Аконит

Глава 1

Полдень. С балкона особняка тянулся старый черный плющ, впиваясь в мраморные стены. Он шел по узковатой дорожке сада, вдоль остриженных ровными полусферами кустов, а в воздухе тянуло розами. Говард задумчиво обводил взглядом линию горизонта, рваную из-за кучи деревьев вдали, и молчал. Ее фигура вспыхивала около ворот, словно гром средь ясного неба, когда повозка неосторожно тормозила и поднимала пыль с подъездной. Солнце неприятно касалось кожи, кожи их обоих, оставляя легкую тлеющую кайму. Старший из детей Морриган никогда не выходил на улицу в дневное время, зачем уж терпеть такие терзания, однако стук колес и ее запах он услышал издалека. Говарду не нравилось встречать сестру. Скорее он ненавидел этот момент куда больше, чем все то, что обычно приносило живым и неживым искреннее отвращение. Но он всегда это делал, снова и снова, будто это что-то меняло.

Сегодня он выглядел особенно спокойным. Длинноватые пряди белых волос оканчивались чуть ниже мочек уха, развиваясь по ветру. Его прическа стала воплощением каких-то двух крайностей: местами аккуратная, собранная, без сучка и задоринки, однако отдельные пряди приводили образ в состояние хаоса. Она, конечно, сразу это заметила. Темно-синий фрак с белой накрахмаленной рубашкой, перстень, подаренный ею же, сверкнул на костяшках пальцев. Гвиневру обуревало странное чувство, но она делала несколько шагов навстречу. Здороваться, как обычно, они не стали, а лишь молча выходили за ворота, следуя к посадке неподалеку.

Вампирша нервно покачивала головой, покусывая щеки изнутри. Они шли уже минут сорок, и все еще не проронили ни слова, это жутко ее изводило. Лицо Говарда же, напротив, было преисполнено одухотворенным спокойствием, и, с характерной аристократу сдержанностью, он никак не реагировал на жгущее кожу солнце, лишь тихо выдыхая, когда они прятались за кронами ближайшей к особняку посадки.

— Ты так и будешь делать вид, что меня здесь нет? Нравится играть в идиота? — язвительный голос Гвиневры разрывал молчание меж ними. Запахло древесиной и грибами, смесью влажноватой земли и разнотравьем.

Он промолчал. Коротко обведя взглядом ее естество, он тоже заметил в нем что-то… эдакое. От нее пахло плотью и кровью — это дело обычное, но вместе с тем что-то во взгляде, даже в самых кончиках ее развивающихся по ветру белых волос… Что-то было не так. В отличие от сестры, Говард будто нарочно не замечал эти детали. Любой бы сейчас сказал: вы ужасно странны в этот тихий будничный день, но старшему хотелось притвориться, что этот день будет таким же, как все. Как десятки тысяч уже прожитых.

— Грубо, — пауза была прервана через минуты две. Он улыбнулся.

Все это время девушка держала руки скрещенными под грудью, стоя напротив брата, да загораживая ему путь. Ее несдержанного лица коснулась злость.

— Грубо — это когда ты видишь сестру, да молча тащишься с ней куда-то, будто бы с какой-нибудь собачкой. Но я не собачка, черт побери, поговори со мной, Говард!

— О чем же? — он сухо обернулся в сторону источника беспрестанной ярости.

— Ты… — и Гвиневра зарычала, с силой ударяясь ногой о ствол неподалеку стоявшего дерева. То ломалось надвое и грузно падало наземь.

Говард лишь делал несколько шагов по тропинке, а она так же молча следовала за ним. Ярость и непонимание захватывали все большую часть ее тела. Гвиневра нервно выдыхала, глядела на брата, на землю, в небо меж веток. Она переставала ощущать присутствие солнца насовсем, ее мысли были заняты абсолютно другими вещами.

Наконец, посадка заканчивалась, перед ними стелилось огромное поле. Выжженное солнцем и тенью одновременно, а на высоких его стеблях колыхался аконит. Глубокий сине-фиолетовый цвет лепестков делал эту картинку будто бы нереальной, забытой где-то посреди мечтаний, на краях сверкал металлический отлив. Стебли напоминали армию переплетенных копий, легкий ветер вздымал их, заставляя путаться меж собою снова и снова. Стойкий запах бил в нос, горьковатый, ядовитый. Казалось, что если здесь достаточно глубоко вдохнуть, то сердце перестанет биться. Благо, что у этих двоих оно не бьется вовсе. Здесь, когда нога Говарда останавливалась перед первым цветком, он начинал свою мысль, будто бы отвечая сестре на так и не заданный вопрос.

— Тебя не было месяц.

— Что такое месяц? Ты живешь уже… сколько там? Сто пятьдесят лет? Говард, прошу, не строй из себя обиженного, по нашим меркам я отлучилась туда и обратно, — Гвиневра обеспокоено взглянула на брата.

— Учитывая, сколько всего тебе успевается за день, да сколько жизней пропадает под твоими когтистыми руками… напрасно. То месяц — приличный срок. — Уж извини, что я в очередной раз вынуждена объяснять тебе твою же природу. Я лишь утоляю голод, не более. Может я делаю это более безжалостными и не совсем гуманными методами, но… Прости уж, таковы вампирские инстинкты. Если перед тобой разлить лужицу крови, то уж сомневаюсь, что в тебе так же заговорит твоя святая сдержанность.

— И снова этот разговор. Насколько мне известно, нам не требуется столько крови, чтобы утолить обычный голод. Разрывать такое число плоти забавы ради — низменное занятие. С едой не играют, — после своих слов Говард делал несколько шагов по шуршащим стебелькам, продвигаясь вглубь поля, — А вампирская кровь… И вовсе потребности никак не покрывает. Обычная неразборчивая жестокость.

Гвиневра была сильной, упрямой и отдающейся чувствам женщиной. Еще с детства ее тяга к крови переходила все существующие границы, однако из всей семьи именно она оставалась Говарду самым близким человеком. Тот стал первым ребенком Морриганов, и с учетом сложностей зачатия вампирской особи, те еще долго не решались на рождение следующих детей. Гвиневра появилась на свет лишь через двадцать лет после него, и стала для мужчины цветком, что он старательно лелеял в своих руках. Сдержанность Говарда не спасла инстинктивных порывов девушки, и как только она открывала в себе невероятную физическую и прочую силу, ей казалось, что теперь в ее руках власть. Власть вершить суд. Судьей она стала для более слабых, в том числе себе подобных. Тех, кто не достоин пропитания, их горло не заслужило горячей крови, ведь они проигрывают ей по всем параметрам. Гвиневра представляла верх пищевой цепи, что замыкалась ровно под ее клыками, и там, где-то в ее трепещущих ладонях, решалась судьба недостойных. Любимая сестра выросла в самовлюбленное заигравшееся чудовище, но он продолжал гладить ее белые волосы, смотреть в ее алеющие глаза, надеясь однажды разглядеть там хоть капельку рассудка и чувств. И сейчас его пальцы опускались в светлые пряди, а спокойный тон продолжал свою мысль.

— Я все же знаю, что однажды ты поймешь. Пока тебе весело играться с чужими жизнями и быть «судьей», но когда тебя захлестывают подобные ощущения, они быстро приводят к скуке. Это все праздно, бессмысленно, да и… Я знаю, что в остался хоть сколько-то тлеющий фитиль. Хотя бы немного света.

Гвиневра смотрела ему в лицо, словно видя перед собой умалишенного. Она хваталась за бледное запястье на своей голове, одергивая от волос и невольно царапая его ближе к локтю. Говард вытирал руку о край фрака, рана быстро затягивалась. Левый край его губы приподнимался в ухмылке, и он подходил к ней вновь, укладывая ладонь на плечо.

— Ты можешь просто перестать меня учить? Просто не вмешиваться? И перестать строить эти чертовы иллюзии? — она пятилась назад, ее голос почти шипел, а ладони сжимались в напряженные кулаки, — Я уже такая, какая есть. Не пытайся меня перевоспитать, я вырастила в себе того, кого хотела, и не нужно убиваться в мечтаниях, что ты сможешь это переломить.

— Удивительно. Людские особи лишаются максимализма годам к двадцати, а вампиры, видимо, могут сохранять эти глупые черты больше сотни лет. Это забавно. Может, и я таким был, да…

— Ты меня не слышишь… Господи, Говард, какой же ты идиот. Если в ком-то и играет детство и наивность, так это в тебе. Может тебе интересно играть в мямлю, да есть лишь столько, сколько «нужно», но я не хочу пренебрегать данными, что у меня есть. Смирись: я сильнее и жестче, и лишь это является причиной тому, что я себе позволяю. У тебя никогда нет и не было этих черт, ты всегда поджимаешь хвост и радуешься тому, что дают. Фрейлины Кассии и Умы? Прекрасно, буду сосать их запястье по пару раз в неделю, к двухсотому дню рождения засохну и стану подобием чего-то живого. Даже хуже человека, а это и так низ и позор эволюции.

— Гвиневра, — он подходил к девушке еще ближе, крепко схватываясь обеими руками за ее плечи, — Если ты и вправду монстр, то докажи мне это. Я же знаю обратное. Вампирша старалась вырваться. Говард не был слаб, его хватка могла стать для нее препятствием, но младшая лишь вчера выпотрошила с дюжину свежих тел, а значит сил в ней было побольше. И оттого она толкала брата с такой яростью, что он приземлялся на пахучий аконит с глухим и одновременно шуршащим звуком, прокусывая своими же клыками губу. Говард усмехался, растворяясь в дыму и материализуясь за спиной у Гвиневры, намереваясь схватиться за ее запястья, да заломать ей руки.

— Так вот. Если ты монстр, то почему бы тебе не попробовать убить… Меня, к примеру? Уверен, что тормоза у тебя все же есть, особенно когда дело касается тех, кого ты любишь, — впиваясь когтями в ее предплечья, мужчина перекидывал Гвиневру перед собой, оставляя ее уткнуться лопатками в землю. Он фиксировал ее бедра своими коленями и сжимал руки на ее плечах. Стискивал с такой силой, которую никогда до того не проявлял.

— Болван, слезь с меня! — на лице у Гвиневры выступали пульсирующие вены, ее руки ответно напрягались, желая вытащить хозяйку из плена, однако сейчас ее силы практически сравнивались с Говардом. Он никогда не был слабее, несмотря на заблуждение вампирши. Она дышала ему в затылок, терзая пачками такое количество живой плоти, а ему не требовался весь этот фарс и самолюбие, чтобы противостоять кому-то.

— Ну давай же. Хочешь, для чистоты эксперимента отпущу одну твою руку, да суну в нее клинок? Ты вряд ли отсюда выберешься, наши силы не равны, увы. Вот тебе и доказательство — не требуются ванны крови для того, чтобы поддерживать свое кровожадное начало в тонусе.

Он и вправду разжимал левую руку, отпуская правое плечо Гвиневры. Она, словно с цепи сорвавшееся животное, тянулась за рукоятью клинка, что поблескивал в небольшом зазоре меж их телами. Острие утыкалось в середину груди Говарда, где красовалась уже не настолько чистая после их метаний рубашка. Он смотрел в ее глаза, ни секунды не теряя.

— Ну же, покажи, что ты тот самый монстр, которым сама себя провозгласила, — на лице Говарда вспыхивала ирония. Он абсолютно точно не верил, что это случится. Губы застывали в мягкой улыбке, а крепко сжатая правая рука поглаживала большим пальцем левое плечо сестры.

Гвиневра скалилась, брыкалась, рычала и глаза ее наливались кровью. Хоть и руку ей освободили, сильное давление на остальное тело не давало полной амплитуды движений. Злость ее переполняла, в первую очередь злость на то, что ее не воспринимают всерьез.

— Я тебя ненавижу! — прорычав это буквально в его бледное, хорошо сложенное и сегодня по-особенному красивое лицо, вампирша делала рывок. Настолько, насколько ей позволяло ее положение. И этого было достаточно, чтобы серебро преодолевала рубашку, затем ребра, а после…

Подул ветерок. Длинные белые пряди у лица мужчины ударялись о его лоб, рассыпаясь на мелкие, переливающееся на солнце, кусочки. Цвет его глаз казался куда более спокойным, чем цвет глаз его сестры. Он напоминал гнилую вишню, приглушенную, сероватую, но все еще не теряющую свой оттенок. У Гвиневры глаза полыхали алым, особенно когда голос ее переходил на повышенные тона и это откровенное рычание. И только сейчас Гвиневра обратила внимание на то, какая погода держалась вокруг них. Было ветрено, небо не слишком чистое, несколько белых облаков, и отнюдь не тех, что ощущаются легкой ажурной дымкой. Кажется, они могли походить на небольшие тучки, и очень скоро здесь бы пошел мелкий дождь. Воздух стоял прохладный. Вампирской, лишенной тепла кожи он касался не так отчетливо, приходилось выискивать эти тонкие нотки, но и это она запомнила. Если бы ее ладони могли потеть, из ее рук сразу бы выскользнул клинок, но в противовес тому Морриган сжала рукоять лишь крепче. Оцепенение захватывало ее пальцы, они дрожали, и с каждым этим легким подрагиванием хватка усиливалась, будто сработал какой-нибудь дурацкий механизм. Взгляд цвета гнилой вишни становился пустым, лишь только клинок ударял Говарда в грудь, а былое напряжение в теле сходило на нет. Мягкие пальцы спускались по ранее сдерживаемым плечам, и только безжизненное тело падало вниз, к Гвиневре, как его части начинали рассыпаться. На глазах, быстро, будто обычная грязь. Сначала расширялась и разрушалась дыра в груди, затем все остальное, оканчиваясь самыми кончиками когтей. Эта темная пыль будто бы нарочно сливалась с полем аконита, на котором это все и произошло, опадая на лепестки, к земле, укладываясь меж стебельками. Все случилось так быстро, что вампирша не успела заметить на рассыпающемся лице возникшую у нижних век дорожку из слез. Эти слезы — разочарования и горя — это отголоски последнего, что испытал Говард Морриган перед смертью.

***

«Я счастлива, что вампиры не могут спать, иначе его рассыпающееся лицо приходило бы ко мне в самых страшных кошмарах. Я не знаю, как это — любить романтически, затаив дыхание и целуя кого-нибудь темной ночью. Но сестринская любовь мне не чужда. Она — единственное, что осталось от моего брата. И именно этому чувству я докажу, что я не чудовище».

***

— Госпожа Морриган, вот ваш новый клинок, — оружейник вытягивал перед Гвиневрой великолепной красоты лезвие. Оно было верхом аристократичности, изящности, на рукояти пылала пока еще пустая колба, что определенно должна была чем-то наполняться, — Обычно хорошему оружию дают имена. Уже определились?

— Аконит.

— Аконит? Жутко смердящие цветы, но такие красивые… Никогда не мог спокойно дышать возле этой дьявольской рассады. Почему именно он?

— Чтобы не забыть