AIX. Мой милый кролик

Глава 1

Тяжелый бархат штор глушил комнату, не оставляя щели для лунного света. Она стала склепом. Вязкая, гнетущая тишина давила на виски, оттачивая каждый скрип половиц, каждый посторонний шорох до остроты лезвия, что приставлено к натянутому нерву.

Аня ворочалась, пытаясь усмирить бешеный стук сердца под ребрами. Потолок нависал над ней холодной плитой, а взгляд, скользя, цеплялся за углы, где шевелились и дышали немой злобой сгустившиеся тени.

В полумраке очертания знакомых вещей корчились, преображаясь во что-то чуждое и враждебное. Шкаф в углу вздувался гротескным идолом, чреватым неведомым кошмаром. Игрушки на полу были разбросаны, как бездыханные тельца после немой резни. Каждая трещина на обоях, каждая царапина на дереве казалась теперь зловещим, проклятым символом, выжженным на стенах ее детства.

Разумом она понимала: это игра воображения. Но знание это было хрупким, как тонкий лед, под которым зияла черная вода страха, сковывающая тело ледяным параличом. Она боялась пошевелиться. Боялась вздохнуть. А вдруг... за шкафом? А вдруг... из-под кровати? А вдруг... в зеркале отразится не ее лицо?

Собрав волю, Аня поднялась. Бросила вызов самой темноте. Победила ли? Холодный кафель жег ступни, как лед. Каждый вдох давался с трудом — крошечная победа над липким ужасом. Но тревога, словно мелкий колкий песок, набивалась в сознание. Сон отступал, растворяясь без следа.

Внезапно — шорох. Снаружи. Она прильнула к стеклу. Тонкая ткань занавески холодила щеку. Лунный свет, пробиваясь сквозь рваные облака, покрывал мир грязно-серой, болезненной пеленой. Сначала — лишь ветви, корчащиеся в судороге, будто скрюченные пальцы утопленника. Потом — движение. У калитки.

Она прищурилась. Что-то копошилось там. Сгорбленная фигура? Не собака... слишком угловато. Человек? Он что-то искал, методично, почти одержимо шарил руками по промерзлой земле.

Сердце забилось в груди, словно молот по наковальне. Кто? Вор? Убийца? Любопытство — острая, холодная игла — пронзила оцепенение насквозь. Она замерла, наблюдая, растворившись в мраке.

Но то, что копошилось у калитки, человеком не было. Это была фигура в безупречном твидовом костюме-тройке. На отвороте лацкана поблескивали крошечные карманные часы, чьи стрелки бешено вращались, указывая разом на все цифры. Вместо лица — кроличья морда. Длинные усы трепетали от малейшего дуновения. А глаза... Два полированных рубина, мертвенные и неподвижные, впивались во тьму. Существо шарило по земле длинными, неестественно изящными пальцами в перчатках из тончайшей лайки. Нашло. Осколок стекла. Блеснул, как тусклая слеза. И вдруг — резко, с механической точностью, вскинуло голову. Уставилось. Прямо в нее, сквозь стекло и мрак.

Аня ахнула беззвучно — ледяной ком перехватил горло. Бежать! Спрятаться! Но ноги вросли в пол свинцовыми корнями, тело сковал прозрачный, невероятно прочный лёд. Взгляд, предательски, был прикован к этим рубиновым углям. В них плясали отражения уличных фонарей, но глубже таилось нечто иное. Древнее. Нечеловечески мудрое. Знающее. Всё.

Морда исказилась. Неужели улыбка? У кроликов? Хищная, совершенно лишенная тепла. Оно помахало лапой в перчатке. Выходи.

Она отвела глаза, бросив взгляд на темные, слепые окна соседнего дома. Глухая тишина в ответ. В животе скребло холодной пустотой. Инстинкт выл в ней сиреной. Любопытство же тянуло, как водоворот, затягивая в самую глубину.

Шаг. Еще шаг. Каждый грохотал в звенящей тишине, как удар по барабану. Кролик стоял неподвижно, все так же ухмыляясь. Его глаза пылали в полумраке адским, неестественным светом. Тишина сгущалась, превращаясь в плотную, удушливую смолу. Казалось, сама ночь затаила дыхание, присутствуя при этом странном суде.

Аня даже не поняла, как оказалась на улице. Как проскочила мимо спящего отца на нижнем этаже, который слышал любой шорох в доме.

И вот. Аня стояла на против странного существа. Внутри всё сжималось. Но...одновременно, в груди было легко. Настолько легко, что никогда в жизни подобного не случалось.

— Простите... дяденька... — просипела Аня, и собственный голос показался ей чужим, тонким и надтреснутым. — Вы... Вы кто? Настоящий кролик?

Кролик медленно, с какой-то макабрической элегантностью снял перчатки, убрал их во внутренний карман. Склонил голову набок. Раздался смешок — хрустальный, мелодичный звон, но с отчетливой ледяной трещиной внутри.

— Настоящий? Это вопрос перспективы, дитя мое. Я — то, что ты видишь. А видишь ты то, чего боишься. Хи-хи! Но позволь поинтересоваться: что же ты не спишь, когда все порядочные звезды уже давно на своих небесных подушках?

— Не спится... — выдохнула она, машинально потирая ладонью то место под ключицей, где часто ныло и жгло. — Думаю... всё о плохом. Здесь, в груди... будто огонь.

Кролик задумчиво, почти нежно погладил длинный, жесткий ус.

— Ах, ночь дурна. Случается. Но средство есть... Хочешь, покажу диковину? Успокоит. Навеет сладких снов.

— Безопасно? — сомнение сжало горло узкой удавкой. — И... куда?

— Безопасней твоих собственных дум, клянусь! Пойдем... недалеко. Туда, где тени с лунным светом пляшут забытый, мертвый вальс.

Он протянул лапу. Аня замешкалась. Коснулась. Теплая. Неожиданно пушистая. Слишком, слишком теплая для этой ночи. Взяла. Он повел. К парку.

Парк в лунном свете превратился в чуждый, готический ландшафт, в декорацию к чужому кошмару. Она шла, сжимая мохнатую лапу. Сердце колотилось, точно птица, пойманная в силок. Страх опутывал сознание липкой, цепкой паутиной. Лес дышал вокруг древней, спящей тайной. Деревья вставали черными безмолвными стражами, их ветви сплетались в готический, тесный свод. Редкие лучи луны вырывали из тьмы пятна гниющего мха и обнаженных корней, похожих на скрюченные кости. Она чувствовала себя крошечной, затерянной, мухой в паутине. Правильно ли это? Что ждет? Сможет ли вернуться? Взглянула на кролика. Его кроваво-красные глаза смотрели с необъяснимой, почти человеческой... жалостью? Сжала лапу крепче. Шла глубже.

— Дяденька Кролик... откуда Вы? — вопрос вырвался шепотом, тише стука собственного сердца.

Кролик медленно, с неживой плавностью повернул голову. Взгляд был пустым, как заброшенный колодец, и бесконечно далеким.

— Оттуда, где солнца нет, Анечка. Где деревья плачут черной, горькой смолой. Где звезды — лишь слезы, застывшие из пепла. Где колыбельные на распев поют мертвые птицы.

Она нахмурилась, силясь охватить умом немыслимый образ.

— А Вы... там одни? Мама? Папа? Сестренки?

Кролик вздохнул. Звук был похож на шелест сухих листьев, падающих на крышку гроба.

— Были... девочки. Маленькие. Собирали цветы... смеялись. Словно утренняя роса... Но... тени унесли. Однажды. Ночью. Очень, очень дурной ночью. Она забрала все. Прямо как эта... — Он пристально посмотрел на нее. — Страшно тебе? От моей... морды?

Аня поежилась.

— Немного... и холодно... — выдохнула она. — Но... но больше страшит мужчина. В белом халате.

Кролик резко, птичьим движением наклонил голову.

— Почему же?

— Он... не слышит. — Голос предательски дрогнул, сорвался. — И... делает больно.

— Может, он хочет помочь? Просто не умеет иначе?

Слеза тяжело скатилась по щеке.

— Из-за него... родители все время грустные. Нельзя гулять... Друзей нет. Сижу в комнате... точно взаперти. — Она посмотрела на него с такой тоской, что, казалось, воздух вокруг сгустился. — Хочу... как Вы... гулять. Дышать. Бегать. Смеяться. Чтобы родители... снова улыбались...

Кролик внезапно, почти судорожно стиснул ее руку. Острые, скрытые в меху когти чуть впились в кожу.

— Другом стану. Гулять будем. Веселиться. Сколько захочешь.

— Правда? — в голосе вспыхнула крошечная, хрупкая искорка.

— Да.

— А... не будете смеяться? Как... другие дети?

— Дети... подчас жестоки без причины. Слова их острее ножа. Но здесь... суда нет. Успокойся. — Он легко, почти невесомо тронул лапой свой лоб. — Хочешь, сбрею шерстку тут? Ради одной твоей улыбки?

Аня неожиданно фыркнула. Смех получился коротким, надтреснутым, как старый фарфор. В груди по-прежнему ныла пустота.

— Глупо будет...

— Твоя улыбка всего стоит, — промолвил он, но в его глазах не было ни капли веселья, лишь глубокая, старая печаль.

Сумрак сгущался, темнел, как пролитая на снег кровь. Ветви сплетались над головой, точно костлявые, жаждущие пальцы. Тишина стала абсолютной, вымершей. Даже ветер затаился. Листья под ногами лежали бездыханно. Аня сжала лапу кролика изо всех сил. Его мех был тепл, но она ясно почувствовала — дрожит и он, мелкой, частой дрожью.

— Все... хорошо... — прошипел Кролик, и его голос прозвучал натянуто, как струна, готовая лопнуть. Попытался улыбнуться — получился жуткий, вымученный оскал.

Из-за ближайшего ствола, будто выплавленный из самой сердцевины тьмы, вышел Кот. Его силуэт казался неестественно огромным, расплываясь в лунном свете, будто тень гиганта. Глаза горели фосфоресцирующим, ядовито-желтым светом. Аня замерла — казалось, даже кровь в жилах остановилась, превратившись в ледяную струйку. Кролик медленно, с какой-то церемониальной тягучестью, выставил вперед лапу, образуя хрупкий, но решительный барьер между ней и этим видением. Кот не шевелился, лишь смотрел. В его янтарных зрачках стояла холодная угроза — не ярость, а спокойная уверенность в неминуемом конце. Тревога сжала горло стальными тисками. Тишина стала оглушающей, звенящей пустотой.

Кот разинул пасть. И полился голос — бархатный и басистый, как гул подземной реки, текущей в вечной тьме. Он запел. Словно ему вторил целый хор невидимых голосов, шепчущих и вздыхающих из-под корней, из-под камней, из самой глубины земли. Кролик что-то бормотал, торопливо, ласково, пытаясь заговорить, заклясть нарастающий кошмар, но слова той песни впивались в сознание, как отравленные крючья, прорастали в память:

В лесной глуши, где мрак велик,

Бродила тень, обиду затая.

Искала путь назад – напрасный крик.

А лик в тени шептал: "Пропадёшь, не зря!"

Шаги – лишь шепот средь костей,

О тепле мечта – лишь мираж.

В тоске блуждала средь ветвей,

Ведь надежда её самый коварный шантаж.

Лес молчал – эхо лишь укор,

Одиночество – растущая тень.

Её ловушка - маска и головной убор,

Что соблазнила мужей и детей.

Вода черна, да погрузится в ней душа,

Ил – цепи для её мук.

Болото Горя – полна доброты, а не зла,

Здесь тонут любители чёрных рук.

Бледна, пред ней – в воде двойник,

Шептал: "Твой выбор – не идти вперёд,

Себя теряешь в тот же миг,

Как ложь с уст твоих течёт".

Тьме отдалась, не видя света.

В болоте Горя, словно в сладостных мечтах,

Уснула, не дождавшись рассвета.

Ведь твоя жизнь огонь, что танцует на свечах.

Хранят печаль той девочки-страницы.

Нашла Себя? Но поздно. В петлях её рука.

Нет выхода. Она всё таже робкая девица.

Что не познала любви. А смотрела на всё свысока.

Аня очнулась, словно от глухого подземного удара. Мир плыл перед глазами. Кролик стоял рядом, сжимая в лапе тонкую, отполированную временем трость из черного дерева, возникшую из ниоткуда. Вокруг него густо клубилась мрачная, почти осязаемая аура, заставлявшая воздух вибрировать от сконцентрированной ярости. Его морда была перекошена незнакомой, первобытной злобой.

Но Кот... Кот был воплощенным ужасом. Он казалось, вырос до исполинских размеров, шерсть встала дыбом серебристой щетиной, а глаза пылали адским, бездонным пламенем. Низкое, утробное рычание непрерывным гулом вырывалось из его глотки. Аня почувствовала, как обжигающий ледяной холод пополз вверх по спине.

Кот взревел, и от его голоса дрогнула земля под ногами:

– Эй, ушастый трус! Не жди пощады! Сейчас познаешь когтей услады!

Кролик лишь цинично осклабился, обнажив мелкие острые зубы. Трость в его лапе взметнулась, описав в воздухе сложную траекторию. Мгновенно сгусток чистейшей, пожирающей свет тьмы вырвался из ее набалдашника. Кот как пружина бросился вперед, его когти сверкали, как отполированные кинжалы. Кролик скользнул в сторону с неестественной легкостью, будто тень от порыва ветра. Сгусток тьмы пронесся мимо, опалив бок зверя синим, шипящим пламенем. Тот взвыл не столько от боли, сколько от яростного унижения:

– Моя песня сильней твоей мглы! Познаешь мощь рифмы и гнилой хриплы!

Кролик не отвечал, лишь парировал. Перед котом то и дело вставали, ломаясь и снова формируясь, барьеры из сгущенного мрака. От них отрывались тени-призраки, метавшиеся и яростно кусавшие воздух. В самый разгар ярости Кот неловко запнулся о внезапно выросший черный, скользкий корень. Миг! Кролик собрал всю рассеянную тьму в острие своей трости. Единый, сокрушительный удар!

Кот отлетел, беспомощно, словно тряпичная кукла, с грохотом врезавшись в переплетение дальних стволов. Медленно, с трудом поднялся, шатаясь. Его взгляд сквозь боль был полон чистой, бесконечной и обещающей возмездие ненависти.

– Пожалеешь, падаль! – прошипел он совсем хрипло, почти беззвучно, и бесшумно растворился в черноте чащи, словно его и не было.

Тишина вернулась. Глубокая, давящая, зловещая. Кролик тяжело дышал, облокотившись на трость. Победа? Или лишь горькая, временная отсрочка?

– За что? Зачем? – Аня вцепилась в его теплый мех, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью.

– Кот Баюн... – голос Кролика был хриплым и уставшим, вся театральность из него ушла. – Он... питается. Чужими страхами. Тех, кто цепляется за свою боль. За прошлое, как за якорь. Боится... сделать шаг вперед в свой собственный рассвет.

В памяти Ани всплыли лица, яркие и болезненные, как старые фотографии. Папа. Его громовой, раскатистый смех, когда он подбрасывал ее в воздух, к самым облакам. Мама. Ее сияющие, как два солнца, глаза, и тот особенный, уютный запах яблочного пирога, плывущий из кухни. Парк. Липкие от сладкой ваты пальцы, визгливый смех, оглушительный грохот каруселей... Их трое. Тепло. Счастье. Все. Ушло. Навсегда. Именно этой болью, острым ножом утраты, Баюн и лакомился. Хотел намертво приковать ее к этому заброшенному месту страдания.

Но... что-то все же теплилось внутри. Слабая, дрожащая искра? Не надежды. Скорее, понимания. Принятия?

Аня посмотрела на тропу. Она впереди сузилась до тонкой ниточки, потемнела. Терялась в густом, непроницаемо-молочном тумане, клубившемся меж стволов.

– Кажется... я понимаю... куда она ведет... – ее шепот прозвучал тише шороха падающего листа.

Кролик резко остановился. Его длинные уши настороженно замерли, лишь кончики мелко подрагивали.

– Боишься? – проговорил он, и в его всегда игривом голосе не осталось ни капли прежней легкости, лишь тяжелая, взрослая серьезность.

– Боюсь... ужасно. И... нет, – честно выдохнула она. Горький, невыплаканный ком сдавил горло. – Тяжело... отпустить. Принять. Что это — навсегда.

Он молча, но решительно притянул ее к себе. Хрупкое тельце обмякло. Она уткнулась лицом в грубоватую ткань твидового пиджака. В нос ударили запахи: пыли веков, пожелтевших страниц старых книг... и холодной, сырой земли, как в глубоком погребе.

– Все будет... Хорошо, – проговорил он, и голос его вдруг звучал странно уверенно, почти по-отечески нежно. – Там... не будет ни боли, ни уколов. Не будет печали. Сможешь забыть... все плохое. Навсегда.

Она медленно подняла на него глаза, вглядываясь в его рубиновые, неподвижные зрачки. В них в этот миг, казалось, читалось нечто человеческое... Сочувствие? Глубокая, печальная любовь? Тяжесть на сердце слегка, по-обманчивому ослабла. А что, если... Может, он прав? Может, там, в конце тропы, в этом тумане... ждет настоящий покой?

Свинцовая, густая тишина висела в детской, впитывая каждый звук, как погребальная вата. Мужчина вошел, словно пересекая порог склепа — медленно, тяжело. Его шаги глухо отдавались в звенящей пустоте. Тиканье часов на стене безжалостно, механически отсчитывало бессмысленные секунды. Игрушки на полу застыли немыми свидетелями, острыми, цветными осколками того счастья, что разлетелось на тысячи не склеиваемых осколков. Его взгляд, затемненный болью, медленно, с нечеловеческой тяжестью, пополз к кроватке.

Там. Под белоснежной, слишком аккуратной простыней. Лежала его дочь. Такая маленькая, невесомая, будто фарфоровая куколка, отправленная в вечный сон. Бледное, почти прозрачное личико, начисто лишенное теплого румянца жизни. На голове — лишь жалкий, редкий пушок, последняя память о густых, упругих кудряшках, которые стянула и унесла болезнь. В крошечных, застывших ручках она судорожно сжимала брелок — кроличью лапку. Жалкий символ удачи, превратившийся в циничную, леденящую насмешку.

Он бесшумно опустился на колени перед кроваткой, словно подкошенный. Тоска, густая, удушающая и черная, как горячий деготь, затопила его изнутри, выжигая все на пути. Дрожащей, непослушной рукой он едва осмелился коснуться ее щеки. Сухой, восковой холод. Абсолютный, неземной холод, отрицающий саму возможность тепла. Воспоминания накатили внезапной лавиной, сдавив горло стальным обручем: ее раскатистый, заразительный смех, бездонные глаза, полные озорных звезд, первое косноязычное «па-па», неуверенные шажочки навстречу... Все это обратилось в горстку холодного пепла, который уже развеял безжалостный, равнодушный ветер.

– Всё-таки... он забрал тебя... твой милый кролик... доченька... – выдохнул он, и голос предательски сорвался в бессильный, беззвучный хрип.

Он рухнул на край кровати, сраженный, закрыв лицо набухшими руками. Немые, сухие рыдания конвульсивно сотрясали его тело, выворачивая душу наизнанку. В этой мрачной, застывшей комнате-гробнице он остался наедине с всепоглощающим, сокрушительным горем, навеки потерявший лучшую, светлую частицу самого себя. Да. Кролик увел ее. Оставив после себя лишь вечную, непроглядную зиму в его сердце и глухую, беспросветную тишину — тишину, что глуше самой могильной.