Альматабу

Глава 1

Оглядываясь назад, я понимаю, что отмеренный Богом мне путь был неслучаен. Всё вело меня к этой необычной встрече. Мои прошлые увлечения и прегрешения должны были рано или поздно повлиять на мою судьбу. Неуёмная жажда приключений сыграла злую шутку. Я лишь могу надеяться, что случившееся со мной и описанное в этой истории спасёт кому-то жизнь.

Меня зовут Бэн Горман. Я родился в 1881 году в семье небольшого промышленника. Всю жизнь меня окружали комфорт и уют. Я закончил Ньюгемпширский пансионат для мальчиков и поступил в Оксфорд, но уже к тому моменту было ясно, что из меня не выйдет ни учёного, ни банкира, ни даже стряпчего. Помогать отцу управлять заводом мне тоже не нравилось – в этом преуспевал мой младший брат Генри. Я к тому моменту сильно увлёкся творчеством Роберта Стивенсона и, особенно, Джозефа Конрада. Меня возбуждали приключения с той силой, что я начал совершать длительные вылазки в Северную Англию и Шотландию. Поездки эти довольно скоро стали предметом неодобрения матери и откровенного осуждения отца. Он скоро оставил меня без средств к самостоятельному существованию и настоятельно рекомендовал восстановиться в университете. Следуя порыву горячей юности, я наплевал на его увещевания и устроился моряком на корабль, отплывающий из Саутгемптона.

Зов приключений привёл меня в Северную Африку. Вместе с командой я сошёл на берег в солнечном Марокко.

Я нанимался вольнорабочим в местные лавки, смешивал краски для ковров, был посыльным при богатом купце, и, наконец, попал в семью молодых англичан, державших небольшую плантацию мандариновых деревьев в Марракеше. Здесь было всё в точности так, как описывал Конрад в повести «Сердце тьмы» - плохо одетые и неухоженные черные женщины и мужчины собирали мандарины на нескольких гектарах, а супруги Дигерти даже не утруждали себя тем, чтобы оплачивать их труд. За неполные два месяца работы я услышал множество насмешек и откровенных оскорблений в адрес «рабов» (так их называли сами Дигерти).

Я бы не смог с этим мириться, если бы не милое личико и кроткий нрав их молодой дочери. Элизабет стала тем человеком, который заставлял каждое утро вставать с кровати и контролировать работу прачек, гонять дворецкого и проверять еду кухарок. Светлые волосы, точёные черты личика, тонкие воздушные ножки – она, наверное, не отличалась ничем от девушек, которых я встречал в Лондоне, Ливерпуле и Шотландии. Но здесь, в Марракеше, я чувствовал особую ценность этой белокурой семнадцатилетней девушки. Всякий раз завидев Бетти на кухне, я старался не отводить взгляд, ловить каждую её улыбку, лёгкое смущение, кокетливый взгляд. Она понимала, что красива и пользовалась этим.

В один из дней она попросила отчитать прачек за плохо постиранные простыни и её мелодичный голос с такой мягкостью произнёс мою гремящую фамилию, что я опешил на несколько секунд и не мог ничего сказать. Я заверил, что сделаю всё от себя зависящее, но в душе готов был ликовать и хвалить прачку за эту оплошность.

В следующие дни мы часто гуляли вместе по плантации. Элизабет была простой, но не глупой девушкой. Много читала, любила рассуждать, а ещё делали наброски в карандаше. На вторую неделю нашего знакомства она показала мне свой альбом. Её рисунки были потрясающи, она вполне могла бы стать отличной художницей. В один из вечеров она подарила мне рисунок, где я стоял у античной колонны и снимал с ветки спелый мандарин…

Моё увлечение Бетти не прошло мимо её отца. Однажды он вызвал меня в свой кабинет и объяснил, что желает своей дочери достойную партию, а не мечтателя с жаждой приключений.

Наши встречи с Бетти стали редкими, но увлечение друг другом только разгорались. Однажды это должно было привести к необратимым последствиям.

Мать Элизабет застукала нас в саду на скамейке. Её глубоко оскорбил наш страстный поцелуй. Дигерти вызвали полицию, а мне пришлось бежать с плантации, пообещав Бетти однажды вернуться за ней.

Я знал, что Дигерти будут искать меня в Марракеше, потому я прибился к колонне странников, отправляющихся через Западную Сахару в Тунис. Оттуда я планировал сесть на корабль до Сицилии и вернуться в Европу.

Много позже я узнал, что Бетти выдали замуж за местного английского дипломата. Она противилась браку, но через два года родила дочь.

Сахара была всеобъемлюща и жестока. Горячий ветер, поднимающий в воздух острые песчинки, объедал лицо и засорял глаза. Караван шёл предательски медленно, отчего мне чудилось что нас вот-вот догонят, а меня арестуют за честное чувство. Но шли дни, караван продолжал течь по желтым барханам, а полиция нас не нагоняла.

В опаляющую жару я часто видел миражи, обещающие воду, прохладу и тень, но, стоило каравану пройти мимо, как мираж исчезал, превращаясь в очередную безжизненную каменную проплешину среди барханов.

Я совсем сбился со счёту дней – все они были однообразны и тошнотворно скрипели на зубах. Единственными ориентирами были оазисы. Бедуины часто останавливались в них, давая себе и верблюдам небольшой отдых. Так должно было произойти в тот день.

Я издалека заметил зелёные пальмы, царапавшие горячее небо. Переводчик в нашей колонне сообщил, что это последняя остановка перед Аль-Холеей – одним из крупных городов в самом центре Сахары. Но до него ещё три дня пути и потому нужен отдых и сон. Я сгорал от нетерпения помыться и уснуть в тени деревьев…

Караван издалека заметил человека, одиноко бредущего по дороге. Он был одет в белую тунику, а его лицо скрывала плотная пропитанная пылью и крупинками песка желтая маска. Неизвестный путник насторожил бедуина-проводника. Они перекинулись парой фраз, и наш караван резко ускорился, а затем и вовсе миновал оазис. На все мои расспросы караванщики ничего не отвечали, а переводчик только отмахивался – мол, старые арабские сказки. Они только и твердили – Альматабу[1]. Для меня это имя ничего не значило, а вот арабов оно не на шутку пугало.

К концу третьего дня, как и обещал переводчик, мы прибыли к воротам Аль-Холеи. Издалека город был похож на мираж – высоченная каменная стена, яркие треугольные минареты, поддерживающие небо, и крепкие дома из известняка, плотно застроенные друг к другу. Наш караван встал у внешней стены, а команда разбрелась по всему городу. Я смог найти приличную баню и был этому несказанно рад. Горячий воздух и многодневное сидение на верблюде меня окончательно срубили. Я не могу и сейчас вспомнить, как добрался до комнаты и уснул в сладком забытьи…

Во сне меня оглушил неестественный грохот, как будто кто-то разбил стену моей комнаты пушечным ядром. Сон мгновенно пропал. За окном слышались крики людей, но я ничего не мог разобрать в арабских причитаниях. В потёмках, наощупь я спустился вниз со второго этажа и выскочил на улицу.

Повсюду царил хаос. Люди, сошедшие с ума, метались по улице, собирали пожитки, спасали домочадцев, лежали в пыли, причитая молитвы. А впереди, со стороны городских ворот, раздавались раскатистые удары не то грома, не то пушечных ядер, разносящих стену. Будто кто-то прикатил десяток пушек и теперь без устали палил по городу.

Я хотел бы взглянуть на эту абсурдную армию, штурмующую Аль-Холею, но над головой раздался грохот, и один из обломков лишил меня сознания.

Я не видел, ни белого света, ни поглощающего всё живое мрака. Мне снилась Бетти, рисующая меня у античной колонны, а я подмигивал ей, пытался рассмешить…

Очнувшись некоторое время спустя, я понял, что осада закончилась.

Я поднялся на ноги и, борясь с болью и тошнотой, побрёл по затуманенным от пыли улицам города. И пока я шёл, меня окружали только мертвецы. Лишь на площади я увидел двоих. Один был привязан к статуе, а второй – весь в белом – стоял напротив, в окружении камней. И в этот момент я заметил, что камни ползли вокруг человека в белой тунике. Большие и маленькие, круглые валуны и заостренные булыжники. На некоторых из них была видна влажная кровь, оставляющая на песке тёмные следы.

Я признал в этом человеке того одинокого странника, бредущего по пустыне. Пыль в воздухе, словно отталкивалась от его одежды, настолько его вид был невероятным. Сияющим. Он не был похож на убийцу. В его чёрных глазах, обращённых к связанному человеку, было столько плещущейся боли. Они говорили на арабском. Связанный говорил раболепно, точно оправдывался, а человек в белом бросал фразы отточено, словно оратор на трибуне.

А затем он забил привязанного камнями…

Кажется, я вскрикнул от увиденного, чем привлёк внимание человека в белом. Камни тут же окружили меня, словно волки.

Человек приблизился ко мне и посмотрел на меня странным чёрными глазами.

– Прошу, не убивай! – сказал я на ломанном арабском и поднял руки.

Я не помню, что произошло потом. Наверное, я от страха потерял сознание, но когда снова пришёл в себя, то нашёл на своём теле несколько длинных царапин, словно кто-то оцарапал меня когтями или лезвием ножа.

Я вернулся в Англию, извинился перед родителями и восстановился в Оксфорде. Дни потекли своим чередом, и я начал забывать произошедшее в Аль-Холее.

В одну из холодных осенних ночей мне приснился кошмар – человек в белой тунике преследовал меня по руинам, смутно напоминавшим тот город в пустыне. Когда же я оказался заперт в каменном саркофаге из стен, сверху на мою голову упал минарет мечети. Я проснулся в поту и всполошил родителей.

Но днём кошмары не отпускали. Я начал замечать, как камни на мостовой будто бы движутся, вибрируют, переговариваются между собой, замышляя что-то. Иногда, по вечерам, мне даже мерещился звук ползущих булыжников возле нашего дома.

С каждым новым днём я чувствовал, что схожу с ума. Я словно сам был носителем этой дьявольской силы и в своих снах разрушал город, отправляя каменные ядра в стены города.

Раны, полученные в Аль-Холее, снова воспалились и за кровоточили. Родители, видя мои мучения, приводили лучших докторов, платили огромные деньги за консультации, но ни один из них и близко не понимал, что со мной происходит.

В одну из ночей я долго ворочался и никак не мог уснуть. Казалось, что кто-то стоит в темноте и следит за моими мытарствами. Когда же всё-таки я провалился в мягкую дремоту, передо мной предстал человек в белой тунике. Он стоял на краю утёса и взирал на разрушенный город Аль-Холея. Разрушенный его жестоким повелением. Я подошёл к нему ближе.

Он обращался ко мне на смеси французского и арабского, но я почему-то хорошо понимал его.

-- Меня зовут Саул Али Бессараби. Я родился в городе Аль-Холея в семье каменщика. У меня рано умерли старшие братья и родители постоянно опекали меня, поэтому я вырос замкнутым и тихим ребёнком, рано приобщился к отцовскому ремеслу. Мне было проще и понятнее общаться с камнем, чем с людьми.

Саул рассказал, что отец строил дома для многих зажиточных арабов и был в почёте далеко за пределами Аль-Холеи. Все окрестные оазисы могли похвастать его скрупулезной работой с отделкой. Фамилию Бессараби знали даже в Марракеше и Тунисе. На Саула тоже возлагали большие надежды.

Но к четырнадцати годам Саул понял, что его дар простирается намного дальше, чем просто архитектура. Он умел двигать камни силой мысли. Родители тщательно скрывали способности сына, но однажды он поднял тяжелый камень, придавивший ногу молодому арабу.

Город быстро наполнился слухами, что сына каменщика обуял джинн. Как бы ни пытался отец переубедить людей, в одну ночь горожане собрались с факелами возле дома Бессараби и потребовали выдать им сына. Отец и мать помогли ему сбежать, но сами остались в городе. Их забили камнями.

Долгие годы Саул скитался с караванами от оазиса к оазису, работая каменщиком и тайком тренируя свои умения. Но всякий раз, когда его тайна становилась известна жителям, Саулу приходилось бежать. Нигде ему не находилось места.

Вскоре по всей Сахаре распространился слух о молодом человеке, которого поглотила сила джинна. Его назвали Альматабу – тот, кто управляет камнем. Суеверные арабы Аль-Холеи не смогли смириться с существованием «дьявола». Они считали, что зло должно быть сожжено огнём веры.

Первая попытка покушения закончилась ничем – Саул прознал о подосланных к нему убийцах и сбежал. Долгой была его дорога. Он надеялся дойти до края пустыни и там осесть в небольшом африканском городке. Он дал себе обет, что никогда больше не притронется к зубилу, никогда больше не обтешет ни один камень, полностью отринет старую жизнь.

Но убийцы уже расставили капканы. В одном из южных оазисов Саул попал в засаду. Он убил нападавших, но сам был тяжело ранен. Несколько недель его выхаживал какой-то старик, живущий на отшибе в очень странном доме, испещрённом неизвестными символами и каракулями, так не похожими на арабский язык.

-- Я погрузился в столь тёмные коридоры собственной души, куда не проникает свет совести, - говорил Саул. – Оттуда явился новый Я, очищенный от слабости и сострадания, осознавший, что преследовать меня будут до тех пор, пока я не умру.

Печаль, с которой он смотрел на разрушенный город, смешивалась с гранитной ненавистью в голосе. Он искренне сожалел и ненавидел Аль-Холею, и это будоражило во мне странное смешение благоговения и страха.

-- Твои шрамы не затягиваются, потому что я оставил осколки камня в твоём теле. Я использовал тебя, чтобы передать своё послание этому миру. Поэтому ты чувствуешь мою силу, понимаешь меня всецело, - он махнул рукой, и мы перенеслись в тот самый день, на задымлённую площадь Аль-Холеи. Я увидел себя, полуголого, в пыли, с жуткой гримасой на лице. – Увидев тебя, я осознал, какую силу имею. Что могу с ней сделать!

Я понял, что Саулу не нужно сочувствие – его волнует только известность. Если раньше он хотел покоя, то теперь – поклонения.

Но Саул ошибся, выбрав меня своим пророком. Я не был известным писателем, влиятельным газетчиком или красноречивым проповедником. Моей истории попросту никто не поверит. Да и будь я новым Конрадом, стал бы я помогать обезумевшему колдуну?

Освободившись от вязкого сна, я первым делом потребовал отвести меня к хирургу. Пять долгих часов он колдовал над моим телом и извлёк шесть крошечных каменных осколков из груди и ног.

Избавившись от дурного влияния Альматабу, я быстро пошёл на поправку. За всё время я не слышал и не видел ни одной галлюцинации. Я не видел Аль-Холею и не мчался со всех ног от падающей на меня башни минарета.

Вернувшись домой, я всецело погрузился в учёбу, помогал отцу с заводом и старался реже вспоминать о произошедшем.

Единственный раз я снова услышал об Альматабу. Спустя несколько месяцев в небольшой газетной статье писали о некоем арабе, который устроил диверсию на железной дороге из Марракеша в Касабланку. В газете писали, что неизвестный был крайне силён и мог метать огромные камни. Без сомнений – это был Саул Али Бессараби. В конце статьи газетчик с гордостью заявлял, что слаженные действия транспортной полиции позволили застрелить нападавшего.

2021

[1] المتابعة (almutabaea) – буквально с арабского, управляющий камнем.