исходила не извне, а из самой глубины моего существа, будто каждую клетку моего тела стали раскалывать молотками. Боль все усиливалась, практически не позволяя мне сделать и шага. В ушах стоял оглушительный звон, смешиваясь с гулом апокалипсиса за окном.

И все же, стиснув зубы до хруста, уже ползком, цепляясь за ковер пальцами, я добралась до кровати. Слезы застилали взгляд, боль выла во мне каждым нервом. Я из последних сил протянула руку и схватила его холодную, безжизненную ладонь, сжимая ее так, словно это был единственный якорь в рушащемся мире.

В голове, помутненной адской болью и ужасом, металась лишь одна, пронзительная и детская мысль, обращенная к нему, к Богу, к вселенной: Что происходит? Лео, что это?

И в этот миг, когда наша сплетенные пальцы оказались точкой соприкосновения двух изгоев в самом эпицентре безумия, я почувствовала, как под ладонью его рука вдруг… слабо дрогнула.

Сознание вернулось ко мне постепенно, как будто я всплывала со дна темного, бурлящего омута. Первое, что я ощутила — давящая, звенящая тишина.

Я обнаружила себя в той же комнате, все так же распластанной на холодном полу у кровати брата. Ладонь все еще судорожно сжимала его холодные пальцы. Он лежал неподвижно, его дыхание все так же было редким и хриплым, но что-то изменилось. Мир словно… выровнялся. Исчезла та жуткая вибрация, заставлявшая плясать и расплываться контуры предметов. Комната снова была твердой, реальной, но теперь — в новой, пугающей реальности.

Я попыталась приподняться, и по моей шее что-то потекло. Проведя рукой, я увидела на пальцах ало-черную, липкую кровь. Она текла из ушей. Паника на мгновение сжала горло, но я тут же ощутила — боль, та всесокрушающая боль, что разрывала меня изнутри, исчезла. Осталась лишь глухая, ноющая пустота.

Собрав остатки сил, я поднялась и, пошатываясь, двинулась к двери. Мне нужно было понять, что произошло. Я отворила тяжелую дубовую дверь и замерла на пороге.

Рыцарь-охранник, тот самый Серый, что пропустил меня прошлой ночью, лежал ничком на каменном полу коридора. Его мощное тело было безвольно раскинуто, а из-под шлема, сдвинутого набок, на камни сочилась та же темная кровь, что была и у меня. Сердце упало, но я заметила — его спина медленно и ритмично поднималась. Он был жив. Без сознания, но жив.

Охваченная леденящим предчувствием, я прошлась по длинным коридорам герцогского особняка. Картина была одинаково жуткой и нереальной. Повсюду, кто где застал тот катаклизм, лежали тела слуг, оруженосцев, стражников. Все они были живы, погружены в глубокий сон или беспамятство, и у многих из ушей и ноздрей виднелись подтеки запекшейся крови. Ни стона, ни крика, ни шепота. Только мертвая, давящая тишина, нарушаемая лишь моими собственными неуверенными шагами, которые казались кощунственно громкими в этой всеобщей гробовой тишине.

Я подошла к высокому арочному окну, выходящему во внутренний двор. Небо все еще было алым. Но теперь это был не тот яростный, клокочущий багрянец апокалипсиса. Оно стало ровным, густым, словно бархатный занавес, затянувший мир. Ни молний, ни грома, ни ветра. Небо было спокойным. Слишком спокойным. Жутко спокойным. Это была не тишина после бури, а тишина чего-то нового, неизвестного и пугающего своей неестественностью.