Алатырь — Легенда о старом кузнеце

Глава 1: Старый кузнец

ПРИМЕЧАНИЕ

Эта легенда — краеугольный камень моей будущей дебютной книги «Тени Солнца» в цикле «Чёртово Колесо: Сын Человеческий». Это цельная история, которая не нуждается в продолжении, вот только оно есть.

«Не богини они, и не люди — а силы сам̀и! Матеря тайны рока ведающие, Повитухами Чрева они приставлены. А зовут их Ягинями Вещими!»

Отрывок из «Легенды о Ягинях»

Жил себе да был старый кузнец, на все руки молодѐц. Да вот только несчастен он был: не было у него ни жёнушки, ни детей. Одним словом — вдовец он был. И звали его Гирион.

Всю жизнь он прожил на острове-граде Софиус, что Змеиным Островом зовётся. И всю жизнь посвятил он своему ремеслу.

На всём свете не было равных ему кузнецов. Но никто из народа даже не подозревал этого. Ведь Гирион днями и ночами ковал себе что-то в кузнице, но так за всю жизнь ничего и не выковал.

«Не то!» — говорил он, — «Всё не то!».

Всё, что ни сковал старый кузнец, всё шло обратно в огонь. А потому беден он был, ведь не продал он ни единого изделия своего. И ни по чьей прихоти, даже за дары щедрые, не соглашался он ковать ни-ко-му!

Никто не знал, что Гирион так упрямо старается выковать. Народ потешался над ним, глумился. Говорили, что спятил старый кузнец, помешался на чём сам не ведает. А он всё трудился и трудился, не обращая внимания на все слухи о нём.

«Получилось!» — возрадовался однажды старик — «Вот оно!».

Он сам не понимал, что именно у него получилось, но он чувствовал, что это то самое, ради чего он жизнь положил в этой треклятой кузнице:

Толи камень, толи шар! Толи пламени пожар! Толи сталь, а толи кость! Толи око как хрусталь! Толи это что снеслось!

Как только Гирион закончил трудиться. Небеса злато-чистые затянулись могучею да сердитою бескрайнею тучею. Хлынули ливни водопадами, загрохотали громы и молнии.

Возрадовался кузнец смене небесного настроения, — уж сильно пропотел он в кузне, что чуть удар его не хватил. Вышел из кузни да под ливень остудиться. И вот не думал он, что встретит кого — в грозу то такую. А тут, вдруг, глядит как на встречу ему, идут три одинокие женщины. Укутаны в темное, да плащами покрытые.

Изумился старик спокойствию их, да в ливень такой ненастный: а они одинокие, вечером окутанные, шли себе тихонько под вспышки зарницы да гром грохочущий.

Подошли к нему три незнакомки, и та, что возраста преклонного спрашивает:

— Не будет ли у тебя, милок, места нам, ливень переждать, в кузне иль в избе твоей?

Поразмыслил кузнец и отвечает:

— Аль, даже если б и не было, разве могу я вас одних тут в ливень такой оставить? — а сам про себя думает: «Какой же я тебе милок, не в одних ли летах мы с тобой?»

— Скорей, скорее за мной, я вас в избу проведу, — торопил их Гирион. А сам продолжает думу думать: «И как же вас угораздило оказаться в столь отдаленной части острова столичного? Тут же ни кабаков, ни таверны по близости, да ещё и в переулке столь безлюдном и неблагонадёжном.»

Завёл их кузнец к себе в хижину. Подкинул дров да хворосту в очаг домашний. Зажёг лампу, ту, что на столе почти уж затухла. И давай смотреть высматривать лица го̀стий своих. А тех и не видно совсем, только рты из под капюшона выглядывают. Кузнец замер, а гостьи и не шевелятся даже. Засуетился, вдруг, порылся в вещах и выдал им одеяния сухие да тёплые.

Первой сняла плащ с головы незнакомка, та, что у кузнеца приюта спрашивала:

Женщина-старушка, на плече её, спереди, седая коса улеглась. Косища длинная да тяжелая, прям до пояса ей. А сама старушка выпрямилась, да из горбатой и скрюченной в статную да горделивую обратилась. Лицо морщинистое, измождённое. Кожа бледная. А взор её мрачный, что смотрит из подлобья – вот только не грозный он, а усталый, измученный. Стоит она в темном балахоне, вроде и ветхий он, в то же время смотрится благородно, и сидит он прям в пору на ней. Вдруг, как зыркнет глазами незрячими, на одну из спутниц своих, — ту, что по левую руку её.

Изумился кузнец тем, что старуха вроде и старая совсем, но и будто ему самому фору даст. Сам Гирион то от ремесла своего свернувшийся в три погибели. А перед ним старушка, – не та что милостыню просит, а та, что милостыню раздаёт, да с лицом горделивым и важным.

Тут и вторая гостья скинула с себя плащ. Под плащом платье нарядное, да из всех цветов радуги. На плечах две косы пшеничные, в пол устремляются. А лик её матушки-женщины, молодостью и здоровьем пышущий. Взгляд серьёзный, но жизнерадостный, и в глазах её – синева глубокая. Губы чуть подмёрзшие да поджатые. Кожа светлая, но не бледная, — а на̀столь чистая, что свет лампы на ней блики отплясывает. Сама же она влево смотрит, на спутницу свою, что пока ещё в плаще стоит да не шевелится.

Изумился Гирион пуще прежнего. Прекрасна была та женщина. Заворожили очи её голубые да косы русые. А наряд то, наряд. Даже богачи здешние в таком не ходят. А уж в квартале, где жил кузнец только и носи черное, да серое, — слишком уж грязное место это для одеяний таких.

Вдруг и третья гостья опрокинула свой черный капюшон и показалось лицо её юное-светлое, что аж комната светом исполнилась. До того её лик был красив и прекрасен, что словно лучи зияли от улыбчивой девицы. Щеки румяные. Нос-курнос да в крапинку. Губы пухлые и налитые. А очи золотом озаряются. И вот скидывает она плащ, а под ним — платье белое, да не белое, а словно светило ночное. Волосы её — лес густой. Вьются огненно-рыжие пряди, во все стороны вниз каскадами укладываются, да на пол ластятся.

Обомлел старый кузнец, увидев девицу юную. Всё глаз не мог оторвать, — никого и ничего краше не видел он за свою долгую жизнь. Глядя на неё он забыл обо всём на свете:

О том, что болен недугами разными. О том, что любил когда-то он страстно. О том, что погибла любовь его понапрасну. О том, что был беден он и несчастен. О том, что вот только выковал он плод своих фантазий. И о том, что смотрит он и пялится уже слишком долго.

— Ох, не подойдёт моя одежда вам, — встрепенувшись молвил кузнец, — Ох, не подойдёт.

— Это ещё почему же? — сердито спросила старушка.

— Ваши одеяния, они... Они прям ваши — по-другому ведь и не скажешь.

— Нам любое одеяние к лицу, — успокаивающим голосом ответила синеокая.

Кузнец задумался над сказанным второй гостьей. И согласился:

— Истинно так, мои гостьи — ваш вид ничего не осквернит. Но мне стыдно, что я не могу предложить вам, что-то кроме холщовых балахонов.

Услышав слова кузнеца юная девица захихикала:

— Холщовый – не холщовый! Балахон – не балахон! Хи-хи-хи! — она прикрыла рот рукой, чтобы приглушить своё безудержное игривое настроение, — Разве есть одеяние, что краше самого человека? — она явно задумалась, а вопрос её был направлен точно не в сторону кузнеца.

Очаровался старик юной красавицей. Чудесным голосом в умиление приводящим. Да ребячеством её искренним. И тут же опомнился он, и задумался: «А ведь и правда. Какое бы ни было красивое одеяние, — им не скроешь уродливое нутро человека, и не скроешь истинную красоту его, каким бы ни было истрепанное и ветхое одеяние».

— Вам не обязательно снимать ваши прекрасные наряды, может огня очага будет достаточно, чтобы вы обсохли? — смутился старый кузнец, — К тому же, у меня и места то совсем нет, чтобы вы могли переодеться.

— А нам и не нужно отдельное место, батюшка. Давай ты просто отвернешься. И пока мы будем заняты, то ты расскажешь нам о трёх своих самых сильных желаниях, что душу твою греют, когда о них думаешь? — вмешалась женщина русовласая.

Избушка у Гириона и правда была совсем махонькая, такая, что ему пришлось отвернуться, пока гостьи сменят мокрое на сухое. Он также глубоко пробрался в лабиринты собственного разума, чтобы найти там ответ на вопрос синеглазой гостьи.

А сам тихонько подслушивал, о чём шепчутся незнакомки:

— Не понимаю, зачем мы здесь, матушка, Доля? Как мы вообще тут оказались? Разве он может нам как-то помочь? Ему бы самому помощь не помешала.

— Исти! — цыцнула самая старшая, после чего та сразу умолкла.

Желание кузнеца оглянуться было настолько сильным, что он было решил посмотреть на красоту женщин, хоть одним глазком, а потому начал говорить:

— А нет у меня трех желаний.

— Это как это – нет? У всех они есть! — поспорила юная-девица.

— А вот так! — подыгрывал кузнец, — У меня всего одно желание, которое бы мне грело душу!

— Не люблю лжецов! — дерзнула девица.

— Исти! — вновь цыцнула старушка. В ответ та недовольно хмыкнула.

В этот момент Гирион как раз и глянул одним глазком на обнаженных гостий — и в этот же миг вновь отвернулся. Он ни рисковал, а совсем на чуть-чуть позволил себе на старость лет увидеть нечто прекрасное. Не ясно заметили ли это женщины или нет, но виду никто не подал.

— Можешь обернуться, батюшка — мы уже всё, — сообщила матушка-женщина, — И какое же желание греет душу твою?

Женщина, уже стоявшая в холщовом мешковатом одеянии, протянула двумя руками аккуратно свернутые мокрые наряды гостий, попросила спрятать их и положить в укромное место, чтобы они не потерялись, не забылись и не попортились.

Кузнец с уважением принял этот жест и поспешно унес их в кладовую, что была за каменным очагом хижины, и положил на разогретые камни. Прямо оттуда он продолжил разговор с женщиной, прибавив в голосе:

— Моё единственное желание, которое по-истине согревает, — в этот момент рыжеволосая девица сердито буркнула, — В том, чтобы огонь моей кузницы не только воспламенял металл, но и одухотворял его, – чтобы всё, что бы я ни сковал могло быть душою живою!

— Очень любопытно... — про себя сказала синеокая женщина.

— И что же тут любопытного? — возмутилась юная-девица, — Он же просто возомнил из себя неизвестно кого!

— Тише, Исти, тише. Будь почтительнее к хозяину дома, который нас приютил.

Вернувшись из кладовой, Гирион, принёс также тёплые пледы с калёных камней, чтобы гостьи поскорее согрелись: — Вот. Возьмите. А то должно быть продрогли.

Старик передал им пледы, а затем сел на табурет подле них, у очага, чтобы огонь поворошить.

— Дедушка-кузнец, знаем мы, что этой ночью, ты точно сковал, что-то эдакое, да растакое, — так похвастайся же нам! — стала потирать ладошки юная-девица.

Опешил старик:

— А вам откуда это известно? — спросил он настороженно.

— Нам мно... — начала было Исти.

— Да-к все знают уже. Ты батюшка — кузнец. А кузнец куёт и творит. — перебила юную-девицу русовласая, взяв её под локоток, — Да и разве нет у любого кузнеца творений его? А ты, батюшка, – не любой. О тебе даже за пределами града столичного слухи расходятся.

— Коли б вы по слухам ко мне явились, то знали бы, что я старик, рассудок потерявший, да в лабиринтах ума заплутавший, – за всю жизнь ничего так и не создавший.

— А мы другие слухи слышали о тебе, батюшка, — продолжала синеокая.

— И какие это? Другие? — с любопытством, но с недоверием спросил Гирион.

— Я слышала, что ты, батюшка, выковал ни то изделие, ни то творение, а чудо само. Говорят, что чудо сие навлечет беду на род человеческий, коли в руках будет у того, кто не знает как в пользу его обратить. Но также говорят, что чудо сие — есть спасение рода человеческого, в руках того, кто ведает суть свою всемогущую.

— Враки это всё! — отрезал старик, — Это так народ надо мной потешается!

— Народу лишь бы поглумиться! Но их глумление от слепоты их, которая мешает им увидеть себя со стороны. Уж я то знаю! — вмешалась вдруг гостья-старушка, — Ты старый кузнец, который всю жизнь ковал всем людям назло, и вот ты примеряешь теперь их глумление как то, что будто бы является тобой. Разве их глумление меняет твою суть? Или сути того, что ты выковал? — продолжала она наставлять Гириона.

Гирион хотел было что-то сказать, но передумал, потому что сказать на это ему было нечего. Он подумал какое-то время и наконец смолвил:

— А какая она, моя суть? — старый кузнец не надеялся на то, что ему ответят, он лишь хотел поставить этим вопросом женщин в тупик.

Гостьи переглянулись между собой, как бы решая, кто будет говорить. Но по их виду казалось, будто решить это им не удалось.

— А тебе какую именно суть нужно? Коли кем ты был или кем станешь, или же кто ты есть сейчас? — спросила старая женщина.

Гирион почесал голову прежде чем ответить, — этого уточняющего вопроса он никак ожидать не мог:

— А разве суть не одна? Я ведь один, да уж и не помню я, менялась ли моя суть когда-либо.

— Суть меняется каждый день, пока ты не замечаешь этого, — отвечала седая мать, — Сегодня ты дал обещание, — а завтра его нарушил. Сегодня поклялся — а завтра предал клятву. Сегодня веришь в свои силы, а завтра признаешься себе в своей немощи. Сегодня ты не ждал гостей, но принял их в дом. Была бы одна суть, то была бы и одна истина.

— Ой, а для меня так вообще есть только сейчас, — добавила юная-девица, — Сейчас я вот такая, какая есть, а в следующем сейчас этой меня уже не будет! Хи-хи!

Гирион снова задумался, и чтобы хоть как-то разбавить молчание зашевелился:

— А может вам теплого чего налить? Давайте отвар травяной вам заварю?

— Не переживай за нас. Ты сам небось устал, трудился в кузнице весь день, так прими и ты заботу нашу. Ты покажи где травы твои, а я сделаю такой отвар, что детство вспомнишь, — убалтывала кузнеца старушка, — Я ведь травница настоящая, прирожденная, все рецепты в голове держу.

Старый кузнец сперва замешкался, но всё же кивнул, показав где находятся его травы. Затем сел снова на табурет и глубоко погрузился в свои мысли:

— Странно как-то получается. До сего дня, я был уверен, что моя суть не менялась никогда и вряд ли изменится. Я, что вчера, что сегодня, — был творцом и кузнечного дела мастером. Но теперь не знаю во что и верить!

— Кто я? — спросил он себя, — Будто кузнецом был не я, а лишь плод моей фантазии, который даже получил воплощение. И теперь я и не кузнец вовсе. И фантазия моя исчерпана.

В это время старуха что-то терла в ступе да приговаривала. Слова её были не разборчивы, — единственное что можно было понять — это то, что она повторяла одни и те же слова, сложенные ни то в молитву, ни то в клятву, ни меняя в них ни слов, ни последовательности, ни своей характерной окраски голоса. Такая окраска обычно присуща голосам исполнителей праздничных обрядов, которые своими гортанными звуками дополняют безудержную танцевальную музыку.

Когда колдовское дребезжание струн, нарастающие ритмы перкуссии, и обволакивающая мелодия волыни соединяются в единую какофонию звуков с пьянящим потоком певчих голосов. Так и старуха, под звуки грома постукивала пестиком в ступке, сначала медленно, затем быстрее и быстрее; заводила свою песню дребезжащим и звенящим голосом, которому подпевал вой ураганного ветра.

Такой вот, казалось бы, не гармонирующий поток звучания воссоединился даже с застоявшимся затхлым воздухом хижины старика, превращая его в особый, необыкновенно чарующий дурман.

Глава 2: Истина

Как только старуха закончила тереть травы в ступе — гроза и вой неугомонного ветра тут же стихли.

— А вот и отвар мой, — сообщила старшая женщина, прервав размышления Гирио̀на, — Вот, выпей скорее, не изнуряй себя помыслами напрасными, — старуха разлила отвар по чашкам и сели они втроем у очага греться, а хозяин уселся на крохотную табуретку, что подле него, для растопки огня очага предназначенную.

Старик-кузнец и не подумал удивляться сказанному старухой, уж долго он молчал с задумчивой гримасой и опечаленным видом.

С минуту в хижине воцарилась тишина. Только треск поленьев во власти огня усладой для ушей дополнял эту убаюкивающую тишину.

Вдохнул Гирион аромат отвара душистого, исполнил им грудь до полна. Пар отвара приятно пощипывал ему нос. Когда же он испил сам отвар, то унес его он далеко-далеко, в дни минувшие, – в годы отрочества его.

***

— Эй, Гирион! — сердито окрикнул его детский мальчишеский голос, — Неужто забыл ты, каков будет день грядущий? — темноволосый мальчишка стоял по пояс в солнце-залитом поле румяных поспевших колосьев, и смотрел он на одинокий и могучий Тис-Ясень.

В его тени сидел Гирион, будучи мальчишкой в ещё пуще юном возрасте, нежели первый мальчуган.

— Отвяжись от меня, Тифо̀н, — надрывисто ответил Гирион. Светлорусый, да раскудрявый мальчишка сидел под древом, обняв руками собственные колени и тихонько похныкивал.

— Да брось ты! Ну пошутили мы малость, подумаешь, каракули! — недовольно буркнул Тифон, — Да я тебе с десяток таких книжонок начеркаю!

— Ничерта ты не начеркаешь, уйди! Видеть тебя не хочу! — выругался малой Гирион, — Тебе всё хиханьки да хаханьки. Ты же не смыслишь ничего! КА-РА-КУ-ЛИ! Да я эти каракули Отцу хотел показать, уж он бы точно разглядел в моей КНИ-ЖОН-КЕ больше, чем просто КА-РА-КУ-ЛИ! — гримасничая и артистично всхлипывая добавил он.

— Отцу? Ну и на кой оно ему надо? Ему же до нас дела никакого нет! Он же ЦАРС-ТВОМ правит! — обезьянничал темноволосый мальчуган.

— Это до меня ему дела нет! Я прилежно учусь и следую всем заветам! А ты лодырь и бездельник! Но куда там, ты же наследник! А я лишь твоя тень, которую Отец даже не замечает, вытирая об меня ноги! Может эта КНИ-ЖОН-КА и мои КА-РА-КУ-ЛИ обратили бы наконец его внимание на меня! А ты всё уничтожил!

— Ах, вон оно что... — задумался Тифон, — Я и не думал, что у тебя настолько серьёзный план! — ядовито добавил он.

— А ты вообще когда-нибудь думал? — съязвил Гирион, — Или ты меня ещё что, – дразнишь что ли?

— Братец, тебе 11 талей от роду! Что ты можешь предложить Отцу? У него пол Авроры – Царство его! — пояснил его брат, — Если Отец и разглядел бы что-нибудь в твоей книжонке, так это точно то, чем можно камин растопить, да комод подпереть.

— Ладно тебе дуться, братец! Ты это серьёзно? Иль на что ты рассчитывал? Что покажешь ему книжечку и он полюбит тебя вместо меня? — издевательским тоном выпаливал Тифон одну фразу за другой.

Фразы были остры как раскаленный нож, что режет масло, а маслом тем, словно было сердце Гириона, который, по правде сказать, безумно любил своего Отца.

***

«Полюбит тебя вместо меня?» — эта фраза прочно застряла в голове старика-кузнеца. Настолько, что он даже не заметил, как повторял её снова и снова, снова и снова.

— Полюбит тебя вместо меня? — повторил в очередной раз Гирион и тут же пришёл в себя.

Гостьи смотрели на старого кузнеца глазами полными сожаления. Однако, та, что младше всех, Исти, – не показывала этого своим видом.

— Чего это вы ликом поникли, женщины-гостьи? — вдруг, молвил Гирион.

— Ни то ли тем вечером выковал старый кузнец, что когда-то хотел показать Отцу своему, мальчишка Гирион, в своей рукописной книжице? — спросила старшая гостья.

— Что?! — возмутился старик, — Что всё это значит?

— Не подумай ничего худого о нас, но ты сам минутами ранее поведал нам свою историю из отрочества своего, — успокаивала его синеокая женщина,

— Не серчай, батюшка, вряд ли матушка Быля хотела задеть твои чувства, уверена, что это по обыкновению не более чем её догадка.

Гирион сперва опешил. Ему и в голову не приходило, что все воспоминания он вслух проговаривал. Поразмыслив, что ответить женщине русовласой, да женщине с седою косою, он набрал воздуха в грудь и начал говорить.

— Дога-а-адка, значит? — протянул старый кузнец, после чего сделал задумчивую паузу.

— Ну хорошо, пусть будет так! Притом паще, что догадка сия и впрямь не дурна собой, — серьёзным тоном, но с толикой азарта в глазах и ехидной ухмылкой выговорил Гирион, — Да если б я показал Отцу то, что накануне сего дня выковал, то Отец мой и правда на розжиг отправил бы книжецу мою или подпёр бы ей чего.

— Н-е-е-т, в книжице той я законы Царства его описывал, — продолжал старик, — Я ведь не сочинил ни на грамм! Подлинно я был прилежным учеником и всем заветам следовал. По памяти их все помнил:

— «Чти Отца твоего Небесного и Аврору-Матушку землю твою почитай, коны их блюди, да не пренебрегай ни одним из сих, ибо в этом есть все дни жизни твоей» – сей есть Кон Истины Мироздания, камень краеугольный, иные коны породивший.

— «Внимай наставлениям Отца твоего Небесного и все дары Авроры-Матушки принимай без ропота, ибо оберег они твой от несчастий и дыхание жизни твоей есть Воля их» – сей есть кон первый свода Конов Жизни Поднебесной.

— «Всё, что за коны сии уводит, почитай законом греховным, грех порождающим, истину попирающим, смерть умножающим, – ибо не должно тебе законами руководствоваться, а должно зреть в корень себя самого и в каждую душу живую, Коны Жизни в сих изыскивать, да в жизнь их воплощать» — сей есть кон восьмой свода Конов Жизни Поднебесной.

— Не утруждай себя, милок, — вклинилась старуха, — Знаем мы коны сии.

— Коли знаете, то знайте и то, что в Царстве Отца моего я учился у десницы его, лучшего конотворца в пределах Царства его, – Джарая Премудрого! — гордо молвил Гирион.

— Что? Правда? Ты знал Джарайя? А каким он... — изумлённо вскочила с места юная-девица.

— Знаем мы и Отца твоего, Аурана Справедливого, и десницу его, Джарайя Премудрого, — перебила младшенькую синеокая женщина.

— Тогда должно быть вы знаете, что случилось после? — чуть ли ни со слезами на глазах едва выдавил из себя старик.

— Ох, и это мы знаем, милок, — вновь вмешалась старуха.

— Что же? — ядовито спросил Гирион.

— Братец твой, злобою исполнившись на Отца вашего за то, что завещал тот Царство своё тебе в наследие, прокрался ночью глубокой в почивальню его и выпустил змей ядовитых да смертоносных в покои его, а затем взял ключ от ларца заветного и выкрал завещание твоё, — с тоской в глазах говорила старая женщина.

Старик тот час же побледнел. Затряслись руки его в смятении. Отпустила рука чашку с отваром его, с грохотом чашка упала на дощатый пол его хижины. Ухватился он за сердце своё, помутнело всё в сознании, закружилась голова его, и упал он сам с табурета своего в лужу отвара излитого.

Засуетились женщины над ним, испугались. Подобрала синеокая женщина чашку из под отвара, да всучила её девице младшенькой. Выбежала Исти из хижины, набрала в чашку водицы студёной дождевой.

П̀одняли женщины старика, уложили его на лавочку, подальше от очага. Воротилась обратно в хижину Исти с водицею, и плеснула она в лицо его всё содержимое чашки.

С трудом открыл старик глаза свои. Поспешил он сесть скорее, позу лежачую сменить. Оклемался маленечко, очухался.

Оглядел он ещё раз женщин всех, гостий своих. Внимательно всмотрелся в лица их: Сперва уставился он на Былю-старицу. Пересчитал все морщины её глубокие.

Затем глянул он на Долю, женщину синеокую. Словно в омуте морском потонул его взгляд в очах её заколдованных. Моргнула, вдруг, женщина и старик тут же опомнился.

Вгляделся он в лик зияющий Исти-девицы, юной красавицы. Очаровался красотой щёк её румяных, очей сверкающих и лика её лунного, заворожился магией влас её огненных. И пришел в себя окончательно.

— Уж не шутите ли вы надо мною? Не смешны мне шутки эдакие, — недоверчиво и со всей строгостью заговорил Гирион, и не дождавшись ответа тут же продолжил — Откуда вы знаете то, о чем говорите? Ведь не так всё было! Я знаю! Я уверен! Не мог мой братец такого сотворить...

— Правду ты говоришь! Не мог он! Но всё-же сотворил! Твой подл... — сердито ответила старица.

— Но как?! — перебил её старик, — Откуда вам это известно?! Нет-нет-нет-нет-нет! Я не верю вам! — и начал он круги разводить по хижине, мечась из стороны в сторону, невнятно бубня себе что-то под нос, в край неразборчиво, да пальцы в воздух вскидывая, словно что-то высчитывая.

— Ох, милок, тяжко тебе приходилось, знаем мы, — начала Быля-старица.

— Погодите-ка! — прервал её Гирион, — Выходит вы правду всю знаете?

— Не правду ведаем мы, а Истину! — деловито вмешалась юная-девица.

— То есть как это? В чем разница то? И откуда сии познания ваши? — усыпал их вопросами старый кузнец, — Вы мне так и не ответили на последнее, хоть я трижды задал вам вопрос сей.

— Быть по-твоему, милок, отвечу я на вопросы твои, но ты не перебивай более рассказ мой, — по-матерински да по доброму со всей снисходительностью ответила старица. А затем грозно так зыркнула на старика, да брови подняла вопросительно.

Старик молча кивнул и снова сел на табурет.

— Для начала отвечу на крайний вопрос твой, уж больно ты хочешь знать кто мы и откуда тайны сии ведомы нам, — продолжила старуха. Гирион в чаянии истории старицы, аж в рот ей заглядывал.

— Мы – три женщины, вечные, мудрые. По ошибке нас сёстрами кличут. Но не сестрицы мы и не родственницы, а матери три – богородицы. Повитухи мы и народницы, души человеческой путеводицы. Абсолютную Волю в мир приводящие. На службе мы у человечества и у Отца нашего. Ни того, кто в Небесах, ни того, кто подле них, в Поднебесной их. А у того Отца, кто над всем кон Свой установил. И над теми, кто в Небесах и над теми, кто под ними, в Поднебесной их.

«Богохульство, не иначе» — возмутился про себя старый кузнец.

— Не помышляй о нас, что попираем мы богов твоих и хулу разводим на них, — как бы ответила старица на мысли его.

— Не низвергнуть мы пришли богов твоих, но возвысить. Ибо Абсолютной Воле Отца Всевышнего они подчиняются, в том числе и Отец ваш Небесный и Аврора-Мать, что земля ваша и все боги Небес и ангелы Поднебесной – все подчиняются высшей Воле Его, в Святилище Разума Его пребывающие. Отец ваш Небесный кон хранит Мироздания, потому и вам заповедал его блюсти. Аврора-Мать — наследие ваше, тебе в управление доверенное. По кону ты наследник её.

— Правду – творят люди, по Воле Его или от невежества своего. Мы же ведаем Абсолютную Истину. Поведаем и тебе малость об Истине той:

— То, что правдою зовётся, С точки посмотри иной В кривду тут же обернется, Не устоит под Истиной.

То, что кривдою зовётся, Поверни ты стороной, В Истину она вернется, И откроет свет другой.

То, что в свете очи слепит, И скрывает тенью всё, То, что скрыто, не забыто, В тьму времён низвергнуто.

Всё, что там во тьме таится, Невеждами зовётся злом, А как нагрянет их зарница, Тайны все станут добром.

— Ах, какие прекрасные строки! — вдруг, молвила юная-девица.

Гирион замер. Лик его омрачился.

— То есть – всё, что сказано вами есть Правда? Тьфу, то есть Истина?

— Так оно и есть, милок — ответила женщина-старица.

Вдруг, у Гириона проступили слёзы. Он поднял руки к лицу своему и начал было утирать их, но совсем не справлялся с этим. Чуть успокоившись и сбив дыхание своё он заговорил:

— Всё это время я думал, что отец мой не любил меня. Я думал, что наследником будет мой старший братец, Тифон. Отец позволял ему всё. Любая выходка его была прощена ему. Любая подлость тут же забывалась. Меня же он испытывал грамотой, изнурительными испытаниями и, конечно же, тяжелой работой в кузнице.

— Он никогда не одарял меня вниманием своим. Ни разу не слышал я от него похвалу мне отданную. Я лишь слышал огорчение его в разочарованном хмыканье его, и всегда видел как он отводит глаза от меня. Он всегда говорил нам о величии Царства его и о том, что мы унаследуем его.

— Но как?! Как мы можем оба унаследовать его, если наследник может быть только один? Я задавал себе этот вопрос всякий раз, когда он показывал владения свои с высоты башен цитадели его. И когда он, вдруг, умер — свет Царства его и всё величие его пало в этот же день. Никто не верил в смерть его. Многие думали, что бессмертен он. И в том числе верил в это я.

— Престол Отца моего занял брат мой, Тифон, по кону наследник его. Но правил он безумно и бесчинствуя, – насилием правил он. Не рассудительно он принимал решения, ведь советника Отца – десницу его, Джарайя Премудрого, он изгнал с владений Царства Отца моего.

— А что же касается меня, то погнал он за мной всю стражу свою, нанял убийц из людей и награду за меня высокую назначил.

— Как жаль, что я был тогда слишком юн, чтобы понять происходящее. Джарайя поспешил взять меня с собой и спас меня от козней брата моего.

— Владения Царства прежнего расширились. Войною брат мой, Тифон, достигал всех за границами Царства, в рабов превращал их. Убивал он всех, от мужчин и стариков, до матерей и сыновей их. Отнимал всё богатство их, скот, зерно, металлы и камни драгоценные, и главное богатство — дочерей их.

— Я же спрятался далеко от границ царства отца моего, но я знал, что это за мной брат мой отправляет воинов своих, ища меня, чтобы убить.

— Всю жизнь свою я прячусь и страшусь злобы брата моего. До глубоких седин своих я прожил здесь в этой треклятой кузнице. Ни в чем не мог найти я утешения после гибели Отца моего. Тысячи изделий я выковывал и отправлял в печь обратно, ведь не унимали они мою боль ни на толику. Как мертвец я проживал жизнь свою, не видя света Солнц, ни неба над головой. Сам не зная что, я искал нечто, способное вернуть меня к жизни.

— И вот вчера, как мне казалось, я выковал то, что я искал все эти годы. Но встретил вас, милые женщины. Я впустил вас в дом свой и под плащами увидел красоту и стать вашу, какой ранее я ещё не видывал. Вы впустили в моё сердце надежду, что в мире сем есть не только лишь мрак, какой вижу я во всех человеках. В вас же я увидел свет прекрасный, ничего более жизнерадостного ещё не попадало в моё сердце.

— И вот вы говорите мне, что не от рода человеческого вы, а от самого Отца вашего, который сам над Отцом моим Небесным и над Матерью-Землёй моей, Авророй. И вера и надежда, которую только что подарили вы мне в род человеческий, вы тут же и отняли.

— Вы сообщили мне страшную Истину, которую я боялся признать всё это время, и от которой прятался я на краю Земли, моей Матушки. И для чего было дарить мне надежду, а затем отнимать её, причинив мне столь много боли, напомнив мне об Отце моём и подлости брата моего? Для чего вы явились ко мне? — в последних словах Гириона была молебная нотка.

В хижине будто бы сжался весь воздух. Напряжение нависало над всеми ними. Гостьи то и дело переглядывались друг на друга, как бы снова решая, кто из них начнет говорить.

Глава 3: Пророчество

— Мы ведь к тебе не просто так пришли, батюшка, — молвила синеокая женщина, — Знаем мы, что ты выковал накануне дня сего. Вещица твоя — Алатырь, камень первозданный. Всем камень – камень! Знай же Отче, что по кону ты наследник отца своего. И родится отрок твой, и будет наследником твоим, в час...

— Это у меня то? Наследник? — взметнулся в воздух Гирион со своего табурета, да как вскинул от изумления брови, что казалось будто поднялись они до седин головы его. — Уж не надсмехайтесь вы над стариком, совесть то имейте, в конце концов! Ну нет у меня ни жены законной, ни силы мужеской, откуда же мне наследник родится?

Нахмурилась Быля-старица, да как вскинет палец к губам старика, что за шторкой усов его скрывались. Более не произнесла она ни слова. Но Гириону хватило понять всё и без слов, и он тут же молча присел на табурет.

— Родится отрок сей саморожденный — Дар Всевышнего, в час когда минует его Погибель его, и когда никто уже не будет ожидать рождения его — как ни в чем не бывало продолжила Доля-матушка, — И наречётся людьми во истину имя ему — Сын Всевышнего, – ибо тот он, кто сладит всё, что не сладилось, и одарит всех, кто одарится. Тем и возвысится до небес он. И станет камнем краеугольным, на ком мир сей устоит! — И пока говорила она сие пророчество, воздух в хижине завился, да закучерявился, сильный ветер подул в ставни закрытые, так, что дребезжать они стали.

Испугался старик, но не мог очей своих оторвать от омутов женщины синеокой.

— Избран он будет в день взросления своего – будут дарованы ему 3 книги – Книги Конов Мироздания, и доверены они будут ему в управление. Мудро поступит он с даром сим, — установит он милость над всеми человеками, оградив их от рока злостного, что Законом Справедливым совершается, и от Суда Небесного избавит их, что вершат боги над людьми. И воздадут все люди ему почести и слова хвалебные в молитвах своих, люди, которых вовеки он установит превыше богов небесных и ангелов Поднебесной.

«Да что же это за богохульство!» — рассердился Гирион, не подав этого своим видом, так как не мог он и пальцем шевельнуть, а только лишь мысли в голове своей воротить — «Неужто и правда люди будут богами править? — Ну вздор же!».

— Но в сей же час рождения Сына Всевышнего — явится на свет другое дитя, — всё не останавливаясь ни на секунду продолжала пророчить синеокая женщина, — Одна будет матерь у них, и не будет Отца у них на Земле-Матушке Авроре. Станут жить они бок о бок в дни отрочества их, и в дни юности их. Позабудут они вражду отцов своих, перемирятся братья названные между собою, и полюбят друг друга.

— Но вскоре сын отступника и предателя рода царского, преисполнится зависти на брата своего, – Сына Всевышнего, что управляет тот волею богов волей своей. О чем бы не просил Сын Всевышнего — все даровали ему боги, за кого не вносил бы милость он, всем прощено было. И в тайне брат его названный будет ожидать день тот, — день вознесения своего на престол отца, по крови ему родственного, что по кону лишь Сын Всевышний наследует.

— И затеет он братоубийственную вражду против наследия Царя Справедливого. И отнимет он книги великие, Сыну Всевышнего дарованные. И великое проклятие сотворит против всех людей Авроры-Матушки, используя власть их. За что нарекут его Сыном Погибели, и не войдёт он в славу Отца Всевышнего, и бесславно будет житие его. Поразят его и Боги карою страшною, за то, что отверг он пол лица Земли-Матушки Авроры от поклонения им. И опустится мрак на Землю-Матушку Аврору и уляжется он на земли царства Яснего.

Сидел Гирион тихонько с ртом разинутым, но как бы не хотелось ему гостьям поверить, никак не мог он. «Небылицы какие-то» — думал он про себя. Где ж это видано, чтобы старики под седину и морщины бесчисленные наследниками обзаводились.

— И взмоют в небеса клоки земли царской, что проклятием будут поражены, — всё продолжала Доля-матушка. Очи её становились всё мутнее и мутнее, и пророчила она так, словно не могла никак остановиться, — И будет вынуто и оторвано Сердце Авроры-Матушки – Царство Яснее, и в воздухе будет парить оно, коль не родится тот, кому суждено проклятие сие снять — дитя семени царского и имени доброго. Но не Сын Всевышнего это будет, а тот, кто вернет величие его и память об отцах его. Спасителем всего рода человеческого он станет и нарекут его Сыном Человеческим.

Для Гириона всё это напоминало то, что можно было услышать от всяких безумных оракулов, – оборванцев и тех ещё крикунов, что затворниками зовутся. Но те то были грибами избалованы, и впадали в такое помутненное состояние разума только в ритуалах своих. Женщина же синеокая ни с того ни с сего застыла с распростёртыми спереди руками. Как бы что-то держащими перед собой. Очи в омуты непроглядные обернулись, и веки лишь у неё подёргивались. А волосы, что в две косы были сплетены, как от ветра сильного за спиной её колыхались.

Хижина озарялась сиянием от Исти-девицы. Всё было в лучах света алого от волос её, и в лучах света яркого от лика её. Сама же Исти как бы парила над землёй, а очи её – искорки, полыхали как огонь неугасимый, и не моргали совсем.

Быля-старица сидела за столом. Лик её был к небу обращён. Слепые очи её белым светом озарялись. Коса её как змей извивалась. А перстом руки одной водила она по воздуху, как бы читая книгу, что перед ней. Но книга сия невидима была.

— Пророчество сие будет на камне высечено, в веках утверждено. Многие будут выдавать себя за Спасителя. Но только тот будет истинным, кто сумеет поглотить льва. И лев станет человеком. Блажен он будет! А тот, кого лев поглотит. И лев станет человеком. Проклят тот будет! — увещевала Доля-матушка.

Дивился старик от каждой речи пророческой, но не мог показать этого ни выражением лица своего, ни словами выразить.

— Во истину станет Спаситель надеждой для Авроры-Матушки и для всех обитателей её. — всё продолжала Синеокая. Но не мир он принесёт, а войну — войну до последней души человеческой. Поколения сменятся, а война сия не прекратится. Души телами обновятся, а война сия будет охватывать царство за царством, за душою душу. — Весь мир ополчится на Спасителя и верных его. Содрогнётся Воля его, но не отдаст её никому. Устоит он на каждой стези своей. Меч свой обернёт он на себя самого, чтобы вырезать все части свои, что от стези его отворачивают.

Ставни распахнулись, застучали от ветра стихийного. В миг принялся буянить ветер, поднимать всё в воздух и кружить ураганом по всей хижине кузнеца. Ужаснулся старик от пророчества сего. А сам мог лишь глазами вертеть. Взмахнула Исти-девица рукой, как вдруг ставни все в миг захлопнулись. Перестали дрожать они. Ветер стих. И всё как бы в движение пришло.

— В небеса взмоет душа его! — тут же ликующе произнесла русовласая женщина. — До Архонтов вознесётся он. И продолжит в небесах он войну свою. Богов потрясёт Волей своей. И Верой своей устоит перед всеми испытаниями, что приготовят Архонты ему.

— И вернёт он власть человекам над судьбами своими, и разожмёт он кулак, что держит их крепкою хваткою. И прославится в Спасителе всяк человек, верующий и ходящий по стезям его. И взмоют в небеса души всех, кто по всем стезям Спасителя прошел с Волею могучей и Верою несокрушимой. И войдут они в Царство Отца Всевышнего, — в Святилище Разума Его. И так спасутся. Земля же Аврора-Матушка будет ожидать возвращения их, дабы исцелили они раны её от бедствий страшных и дней ненастных.

Какое-то время полная тишина царила в хижине кузнеца. Старик даже если и хотел было что-то сказать, но не мог он ни одной своей мысли связать воедино. Женщины вещие стояли и смотрели на Гириона, как бы собираясь уходить. Посмотрел кузнец в окна, а за ставнями уже и зорька утренняя пролила свет свой.

Встал старик с табурета, кругом шла голова его. Оклемался чуток, и говорит он женщинам вещим:

— Многого я не понимаю, милые женщины. Но верю я вам, что подлинно вы от Отца Всевышнего, и вижу по вам, что истиной вы владеете. Но скажите мне на милость, долго ли мне ждать чадо сие? Какое имя ему мне дать? Как уберечь его от злых умыслов брата моего?

— Хи-хи-хи! — прикрывала ладонью свои пышные губы Исти-девица.

— Не переживай, батюшка, – имя к нему само придёт, — отвечала Доля-Матушка.

— А от умыслов злых убережёт его сама Истина, — сказала наконец Исти, так, будто давно хотела что-то сказать.

— Ну а теперь, милок, нам уж и идти пора! — вклинилась Быля-старица.

— Это как уж пора?! — дивился старик, — Объясните, прошу вас, что всё это значит?!

Вещие женщины выстроились в ряд по старшинству. Быля грозно смотрела на старика, и протянула свои руки вперёд, как бы ожидая что-то получить от Гириона. Кузнец постоял, потупил в пол, почесал затылок.

— Ах да, ваши одежды! — вспомнил он наконец. Повернулся старик и пошагал в кладовую, а пока шёл, он и говорит, — И всё же, сколько мне ожидать чадо сие, вы мне так и не ответили на вопрос сей?

Посмотрел Гирион на камни, а там и нет одежд тех прекрасных. Заволновался кузнец, но деваться некуда, побежал он женщинам вещим правду о пропаже рассказывать. Смотрит, — а тех уж и след простыл. Вышел из хижины, глядит по сторонам, а ни там ни сям нет уж никого. Удивился старик и сразу же опечалился.

Зашёл он в хибарку свою, упал на табурет безрадостно. Задумался: «Сон ли это был, или взаправду всё приключилось?». Прокрутил в голове всё, что произошло, да по нескольку раз. Долго он думу думал. А после негромко вслух произнёс:

— А что если и впрямь Алатырь, что я выковал, не камень вовсе, а дитя человеческое? Иначе как мне старику сделаться отцом?

Поверил он в мысль свою всем сердцем. И решил он изделие своё проведать.

Пришёл он в кузницу. А камень его теплотою дышит, да светом изливается. Долго старик любовался им. Когда смотрел он на него, мир и покой царили на душе его. Сорок дней он ждал, сорок ночей он не смыкая глаз, не считая дней. Ни голод его не тревожил, ни боли старческие. Напротив, даже лучше себя он почувствовал, оттого и не хотелось от камня ему отходить.

Но не мог старик больше ждать. Он всё ждал, когда же Алатырь наконец разродится и явит ему чадо его, пророченное. Решил кузнец поторопить приход его. И следующие сорок дней и сорок ночей, что он только не делал, чтобы ускорить ход времени.

В печи его грел, в кузне молотом бил, да мехами обжигал. А ему не почём были удары все, и вся мощь огня кузницы.

В землю сажал, светом солнца питал, да водою поливал. Но там где посадит он Алатырь, земля переставала жизнь давать.

Колыбельные пел, одеялом укрывал, да ласково поглаживал, А он всё никак, да ни в какую, на свет сей не выглядывал.

Потеряли люди кузнеца. Не выходил он совсем в свет. Стали проведывать его, – так и узнали о камне Алатыре его.

Толпы вокруг собирались, чтобы посмотреть на камень сей. Улыбками и радостью он всех он одаривал. А Гирион так и сидел у камня, глаз не смыкая.

Глава 4: Тени Солнца

Быстро, словно пожар по сухой траве, разнеслись по землям слухи о камне могучем. Из уст в уста передавали люди дивные рассказы: будто излучает он саму жизнь, дарует здоровье и прогоняет хвори лютые. С каждым пересказом обрастали те слухи новыми чудесами да небылицами, и казалось уже, что нет в целом свете силы более целительной.

Дошли те слухи и до царя Тифона. Молва облетела всё царство его. Царь тот был стар изрядно и тяжко болен: тело его иссохло, очи померкли, и самые искусные лекари лишь разводили руками, не в силах облегчить его страдания. Потому и ухватился он за весть о загадочной штуковине, что последней надеждой была его.

И повелел он немедля отрядить верных людей своих на Софиус — Остров Змеиный, дабы изъяли они камень волшебный и привели к нему хозяина его.

И вот ранним утром, когда туман ещё стелился по узким улочкам, а небо только-только начинало сереть, в двери старой кузницы с грохотом вломилась стража в чёрных латах, с лицами, закрытыми глухими забралами. Ворвались они, звеня оружием, опрокидывая утварь, и замерли, толь от восторга, толь от ужаса. В дальнем углу, у самой печи, сидел старик, сгорбленный и неподвижный, а на печи той покоился Алатырь — всем камень камень! И исходило от него тихое, ровное свечение, от которого тени по углам жались к стенам, не смея приблизиться.

Обомлели стражники, узрев чудо сие. Забыли они на миг, зачем пришли, и стояли, не в силах оторвать взгляда от камня, что теплом дышал и светом изливался.

Капитан стражи, муж свирепый и грубый, с лицом, изуродованным страшными шрамами, толи зверь какой постарался, толи пламя — рявкнул так, что эхо прокатилось по кузнице:

— Старика схватить, побить, связать, высечь на площади! Камень изъять и поставить передо мной!

Голос его был хриплым, словно скрежет ржавого железа.

Старик медленно поднял голову и посмотрел капитану прямо в глаза. Взгляд его был спокоен и печален, и тихо, но внятно он произнёс:

— Горе вам, ибо не знаете, у кого крадёте…

Капитан рассмеялся сиплым, лающим смехом, запрокинув голову.

— Знаем, старик! — прохрипел он. — Всё-то мы про тебя знаем. И царь Тифон, брат твой, всё уже знает. Довольно речей!

Но не успели стражники и шага ступить к Гириону, как тот, не сводя глаз с камня, прошептал над ним напоследок, всего одну фразу — так тихо, что никто не расслышал её. И в тот же миг прекратило биться сердце старого кузнеца, и бездыханным он пал наземь.

Стражники ужаснулись, отскочили от камня как ошпаренные. Никто из них не решался теперь не то что к Алатырю прикоснуться, но даже приблизиться к нему.

На отказ пошла вся стража брать камень сей и грузить в телегу.

— Да, чтоб вас поимели! — выругался капитан, — Сброд безмозглых суеверных сучьих детей. Сам всё сделаю!

И, растолкав своих же воинов, он решительно шагнул к Алатырю. Протянул руку и возложил ладонь на поверхность камня ребристую, на письмена рунные.

И вдруг почувствовал, как кожу на лице его будто кто-то тянет, стягивает, разглаживает. Он вскинул свободную руку к щеке — и не поверил своим пальцам: глубокие шрамы, что десятилетиями уродовали его лицо, затягивались на глазах, исчезали, словно их и не было. Кожа стала гладкой и чистой, как у юноши.

Поразился капитан, рванул с пояса кинжал, что наточен был до блеска, поднёс лезвие к лицу, как в зеркало глянул в него, — и увидел в нём отражение своё: ни единого шрама, ни единой отметины. Дикий восторг охватил его, и он, не веря самому себе, закричал, созывая стражу, чтобы и они узрели чудо сие. Увидев преображённое лицо командира, стражники было кинулись к камню, дабы и самим исцелиться.

— Отставить! — взревел капитан, всё ещё ощущая ладонью непривычную гладкость собственной щеки. Голос его прозвенел так, что стражники вздрогнули. — Старика в мешок! Камень сей — в телегу! Да поживее, шевелитесь, оболтусы!

Стражники, ещё не оправившись от изумления, неохотно подчинились. Но камень, что мгновение назад исцелил их командира, был неподъёмным и будто живым: он выскальзывал из грубых лап, ускользал, словно не желая покидать кузницу. Пыхтя и бранясь, воины перекатывали его по земле, подкладывали верёвки, и наконец, с помощью холщовых простыней, с великим трудом взвалили на телегу, которая жалобно заскрипела под непомерной тяжестью.

Тело старого кузнеца безо всякого почтения запихнули в грязный мешок, крепко завязали и поволокли по земле, поднимая пыль, словно тот был набит лошадиным навозом иль отбросами. Собравшиеся зеваки — ремесленники, торговки, босоногие дети — глядели на это зрелище, и по толпе пробегал смех, несмотря на ненависть к царю и его приспешникам, что жила в каждом сердце. Затем мешок грубо перебросили через седло коня, и всадники взобрались на своих скакунов, готовые тронуться в путь.

И тут из толпы, выступил какой-то оборванец с бегающими глазами. Бранился он и людей расталкивал во все стороны. Кланяясь и заискивая, принялся он требовать у капитана обещанную плату за то, что указал мол, где старик скрывается. Капитан, не удостоив его и словом, вдруг, не слезая с коня, резво взмахнул мечом. Сверкнула сталь, описав широкую дугу, и оборванец рухнул навзничь в грязную лужу, которая в тот же миг окрасилась багровым. Никто не ахнул, никто не вскрикнул — только ветер прошелестел по притихшей улице, и толпа отпрянула, пряча глаза.

Телега, гружёная чудо-камнем, уже катила к горизонту. Долго ещё смотрели жители острова ей вслед, не в силах отвести взгляд от камня, что мягким светом озарял удаляющийся путь. Заворожил он их, врезался в память так глубоко, что ничем потом не выжечь было этого видения — ни временем, ни вином и не элем, ни бедами новыми. Стояли они в молчании, словно провожая не камень, а саму надежду, увозимую прочь.

***

В ту пору царь Тифон лежал в своих покоях, распростёртый на высоком ложе под тяжёлым балдахином. Был он столь немощен, что не мог уже и шевельнуться. Даже молвить слово единое давалось с превеликим трудом ему: язык не слушался, и голос, некогда громогласный и властный, обратился в едва различимый хрип.

Хворь забрала его молодость уже очень давно, высосала все соки, изгрызла кости и обратила его тело в иссохшую оболочку. По виду его казалось, будто прожил он не одну, а десять жизней, и каждая из них оставила на нём свою отметину. Кожа обтягивала череп, как пергамент, руки лежали, словно сухие ветви, а в груди, в этом бренном сосуде, казалось, не осталось ни единой искры жизни — будто сама смерть избрала его тело своим жилищем.

Тифон уже много недель не ведал сна. Даже дурманящие настои и заунывные песнопения жрецов не могли погрузить его в спасительное забытье. Самые искусные лекари, знахари и прорицатели со всех провинций, сбившись с ног, денно и нощно трудились лишь над тем, чтобы господин их прожил ещё один день. Их усилия были тяжким, бесконечным торгом со смертью, и каждый прожитый царём час стоил им невероятных трудов.

И вот, когда, казалось, уже ничто не могло нарушить душный покой умирающего, тяжёлые двери покоев распахнулись с глухим гулом, и на пороге, словно небесное светило, занесённое в мрачную пещеру, показался Алатырь — всем камень камень! Тёплый, живой свет его разлился по покоям, разогнал тени по углам, и даже золочёные украшения заиграли, будто проснулись ото сна. Свет этот проник и под отяжелевшие веки царя, и случилось нежданное да негаданное: Тифон медленно, с усилием, приоткрыл очи.

Мутный взгляд его заметался по покоям, но тотчас устремился к сияющему камню. Царь задышал чаще, тонкие ноздри его затрепетали, а иссохшие губы задрожали, силясь произнести что-то.

— По-о-обли-и-же! — выдохнул он, и голос его был похож на шорох осенней листвы.

Мейстер, седовласый старик с подобострастным лицом, склонился ниже, едва не касаясь ухом уст господина.

— Вы что-то изволили, мой господин и господин всех богов? — прошелестел он.

— По... Кркх-кха-кх! — захлёбываясь, прокашлялся Тифон, и жилы на шее его вздулись. — По-обли-же-е! — повторил он, на этот раз с гневом, но всё тем же громким, натужным шёпотом, в котором угадывалась прежняя повелительная ярость.

— Прошу прощения, мой господин и господин всех богов, — запричитал мейстер, пятясь и кланяясь, — Стража! Прошу, поднесите эту… эту вещь поближе, прямо к покоям господним!

Стражники, державшие камень, переглянулись между собой: они не понимали, как можно подойти с ним ближе, если и так стояли у самого ложа. Но, помедлив мгновение, они нерешительно шагнули вперёд, и камень, плывущий в их руках, как живой свет, озарил лицо умирающего царя.

Алатырь поднесли так близко, что Тифон мог бы дотянуться до него вытянутой рукой. И царь не мог оторвать от него своих глаз. Забылись на миг и боль, и удушье, и долгие годы немощи: взгляд его прикипел к камню, как к последнему источнику, в котором теплилась сама жизнь. И в тусклых глазах его, впервые за долгие годы, зажёгся живой, алчный огонёк.

— Оставьте меня! — вдруг произнёс царь, и голос его, к изумлению слуг, прозвенел неожиданно громко и твёрдо. — Все вон! Убирайтесь! Прочь! — продолжал он, уже не шёпотом, а почти прежним властным рыком, и в этом рыке слышалась та сила, что, казалось, давно покинула его иссохшее тело.

Стражники и слуги попятились к дверям, кланяясь и не смея поднять глаз. А по высохшему лицу царя медленно растеклась улыбка — жуткая, торжествующая, обнажившая жёлтые зубы. Как же давно он мечтал вновь повелевать всеми, как сладостно было ощущать, что слово его снова заставляет людей дрожать и метаться.

Когда тяжёлые двери затворились, Тифон остался наедине с камнем. Долго смотрел он на чарующий Алатырь, и взгляд его был полон жадности и надежды. Он всё ещё не мог прикоснуться к нему. Пытался пошевелить хотя бы одним пальцем, но пальцы не слушались, лежали, как чужие, как мёртвые сучья. И вдруг…

Сперва едва уловимо, где-то в глубине, он ощутил, как кровь побежала по жилам, обжигая окоченевшие части тела. Словно раскалённые ручейки, она потекла от сердца к самым дальним конечностям, возвращая им давно забытое тепло. Пульс застучал в висках, в запястьях, в кончиках пальцев, и сердце, что столько лет едва трепетало, принялось разгоняться всё быстрее, всё увереннее.

И тогда царь внезапно поверил, что может поднять руку. И в тот же миг ощутил, что и впрямь может. С неимоверным усилием, но всё же — он пошевелил пальцами. Они отозвались, хоть и неловко, как после долгого сна. Затем он медленно согнул руку в локте и поднёс её к лицу, долго рассматривая, будто видел впервые. Не мог он поверить, что сие происходит с ним, — ведь он похоронил себя уже очень давно, смирился с участью живого мертвеца.

А рука на его глазах розовела, наливалась жизнью, кожа её уже не походила на сухой пергамент. И тогда, окрылённый, он потянулся к Алатырю. Ему уже докладывали, что капитан стражи полностью излечил свои шрамы, лишь прикоснувшись к камню. Поэтому вера царя была крепка, как никогда.

Едва ладонь его коснулась узорчатой, граненой поверхности, и к рунам огненным, как по всему телу, от темени до пят, словно разом загорелись тысячи огней. Не обжигающих — но живительных, тёплых, пробуждающих каждую клетку. Это было похоже на то, как если бы сама весна хлынула в ледяную тюрьму его плоти.

Кости его, что прежде были хрупкими, как сухие прутья, начали крепнуть, наливаться невиданной прежде силой. Мышцы, истончившиеся за годы недуга, вновь обретали плоть, наполняясь кровью, горячей и быстрой. Внутренности же его, что столько лет держались лишь на травах да эликсирах, пробудились.

Впервые за долгие годы Тифон ощутил, что тело его — не обуза, не гниющая клетка, а сосуд живой, полный мощи и желаний.

Несколько дней после прикосновения к Алатырю царь ещё не мог подняться с постели — тело, отвыкшее от движения, возвращалось к жизни медленно, но верно. Однако вид его уже был таков, что слуги, входившие в покои, застывали в изумлении, не в силах скрыть испуг и восторг разом. С каждым часом Тифон молодел на глазах: щёки его округлились, кожа перестала походить на сухую кору, и даже дыхание сделалось ровным и глубоким, без прежних свистов и хрипов.

Когда же его, по царскому обычаю, омыли, умастили благовониями, остригли длинные, спутанные волосы и придали редкой бороде благородную форму, Тифон и вовсе перестал походить на того умирающего старика, каким был ещё недавно. В зеркале, что поднесли слуги, отражался уже не скелет, обтянутый кожей, а зрелый муж, исполненный достоинства и мудрости. И всё же в глубине его новых, блестящих глаз таилась всё та же змеиная жестокость, что не смогла изжить никакая хворь.

Как только силы окончательно вернулись к нему и ноги впервые за долгие месяцы твёрдо ступили на мраморный пол, Тифон первым делом принялся восстанавливать порядок, как он его понимал. Узнав, что тело брата его Гириона, уже почерневшее и иссохшее, было доставлено в столицу в мешке, он пришёл в ярость. Но не от любви к брату, а от уязвлённой гордости: как смели эти черви так обойтись с царской кровью!

И повелел он похоронить Гириона со всеми почестями, подобающими царской особе: в лучших одеждах, на священном холме, с участием жрецов и под завывания плакальщиц. А капитана стражи, того самого, что приказал запихнуть тело кузнеца в мешок и волочить по земле, немедля казнили, да не простой смертью, а мучительной, в назидание всем, кто забывает о величии царского рода. И всё это было не от доброты, не от поздней братской любви, а от бездонного тщеславия и гордости, что пылали в груди Тифона ярче любого огня.

***

Слухи о чудесном исцелении и помолодевшей стати царя разлетелись по всему его царству быстрее ветра. Князья и вельможи, ещё вчера избегавшие двора, теперь наперебой слали гонцов, предлагая царю своих дочерей. За три дня Тифон выбрал невесту — юную княжну из покорённого рода, чья красота и кротость должны были скрепить новый союз и подарить царству наследника.

Тифон долго стоял у могилы брата, один среди голых холмов, под низким, свинцовым небом. Ветер трепал его помолодевшие волосы, бросал в лицо колючие песчинки, но он не замечал их. Он чувствовал себя сильным, живым — впервые за десятилетия. Кровь в его жилах бежала быстро и горячо, грудь дышала полной мерой, и даже холодный воздух казался ему сладким. Он смотрел на свежий могильный холм, под которым лежал его брат, и улыбался.

— Неужели ты и правда думал, что Отец полюбит тебя вместо меня? — надменно произнёс царь, и голос его, подхваченный ветром, разнёсся над пустошью.

Он запрокинул голову и закатился смехом, громким, лающим, будто это было самое смешное, что случалось за всю его долгую, мучительную жизнь.

— Ты, жалкий кузнец, возомнил себя наследником! Ты, всю жизнь ковавший в своей дыре, как последний раб!

Смех его оборвался так же внезапно, как и начался. Царь умолк, прислушиваясь. Ему показалось, что кто-то стоит за его спиной — совсем близко, так близко, что он почти ощутил чужое дыхание на своём затылке. Медленно, стараясь не выдать дрожи, Тифон обернулся. Никого не было. Только могильный холм, да чахлая трава, гнущаяся под ветром. Царь нахмурился, тряхнул головой, прогоняя наваждение. Наверное, это просто ветер, или старые страхи, что не хотели отпускать его. Он не придал этому значения — слишком много дел ждало впереди.

Он уже приказал готовить пир на весь мир. Свадьба будет через неделю. А камень… камень он велел вмуровать в стену своей опочивальни, прямо напротив ложа, чтобы всегда был рядом. Тифон сам проверял, как работают каменщики, сам осматривал кладку, и даже приказал сделать для Алатыря особое углубление, чтобы ни один луч его света не ускользал от царского взгляда.

С той поры каждую ночь, едва слуги гасили светильники и оставляли его одного, Тифон не ложился спать. Он садился напротив камня, на низкую скамеечку, и смотрел. Смотрел долго, не отрываясь, пока глаза не начинали слезиться. А затем поднимался, брал мягкую тряпицу и начинал натирать камень. Медленно, бережно, круговыми движениями, как святыню.

Почти всё время царь проводил так: сидел напротив Алатыря и выискивал на нём пятна грязи, которые тут же принимался оттирать. Пятен, конечно же, не было. Камень сверкал и был отполирован до блеска, отражая огонь масляных ламп. Но царю так не казалось. Чем больше он его тёр, тем более тёмным, почти чёрным, он ему представлялся. Эти пятна, эти тени, что мерещились в глубине камня, он никак не мог стереть, и это сводило его с ума.

Слуги шептались, что государь всё чаще заговаривает с камнем, что по ночам из его покоев доносятся то ли молитвы, то ли проклятия. Но никто не смел войти без зова. А Тифон всё тёр и тёр, уже не замечая, что тряпица давно истлела в его руках, и что он скребёт камень ногтями, сдирая пальцы в кровь. Но ему всё казалось, что тьма внутри камня растёт, расползается, и он никак не может её остановить.