Олеся Статинова

Алый бал

Глава 1 Пролог

Привет, я — Элизабет криминальный журналист. Моё расследование началось с обычного дела о пропаже людей, но быстро превратилось в кошмар, от которого невозможно проснуться.

В папке с делом я обнаружила пожелтевшие листы. Самый верхний был рукописным рапортом жандармского управления 1826 года. В нём говорилось о бесследном исчезновении девицы Катерины. Последней её видели выходящей из старого городского театра.

На фотографии той эпохи я заметила маленькое родимое пятно над левой бровью девушки в форме полумесяца. Перевернув страницу, я нашла запись из судебного архива 1624 года с описанием той же родинки, но в форме звезды. Мои пальцы сами потянулись к такому же пятнышку на моей левой брови. По спине прошёл холодок . «это же я . Я следующая жертва» пронеслось у меня в голове присутствие .

Нет тому не бывать , я разгадаю эту тайну в чём это не было - решительно проговорив слова самой себе начала собирать сумму для проследования

Глава 2 заброшенный театр

Спустя час я уже была на месте. И от этого театра меня бросило в ледяной пот еще до того, как я переступила его порог. Само воздух вокруг него был тяжелым и спертым, словно гнилостное дыхание спящего исполина.

Я вжалась в зияющий черный зев входной двери, включив фонарик. Тьма в фойе не рассеивалась лучом, а лишь отступала, густая и бархатистая, словно сажа, поглощающая не только свет, но и звук. Пыль, взметнувшаяся от моих шагов, висела в мёртвом воздухе не просто пылью, а взвесью из истлевшего времени и праха былой роскоши. Свет выхватывал из мрака обрубки прошлого: осыпавшуюся лепнину, похожую на струпья, треснувшее зеркало в почерневшей раме. В его глубине на миг исказилось чьё-то бледное, перекошенное лицо — и лишь спустя мгновение я с ужасом признала в нём своё отражение.

Я впихнула плечом в массивную дверь в зрительный зал. Ржавые петли взвыли пронзительным, жутким стоном, который не стих, а замер в под купольной мгле, растворяясь в тихом, мерзком хихиканье. И тут меня пронзило — острое и неумолимое, как лезвие, — чувство, что я не одна. Что с самого моего прихода за мной пристально, с ненасытным любопытством, следят. Не просто наблюдают, а изучают. Тысячи незрячих, но всевидящих глаз.

Зал был не гробом. Он был чревом. Чревом спящего чудовища. Луч фонаря, скользя по ярусам лож, заставлял бархатную тьму в них шевелиться и отползать, обнажая истлевшую обивку и скрюченные, голые пружины, торчащие из кресел, как рёбра из вспоротого бока. Громадная люстра, когда-то сиявшая, теперь застыла в центре зала, как обездвиженная паучиха в липкой паутине из собственных цепей; её хрустальные подвески ловили свет и отбрасывали его обратно слепыми, ядовитыми блёстками.

Я, затаив дыхание, спустилась к оркестровой яме. Бездна под сценой не просто была тёмной — она была воплощённой чернотой. И оттуда, снизу, поднимался запах. Не просто затхлости и плесени, а тяжёлый, сладковато-трупный смрад, от которого сводило челюсти. Запах гнилого дерева, влажной земли и чего-то ещё, чего я не могла и не хотела опознавать. И там, в самой гуще этой чёрной гнили, на самом дне, лежала она. Маска. Тёмно-алая, будто запёкшаяся кровь, покрытая витиеватым, пляшущим узором, который манил к себе с гипнотической, смертоносной силой. Она ждала. Ждала меня .. это поняла по тому, как по спине у меня пробежал ледяной мурашек, вежливо сообщающий: «Диктовка. Точка. Душа. Точка. Вечное. Точка. Тление. Точка. Ад. Точка. Отправка».

«Спасибо за предложение, — мысленно отправила я ответное сообщение. — Но я вынуждена отказаться. Мой график вечных мучений уже заполнен просмотром сериалов и выплатой ипотеки».

Пакет «Ашан» , куда я положила маску ,затрещал по швам от магического напряжения, когда я пихнула туда маску. «ТЫ ДОЛЖНА ИСПОЛЬЗОВАТЬ САТАНИНСКИЙ ЛАРЕЦ ИЗ ЧЕРЕПОВ!» — прорычал кто-то из нематериального мира.

«Ларец из черепов не влезет в бардачок моей «нивы», — парировала я, завязывая ушки пакета. — А это практично. И ручка не оторвется, и вообще не бухти»

Глава 3 незнакомец

Металл ручки впился в ладонь ледяным укусом. Я рванула на себя, но вместо спасения щелчка замка — лишь оглушительный, бездушный стук о дерево. В ту же секунду за спиной с сухим треском родился свет — слепящий и беспощадный, выхватив из небытия пыльное полотно паркета и призрачные очертания кресел, укутанных в саван из паутины.

Я вмерла в пол, свет жег сетчатку. А из самой сердцевины этого сияющего ада, преодолевая звон в ушах, пробился мерный, как биение метронома, стук. Тук-тук-тук. Он нарастал, приближаясь.

Из световой пыли выкристаллизовалась фигура. Мужчина в костюме, что сидел на нем, будто влитой, от него тянуло морозом склепа и пылью веков. В руке, изящно согнутой в локте, он нес трость, а набалдашник — серебряный волк — впивался в пространство рубиновыми глазами. Но самое невыносимое ждало меня, когда он подошел ближе. Его глаза. Глубокие, как колодцы, зрачки в которых были двумя каплями только что пролитой крови.

Уголки его глотки приподнялись в вежливой, заученной улыбке, не тронувшей остального лица.

«Привет,Элизабет». Голос был мягким, как бархат, но под ним сквозила старина, скрип страниц, которые не перелистывали сто лет. Он замер в шаге, перенеся вес на трость. — «Ты — моя гостья. Куда это ты собралась?»

Воздух сгустился, стал сладким и тягучим, обволакивая, как смола. И знание, тяжелое и окончательное, упало мне в душу: отсюда не уйти.

Я улыбнулась в ответ. Широко, до ушей, оскалив зубы в гримасе, до краёв наполненной чистейшим ядом идиотизма.

«Там программа Малахова начинается.Не хочу пропустить. Говорят, про соседку-ведьму будут. Решила посмотреть, для общего развития. Перед тем как самой стать героиней такого сюжета, полезно ознакомиться с материалом.»

В его глазах-колодцах, где плавали зрачки из свежей крови, что-то дёрнулось. На миг в них мелькнуло нечто, похожее на осколок настоящего изумления. Возможно, за последние двести лет это был первый раз, когда его добыча в предсмертный миг беспокоилась не о душе, а о телеэфире. Бархат в его голосе дал микроскопическую трещинку. Тишина побыла минуту , потом он оскалился хищной улыбкой.

О милая леди, вы кажется не понимаете, с кем говорите -голос упал до опасной ласки- я буду интереснее чем ваша теле передач

— А можно я быстренько запишу на флешку, пока вы меня… ну, это самое? А то вдруг полезные советы дают, как от таких, как вы, избавляться.

— О, какая прелесть, — его голос стал вкрадчивым, будто шёлк, которым удав обвивает жертву. — Флешка? Запись? Деточка, у нас тут не лекция в ДК «Россия».

Змеиное движение плечами, тень вместо плаща колыхнулась за спиной. Он сделал шаг, сократив расстояние так, что она почувствовала холод, идущий не от сквозняка, а из самой глубины его зрачков.

— Ты хочешь знать, как избавляются от таких, как я? — Он почти коснулся губами её виска. — Милая… никто не избавляется. Исчезают только те, кто не умеет договариваться. Оставайся. Устроим тебе общее развитие. Ты даже не заметишь, как забудешь, где находится твой диван.

— Останься, — повторил он, и в этом слове не было мольбы. Только констатация факта, произнесённая с такой сладкой, тлетворной уверенностью, что воздух в лёгких превратился в патоку.

Я хотела сказать что-то едкое, про ипотеку или про то, что у неё завтра дедлайн, но язык прилип к нёбу. Его пальцы — длинные, бледные, с идеальными ногтями, под которыми никогда не было грязи, — легли поверх её руки, сжимающей пакет с маской.

Ты ведь не просто так пришла, Элизабет. — Он произнёс её имя так, будто пробовал на вкус, и оно ему нравилось. — Ты искала ответы. И они здесь. Не в мёртвых бумагах, не в архивах, где пыль душит любопытство. А здесь. В этом театре. В этой тьме.

Он сделал паузу, и тишина стала тягучей, как смола. Его глаза-колодцы смотрели прямо в душу, и в них не было угрозы. Было только обещание. Страшное своей простотой.

— Ты думаешь, я хочу тебя убить? — его голос опустился до шёпота, почти нежного. — Глупая. Зачем мне убивать такое сокровище? У тебя есть то, чего у меня не было двести лет. Живое любопытство. Наглая, идиотская смелость, которая заставляет лезть в пасть чудовищу с пакетом из «Ашана». Это… бесценно.

Он отстранился ровно настолько, чтобы я могла вздохнуть, но не сделала этого.

— Останься на одну ночь, — сказал он, и в его голосе мелькнуло нечто, похожее на честность. — Не навсегда. Не на вечность. На одну ночь. Посмотри. Услышь. А утром… утром я сам открою тебе дверь. Если ты захочешь уйти.

Ложь? Правда? Я не могла разобрать.Я медленно выдохнула — так, будто это могло выдуть из лёгких липкий, сладковатый страх. И выпрямилась. Не на шаг назад. Нет. Просто перестала вжиматься в дверь, за которой не было спасения.

— Договориться, — повторила я, пробуя слово на вкус. Оно оказалось горьким, но живым. — Хорошо. Давайте договоримся.

Он чуть склонил голову — жест, который у человека означал бы любопытство. У него — изучение добычи, которая вдруг перестала трепыхаться.

— Я не останусь здесь навсегда, — сказала я ровно. — И не буду вашей… гостьей, — пауза с кавычками, которые он наверняка услышал. — Но я согласна на одну ночь. Одна ночь. Вы показываете мне то, чего нет в телевизоре. А я… — я на секунду замолчала, чувствуя, как воздух между нами густеет, словно перед грозой, — я слушаю. Честно. Без флешек. Без записей. И без попыток сбежать.

Одна ночь, — повторил он, пробуя слово на свой вкус. — И ты действительно останешься добровольно?

— Добровольно. — Я кивнула. — Но с условием: вы не пытаетесь сделать меня… героиней вашей программы. Хотя бы до рассвета.

Его улыбка стала шире, но в глазах мелькнуло то самое — удивление, почтительное, восхищённое. Он не ожидал. Но он был доволен.

— Умница, — шепнул он, принимая её руку в свою ледяную ладонь. — А теперь… пойдём. Театр начинается.

Свет моргнул и погас. Тьма сомкнулась вокруг нас , как вода над утопающим. И в этой тьме, в самом её центре, кто-то невидимый зааплодировал. Тихо. Размеренно. Будто знал, что представление только начинается.

Глава 4 подготовка

Свет не вернулся. Вместо него пришло ощущение движения — не шагов, а скольжения. Пол под ногами оставался твёрдым, но мир вокруг утратил очертания, превратившись в густую, дышащую черноту. Рука незнакомца — холодная, сухая, с длинными пальцами, которые, казалось, не столько держали, сколько вели — не отпускала.

— Куда мы? — спросила я, и голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды.

— Туда, где ты сможешь увидеть, — ответил он. — Бал, моя дорогая. Настоящий бал. Такой, каких не было двести лет.

— Я не взяла вечернее платье, — буркнула я, пытаясь унять дрожь в коленях. — И туфли. У меня кроссовки сорок первого размера и джинсы с дыркой на колене. Дырка, между прочим, самая настоящая, не дизайнерская.

Он засмеялся. Тихий, низкий смех, от которого по позвоночнику пробежал холодок — но не отвращения, а чего-то иного. Чего-то, чему я не хотела давать название.

— Об этом не беспокойся, — сказал он. — Театр позаботится.

— Театр? — переспросила я. — Это который с пауками и трупным запахом? Очень обнадёживает. Прямо чувствую себя Золушкой. Только вместо феи-крёстной — нечто с глазами цвета свежей крови, а вместо кареты — пыльный склеп.

— Ты ещё не видела склепа, — заметил он с лёгкой усмешкой. — Склеп — это дальнее крыло. Мы туда не пойдём.

— А что, там интереснее?

— Там тише. И гости спокойнее. Некоторые — уже двести лет как.

Я хотела ответить что-то едкое — про то, что в таком случае им точно не нужен криминальный журналист с вопросами, — но тьма расступилась, и слова застряли в горле.

Мы стояли в длинном коридоре, которого я раньше не видела. Свечи в канделябрах вдоль стен горели ровным, золотистым светом — и не чадили, и не оплывали, будто их пламя было нарисовано. Стены покрывали гобелены: сцены охоты, пиры, танцы. На одном я разглядела женщину в маске — алой, с витиеватым узором. Точно такой же, как та, что лежала у меня в пакете.

Пакет. Я всё ещё сжимала его в руке — пластик «Ашана» казался здесь чужеродным, почти неприличным. Как флешка на похоронах. Как анекдот на отпевании. Как я — среди этих свечей и гобеленов.

— Держи, — сказал он, останавливаясь перед высокой дверью. — Это твоя комната. Приведи себя в порядок. Через час за тобой придут.

— Кто?

— Те, кто умеет одевать дам к балу.

— А если я не хочу одеваться? Если я хочу остаться в джинсах? Это, знаете ли, протест. Против патриархата. Против навязанных стандартов красоты. Против…

— Против того, что тебе страшно? — он наклонил голову. — Это не протест, Элизабет. Это трусость. А ты не трусиха. Ты пришла сюда с пакетом из «Ашана» и наглостью, которой позавидовал бы любой придворный. Не разочаровывай меня.

Дверь открылась сама. За ней — спальня. Нет, не спальня. Будуар. Кружева, шёлк, тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови, трюмо в потускневшей позолоте. В воздухе — запах роз, слишком сладкий, слишком густой, как духи покойницы.

— Духи покойницы, — пробормотала я, принюхиваясь. — Вы что, специально? Чтобы я чувствовала себя как на собственных похоронах?

— Это роза, — ответил он невозмутимо. — Духи, которые были в моде при дворе двести лет назад. Их носила… одна дама. Ты её не знаешь.

— Уверены?

Он не ответил. Просто отступил в тень коридора, и дверь за спиной закрылась с тихим щелчком — но не заперлась. Я проверила. Просто закрылась.

Пакет с маской я поставила на туалетный столик. Он занял почти всё место, этот дурацкий пластиковый пакет, и смотрелся на фоне антикварного хлама как насмешка. Я посмотрела на себя в зеркало.

Бледная. Волосы растрёпаны. Родимое пятно над левой бровью — маленькое, в форме полумесяца. Или звезды. Или того и другого одновременно, если смотреть под определённым углом. Я смотрела на него, и мне казалось, что пятно пульсирует в такт сердцебиению.

«Ты — следующая», — шепнул внутренний голос.

«Заткнись», — ответила я ему. — «Я — журналист. Я не следующая. Я — та, кто задаёт вопросы. И если понадобится, я буду задавать их так настойчиво, что даже призраки пожалеют, что связались со мной.»

Зеркало молчало. Отражение смотрело на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Может быть, жалость? Может быть, предупреждение?

— Ладно, — сказала я вслух, чтобы разорвать тишину. — Посмотрим, что тут у нас.

Я обошла комнату. Ящики трюмо — пустые, если не считать высохшего цветка и обрывка ленты. Шкаф — пустой, если не считать запаха лаванды и ещё чего-то, тонкого, неуловимого, как память о чужой жизни. За портьерой — окно. Я отдёрнула ткань и уставилась в чёрное стекло.

За окном не было ничего. Не тьма ночи, не отражение комнаты. Просто чёрное ничто, плотное, как чернила. Я постучала по стеклу — оно отозвалось глухим, далёким звуком, будто я стучала по крышке гроба.

— Отлично, — пробормотала я. — Просто отлично. Номер с видом на бездну. Пять звёзд.

Я вернулась к трюмо. Пакет с маской лежал на месте, но что-то в нём изменилось. Он казался… меньше? Я заглянула внутрь. Маска была там — алая, с узором. Но теперь она выглядела иначе. Узор двигался. Медленно, едва заметно, как рябь на воде.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Нет-нет-нет. Я не буду на это смотреть. Я не буду в это верить. Это просто… оптическая иллюзия. Усталость. Стресс. Всё что угодно.

Я завязала пакет покрепче и отвернулась.

Глава 5 фея

В дверь постучали ровно через час. Не кулаком — ногтем. Три раза. Так стучат не слуги, а те, кто точно знает, что за дверью кто-то есть и что этот кто-то никуда не денется.

Я не успела сказать «войдите», как дверь уже открылась.

На пороге стояла… женщина? Существо? Оно было тонким, как стебель, и высоким, как стебель, который слишком долго тянулся к солнцу, а потом передумал. Платье — из чего-то, что при жизни, возможно, было паутиной, а теперь стало тканью цвета пыльного изумруда. Волосы — серебристые, собранные в башню, из которой торчали шпильки, похожие на миниатюрные кинжалы. Лицо — красивое, но неправильное: слишком гладкое, слишком симметричное, как маска, которую забыли снять перед сном.

— Я — Фея, — сказала она. — Просто Фея. Без имени. Имена здесь — роскошь.

— Элизабет, — ответила я. — Просто Элизабет. Без «просто». И без роскоши.

Она улыбнулась — уголками губ, не глазами. Глаза у неё были как две капли воды, в которых растворили слишком много соли.

— Остроумно. Хозяин предупреждал, что ты… дерзкая.

— Хозяин? У него есть имя?

Фея замерла. Её шпильки-кинжалы тихо звякнули, хотя она не двигалась.

— У него много имён, — сказала она наконец. — Но все их произносят шёпотом. Или не произносят вовсе.

— А вы? — спросила я. — Вы как его называете?

Она посмотрела на меня так, будто я спросила что-то неприличное. Потом оглянулась — на дверь, на окно, на зеркало, — будто проверяла, не подслушивает ли кто.

— Я называю его «Хозяин», — сказала она тихо. — Так безопаснее. Для меня. И для тех, кто меня слышит.

— А если я хочу знать его настоящее имя?

— Тогда, — Фея наклонилась ко мне, и её голос стал почти неслышным, — тебе придётся спросить у него самого. Но я бы не советовала. Некоторые имена жгут язык. А некоторые — душу.

Она выпрямилась и хлопнула в ладоши — звук вышел сухим, как треск ломающейся ветки.

— Достаточно вопросов. У нас мало времени.

Она щёлкнула пальцами. Пакет с маской слетел со столика и приземлился в углу, как нашкодивший кот. Я хотела возмутиться, но в этот момент из ниоткуда — из воздуха, из стен, из моих собственных мыслей — появились платья. Много платьев. Они висели в воздухе, покачиваясь, как водоросли в аквариуме, и каждое из них было… не для меня. Слишком длинное, слишком кружевное, слишком мёртвое.

— Вот это, — сказала Фея, ткнув пальцем в платье цвета запёкшейся крови. — Оно подходит к твоему родимому пятну.

— У меня нет родимого пятна.

— У тебя есть пятно. Я видела. И оно не просто пятно. Оно — метка. Такие же были у… — она замолчала, и её гладкое лицо на мгновение стало почти человеческим. — Неважно. Мерь.

Платье опустилось на меня, как саван. Оно было тяжёлым — не столько тканью, сколько чем-то ещё, впитавшимся в неё за двести лет. Я почувствовала запах: розы, пыль и ещё что-то, тонкое, как чужая память.

— Оно было на ней, да? — спросила я. — На той, чьё пятно было в форме звезды.

Фея не ответила. Она затянула корсет так, что у меня перехватило дыхание.

— Дыши, — сказала она. — Пока можешь.

Когда она закончила, я посмотрела в зеркало и не узнала себя. В отражении стояла женщина — бледная, с высоко поднятыми волосами, в алом платье, которое шло ей так, будто было сшито на заказ. Родимое пятно над бровью — полумесяц-звезда — теперь казалось не дефектом, а украшением. Знаком.

— Пять звёзд, — пробормотала я. — Номер с видом на бездну.

Фея обошла меня кругом, поправила складку на плече, одёрнула подол. И вдруг остановилась. Её взгляд упал на пакет в углу — тот самый, из «Ашана», всё ещё хранящий мою маску.

— А это что? — спросила она, хотя прекрасно знала.

— Сувенир, — сказала я. — Из прошлой жизни.

— Доставай.

— Зачем?

— Затем, что на бал без маски не ходят.

Я посмотрела на неё. Она смотрела на меня. Между нами повисла тишина, густая, как патока.

— У вас тут что, дресс-код? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно.

— Дресс-код, — повторила Фея, пробуя слово на вкус, будто оно было иностранным. — Скажем так. Это… правило. Традиция. Без маски тебя не поймут.

— Кто не поймёт?

— Гости.

— А если я не хочу, чтобы меня понимали? — Я скрестила руки на груди, насколько это было возможно в корсете. — Может, я хочу остаться загадкой.

Фея наклонила голову. Её серебристая башня волос качнулась, и одна шпилька-кинжал звякнула о другую.

— Ты и так загадка, Элизабет. Для них. — Она кивнула в сторону двери. — Но маска… маска — это вежливость. Это как… — она поискала сравнение, — как сказать «здравствуйте», когда хочется сказать «пошли вы все». Понимаешь?

— То есть маска — это способ не послать всех сразу?

— Именно. — Фея улыбнулась, и на этот раз улыбка коснулась даже её солёных глаз. — Ты схватываешь на лету. Хозяин будет доволен.

— А если я надену маску, но не буду вежливой?

— Тогда, — Фея пожала плечами, — маска хотя бы скроет твоё выражение лица. А это уже немало. Поверь мне. Я видела, какие лица бывают у гостей, когда их… не понимают.

Я посмотрела на пакет. Потом на Фею. Потом снова на пакет.

— Ладно, — сказала я. — Но учтите: я надеваю её не потому, что вы меня убедили. А потому, что она подходит к платью.

— Конечно, — согласилась Фея. — Именно поэтому.

Я достала маску из пакета. Она была холодной — не как пластик или дерево, а как камень, который слишком долго лежал в тени. Тёмно-алая, с витиеватым узором, который, как мне показалось, на секунду дёрнулся, когда я взяла её в руки.

— Она… тёплая, — сказала я.

— Это она от тебя, — ответила Фея. — Примерь.

Я поднесла маску к лицу. Она легла идеально — будто её делали по мерке. Будто её делали для меня. Завязки сами обвились вокруг затылка, и я почувствовала, как что-то — тонкое, почти незаметное — кольнуло меня в районе родимого пятна. Как будто маска и метка нашли друг друга.

— Ну? — спросила Фея.

Я посмотрела в зеркало. Из отражения на меня смотрела незнакомка. Женщина в алом платье, с алой маской, с родимым пятном, которое теперь казалось частью узора. Она была красивой. И чужой.

— Странно, — сказала я. — Я себя не вижу.

— Это нормально, — сказала Фея. — Ты и не должна себя видеть. Ты должна, чтобы тебя видели другие.

— А что видят они?

Фея не ответила. Она просто развернула меня к двери — и та открылась сама.

— Иди, — сказала она. — Тебя ждут.

— Кто?

— Все.

Глава 6 да начнётся Алый бал

Я шагнула в коридор. Платье шуршало по полу, как змея, ползущая по сухим листьям. Маска была холодной на лице, но внутри — под ней — что-то теплилось. Что-то, чему я не хотела давать название.

Коридор был другим. Свечи горели ярче, гобелены, казалось, двигались — женщины в масках поворачивали головы мне вслед, и их алые губы кривились в улыбках. Я шла, и мне казалось, что маска на моём лице становится теплее с каждым шагом.

В конце коридора были двери — высокие, чёрные, с золотыми ручками в форме волчьих голов. Я толкнула их и вошла.

Зал был полон. Не людей. Гостей.

Они стояли, сидели, танцевали — и все они были… неправильными. У кого-то не было лица, только маска. У кого-то было слишком много рук. У кого-то за спиной колыхалась тень, которая не повторяла движений, а жила своей жизнью. В воздухе висел запах роз, воска и чего-то ещё — сладковатого, как гниющее дерево.

А в центре зала, на возвышении, стоял он. Мой хозяин. В чёрном костюме, с тростью, с глазами цвета свежей крови. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего у меня по спине поползли мурашки.

Гордость. Он смотрел на меня с гордостью.

— Элизабет, — произнёс он, и его голос разнёсся по залу, заглушая музыку. — Добро пожаловать на бал. Бал, который ты никогда не забудешь.

Я хотела ответить что-то едкое — про ипотеку, про Малахова, про то, что у меня завтра дедлайн, — но слова застряли в горле. Потому что я увидела их.

Гостей. Все они смотрели на меня.

И все они улыбались.

Я медленно выдохнула, расправила плечи и улыбнулась в ответ. Широко, до ушей — насколько позволяла маска.

«Ладно, — подумала я. — Бал так бал. Посмотрим, кто кого перетанцует.»

Но где-то в глубине души, там, где живёт самый тихий и самый честный голос, я знала: это не бал. Это суд. И приговор уже написан.

Оставалось только узнать, кто его огласит.

И зачем мне на самом деле надели эту маску.

Он сошёл с возвышения. Толпа гостей расступилась перед ним, как вода перед носом корабля. Он шёл медленно, опираясь на трость, и с каждым его шагом музыка становилась тише, а воздух — гуще.

Он остановился передо мной. Близко. Слишком близко. Я чувствовала холод, идущий от него, — не от сквозняка, а из самой глубины его глаз, где плавали зрачки цвета свежей крови.

— Ты выглядишь… — он сделал паузу, подбирая слово, — …правильно.

— Это комплимент? — спросила я.

— Это констатация.

Он поднял руку — медленно, будто давая мне время отшатнуться. Я не отшатнулась. Его пальцы коснулись края моей маски. Провели по узору. Я почувствовала, как что-то под маской — то самое, что кольнуло меня у родимого пятна, — отозвалось на его прикосновение.

— Знаешь, что это? — спросил он тихо.

— Украшение, — сказала я. — По словам вашей Феи.

Он улыбнулся. Уголки его губ приподнялись, но глаза остались холодными.

— Фея много чего говорит. Она хорошая… — он сделал паузу, — …сотрудница. Но она не знает всего.

— А вы знаете?

— Я знаю всё, Элизабет. Это моя работа. — Он наклонился ближе, и его голос стал почти неслышным. — Но некоторые вещи я не рассказываю. Некоторые вещи я показываю.

Он отстранился. Гости вокруг нас снова начали двигаться, музыка вернулась — тихая, тягучая, как патока.

— Одно предупреждение, — сказал он, и в его голосе впервые мелькнуло что-то, похожее на серьёзность. — Не снимай маску до рассвета. Что бы ни случилось. Что бы ты ни увидела. Что бы тебе ни показалось.

— А если сниму?

Он посмотрел на меня. Долго. И в этом взгляде было столько всего — и угроза, и обещание, и что-то ещё, чему я не хотела давать название.

— Тогда, — сказал он наконец, — ты узнаешь, почему меня боятся даже те, кто меня не знает. — Он склонил голову. — А теперь… позволь представить тебя обществу.

Он взял меня под руку — ледяные пальцы, идеальные ногти, ни пылинки, ни грязи. И повёл вглубь зала, где гости расступались перед нами, и их маски — алые, чёрные, золотые — поворачивались к нам, как подсолнухи к солнцу.

— Кстати, — сказал он, не поворачивая головы. — Ты спрашивала у Феи моё имя.

— Спрашивала.

— И что она ответила?

— Что у вас много имён. И что все их произносят шёпотом.

Он тихо засмеялся. Низкий, бархатный смех, от которого по позвоночнику пробежал холодок.

— Она права. Но одно имя… — он остановился, повернулся ко мне, и его глаза-колодцы посмотрели прямо в мои. — Одно имя ты можешь знать. Только шёпотом. И только один раз.

Он наклонился к моему уху. Я почувствовала его дыхание — холодное, как сквозняк из открытой могилы.

— Азраэль, — прошептал он.

И в этом слове было столько всего — гром, и пепел, и крылья, сложенные за спиной, и бездна, которая смотрит в ответ, — что у меня подкосились колени. Я устояла. Не знаю как.

Он выпрямился. Улыбнулся — на этот раз по-настоящему, и улыбка была страшнее любой угрозы.

— А теперь, — сказал он, — танцуй со мной. И постарайся не наступить мне на ногу. Я, знаешь ли, не люблю, когда мне наступают на ногу.

Я сглотнула. Взяла себя в руки. И улыбнулась в ответ — широко, до ушей, под маской.

— Постараюсь, — сказала я. — Но не обещаю. У меня, знаете ли, кроссовки сорок первого размера. Привычка.

Он засмеялся снова. И повёл меня в танец.

А где-то в глубине зала Фея смотрела на нас, и её солёные глаза были полны чего-то, что я не могла расшифровать.

Может быть, жалости.

Может быть, предупреждения

Глава 7 гости

Танец кончился так же внезапно, как и начался. Музыка оборвалась на полуноте — будто кто-то выдернул вилку из розетки. Азраэль отпустил мою талию, склонил голову — коротко, по-военному — и шагнул в сторону, растворяясь в толпе гостей, как сахар в кипятке.

— А теперь, — раздался его голос уже откуда-то из глубины зала, — знакомься. Тебе понравится.

Не понравилось.

Первой ко мне подплыла — именно подплыла, не подошла — женщина в платье цвета болотной тины. Волосы у неё были распущены и шевелились, как водоросли в стоячей воде. Кожа — серо-зелёная, с разводами, будто её кто-то долго оттирал, но бросил на середине.

— Агата, — представилась она. — Ведьма. Настоящая. Не эти ваши… — она небрежно махнула рукой в сторону гостей, — …любители травок.

— Элизабет, — сказала я. — Журналист. Тоже настоящий. Не эти ваши… блогеры.

Агата прищурилась. В её глазах что-то блеснуло — то ли уважение, то ли желание меня утопить.

— Дерзкая. Люблю таких. Живут недолго, зато весело. — Она наклонилась ближе и понизила голос. — Совет бесплатно, первый и последний: не пей ничего, что тебе здесь предложат. Даже воду. Особенно воду.

— А вы?

— А я пью только то, что сама наколдую. — Она выпрямилась и улыбнулась, показав зубы — ровные, белые, но какие-то слишком острые для ведьмы. — И ещё: если увидишь того, у кого вместо тени — дыра, не соглашайся танцевать. Это невежливо, но безопасно.

Она отошла, и её место тут же заняли двое. Один — высокий, тощий, в костюме, который когда-то был дорогим, а теперь висел на нём, как на вешалке. Второй — низкий, круглый, в бархатном камзоле, из которого торчали руки, покрытые шерстью.

— Люциан, — сказал высокий, и его голос был сухим, как шелест страниц. — Полудемон. Наполовину. Вторая половина — скучная.

— А я — Гриб, — сказал низкий и хихикнул. — Оборотень. Но не в волка. В медведя. Только маленького. И пушистого. Хотите потрогать?

— Не хочу, — сказала я.

— Правильно, — одобрил Люциан. — Не трогайте его. Он кусается. И потом долго извиняется. Это утомляет.

— Я не кусаюсь! — обиделся Гриб. — Я просто… пробую на вкус. Один раз. Два. Ну, может, три.

Я сделала шаг назад. Люциан проследил за моим движением глазами — жёлтыми, с вертикальными зрачками, как у кошки, которая слишком долго смотрела в бездну.

— Вы ей понравились, — сказал он Грибу. — Она отступила, а не убежала. Это комплимент.

— Правда? — Гриб просиял. — Тогда я её тоже не съем. Пока.

Они отошли. Я выдохнула — и тут же почувствовала, как что-то коснулось моей руки. Тонкое, как паутина. Я обернулась.

Передо мной стояла… женщина? Верхняя половина — женщина. Красивая, с бледным лицом и тёмными волосами, собранными в сложную причёску. Нижняя — паук. Огромный, чёрный, с лапами, покрытыми волосками, которые тихо пощёлкивали по паркету.

— Арахна, — сказала она, и её голос был мягким, воркующим. — Я вижу, вы уже познакомились с моими… соседями. Не обращайте внимания. Они невоспитанные. А я — очень воспитанная. Я даже не буду предлагать вам остаться на ужин.

— Почему? — спросила я, прежде чем успела подумать.

— Потому что вы — гостья, — сказала Арахна. — А гостей не едят. По крайней мере, в первый вечер. — Она улыбнулась, и её улыбка была почти человеческой. Почти. — Приятно познакомиться, Элизабет. Я читала ваши статьи. Про пропавших людей. Очень… аппетитно.

Она отошла — точнее, уползла, и её лапы оставляли на паркете тонкие царапины.

Я осталась стоять в центре зала, окружённая гостями, которые улыбались, кланялись, шептались. И все они смотрели на меня. Все.

«Ладно, — подумала я. — Ведьмы, оборотни, полудемоны, пауки. Что дальше? Русалки? Зомби? Бывшие мужья?»

Как будто услышав мою мысль, толпа расступилась — и ко мне направилось нечто, от чего у меня по спине поползли мурашки. Оно было высоким, очень высоким, и его лицо… его лицо было маской. Не такой, как у всех. Настоящей маской, приросшей к коже. И под этой маской что-то шевелилось.

— Не бойтесь, — сказало оно голосом, который звучал сразу из нескольких мест. — Я — просто друг. Друг хозяина. И ваш друг. Пока.

— Пока? — переспросила я.

— Пока вы не сделаете что-нибудь глупое, — сказало оно. — Например, не попытаетесь снять маску. Или не спросите у хозяина то, что не следует спрашивать. Или не откажетесь танцевать с тем, с кем следует танцевать. — Оно наклонило голову. — Но вы ведь не сделаете ничего глупого, правда?

— Я — журналист, — сказала я. — Глупое — это моя работа.

Оно засмеялось. Звук был как скрежет ногтей по стеклу, но гости вокруг улыбнулись, будто услышали что-то приятное.

— Мне нравится, — сказало оно. — Может быть, вы проживёте дольше, чем остальные.

Оно отошло, и я осталась одна — в центре зала, под взглядами сотен глаз, которые не мигали.

Где-то в глубине зала Азраэль смотрел на меня. И улыбался.

А я думала о том, что сказала Агата: «не пей ничего, что тебе предложат». И о том, что сказал Арахна: «гостей не едят. По крайней мере, в первый вечер».

Глава 8 Люцифер

Я стояла в центре зала, окружённая гостями, которые улыбались, кланялись и шептались. И все они смотрели на меня. Все.

«Ладно, — подумала я. — Ведьмы, оборотни, полудемоны, пауки. Что дальше? Русалки? Зомби? Бывшие мужья?»

Как будто услышав мою мысль, толпа расступилась — и в зал, пошатываясь, ввалилось нечто.

Оно было огромным. Нет, не так. Оно было огромным настолько, что, казалось, занимало весь зал, хотя физически оставалось в пределах нескольких шагов от меня. Костюм на нём был чёрным, дорогим и помятым, как будто его хозяин спал в нём неделю. Галстук съехал набок. Воротник был расстёгнут. В одной руке — бокал, из которого плескалось что-то алое. В другой — бутылка. Пустая.

Лицо у него было… красивым. Неправильно красивым, как у Азраэля, но по-другому. У Азраэля красота была холодной, выточенной, как у статуи. У этого — живой, пьяной, опасной. Глаза — тёмные, с огоньками в глубине, как угли, которые ещё не погасли. Улыбка — широкая, кривая, от уха до уха.

— А-а-а! — взревел он, и его голос прокатился по залу, как гром. — Вот она! Вот та, о которой все говорят!

Гости вокруг зааплодировали. Некоторые — с явным облегчением. Как будто ждали, когда же он появится.

Он подошёл ко мне — вернее, подплыл, потому что ноги его не очень слушались, — и наклонился так близко, что я почувствовала запах. Не роз, не воска, не гнили. Запах вина, дыма и чего-то ещё, пряного, как специи в глинтвейне.

— Люцифер, — представился он, и его улыбка стала ещё шире. — Просто Люцифер. Без «ваше величество», без «князь тьмы», без вот этого всего. Сегодня я не по протоколу. Сегодня я… — он икнул, — …на веселе.

— Элизабет, — сказала я. — Просто Элизабет. Без «ваше величество». Без «княгиня тьмы». Сегодня я не по протоколу. Сегодня я… — я сделала паузу, — …в шоке.

Он захохотал. Громко, раскатисто, так, что гости вокруг вздрогнули. А потом хлопнул меня по плечу — так, что у меня подкосились колени.

— Мне нравится! — прогремел он. — Слышите, все? Мне нравится! Она мне нравится!

— Это… взаимно? — сказала я, стараясь не морщиться.

— Взаимно! — Он сунул мне под нос бокал. — Пей!

Я вспомнила Агату. «Не пей ничего, что тебе предложат. Даже воду. Особенно воду.»

— Спасибо, — сказала я. — Я на диете.

— На диете? — Люцифер уставился на меня так, будто я сказала что-то на иностранном языке. — На какой ещё диете?

— На журналистской. Не пью с незнакомцами. Профессиональная деформация.

Он замер. Бокал в его руке дрогнул. Гости вокруг затихли.

А потом Люцифер захохотал снова — ещё громче, ещё раскатистее. Он хохотал так, что тряслись канделябры, и свечи мигали, и где-то в глубине зала упала и разбилась ваза.

— Профессиональная деформация! — простонал он, вытирая слёзы. — О, мне нравится эта девочка! Азраэль! — он обернулся, ища хозяина в толпе. — Ты где? Ты слышал? Она не пьёт с незнакомцами! У неё профессиональная деформация!

Азраэль появился из толпы — беззвучно, как тень. Он смотрел на Люцифера с выражением, которое я не могла расшифровать. Что-то между уважением и усталостью.

— Слышал, — сказал он тихо.

— И что ты мне скажешь? — Люцифер развернулся ко мне, и его пьяная улыбка стала вдруг острой, как бритва. — Девочка, которая не пьёт с незнакомцами. Девочка, которая пришла сюда с пакетом из «Ашана». Девочка, которая не боится ни меня, ни его. — Он ткнул пальцем в сторону Азраэля. — Ты знаешь, кто я?

— Люцифер, — сказала я. — Вы сами представились. И, судя по всему, вы сегодня… на веселе.

— На веселе! — подтвердил он. — На веселе, потому что скучно! Скучно, потому что все боятся! Все кланяются! Все шепчутся! А ты — не боишься. — Он наклонился ближе, и его глаза, тёмные с огоньками, посмотрели прямо в мои. — Почему?

— Потому что я журналист, — сказала я. — Мне по профессии положено не бояться. Иначе я бы работала в отделе светской хроники.

Он замер. Долго смотрел на меня. А потом выпрямился и рявкнул на весь зал:

— Испытание! Я хочу испытание! Для неё!

Гости взорвались аплодисментами. Азраэль шагнул вперёд, и его голос — тихий, но непререкаемый — перекрыл шум:

— Испытание уже назначено. Три маски. Она должна выбрать одну.

Люцифер посмотрел на него. Потом на меня. Потом снова на него.

— Три маски, — повторил он, и его улыбка стала хитрой. — Хорошо. Но я добавлю своё условие. — Он повернулся ко мне. — Ты выпьешь со мной. Один глоток. Не из моего бокала — из своего. Но ты выпьешь.

— Я на диете, — напомнила я.

— Один глоток, — повторил он. — Или испытание не начнётся. И бал не закончится. И ты будешь стоять здесь, в этом зале, пока не превратишься в одну из этих масок на стене.

Я посмотрела на него. На Азраэля. На гостей, которые затаили дыхание.

«Не пей ничего, что тебе предложат», — сказала Агата.

Но Агата не сказала, что делать, если отказ означает остаться здесь навсегда.

— Один глоток, — сказала я. — Из моего бокала. Но я выбираю, что налить.

Люцифер моргнул. Потом захохотал.

— Она торгуется! С Люцифером! — Он хлопнул в ладоши, и в воздухе появился бокал — пустой, хрустальный, с тонкой ножкой. — Наливай! Что хочешь! Всё, что пожелаешь!

Я взяла бокал. Посмотрела на него. Потом на Азраэля — тот стоял неподвижно, и его лицо было непроницаемым. Потом на Фею — та стояла у стены, и её солёные глаза были широко раскрыты.

Я поднесла бокал к губам и сказала:

— Вода.

Тишина.

— Что? — переспросил Люцифер.

— Вода, — повторила я. — Из-под крана. Без газа. Комнатной температуры. Или вы не выполняете обещания?

Люцифер смотрел на меня. Долго. А потом улыбнулся — на этот раз не пьяно, а как-то… по-настоящему.

— Выполняю, — сказал он тихо. — Всегда.

Он щёлкнул пальцами. В моём бокале появилась вода. Обычная, прозрачная, без запаха.

Я выпила. Один глоток. Вода была холодной и чистой, и в ней не было ни магии, ни яда, ни обмана.

Люцифер смотрел на меня, и в его глазах-угольках что-то мелькнуло. Что-то, похожее на уважение.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. А теперь — испытание. — Он повернулся к Азраэлю. — Показывай свои маски.

Азраэль поднял руку. И зал погрузился во тьму.

Когда свет вернулся, передо мной стояли три пьедестала. На каждом — маска. Одна — алая, как та, что была на мне. Вторая — чёрная, гладкая, без узора. Третья — золотая, с трещиной посередине.

— Выбирай, — Три маски, — продолжил Азраэль. — Три девушки. Одна из них была здесь двести лет назад. Её звали Катерина. Другая — сто лет назад. Её имя забыто. Третья — сорок лет назад. Её имя ты знаешь.

Я похолодела. Имя, которое я знала. Из архивов. Из старых газет. Из папки, которую я листала, прежде чем прийти сюда.

— Вы хотите, чтобы я выбрала маску той, кто была до меня, — сказала я. — Той, чья история связана с моей. Той, чьё пятно было в форме звезды.

— Да, — сказал Азраэль. — Выбери правильно. И ты узнаешь то, что тебе нужно. Выбери неправильно — и узнаешь то, чего не хочешь знать.

Я посмотрела на маски.

Алая — с узором, похожим на тот, что был на моей. Но узор был другим. Более простым. Более старым.

Чёрная — гладкая, без единой царапины. Холодная. Как будто её никогда не носили.

Золотая — с трещиной посередине. Трещина была тонкой, но глубокой, и в ней что-то блестело. Как слеза.

— Подсказки есть? — спросила я.

— Есть, — сказал Азраэль. — Но не от меня.

Он отступил в тень. А Люцифер шагнул вперёд — и его пьяная улыбка стала вдруг серьёзной.

— Я скажу, — произнёс он. — Один раз. Бесплатно. — Он поднял палец. — Та, что была до тебя, оставила след. Не на маске. На себе. Ты носишь такой же. — Он ткнул пальцем в мою бровь. — Ищи ту маску, которая помнит то же, что и ты. Ту, которая знает твоё пятно.

Я посмотрела на маски снова. И вдруг поняла.

Алая маска. Узор на ней — витиеватый, но если присмотреться, то в самом центре, над тем местом, где должна быть бровь, был маленький полумесяц. Едва заметный. Но он был.

Я шагнула к алой маске. Протянула руку. И коснулась её.

Маска была тёплой. Не как камень, не как дерево. Как кожа. Как будто её только что сняли с чьего-то лица.

И в тот момент, когда мои пальцы коснулись её, зал исчез.

Глава 9 безымянная

Я стояла в другом месте. Не в зале. В комнате — маленькой, тесной, с низким потолком и одним окном, забранным решёткой. Свет пробивался сквозь пыльное стекло — серый, тусклый, как будто день так и не решил, наступить ему или нет. На кровати, у стены, сидела девушка.

Молодая. Бледная. С растрёпанными волосами, которые, казалось, не расчёсывали неделю. Платье на ней было простым, тёмным, с высоким воротом — такие носят послушницы в монастырях или пленницы в подвалах. Руки лежали на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что побелели костяшки.

Над её левой бровью — родимое пятно. Полумесяц. Точно такое же, как у меня.

Она смотрела на меня. И в её глазах был страх. И узнавание. И что-то ещё — что-то, от чего у меня по спине поползли мурашки. Надежда. Тихая, отчаянная, почти погасшая. Как свеча, которую забыли задуть.

— Ты пришла, — сказала она. Голос у неё был хриплым, будто она давно не говорила. — Я знала, что ты придёшь.

— Кто вы? — спросила я. — Катерина?

Она покачала головой. Медленно, устало.

— Катерина была до меня. Я — та, чьё имя забыто. — Она подняла глаза, и в них мелькнула горькая усмешка. — Звучит красиво, да? «Та, чьё имя забыто». Как будто я — легенда. Как будто я — что-то важное. А на самом деле… — она обвела рукой комнату, — …я просто та, кого не вспомнили. Ни в архивах. Ни в газетах. Ни в чьей-то памяти.

— Я помню вас, — сказала я. — Я видела вашу маску. На пьедестале.

— Маску, — повторила она. И вдруг улыбнулась — впервые, и улыбка была почти живой. — Значит, она всё ещё там. Я боялась, что её убрали. Или сожгли. Или отдали кому-нибудь, кто не поймёт.

— Кому-нибудь, кто не поймёт что?

Она встала. Медленно, будто каждое движение причиняло ей боль. Подошла ко мне. И коснулась моего лица — там, где было пятно. Её пальцы были холодными, но не ледяными. Как вода в реке осенью.

— Ты — следующая, — сказала она. — Но ты можешь стать последней. Если выберешь правильно.

— Как?

Она посмотрела на меня. Долго. И в этом взгляде было столько всего, что я не знала, за что зацепиться.

— Не снимай маску, — сказала она. — Это первое. Что бы ни случилось. Что бы ты ни увидела. Что бы тебе ни показалось. Маска — это не украшение. Это… — она поискала слово, — …это дверь. Закрытая дверь. И пока она закрыта, то, что снаружи, не может войти. А то, что внутри, не может выйти.

— А что внутри?

— Ты, — сказала она просто. — Настоящая. Без масок. Без лжи. Без всего, что ты на себя надела за годы. — Она отвела руку. — Второе: зеркала. В них можно смотреть. Не бойся их. Они не злые. Они просто… — она помолчала, подбирая слово, — …честные. Слишком честные. Они показывают то, что есть. Или то, что было. Или то, что будет. Но не всегда то, что ты хочешь увидеть.

— А если я увижу то, чего не хочу?

— Тогда отвернись, — сказала она. — Или закрой глаза. Или вспомни, что ты — Элизабет. Журналист. Та, кто задаёт вопросы. А не та, кто верит первому ответу. Зеркала хранят покой. Но они не отдают его просто так. Ты должна взять его сама.

— А третье?

— Найди ту, кто была до меня, — сказала она. — Катерину. Она знает то, чего не знаю я. Она была первой. И она всё ещё здесь.

— Где?

— В зеркале, — сказала она. — В большом зеркале в фойе. — Она помолчала. — Но не смотри в него слишком долго. Не потому, что оно опасно. А потому, что она одинока. Двести лет — это долго. Даже для зеркала. И она может… — она запнулась, — …попросить тебя остаться. Не потому, что она злая. А потому, что она устала быть одна.

Я хотела спросить ещё что-то — про Катерину, про театр, про то, почему я, почему сейчас, — но она уже отступала. И комната начала таять. Стены поплыли, как акварель под дождём. Окно растворилось в сером свете. Кровать исчезла.

— Стой! — крикнула я. — Что ещё? Что мне делать?

Она остановилась. Обернулась. И в её глазах больше не было страха. Только усталость. И что-то ещё — что-то, похожее на нежность.

— Выживи, — сказала она. — Просто выживи. Это всё, что мы можем. Все мы — те, кто был до тебя. Мы не смогли. Может быть, ты сможешь.

— А если я не смогу?

Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько печали, что у меня сжалось сердце.

— Тогда ты останешься здесь, — сказала она. — Как я. Как Катерина. Как все мы. И будешь ждать следующую. И говорить ей то же, что я говорю тебе сейчас. И надеяться, что она окажется умнее. И сильнее. И удачливее.

Она отступила в темноту. И темнота сомкнулась вокруг неё, как вода.

— Стой! — крикнула я снова. — Как вас зовут? Настоящее имя?

Но ответа не было. Только тишина. И где-то вдалеке — очень далеко — тихий голос, который прошептал:

— У меня нет имени. Но ты можешь называть меня… Надеждой.

И она исчезла.

Я стояла в зале. Перед пьедесталом с алой маской. Мои пальцы всё ещё касались её края. Гости вокруг молчали. Азраэль смотрел на меня, и в его глазах было что-то, похожее на… надежду?

— Ты выбрала, — сказал он.

— Выбрала, — сказала я. — Это маска той, чьё имя забыто. Но она помнит меня. И она сказала искать Катерину. В зеркале.

Азраэль кивнул. Медленно. Как будто ждал этого.

— Тогда испытание первое пройдено, — сказал он. — Ты нашла ту, кто была до тебя. Теперь ты знаешь, что делать дальше.

— Зеркало, — сказала я. — В фойе.

— Да, — сказал он. — Но сначала — танец. — Он повернулся к Люциферу. — Она должна танцевать с тем, у кого нет тени. Такова традиция.

Люцифер ухмыльнулся.

— С тем, у кого нет тени, — повторил он. — Это не я. У меня тень есть. Даже две. — Он подмигнул. — Это мой брат. Он ждёт в зале. И он очень, очень хочет с тобой познакомиться.

Глава 10 тот у кого нет тени

Люцифер отступил в сторону — и толпа гостей расступилась, как вода перед носом корабля.

В центре зала стоял... кто-то. Высокий. Очень высокий. Тёмный костюм, бледное лицо, глаза — как два осколка льда. Он был похож на Люцифера, но не так, как брат похож на брата. Скорее как копия, с которой стёрли краски. Как эхо, которое забыло, чей это голос.

И у него не было тени. Пол под ним оставался пустым, ровным, как будто он не стоял здесь, а висел в воздухе. Как будто он был не человеком, а вырезом в реальности — дырой, через которую смотрит что-то другое.

Он улыбнулся. И улыбка была как трещина на льду — тонкая, опасная, готовая расшириться.

— Элизабет, — сказал он. Голос у него был тихий, шелестящий, как ветер в сухих листьях. — Я ждал тебя.

— Все меня ждут, — сказала я. — У вас тут что, клуб ожидающих?

Он засмеялся. Тихий, шелестящий смех.

— Мне нравится, — сказал он. — Ты не боишься. Это хорошо. Или глупо. Я ещё не решил.

— Можете решать во время танца, — сказала я. — Я не тороплюсь.

Он протянул руку. Я взяла. Его пальцы были холодными — не как у Азраэля, ледяными и сухими, а как мокрая ткань, которую забыли на ветру.

Музыка началась. Тихая, тягучая, как патока. И мы закружились.

— Ты знаешь, почему у меня нет тени? — спросил он.

— Потому что вы продали её? — предположила я. — Или потеряли? Или она сбежала?

Он засмеялся снова.

— Потому что я — тот, кто забирает тени, — сказал он. — Я — то, что остаётся, когда человек исчезает. Я — пустое место, которое он оставляет. Я — эхо без голоса.

— Звучит одиноко.

— Это работа.

Он кружил меня быстрее. Пол под ногами плыл, свечи мигали, и лица гостей расплывались, как в тумане.

— Ты ведь хочешь спросить, — сказал он. — Про Катерину. Про то, что было двести лет назад. Про то, почему ты — следующая.

— Хочу.

— Спроси.

— Что случилось с Катериной?

Он замер. Музыка стихла. Гости затаили дыхание.

— Она сняла маску, — сказал он. — Сама. Своими руками. На рассвете. — Он помолчал. — Не потому, что её заставили. Не потому, что зеркало показало. А потому, что она захотела увидеть то, что под ней. И увидела. И это свело её с ума.

— Что она увидела?

— Себя, — сказал он. — Настоящую. Без масок, без лжи, без всего, что мы носим, чтобы не видеть правду. И правда была такой, что она не выдержала.

— И что с ней стало?

— Она стала зеркалом, — сказал он. — Зеркалом в фойе. Она хранит покой тех, кто приходит сюда. И тех, кто не уходит.

Музыка вернулась. Мы закружились снова.

— А ты? — спросила я. — Ты когда-нибудь снимал маску?

Он посмотрел на меня. Долго. И в его глазах-осколках что-то мелькнуло — не угроза, не насмешка. Что-то похожее на тоску.

— Я не ношу маску, — сказал он. — Мне нечего скрывать. У меня нет тени. А значит, нет и того, что можно спрятать.

Танец кончился. Он отпустил меня, поклонился — коротко, по-военному, как Азраэль, — и исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя холод и запах мокрой ткани.

Я осталась стоять в центре зала. Люцифер подошёл ко мне, и его улыбка была уже не пьяной, а усталой.

— Он тебе понравился? — спросил он.

— Он был... честным, — сказала я. — Насколько это возможно в таком месте.

— Он всегда честен, — сказал Люцифер. — Это его проклятие. — Он кивнул в сторону выхода. — Иди. Фойе ждёт. Зеркало ждёт. И она ждёт.

— Катерина?

— Она, — сказал он. — И помни: зеркала хранят покой. Но они не отдают его просто так.

---

Фойе было пустым. Свечи горели ровно, гобелены висели неподвижно, и только большое зеркало в почерневшей раме — то самое, в котором я видела своё искажённое лицо в первый раз, — светилось изнутри. Тускло, как луна за облаками.

Я подошла к нему. Отражение смотрело на меня — женщина в алой маске, с родимым пятном над бровью, с усталыми глазами.

«Сними маску, — сказал внутренний голос. — Сними и надень её. Катеринину. Ту, что с пьедестала».

— Нет, — сказала я вслух. — Я не сниму. Мне сказали не снимать. И я не сниму.

Я просто стояла и смотрела в зеркало.

И зеркало ответило.

Отражение дрогнуло. Женщина в алой маске — я — вдруг подняла руки. Медленно, плавно, как в танце. И коснулась края маски. Завязки ослабли. Маска соскользнула с лица — легко, как лепесток.

Но я не двигалась. Мои руки оставались опущенными. Маска оставалась на мне.

Это было отражение. Оно снимало маску само. Показывало мне то, что было бы, если бы я её сняла.

И в тот момент, когда отражение открыло лицо, зеркало ожило.

---

Я стояла в другом месте. Не в фойе. В зале — но не в том, где был бал. В зале, где было пусто. Ни гостей, ни свечей, ни музыки. Только пыль, паутина и запах гнили.

А передо мной стояла женщина. Молодая, бледная, с растрёпанными волосами. Над её левой бровью — родимое пятно. Звезда.

— Катерина, — сказала я.

— Элизабет, — сказала она. — Ты пришла. Я ждала.

— Ты — зеркало?

— Я — то, что осталось, — сказала она. — Когда я сняла маску — сама, своими руками, — я увидела себя. Настоящую. И не выдержала. Но я не умерла. Я стала... этим. — Она обвела рукой пустой зал. — Я храню покой. Тех, кто приходит. Тех, кто остаётся. Тех, кто уходит.

— Ты можешь мне помочь?

— Могу, — сказала она. — Но сначала ты должна надеть мою маску. Не свою. Мою. Ту, что на пьедестале. Она помнит меня. И она поможет тебе помнить себя.

— А что будет с моей?

— Твоя маска останется у меня, — сказала Катерина. — Я сохраню её. Пока ты не вернёшься.

— Я вернусь?

Она помолчала. И в этой паузе было что-то, от чего у меня по спине поползли мурашки.

— Вот тут мы и подошли к главному, — сказала она наконец. — Выхода нет.

— Что?

— Выхода нет, — повторила она. — Не из театра. Не с бала. Не из этой ночи. Ты можешь танцевать, можешь выбирать маски, можешь проходить испытания — но выхода нет. Дверь, через которую ты вошла, больше не существует. Я проверяла. Двести лет проверяла.

Я почувствовала, как пол под ногами качнулся. Или это была не земля, а моя уверенность.

— Тогда зачем всё это? — спросила я. — Зачем маски, испытания, танец? Если выхода нет?

— Потому что есть разница между тем, чтобы уйти, и тем, чтобы остаться, — сказала Катерина. — Ты не можешь уйти. Но ты можешь не остаться. Понимаешь?

— Нет.

Она вздохнула. И в этом вздохе было двести лет усталости.

— Есть двое, кто держит этот театр, — сказала она. — Люцифер и Азраэль. Они — как две руки одного хозяина. Одна — пьяная, громкая, хаотичная. Другая — холодная, вежливая, точная. И они не всегда согласны друг с другом. Если ты сможешь переиграть Люцифера — обмануть его, обыграть, заставить смеяться так, чтобы он забыл, зачем ты здесь, — и если ты сможешь задобрить Азраэля — дать ему то, что он хочет, — тогда, может быть, они отпустят тебя. Не потому, что обязаны. А потому, что им станет... скучно тебя держать.

— Что хочет Азраэль?

— Он хочет то, чего у него нет, — сказала Катерина. — Двести лет он собирает то, чего у него нет. Любопытство. Наглость. Жизнь. Он хочет понять, что делает человека человеком. И если ты сможешь показать ему это — по-настоящему показать, не рассказать, — он отпустит тебя. Может быть.

— А Люцифер?

— Люцифер хочет веселья, — сказала она. — Он пьёт, потому что скучно. Он смеётся, потому что скучно. Он играет, потому что скучно. Дай ему то, чего он не ожидает. Рассмеши его так, чтобы он забыл, что он — Люцифер. И тогда он тоже отпустит тебя. Может быть.

— А если не получится?

— Тогда ты останешься здесь, — сказала Катерина. — Как я. И будешь ждать следующую. И говорить ей то же, что я говорю тебе сейчас.

Она протянула руку. И в её ладони лежала маска — алая, с узором, с полумесяцем над бровью. Та самая, с пьедестала.

— Надень её, — сказала Катерина. — Не снимая свою. Наложи её поверх. И помни: маска — это не то, что скрывает. Это то, что показывает. Надень её — и покажи им, кто ты есть. Не журналист. Не жертва. Не следующая. А та, кто задаёт вопросы. И не боится ответов.

Я взяла маску. Она была тёплой — как кожа, как чужая ладонь, как воспоминание.

— А ты? — спросила я. — Что будет с тобой?

— Я останусь, — сказала Катерина. — Я всегда остаюсь. Но если ты уйдёшь... — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, похожее на надежду, — ...то, может быть, однажды я тоже смогу уйти. Не сейчас. Но однажды.

Она отступила. И мир снова поплыл.

---

Я стояла в фойе. Перед зеркалом. В моих руках была алая маска — Катеринина. А на моём лице была... моя. Я не помнила, как надела её обратно. Но она была там.

Я подняла Катеринину маску и наложила её поверх своей. Две маски. Одна — моя. Другая — той, кто была до меня.

Зеркало помутнело. Отражение исчезло. Осталась только тьма и тихий голос, который сказал:

— Зеркала хранят покой. Но они не отдают его просто так. Ты должна вернуться. И ты вернёшься. Потому что теперь ты — одна из нас.

Я выдохнула. И пошла обратно в зал — туда, где ждал Азраэль, где гости улыбались, где Люцифер пил, а Тот, У Кого Нет Тени, смотрел на меня из глубины зала.

И я знала: бал ещё не закончен. И рассвет ещё не наступил.

И теперь у меня был план. Переиграть Люцифера. Задобрить Азраэля. И выйти живой.

Люцифер отступил в сторону — и толпа гостей расступилась, как вода перед носом корабля.

В центре зала стоял… кто-то. Высокий. Очень высокий. Тёмный костюм, бледное лицо, глаза — как два осколка льда. Он был похож на Люцифера, но не так, как брат похож на брата. Скорее как копия, с которой стёрли краски. Как эхо, которое забыло, чей это голос.

Он улыбнулся. И улыбка была как трещина на льду — тонкая, опасная, готовая расшириться.

— Элизабет, — сказал он. Голос у него был тихий, шелестящий, как ветер в сухих листьях. — Я ждал тебя.

— Все меня ждут, — сказала я. — У вас тут что, клуб ожидающих?

Он засмеялся. Тихий, шелестящий смех.

— Мне нравится, — сказал он. — Ты не боишься. Это хорошо. Или глупо. Я ещё не решил.

— Можете решать во время танца, — сказала я. — Я не тороплюсь.

Музыка началась. Тихая, тягучая, как патока. И мы закружились.

— Ты знаешь, почему у меня нет тени? — спросил он.

— Потому что вы продали её? — предположила я. — Или потеряли? Или она сбежала?

Он засмеялся снова.

— Звучит одиноко.

— Это работа.

Он кружил меня быстрее. Пол под ногами плыл, свечи мигали, и лица гостей расплывались, как в тумане.

— Хочу.

— Спроси.

— Что случилось с Катериной?

Он замер. Музыка стихла. Гости затаили дыхание.

— Что она увидела?

— И что с ней стало?

Музыка вернулась. Мы закружились снова.

— А ты? — спросила я. — Ты когда-нибудь снимал маску?

— Я не ношу маску, — сказал он. — Мне нечего скрывать. У меня нет тени. А значит, нет и того, что можно спрятать.

Я осталась стоять в центре зала. Люцифер подошёл ко мне, и его улыбка была уже не пьяной, а усталой.

— Он тебе понравился? — спросил он.

— Он был… честным, — сказала я. — Насколько это возможно в таком месте.

— Катерина?

— Она, — сказал он. — И помни: зеркала хранят покой. Но они не отдают его просто так.

«Сними маску, — сказал внутренний голос. — Сними и надень её. Катеринину. Ту, что с пьедестала».

— Нет, — сказала я вслух. — Я не сниму. Мне сказали не снимать. И я не сниму.

Я просто стояла и смотрела в зеркало.

И зеркало ответило.

Но я не двигалась. Мои руки оставались опущенными. Маска оставалась на мне.

Это было отражение. Оно снимало маску само. Показывало мне то, что было бы, если бы я её сняла.

И в тот момент, когда отражение открыло лицо, зеркало ожило.

— Катерина, — сказала я.

— Элизабет, — сказала она. — Ты пришла. Я ждала.

— Ты — зеркало?

— Я — то, что осталось, — сказала она. — Когда я сняла маску — сама, своими руками, — я увидела себя. Настоящую. И не выдержала. Но я не умерла. Я стала… этим. — Она обвела рукой пустой зал. — Я храню покой. Тех, кто приходит. Тех, кто остаётся. Тех, кто уходит.

— Ты можешь мне помочь?

— А что будет с моей?

— Твоя маска останется у меня, — сказала Катерина. — Я сохраню её. Пока ты не вернёшься.

— Я вернусь?

Она помолчала. И в этой паузе было что-то, от чего у меня по спине поползли мурашки.

— Вот тут мы и подошли к главному, — сказала она наконец. — Выхода нет.

— Что?

Я почувствовала, как пол под ногами качнулся. Или это была не земля, а моя уверенность.

— Тогда зачем всё это? — спросила я. — Зачем маски, испытания, танец? Если выхода нет?

— Нет.

Она вздохнула. И в этом вздохе было двести лет усталости.

— Что хочет Азраэль?

— А Люцифер?

— А если не получится?

Я взяла маску. Она была тёплой — как кожа, как чужая ладонь, как воспоминание.

— А ты? — спросила я. — Что будет с тобой?

— Я останусь, — сказала Катерина. — Я всегда остаюсь. Но если ты уйдёшь… — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, похожее на надежду, — …то, может быть, однажды я тоже смогу уйти. Не сейчас. Но однажды.

Она отступила. И мир снова поплыл.

Я стояла в фойе. Перед зеркалом. В моих руках была алая маска — Катеринина. А на моём лице была… моя. Я не помнила, как надела её обратно. Но она была там.

Я подняла Катеринину маску и наложила её поверх своей. Две маски. Одна — моя. Другая — той, кто была до меня.

Зеркало помутнело. Отражение исчезло. Осталась только тьма и тихий голос, который сказал:

Глава 11 ты не человек

Я вернулась в зал. И первое, что я увидела, — Люцифера.

Он стоял в центре, покачиваясь, с бокалом в одной руке и бутылкой в другой. Но когда я вошла, он замер. Бокал дрогнул. Вино — алое, густое, как кровь, — плеснуло через край и закапало на паркет.

— Ты, — сказал он. И его голос впервые прозвучал трезво. — Ты сняла маску.

Гости вокруг затихли. Все маски — алые, чёрные, золотые — повернулись ко мне.

— Сняла, — сказала я. — И надела другую.

Я коснулась лица. Под моими пальцами была алая маска — Катеринина. С узором, с полумесяцем над бровью. Она сидела идеально, будто её делали по мерке. Будто её делали для меня.

Люцифер шагнул ко мне. Медленно, тяжело, как будто каждый шаг давался ему с трудом. Гости расступались перед ним.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросил он.

— Понимаю, — сказала я. — Я нарушила правило. Я сняла маску. И теперь я — как те девушки. Как Катерина. Как та, чьё имя забыто. Как все, кто остался здесь навсегда.

— Да, — сказал он. — Ты всё понимаешь. — Он остановился передо мной. Близко. Слишком близко. — И всё равно сделала это. Почему?

— Потому что иначе я бы не узнала, — сказала я. — А я — журналист. Я не могу не знать.

Он смотрел на меня. Долго. И в его глазах-угольках что-то менялось — медленно, как лёд под весенним солнцем.

— Знаешь, что бывает с теми, кто снимает маску? — спросил он.

— Знаю, — сказала я. — Они остаются. Навсегда.

— Нет, — сказал он. — Не навсегда. — Он поднял руку и коснулся края моей маски — Катерининой. — Те, кто снимает маску, перестают быть людьми. Они становятся частью театра. Частью бала. Частью этой тьмы. Они растворяются. Как сахар в кипятке. Как свеча на ветру. Как эхо в пустом зале. — Он наклонился ближе. — Ты чувствуешь это? Как твоя тень становится тоньше? Как твоё отражение бледнеет? Как твоё имя — твоё настоящее имя — становится всё тише и тише?

Я почувствовала. Не сразу — но почувствовала. Как будто что-то внутри меня — тонкое, как нить, — натянулось и начало рваться. Я подняла руку и посмотрела на неё. Пальцы были бледными. Слишком бледными. Как будто сквозь них уже начинала просвечивать тьма.

— Я не растворюсь, — сказала я. Но голос дрогнул.

— Уже, — сказал Люцифер. — Посмотри на себя. Ты носишь маску Катерины. А она — маска той, кто перестала быть человеком двести лет назад. Ты думала, она защитит тебя? — Он усмехнулся. — Она — не защита. Она — дверь. И ты её открыла.

Я посмотрела на гостей. На их маски. На их улыбки. И вдруг поняла: они не просто смотрят на меня. Они ждут. Как ждут зрители, когда на сцену выйдет главный герой. Или главная жертва.

— Тогда у тебя есть выбор, — сказал Люцифер. — Один. Последний. — Он протянул мне руку. — Останься. Добровольно. Не как пленница. Не как жертва. Как гостья. Как одна из нас. Как та, кто будет стоять здесь, в этом зале, и встречать следующих. И говорить им то, что говорили тебе. И ждать. Двести лет. Триста. Тысячу. Пока кто-нибудь не придёт и не освободит тебя.

— А второй выбор? — спросила я.

— Уйти, — сказал он. — Как ушли те девушки. Как ушла Катерина. Как ушла та, чьё имя забыто. — Он кивнул в сторону зеркала в фойе. — Ты можешь уйти. Прямо сейчас. Дверь откроется. Ты выйдешь на улицу. И забудешь всё, что здесь было. Забудешь меня. Забудешь Азраэля. Забудешь Катерину. Забудешь своё расследование. Забудешь, что когда-то была журналистом. И будешь жить. Долго. Скучно. Как все. — Он помолчал. — Но ты уже не человек, Элизабет. Ты это чувствуешь. Ты можешь уйти — но ты уже не будешь прежней. Никогда.

Я посмотрела на него. На его протянутую руку. На гостей, которые затаили дыхание. На Азраэля, который стоял в тени и молчал. На Фею, которая смотрела на меня и качала головой — едва заметно, но качала.

И я поняла: он даёт мне выбор. Настоящий. Не ложь, не ловушку, не испытание. Просто выбор. И оба варианта — плохие.

— А если я не выберу ни то, ни другое? — спросила я.

Люцифер улыбнулся. И в этой улыбке было что-то, от чего у меня по спине поползли мурашки.

— Тогда, — сказал он, — ты сделаешь то, чего не делал никто. За все двести лет. — Он опустил руку. — Ты попробуешь переиграть меня. И задобрить его. — Он кивнул в сторону Азраэля. — Так ведь тебе сказала Катерина?

Я не ответила. Но он понял.

— Хорошо, — сказал он. — Давай. Переигрывай. Задабривай. — Он отступил на шаг и раскинул руки. — Я — Люцифер. Я — тот, кто смеётся, когда другие плачут. Я — тот, кто пьёт, когда другие тонут. Я — тот, кто играет, когда другие умирают. Переиграй меня, Элизабет. Если сможешь.

Я смотрела на него. И думала.

Он хочет веселья. Он хочет того, чего не ожидает. Он хочет, чтобы я рассмешила его так, чтобы он забыл, что он — Люцифер.

— Хорошо, — сказала я. — Давайте поиграем.

— Во что? — спросил он, и его глаза загорелись.

— В вопросы, — сказала я. — Я задаю вопрос. Вы отвечаете. Если ответите честно — я выпью с вами. Один глоток. Из своего бокала. Воду. Если соврёте — вы отпускаете меня. Прямо сейчас. Без испытаний. Без теней. Без «останься навсегда».

Люцифер замер. Гости вокруг зашептались.

— Ты хочешь, чтобы я играл с тобой в вопросы? — спросил он. — Я — Люцифер? С тобой — журналистом?

— А вы боитесь? — спросила я. — Боитесь, что я задам вопрос, на который вы не сможете ответить честно?

Он смотрел на меня. Долго. А потом захохотал. Громко, раскатисто, так, что задрожали стены.

— Играю! — прогремел он. — Играю! Задавай свой вопрос!

Я выдохнула. Взяла себя в руки. И спросила:

— Почему вы пьёте?

Люцифер замер. Улыбка сползла с его лица.

— Что? — переспросил он.

— Почему вы пьёте? — повторила я. — Каждый вечер. Каждую ночь. Двести лет. Вы пьёте, потому что скучно? Или потому что не можете остановиться? Или потому что что-то случилось — что-то, о чём вы не говорите, — и вы пьёте, чтобы забыть?

Тишина. Гости затаили дыхание. Азраэль в тени подался вперёд. Фея замерла.

Люцифер смотрел на меня. И в его глазах-угольках что-то менялось — медленно, как лёд под весенним солнцем. Что-то, чего я не ожидала увидеть. Боль.

— Я пью, — сказал он тихо, — потому что однажды я уже проиграл. Один раз. Давно. И с тех пор я пью, чтобы не помнить, как это было.

— Кому вы проиграли? — спросила я.

— Ему, — сказал Люцифер и кивнул в сторону Азраэля. — Он выиграл. Я проиграл. И с тех пор я — здесь. Пью. Смеюсь. Играю. Потому что больше ничего не умею.

Он замолчал. И в этой тишине было что-то, от чего у меня сжалось сердце.

— Спасибо, — сказала я. — За честность.

Я взяла бокал — тот самый, с водой, — и выпила. Один глоток.

Люцифер смотрел на меня. И в его глазах было что-то новое. Что-то, похожее на уважение. Или на благодарность. Или на то и другое вместе.

— Ты выиграла, — сказал он. — Первый раунд. — Он повернулся к Азраэлю. — Теперь твоя очередь. Она задобрила меня. Посмотрим, сможет ли она задобрить тебя.

Азраэль вышел из тени. Медленно, беззвучно, как всегда. Он остановился передо мной, и его глаза-колодцы посмотрели прямо в мои.

— Ты знаешь, чего я хочу? — спросил он.

— Знаю, — сказала я. — Вы хотите то, чего у вас нет. Любопытство. Наглость. Жизнь. Вы хотите понять, что делает человека человеком.

— Да, — сказал он. — Покажи мне.

— Как?

— Не рассказывай, — сказал он. — Покажи. Один вопрос. Один ответ. Но не словами. Действием.

Я посмотрела на него. На Люцифера. На гостей. На Фею, которая смотрела на меня и едва заметно кивала.

И я поняла, что делать.

Я сняла Катеринину маску. И осталась в своей — алой, с узором, с полумесяцем над бровью. Той, которую мне дали в самом начале. Той, которую я не должна была снимать.

— Вот, — сказала я. — Это я. Настоящая. Без чужих масок. Без Катерининой защиты. Без той, кто была до меня. Просто Элизабет. Журналист. Та, кто задаёт вопросы. Та, кто боится — но всё равно идёт вперёд. Та, кто не знает, выйдет ли отсюда живой, — но всё равно стоит здесь и смотрит вам в глаза.

Азраэль смотрел на меня. Долго. И в его глазах-колодцах что-то менялось — медленно, как лёд под весенним солнцем. Что-то, чего я не ожидала увидеть. Что-то, похожее на… удивление.

— Вот оно, — сказал он тихо. — Вот что делает человека человеком. Не смелость. Не наглость. Не любопытство. А выбор. Ты могла остаться в маске Катерины. Могла спрятаться за ней. Но ты сняла её. Добровольно. Потому что хотела показать мне себя. Настоящую.

Он помолчал. А потом улыбнулся — впервые по-настоящему, и улыбка была не страшной, а… человеческой.

— Ты задобрила меня, Элизабет, — сказал он. — Я отпущу тебя.

— Прямо сейчас? — спросила я.

— Прямо сейчас, — сказал он. — Но с одним условием.

— С каким?

— Ты вернёшься, — сказал он. — Не сейчас. Не завтра. Но однажды. Потому что теперь ты — часть этого театра. Часть этого бала. Часть этой тьмы. И ты не сможешь уйти навсегда. Никто не может.

Я посмотрела на него. На Люцифера. На гостей. На Фею.

И поняла: он прав. Я не смогу уйти навсегда. Но я могу уйти сейчас. И этого достаточно.

— Хорошо, — сказала я. — Я вернусь. Однажды. Но не сегодня.

— Не сегодня, — согласился он. — Иди. Дверь открыта.

Я повернулась и пошла к выходу. Гости расступались передо мной. Люцифер поднял бокал — молча, без слов. Фея улыбнулась — впервые по-настоящему. А Тот, У Кого Нет Тени, смотрел на меня из глубины зала и не двигался.

Я толкнула двери. И вышла в фойе.

Зеркало было тёмным. Отражения не было. Только тьма и тихий голос, который сказал:

— Зеркала хранят покой. Но они не отдают его просто так. Ты вернулась. И ты уходишь. Но ты вернёшься. Потому что теперь ты — одна из нас.

Я вышла на улицу. Рассвет только занимался — серый, робкий, как будто день так и не решил, наступить ему или нет. Воздух был холодным и чистым, и в нём не было ни роз, ни воска, ни гнили.

Я стояла на крыльце старого театра и дышала. Просто дышала.

А потом достала телефон. На экране было сорок два пропущенных звонка от редактора. И сообщение: «Где тебя носит? Дедлайн был вчера».

Я улыбнулась. И набрала ответ:

«Была на балу. Нашла материал. Вернусь — расскажу».

И пошла домой — пить чай, смотреть Малахова и платить ипотеку.

Но где-то в глубине души, там, где живёт самый тихий и самый честный голос, я знала: бал не закончился. Он только начался.

И однажды я вернусь.

Потому что теперь я — одна из них.

И потому что маска Катерины — та, что я сняла, — всё ещё лежала у меня в кармане. Тёплая. Как чужая ладонь. Как воспоминание. Как обещание.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге