Аид и Персефона

Глава 1

Жениться на колдунье, воспитанной в скиту, в его случае было опасной, почти самоубийственной авантюрой.И Александр на неё пошёл.

Скандал с мечом удалось замять. Но, как известно, на каждый роток не науинештюь платок. А Александр разучился уже решать все проблемы одним способом - поглощением неугодных.

К тому же человеческий срок короток: тридцать пять лет — самое время обзаводиться потомством. Даже немного поздновато.

Александр и так тянул сколько мог.

Он предпочёл бы увидеть невесту впервые только в церкви, но просвещённый двадцатый век не давал таких поблажек. И эту милую, наивную — но, откровенно говоря, неглупую — девушку пришлось развлекать.

Пришлось приручать.

Откровенно говоря, это было не так уж и плохо.

Сила ее скользила по коже Александра электрическими разрядами, не причиняя вреда — подчиняясь. И это было приятно. Быть может...

Давно стоило завести ручного колдуна.

***

Чародейские личины позволяли им достаточно свободно бродить по Омску. Предполагалось, что за ними всегда следовал невидимый императорский див, да и Александр считался сильным колдуном. Александр старался: Софья для него была шкатулкой с тайной, загадкой, а он любил голволомки.

Свет фонаре играл в ее волосах мягко отражаясь в её глазах. Он шел рядом, почти не касаясь, но каждое движение её руки отзывалось на его коже тихим, но ощутимым напряжением. Она улыбнулась ребёнку, который проходил мимо, а Александр изучал каждое её движение, каждый жест — как слабый сигнал, который стоит прочитать.

Потом тихое кафе. Он сидел, наблюдая за Софьей, получал удовольствие и её живой реакции, смеха, задумчивости. И на эту прелестную светлую головку хотели накинуть монашеское покрывало? Абсурд.

Ему нравилось и слегка будоражило охотничьи инстинкты ее увлечение - психология дивов. Прежде он не слышал, чтобы кому-то в голову приходила мысль о том, что у дивов есть психика.

Вишни цвели, лёгкий ветер ронял лепестки на дорожки, по которым они шли. Софья держала в руках букет сирени, Александр шел рядом, молча, уверенно, как тень, не требующая признания. Лёгкая улыбка, тихая реплика — и уже создавалось впечатление тепла, которого на самом деле не было. Он останавливался, чтобы разглядеть, как играет ветер ее волосами, потом шел дальше.

Ночью он не спал. Писал ее портреты. Один за другим, один за другим. Карандаши, пастель, акварель....

Потом все сжёг. У императора Александра V не имелось никаких талантов, хобби и интересов. Император Владимир предпочитал,чтобы его "наследник" был скучным и унылым занудой со слабым здоровьем. Чтобы когда придет ему срок исчезнуть, никто о нем не жалел.

Он подошёл к зеркалу. В его истинном лице было все ещё довольно много японского. Хотя и черты Колчаков тоже прослеживались. Днём он носил другое лицо. И привык его уже считать своим.

***

Протокольные встречи, разумеется, тоже были. Они проходили под пристальным взглядом десятков видимых глаз — и какого-то количества невидимых. Александр держался в рамках — узких, как ошейник, стянутый розъяренным колдуном. Он уже не был тем, каким его хотел видеть император Владимир: неловким, чуть заторможенным, сдержанно вежливым, но без обаяния. Человеком, о котором не жалеют, когда он исчезает. Люди меняются с возрастом, и Александр позволил себе измениться. Его боялись. Не любили, боялись — и это ему нравилось. Проще, чем десять раз объяснять очевидное.

Иногда он сам не мог понять, что именно напугало людей.

Софья на этих встречах сидела прямо, слушала и почти не задавала вопросов. Она быстро поняла правила игры — и то, что за ними нет ничего живого. Всё важное происходило где-то в другом месте.

За пределами этих встреч Александр менялся. Не резко. Просто исчезала скованность, как будто с него снимали слишком тяжёлую одежду. Он становился точнее, быстрее. Настоящее внимание возвращалось в глаза.

— Вы когда-нибудь были в музее ночью? — спросил он однажды, словно речь шла о погоде.

Софья покачала головой.

— Тогда стоит начать с этого.

Они шли вдвоём по длинным залам, где экспонаты переставали быть витринами и становились следами. Александр не рассказывал — он выбирал. Останавливался у вещей, которые редко привлекали внимание. Не объяснял, что важно. Просто ждал, пока Софья сама это увидит.

— Это ведь не про красоту, — сказала она у витрины с потемневшими украшениями.

— Нет, — согласился он. — Про выживание.

Он не восхищался прошлым. Он с ним разговаривал.

В другой раз он повёл её в архив — туда, где хранились черновики, пометки на полях, неудачные варианты. История, не прошедшая отбор. Александр листал документы бережно, без благоговения.

— Здесь люди честнее, — заметил он. — Они ещё не знают, что их будут цитировать.

Софья улыбнулась. Ей нравилось, что он не пытается произвести впечатление. Он не создавал нового — он перекладывал уже существующее, смотрел под новым углом. Как человек, который не сочиняет музыку, но слышит фальшь. Он видел, что она это заметила, и пошутил: управленцу это полезнее, чем творческая жилка.

Были и менее «высокие» вечера: поздний чай в закрытой кондитерской, прогулки по набережной без охраны — или с той охраной, которую не видно. Он шёл рядом, иногда замедляясь, иногда опережая её на шаг, словно проверяя ритм.

Софья ловила себя на странном ощущении: рядом с ним не хотелось ни играть роль, ни сопротивляться. Он не тянул — он оставлял пространство. И это пространство притягивало сильнее любого нажима.

Оперу выбрала Софья. Александр это отметил. Она не спрашивала разрешения, не приказывала, не капризничала — она предлагала. Разница тонкая, но для него принципиальная. Они пошли под личинами; места были средние — не дешёвые и не дорогие.

«Аид и Персефона», новая постановка, современная. Он понял это уже по афише — по Гелиосу, пересекающемуся с небом на мотоцикле.

Музыка зазвучала резко, как нож. Аида пару раз называли демоном — не прямо, с поэтическими завитками, но достаточно ясно для тех, кто умел читать между строк. Александр заметил совпадение с собой уже в первом акте. Фраза, которую он сказал когда-то, его привычный жест. Только внутренне отметил: смелые.

Персефона в этой версии не была жертвой. Она смотрела на него внимательно, почти профессионально, как на силу, с которой стоит договориться, а не победить. Софья слушала, её пальцы иногда сжимались на подлокотнике — не от страха, а от сосредоточенности. Александр краем глаза видел, как она наклоняется вперёд, будто ловит не музыку, а подтекст.

Ликвидировать слух — значит признать опасность. Он это выучил. Запрет превращает аллегорию в обвинение; чем больше общество молчит, тем сильнее догадки. Он мог бы запретить постановку, отправить либреттиста в поломойщики, режиссёра — в дальние края. Именно поэтому он этого не сделает.

На сцене Персефона спускалась в подземный мир добровольно. В зале кто-то усмехнулся, кто-то замер. Александр поймал на себе взгляд с дальнего ряда — слишком пристальный. Он выдержал его спокойно, лениво. Император, которому нечего доказывать.

— Вам неприятно? — спросила Софья после, когда аплодисменты стали формальностью.

— Неприятно, — ответил он честно. — Но полезно.

Она кивнула. Не утешая. Не оправдывая. Принимая факт как есть.

***

Софья всё чаще ловила себя на том, что возвращается к Александру в мыслях — не как к жениху, не как к человеку, а как к феномену. Она не произносила это вслух, не записывала — привычка анализировать была слишком глубока, чтобы с ней спорить.

В нём не было истеричности, нет тревожной зависимости или импульсивности. Он не походил на невротика. Скорее — на человека чрезмерно собранного, как механизм, знающий свои задачи и выполняющий их без лишних движений.

Он никогда не повышал голос — и именно это пугало людей. Она видела, как он говорит с людьми. Александр искренне не понимал, что их пугает. Не притворство — слепое пятно, слепота к тому, как его действия переживаются другими.

Он двигался уверенно, экономно, без лишних жестов. Избегал прикосновений — не резко, не демонстративно, словно они избыточны. Близость для него была задачей, которую нужно решать осторожно. Власть — естественное состояние, не требующее объяснений. Людей он не презирал, но и не считал равными в ответственности.

Рядом с ней он был мягче, но не теплее. Как будто снимал броню, под которой не было ни нежности, ни жестокости — только точный, внимательный разум. И это тревожило. Такие люди плохо стареют, тяжело переживают утраты и либо ломаются, либо становятся опасно эффективными.

Она не считала его злым. Она не считала его пустым. Но всё чаще ловила себя на мысли: если он когда-нибудь полюбит — он не будет знать, что с этим делать. Любовь для него была головоломкой, которую он ещё не умеет решать.

Софья однажды поймала себя на раздражении — не на него, а на чужие ожидания. «Ты его смягчишь», «Он с тобой станет другим»… Самая старая, живучая глупость, передаваемая из поколения в поколение. Женщина будто получает право и обязанность переделывать.

Она усмехнулась — сухо, без веселья. Это не сказка. Он не чудовище. Здесь некого расколдовывать. Психика — не глина. Характер — не временное расстройство. Можно сгладить углы, научить обходить острые края, договориться о правилах. Но изменить — нет.

И она не хотела бы менять его. Не из романтического великодушия, а из трезвости. Он был слишком цельным, слишком выстроенным. Люди вроде него не ломаются.

Самое опасное — выйти замуж за сложного мужчину, считая, что сложности временные, что будет «после». Никакого «после» не будет. Будет только он — и её решение жить рядом с этим человеком, а не с фантазией о нём.

И где-то в глубине души шевельнулось предчувствие: рядом с этим человеком не будет тепла привычного, мягкости обыденного. Но будет правда. Строгая, точная, как лунный свет, падающий сквозь окна музея в полночь. И этого будет достаточно.

***

Любовь… подумал Александр. Для нас, дивов невозможна. Нет инстинкта размножения, нет потребности создавать потомство. Дивы — одиночки по природе. Любой физический контакт — потенциальная угроза.

Но для человека… Для человека див — соблазн.

Гармонично сложенные тела, совершенные линии, отсутствие привычных человеческих изъянов. Див кажется совершенным объектом желания: обладать, любить, подчинять.

Человеческая страсть слепа и так легко переходит в жестокость.

Он вспомнил все тех, кто пытался. Сожрать тонну серебра легче, чем... Александр тряхнул головой.

И всё же… — мелькнула мысль, быстрая и странная. Они всегда будут тянуться к тому, чего не могут понять. К совершенству. К гармонии. К холодной линии разума. К недостижимому. И не получив — разрушать. Он отвернулся от окна.

Императору нужен наследник.

Это заставит всех прикусить языки. Выбор был прост. Потому и отвратителен.

Он мог бы сделать это легко. Технически — безупречно. Она бы не узнала. Никогда. Подходящего донора он уже нашёл: молод, здоров, в родстве с Колчаками, тот же типаж, что и у Александра. Раздобыть немного генетического материала у человека, посещавшего бордели так же часто как и службу — несложно. Поместить его в Софью — тоже. Она ничего не заметит. Ничего не узнает.

Но… Память не имела слов, зато имела реакцию: сжатие, отторжение, глухую ярость.

Он слишком хорошо знал, что значит насилие. Когда твоё «я» не учитывается, потому что ничего не значит.

— Насилие во имя будущего, — подумал он без иронии.

Второй путь был медленным. И опасным.

Сказать правду — не всю, конечно, но достаточно, чтобы предоставить ей выбор. Признать слабость. Допустить вопрос. Недоверие. Отказ. В конце концов император Владимир всё предусмотрел в надежде завести человеческого наследника. Тогда старшего сына нужно было куда-то деть. Поэтому предполагалось — хотя никогда не признавалось официально, — что наследник серьёзно болен. Это оставляло простор для манёвра.

Софья могла уйти. Софья могла согласиться. Оба варианта его пугали.

— Нет, — сказал он вслух.

Он выберет сложное. Выберет путь, где его могут не принять. Немного доверия... Немного больше доверия. Так сказал человек, колдун, который мог бы стать... Мог бы стать другом.

Александр выберет риск быть разоблачённым — но не стать палачом в собственной спальне. Хватит. Уже был и палачом и жертвой. Хватит. Немного доверия. Немного доверия. Немного...

***

Императорский див не мог не интересовать Софью. Не из праздного любопытства. Из научного.

Она слишком ясно понимала: после свадьбы это будет единственный див, с которым ей позволено иметь дело. Слухи интересовали её тоже.

Не в их грубой форме — «не человек», «не такой», «не отсюда», — а в механике их возникновения. Слухи всегда растут не из пустоты, а из несоответствия между ожиданием и реальностью. Знакомясь ближе с Александром, она довольно быстро поняла, откуда берутся эти слухи.

Сдержанность, доведённая до автоматизма. Вежливость, отточенная до холодного блеска, как инструмент ежедневного пользования.

Она легко могла представить, как это ранит. Даже если он никогда не позволял себе этого показать. На одном из свиданий — с мороженым, которое таяло, потому, что разговор постоянно отвлекал Софью, — она спросила между прочим, как спрашивают о погоде, но думают о другом:

— А мне можно будет после свадьбы познакомиться с императорским дивом?

Он взглянул на неё, чуть склонив голову, словно примеряя вопрос на вес. Улыбнулся — вежливо, аккуратно. Улыбка не дошла до глаз.

— Да, конечно, — сказал он. — А что вас интересует, душа моя?

Она заговорила сразу, живо, увлечённо, размахивая мороженым, как указкой. Про монастырь. Про работу, которую вела — неофициально, почти подпольно. Про наблюдения, записки, разговоры, привычки дивов, которые замечают только те, кто не боится смотреть долго.

— Например, — сказала она, — принято считать, что дивы способны есть все. Это правда. Но есть один нюанс - все дивы любят сладкое. Просто у каждого — своё. Это как… — она задумалась. — Как якорь. Не удовольствие даже, а точка узнавания.

Он слушал внимательно. Слишком внимательно для светского интереса.

— И вот мне любопытно, — продолжила она, — что любит императорский див.

Александр медленно повторил, будто пробуя фразу на вкус:

— Что любит императорский див…

Она легко коснулась его руки — почти случайно, жестом человека, привыкшего подтверждать мысль прикосновением.

— Принято считать, что у дивов нет ни эмоций, ни интересов. Только имитации, — сказала она спокойно. — Это не так.

— Дивы не люди, — ответил он.

— Безусловно. Я никогда об этом не забываю, — мягко кивнула Софья. — Но «не люди» не значит «хуже» или «лучше». Просто другие.

Он чуть усмехнулся.

— Дивы — хищники.

— Люди тоже, — без колебаний ответила она.

Он смотрел в сторону, будто решая, можно ли позволить себе это сказать. Потом сказал:

— Варенье.

Она повернулась к нему.

— Варенье?

— Вишнёвое, — уточнил он. — Императорский див любит вишнёвое варенье.

Он сказал это так, словно называл не вкус, а пароль.

***

Первый поцелуй случился внезапно. Не как итог — как сбой. Стоило лишь подумать о нём. Мысль ещё не успела оформиться, а тело уже ответило. Это было тревожно. И сладко. И удивительно красиво.

Софья редко читала дамские романы. Слишком много в них было обещаний без гарантий, чувств без быта, поцелуев без последствий. Других источников знания у неё почти не было.

Разве что разговоры с пожилыми монахинями — женщинами, пришедшими в стены монастыря после смерти мужей. Их браки чаще всего были договорными. Их рассказы — осторожными. Счастья в них было мало. Больше — привычки, долга и тихого облегчения от того, что всё уже позади.

Софья не хотела облегчения. Она хотела счастья. Как бы оно ни выглядело. И при этом — терпеть не могла розовые очки.

Когда Александр отстранился, в его движении не было неловкости.Только решение. Он смотрел на неё долго — так смотрят, когда выбирают не фразу, а судьбу.

— Есть кое-что, что вы должны знать обо мне, душа моя.

Он говорил спокойно, слегка небрежно. И от этого было страшнее.

— Я бесплоден.

Она не отвела взгляд.

— Речь не идёт о мужских функциях, — он сделал едва заметную паузу. — В этом смысле я полностью дееспособен. Но естественным путём завести ребёнка нам не удастся.

Он говорил это так, словно зачитывал медицинское заключение — и, возможно, уже много раз делал это мысленно.

— Моя медкарта — весьма интересное чтиво, если желаете ознакомится. Но ... Медицина шагнула вперёд, — добавил он мягче. — Есть варианты. Формально выходы существуют. Но я счёл необходимым сказать вам всё сейчас. До. Не после.

Софья поймала себя на странной мысли: он не оправдывается. Он предупреждает. Она медленно кивнула. И подумала — почти отстранённо, почти профессионально, — что люди обычно признаются в слабостях, надеясь на утешение.

Александр в утешении не нуждался. И это, как ни странно, делало его живым.

***

Он спросил об этом почти мимоходом, так, как спрашивают о погоде или о вкусе чая.

— Скажите, Софья… — Александр не смотрел на неё, перелистывал какие-то бумаги. — У дивов вообще бывают таланты? Или всё, что они делают, — это лишь копирование увиденного? Хорошая память, ловкая рука, больше концентрации, чем у людей? Ничего своего.

Вопрос был задан ровно, без нажима.

Софья задумалась.

— Если говорить строго, — сказала она наконец, — то талант… это ведь не просто умение. Это внутренний импульс. Потребность делать, даже когда не получается. Способность терпеть неудачу и всё равно продолжать.

Она слегка пожала плечами.

— Таких талантов у дивов я, честно говоря, не видела. По крайней мере в чистой форме. Чаще всего это действительно повторение, копирование. Точное, иногда пугающе точное.

Она помолчала и добавила, уже мягче:

— Но… я слышала про коимбрского дива. Говорят, его песни посредственные, но оригинальные. Хотела бы я с ним познакомиться!

Софья позволила себе едва заметную улыбку.

— Посредственные, но.... Но это уже возможно сочинение. Не копия. Даже если неудачное — всё равно творчество.

Она подняла взгляд.

— И ещё. У монастырских дивов я замечала склонности. Кто-то тянулся к работе в саду, кто-то — к переписыванию книг, кто-то — к кухне. Не потому, что их учили именно этому, а потому что им было… спокойнее так.

Александр кивнул. Ни одобрения, ни спора.

— Понятно, — сказал он сухо.

И уже совсем равнодушно, словно речь шла о чем то совершенно неважном, сказал: . В

— Императорский див, к слову, неплохо рисует.

В свое время Софья успела пройти практику в приюте при монастыре и знала этот тон. Так говорят "неважно о важном" чтобы не высмеяли и не отобрали:

— Сделал несколько набросков свадебного платья. Для вас.

Да — это было копирование. Она увидела это сразу. Нечеловеческая рука, не знающая сомнения, не оставляющая лишних штрихов. Ни одной «ошибки», за которую обычно цепляется живой взгляд.

И всё же…Софья подняла глаза не сразу.

— Вы очень близки? — спросила она, всё ещё глядя на рисунки.

Потом добавила, спокойно, без желания поддеть:

— Я могу предположить, что у вас, Александр, с вашим фамильяром очень крепкая связь.

Он ответил почти мгновенно.

— О, вы не представляете какая, — сказал он сухо.

И только потом посмотрел на неё.

— Я смотрюсь в него, как в зеркало.

Софья кивнула. Не удивлённо — понимающе.

Александр говорил ровно, почти рассудочно — как человек, привыкший облекать опасные мысли в аккуратные формулы.

— Рабское положение дивов… — повторил он, словно пробуя слова на вес. — В каком-то смысле — да. Единственно возможное. Слишком много силы с одной стороны. И слишком много совершенно справедливого страха — с другой. Равноправие здесь невозможно. Это была бы красивая ложь. А красивая ложь обычно заканчивается кровью.

Софья кивнула. Она не ждала от него утешительных слов — и не получила.

— Но, — продолжил он, — это не означает, что человек, колдун, вправе делать со своим дивом всё, что угодно.

Он усмехнулся — коротко, без радости.

— Абсолютная власть развращает абсолютно.

— И это говорит абсолютный монарх, — улыбнулась Софья, не удержавшись.

Он чуть приподнял бровь.

— Именно поэтому я себе и не верю, — спокойно ответил он. — Чтобы развращение не происходило, нужно не меньше самоограничений, чем тех, что накладывает на дива ошейник. Дивы не умеют накладывать их на себя сами. По крайней мере пока не обретут высокий уровень силы и опыт— пока инстинкты сильнее разума. Дивов,которых теоретически можно было бы выпустить в мир без контроля — несколько сотен...

Он сделал паузу.

— А человек… человек сам сдавливает себе шею. Моралью. Договором. Законом. Это больно. Неудобно. Но другого способа двигаться вперёд не существует.

«Психопатия», — в который раз подумала Софья, глядя на него.

Не как диагноз — как термин. Холодная ясность без самообмана. Способность видеть систему целиком и не прятаться за эмоциями.

Если слухи лгут, и фамильяр императоров не был сравнительно недавно вызван из Пустоши, а служит им долгие годы…

Тогда они с императорским дивом должны выглядеть почти как близнецы — в этой общей, лёгкой, неуловимой примеси холода во взгляде. Не тьма. Не жестокость. Пустота, в которой хорошо слышно эхо собственных решений.

Александр тем временем продолжал, будто не замечая её затянувшегося молчания:

— Монарху самоограничений требуется ещё больше. Поэтому ваше монашеское прошлое… — он взглянул на неё внимательнее, — пойдёт в плюс. В воспитании ребёнка.

— Вы будете его любить? — спросила Софья.

Вопрос сорвался сам. Без расчёта. Без подготовки.

Он замолчал. Это было редкое зрелище — растерянный Александр. Не напоказ. По-настоящему. Он отвёл взгляд, будто искал ответ не в словах, а в памяти.

— Я… — он запнулся и не стал притворяться, что этого не было. — Я буду проводить с ним время. Учить. Я знаю, что для детей это важно. Чтобы родители были рядом.

Он нахмурился, словно наткнувшись на острый край воспоминания.

— Я видел, к чему приводит отсутствие этого.

Софья слушала молча, не перебивая, позволяя его словам выстроиться в цельную конструкцию — как он любил: от основания к выводу, без украшений.

— Ребёнку необходимо присутствие, — говорил Александр. — Не формальное. Не «я рядом, но занят». Я видел, к чему приводит его отсутствие. Я читал достаточно. И знаю: регулярное совместное время — не роскошь, а базовая потребность.

Он говорил «я». Не «мы с отцом». Не «в нашей семье».

— Физические наказания, — продолжал он ровно, — не работают так, как принято думать. Они не обучают. Они подавляют. Ребёнок запоминает не правило, а страх. А страх плохо удерживает структуру. Он либо ломает, либо вытесняется.

Он чуть наклонил голову, словно проверяя внутреннюю логику сказанного.

— Но это не означает вседозволенность. Правила должны быть жёсткими. Предсказуемыми. Ребёнок — как и див — должен чувствовать границы не кожей, а разумом. Надёжность рамок важнее их строгости. Наказания возможны. Но они не должны быть унижающими, избыточными или бессмысленными. Наказание — это сообщение, а не разрядка для взрослого. В случае дива и колдуна рамки, разумеется, шире...

Софья поймала себя на том, что дышит медленнее обычного.

«Детей и дивов надо воспитывать одинаково», — эта фраза повисла у неё внутри, тревожная и удивительно точная.

Она хотела что-то сказать — и вместо этого неловко задела локтем край стола.

Ручка упала на пол с резким, слишком громким звуком.

Александр вздрогнул.

Резко. Почти некрасиво. Плечи напряглись, дыхание сбилось на долю секунды, рука дёрнулась, словно готовая защитить или ударить — он сам ещё не выбрал.

Потом он медленно выпрямился.

— Простите, — сказал он сразу, слишком быстро. — Я… — он замолчал, подбирая слово. — Не ожидал.

***

Проще всего было пойти по протоптанной дороге. Заменить ребёнка собой — так, как он и собирался до сделки с графом Авериным. Жениться на подходящей женщине и решить вопрос формально.

Александр прокрутил эту мысль без эмоций — как проверенную формулу. Это было просто и надёжно. А планы должны быть именно такими.

К тому же, если быть честным, брать на себя сразу три роли — императора, императорского дива и наследника престола — было слишком тяжело. Даже для него. И да, притворяться ребёнком ему не понравилось.

Можно было бы поглотить взрослого наследника.... Да что там уже думать. Этот путь был закрыт.

Передача власти человеческому ребёнку была одним из условий сделки с графом Авериным. Условием жёстким, не подлежащим пересмотру. Оно было сформулировано сразу после того, как граф раскрыл его сущность во время расследования пропажи императорского меча.

Александр не возражал. Он редко возражал против хорошо выстроенных условий.

Первым вариантом был мальчик Анастасии — Алексей, барон Перов. Но взваливать такой груз на калеку — нерационально. Не этически — стратегически.

У Перова было своё предназначение. Хорошо, что он часто бывал теперь у Авериных, рядом с коридором в Пустошь. Свести бы его с дочерью Вазилиса… Маленькой колдуньей.

Можно даже быть благодарным графу за то, что он очертил временные рамки правления примерно. Александр не собирался уходить раньше времени — он планировал править долго, ещё лет шестьдесят у него есть. Среди колдунов довольно много долгожителей, и он планировал быть бодрым старичком в короне. Но потом ему понадобится отдых.

Одно дело — наблюдать, как правят другие, советовать или мешать. И совсем иное — править самому.

Люди — беспокойные и непредсказуемые подданные. А Александр уже нашёл себе других. Осталось вырастить лояльное поколение людей.

Идеальным вариантом был бы ребёнок Софьи и Гермеса.

Происхождение — безупречное.

Софья знала о его бесплодии — это не было препятствием. Гермеса можно было представить как друга. Граф стал бы крёстным отцом.

В случае разоблачения и свержения Софья всё равно оставалась бы среди кандидатов на престол. А Гермес был бы достойным консортом: спокойным, рациональным, надёжным.

Схема была стройной. Почти безупречной. До того момента, пока Александр не увидел взгляд Гермеса, брошенный на колбу со стазисным заклинанием, принесённую на одну из их оговорённых встреч.

— Почему? — спросил Александр искренне. — Почему вы против того, чтобы стать донором?

В вопросе не было нажима — лишь недоумение существа, привыкшего к тому, что разумные конструкции принимаются сразу.

— Не смотрите на меня так, это не сработает, — пробовал отшутиться колдун. — Вы не Кузя, и ваша просьба — не покупка десятой толстовки за месяц.

Александр молча ждал ответа. Гермес стоял у окна и смотрел не наружу, а сквозь стекло — туда, где предметы не мешают мыслям.

— Потому что это будет ложь, — сказал он наконец. — Не формальная. Формальности мы умеем обходить. Ложь по существу.

— Любая власть держится на лжи, — спокойно ответил Александр. — Вопрос лишь в том, насколько она управляемая.

— Нет. Власть держится на соглашении. Даже если оно навязано.

А вы предлагаете начать жизнь человека с подмены основания.

Он повернулся.

— Этот ребёнок будет решением. Инструментом. Элементом конструкции. И он это почувствует.

Александр чуть прищурился.

— Любой наследник — инструмент. Как бы он ни был зачат. Структура, режим, ясные рамки — и человек вырастает функциональным.

— Функциональным, — повторил Гермес. — Вот именно.

Он сделал шаг вперёд.

— Ребёнок, появившийся как часть сделки, либо сломается, либо возненавидит систему, в которую его встроили. В обоих случаях вы получаете риск.

— Риск есть всегда, — сухо ответил Александр. — Но альтернативы хуже.

— Альтернатива — отказаться от иллюзии контроля.

Это задело.

— Я предлагаю ответственность, — сказал Александр жёстче. — Конструкцию, которая минимизирует хаос.

— А я — не делать ребёнка заложником этой конструкции.

Пауза повисла тяжёлая, как недосказанность.

— У него будет забота, защита, внимание, — сказал Александр медленно. — У него будет Софья. Вы. Я — в двух ипостасях.

— Но у него не будет права не быть наследником.

Александр замолчал.

— Вы говорите о выборе так, будто он существует, — произнёс он тихо. — Его не существует. Есть лишь степень осознания несвободы.

— Возможно. Но я не хочу быть тем, кто лишает даже иллюзии собственного ребёнка.

Александр смотрел на него долго — с тем особым вниманием, с каким он относился к людям, способным сказать «нет» и удержать его.

— А чужого — можете?

Гермес развел руками.

— Я не святой.

— Вы понимаете, что этим решением усложняете всё?

— Понимаю. Поэтому и принимаю его.

— Биология — не единственный способ передачи власти, — ответил Александр. — И не самый надёжный. Этот ребёнок будет считать отцом меня. По закону. По ритуалу. По факту воспитания.

— Он всё равно задаст вопрос «почему», — сказал Гермес. — И тогда любая конструкция начнёт трещать.

— Все конструкции трещат. Вопрос лишь в том, кто стоит рядом в этот момент.

— Я не сомневаюсь в вас как в правителе, — сказал Гермес. — Я сомневаюсь в своём праве стать причиной рождения ребёнка на таких условиях.

— Это не причина. Это вклад.

— Нет. Это участие в выборе, который я считаю неправильным.

Он выдохнул.

— Я могу быть рядом. Советовать. Поддерживать. Даже стать крёстным — если ребёнок появится иначе. Но не так. Не если я стану причиной его появления.

Александр откинулся в кресле.

Это было не раздражение — скорее столкновение с границей, которую нельзя обойти логикой.

— Жаль, — сказал он. — Это было бы рационально.

— Иногда иррациональность — единственный способ остаться человеком.

Александр посмотрел на него внимательно.

— Именно это, — произнёс он тихо, — и делает вас опасным.

— А наш договор, — ответил Гермес, — необходимым.

И на этом разговор действительно закончился.

***

Александр заговорил об этом так же, как говорил обо всём важном — без нажима, почти равнодушно. Сказал однажды за завтраком, примерно месяц спустя после свадьбы, не поднимая глаз от бумаг.

— Я определился с донором, — произнёс он. — Молодой мужчина. Здоров. Сильный колдун. В роду не зафиксировано психических и генетических заболеваний. Несколько поколений без отклонений. Родственник по линии Колчаков, дальний. О том, что он донор, знать не будет.

Софья сидела напротив, ощущая край стола под ладонями. Дерево было тёплым — она заметила это отчётливо, как замечают что-то телом, когда ум ещё не включился.

— С юридической стороны проблем не возникнет, — продолжал Александр. — Документы оформят как использование моего биологического материала. Вмешательство лабораторное. Никаких расхождений с официальной версией.

Он говорил ровно, без пауз. Без тех микроскопических заминок, что появлялись у человека, когда речь касалась его самого. Здесь тело было объектом, не темой.

Софья ждала — сама не зная чего. Напряжения. Защитной резкости. Хотя бы небрежного движения, жеста, который выдал бы уязвимость. Ничего. Его плечи оставались неподвижными, дыхание — ровным. Он не отводил разговор от себя, потому что и не помещал себя в него.

— Это оптимальный вариант, — подытожил он. — С точки зрения результата.

Она поймала себя на том, что слушает не слова, а голос: сухой, спокойный, будто он говорит о механизме. И поняла — именно это пугает людей. Когда человеческое тело не становится центром драмы.

Внутри поднялось странное ощущение — не отторжение, не страх. Осознание: этот человек способен так же спокойно распоряжаться собой, как и всем остальным. И от этого стало неуютно. И надёжно.

Она не двинулась. Только чуть сильнее сжала пальцы, ощущая собственное тело как доказательство присутствия — здесь, рядом с ним.

— О чём вы задумались, душа моя? — спросил Александр, всё ещё глядя в газету, но голос стал мягче.

Софья ответила не сразу.

— О вас. О том, как вы… отстранены от тела. Если вы хотите жить белым браком — для меня это не проблема. Я готовилась к постригу. Я умею держать плоть в узде.

Александр поставил чашку на стол. Звук был отчётливым. Он поднял взгляд.

Смотрел прямо — не оценивающе, не смущённо. Просто внимательно, как смотрят на человека, чьи слова нужно принять всерьёз.

— Нет, — сказал он спокойно. — Мне важны ваши прикосновения. Ваше присутствие рядом. Наши ночи.

Он сделал паузу — короткую, выверенную, ощутимую.

— А для вас? Я на вас не давлю?

В этом вопросе не было ни оправдания, ни самопроверки. Он не искал подтверждения собственной состоятельности — только её согласие.

Софья вдруг ясно поняла: рядом с ним её тело не было валютой. Не доказательством. Не обязанностью. Оно просто существовало — принимаемое, не проверяемое на соответствие ожиданиям.

Он был её первым мужчиной, и сила в нём не давила — она удерживала. Осторожно. Надёжно.

Это ощущалось почти физически: как стоять близко к краю, чувствуя под спиной чьё-то присутствие. Не руки — ещё нет. Но зная, что если шаг будет сделан, падения не случится.

Глава 2

Человеческий опыт любви всегда ограничен.

Даже у самых умных и проницательных.У человека есть собственная жизнь — короткая, фрагментарная. И есть обрывки чужих: разговоры, признания, книги, наблюдения со стороны. Всё остальное — догадки и надежды. Даже когда он уверен, что понял, — он лишь узнал, как это было у него.

У Александра всё было иначе.

Он поглотил десятки тысяч жизней — и вместе с ними десятки тысяч представлений о близости.

Счастливые браки — устойчивые, тихие, без резких движений. Несчастливые — громкие, вязкие, истощающие. Союзы по расчёту, по привычке, по причине страха перед одиночеством. Любовь, пережившую войну. Любовь, не пережившую быта. Любовь, умершую от скуки. Любовь, которую берегли как величайшее сокровище.

Говоря словами Софьи, у него была большая выборка.

Он видел закономерности. Знал, где человек врёт себе, где терпит, где ломается. Понимал, страсть путают с властью, а нежность — с зависимостью. Знал, какие слова разрушают, а какие держат конструкцию, даже когда чувства ослабевают.

И при этом он не зависел от тела так, как зависели люди.

Усталость не делала его резким. Давление не влияло на решения. Гормональные сбои не искажали восприятие. Он не срывался, не остывал, не терял интерес из-за биологических колебаний. Его внимание не требовало отдыха.

Он мог быть ровным. Последовательным. Предсказуемым в хорошем смысле слова. Он мог быть идеальным мужем. И это знание ему нравилось.

Не из тщеславия — из удовлетворения хорошо собранной конструкцией. Он понимал, что способен дать человеку редкую вещь: стабильность без равнодушия, заботу без контроля, верность без внутреннего торга.

И всё же в этом рассуждении оставалось слепое пятно. Поглощённый опыт не был прожитым. Он знал, как люди любят. Но не знал, что происходит в точке, где любовь перестаёт быть функцией и становится уязвимостью. Где знание больше не помогает.

Это было единственное место, где его выборка ничего не значила. И, возможно, именно туда он и шёл — не ради чувства, а ради того, чтобы впервые чего-то не знать.

Он знал женщин не по внешним признакам и не по ролям. Он знал их изнутри — в буквальном, жестоком смысле слова.

Знал, как держится страх под кожей. Как усталость сворачивается в молчание. Как желание быть нужной иногда важнее желания быть любимой.

Крестьянки — с телами, привыкшими терпеть и работать, с осторожной нежностью, которая просыпается только ночью. Аристократки — воспитанные, выученные скрывать импульс, умеющие годами жить на самообладании.

Куртизанки — внимательные к чужим слабостям, быстро читающие жесты, часто путающие близость с ремеслом. Почтенные матроны — с выработанной способностью держать дом, мужа и собственное разочарование в одном узле.

Он знал скромность как форму защиты. Распущенность — как форму отчаяния. Холод — как усталость. И истерику — как крик о границах.

Он знал мужчин. Тех, кто писал стихи, чтобы их любили. Тех, кто убивал, чтобы чувствовать себя живыми. Тех, кто мучил — не из жестокости, а из пустоты. Тех, кто искренне считал, что власть и любовь — одно и то же. Он видел, чем мужчина становится для женщины, когда рядом нет выбора.

И чем он может быть, когда выбор есть — и всё равно остаётся. Александр знал: он способен стать для человека чем угодно. Опорой. Фантазией. Привычкой. Спасением. Катастрофой.

Он мог бы быть идеальной иллюзией — внимательной, сильной, неизменной. И мог бы быть кошмаром — безупречным, не оставляющим места сопротивлению. Выбор между этими двумя состояниями был прост.

Он всегда начинался с вопроса: что человеку позволено чувствовать рядом со мной. Для Софьи он выбрал быть мечтой. Не потому, что она нуждалась в сказке.

А потому, что мечта — это пространство, где нет насилия над реальностью. Где можно дышать, не доказывая право на дыхание. Он знал, что может дать ей. Он мог быть рядом так, чтобы её уязвимость не становилась слабостью.

И всё же — он ясно видел границу. Он не знал, способен ли дать то, чего не может испытать сам до конца. Не знал, можно ли быть источником тепла, не ощущая его так, как ощущают люди.

Но, возможно, любовь и не требовала симметрии. Возможно, она требовала только честного выбора — кем быть для другого.

И свой выбор он уже сделал.

Он не был способен на человеческое удовольствие. Не так, как люди — не через лёгкое тепло прикосновений, не через дрожь, не через гормональные всплески. То, что доставляло радость обычному телу, у него не вызывало отклика. Он ощущал всё иначе: как структуру, как силу, как эффект на систему, а не на плоть.

Но с Софьей было иначе.

Её сила колдуньи скользила по нему мягко, свободно. Без нажима. Без той агрессии, которой обычно сопровождался контакт с силой колдуна. Нежность и внимание, исходящие от неё, наполняли его телесным, почти плотным чувством — смесью удовольствия и благодарности. Он ощущал её присутствие как поток, который протекал через него, смягчая остроту собственных границ.

И это было сильнее всего, что он когда-либо испытывал. Ради этого стоило быть идеальным мужем. Ради этого стоило быть внимательным, спокойным, выверенным в каждом движении и слове.

Софья была идеальной женой: не по шаблонам, а по своей сути. В её прикосновениях и голосе не было требований или зависимости. Они были равны, но одновременно она была той, кто мог дать ему это ощущение — уникальное и полное.

Это было больше, чем он когда-либо имел. И больше, чем он когда-либо планировал иметь. И ради этого стоило быть человеком, хотя бы на время.

***

Софья сидела на скамье у входа в тренировочный зал, прижав к себе большую стеклянную банку с вареньем — вишнёвым. Александр говорит, что императорский див любит варенье. Дивы, безжалостные убийцы, жестокие твари... все как один - сластёны. Банка была тёплая, будто её только что сняли с плиты, и это делало ситуацию ещё более нелепой. Императрица, две статс-дамы по бокам — и варенье.

Статс-дамы сидели идеально прямо, с тем выражением лиц, которое вырабатывается годами службы: «мы здесь, потому что должны быть, и не задаём вопросов». Одна смотрела в пол, другая — строго перед собой. Никто не знал, куда деть руки. Софья тоже не знала — и поэтому держала банку.

Ей было неловко. Не страшно, не тревожно — именно неловко. Словно она пришла не туда и не в том виде.

— С дивом всё в порядке, — сказал Александр,иногда вернулся из Петербурга после прорыва так же буднично, как говорил бы о сорванной пуговице. — В пылу боя ему оторвали пару лап. Ничего страшного.

Софья моргнула. Пару лап. Это было… что-то новое. До этого момента императорский див в её воображении оставался чем-то абстрактным: силой, тенью, опасностью, функцией. А теперь внезапно выяснилось, что у него есть лапы. Много лап. Настолько много, что потеря «пары» не считается проблемой.

— Императорский див отъестся, — продолжил Александр, будто развивая мысль о лёгкой простуде. — Через несколько часов будет как новый.

Он говорил спокойно, уверенно, с той самой сухой рациональностью, которая обычно действовала на Софью успокаивающе. Сейчас — нет.

— Вам не стоит беспокоиться, — добавил он мягче. — Я с вами побуду.

И вот тут Софья подняла на него глаза.

— Нет, — сказала она сразу. — Идите к нему.

Александр удивился. Совсем чуть-чуть, но она это заметила.

— Софья…

— Результаты Исследований однозначны, — перебила она, сама удивившись своей твёрдости. — Присутствие хозяина рядом с раненым и взбудораженным дивом существенно снижает уровень агрессии и ускоряет восстановление. Вы ему сейчас нужнее.

Он хотел возразить. Она это видела. Хотел остаться, сказать что-нибудь утешающее, взять за руку.

— Идите, — повторила она тише, но не мягче. — Со мной всё в порядке.

Александр смотрел на неё несколько секунд, словно сверяя решение с внутренним механизмом, затем кивнул.

— Я скоро вернусь.

А потом Софья вспомнила про то, что императорский див любит вишневое варенье. К причудам беременной императрицы весь дворец относился как высочайшему закону. И вот она тут.

Под дворцом. Рядом с чем-то древним, опасным, скрытым. Над существом, с которым была связана судьба империи — и её мужа. За все месяцы прошедшие после свадьбы, она так и не видела императорского дива.

Даже на ритуале привязки, который проводил друг Александра знаменитый сыщик граф Аверин, его дружка на свадьбе, Софью попросили закрыть глаза.

Она послушалась. Всегда послушно закрывала глаза, когда просили. Но сила всё равно обрушилась на неё — давящая, чуждая, невыносимо живая. Тогда у неё подкосились ноги, и она долго потом не могла вспомнить, как дышать. Это было не зрелище. Это было присутствие.

Теперь, сидя с банкой варенья, она вдруг поняла, насколько это странно: быть женой императора, дивопсихологом, исследователем — и при этом знать о ключевом существе государства лишь по отчётам и тестам.

Результаты тестирований, впрочем, были великолепны.

Александр приказал, чтобы див прошёл всё, что Софья передала. Когнитивные шкалы, реакции на стимулы, модели привязанности. Материал был редкий, уникальный. Она ловила себя на профессиональном интересе — и тут же чувствовала укол вины за это. Там, по другую сторону листов была интересная личность.

Статс-дама рядом неловко кашлянула.Софья сильнее прижала банку к груди.

Вишневое варенье было предназначено диву. Зачем — она не до конца понимала сама. Может быть, как жест. Может быть, как иллюзия участия. Императрица у входа в подземный зал. Банка варенья. Много лап.

Банка с вишнёвым вареньем тяжело грела ладони — стекло, липкое от сладкого тепла, словно в нём ещё жила кухня, лето, чей-то заботливый жест. Вишни внутри были целые, налитые, тёмные, почти чёрные — красивые до неприличия. Она поймала себя на детской, неловкой мысли: ему же больно. Бедному диву. Лапы.

А сколько других пострадало? Дивов и людей.

Те, кого спасли, Те, кого не успели. Она хотела в госпиталь — очень хотела. Знала, что могла бы быть полезной: говорить, держать за руку, объяснять страх, помогать удержаться за реальность. Но ей запретили. Беременная императрица — стратегический ресурс, а не человек.

— Нельзя, — сказали ей мягко.

Нужно беречься. Александра не было две недели. Разумеется ей докладывали о не перемещениях, разумеется он стал ей записки, звонил. Он. Если не мог он, то его друг, граф Гермес Аверин. Или дядя. Несколько дней они и вовсе не выходил на связь. Потом позвонил из поместья графа Аверина.

— Все хорошо душа моя. Все улажено.

Она думала о Пустоши урывками, как о ране, которую пока прикрыли повязкой. Что теперь? Александр не любил говорить о проблемах при ней — не потому, что скрывал, а потому, что не хотел нагружать. И всё же она знала: решения будут жёсткими. Других он просто не принимал.

Банка потяжелела. Вишни выглядели так, будто их можно есть прямо сейчас. С ложки. Без церемоний. Она вдруг поняла, что ужасно хочет варенья. Прямо сейчас. До тянущей боли под рёбрами, до обиды. И див, наверное, тоже хочет. Он ведь сластёна. Убийца. Чудовище. Сластёна.

А Александра всё не было.

Мысль, скользнувшая в голову, была неприятной и липкой, как переспелая ягода: а вдруг там всё хуже, чем он сказал? Не пара лап. Не «ничего страшного». А что-то, о чём ей не скажут. Потому что беременная. Потому что императрица. Потому что «зачем вам это знать». Она уже собиралась встать — неловко, тяжело, — когда шаги наконец раздались в коридоре.

Александр появился тихо, как всегда. Подошёл сразу, не останавливаясь, наклонился и обнял её — крепко, уверенно, так, будто этим объятием ставил точку во всех её мыслях разом. Софья выдохнула ему в плечо — резко, слишком долго сдерживаясь.

— Всё хорошо, — сказал он ей в волосы. Не как доклад. Как обещание.

Он осторожно забрал у неё банку.

— Я отнесу, — добавил просто.

Когда он вернулся, без банки, она протянула к нему руки. Он наклонился — и прежде чем она успела возразить, подхватил её на руки. Софья охнула и тут же смутилась.

— Александр… я же… я такая толстая с этим животом…

Он улыбнулся — по-настоящему, мягко, так, как умел только с ней.

— Для меня ты всегда пёрышко, душа моя.

Она улыбнулась в ответ, уткнувшись ему в плечо. А на его воротнике — совсем крошечная, почти смешная капля вишнёвого варенья. И от него пахло сладко, густо, неправдоподобно по-домашнему.

Александр нёс её медленно, уверенно, как несут не груз — ценность. Под сводами подземного коридора шаги отдавались глухо, и в этом гуле он заговорил — негромко, без подробностей, будто раскладывал на столе карту и сразу показывал только нужные линии.

В Петербурге было тяжело. Но город держался. Люди — тоже. Потери были. Победа — тоже была. Софья слушала, прижавшись к нему щекой, и ловила не слова — интонации. В них не было триумфа. Только усталость и точность. Как у врача после тяжёлой операции.

Он замолчал, сделал ещё несколько шагов — и вдруг остановился.

— А теперь, душа моя, — сказал он очень серьёзно и очень спокойно, — важное. Под грифом «секретно».

Она почувствовала, как его плечи чуть напряглись.

— Можно открывать двусторонние коридоры в Пустошь. Я… — он сделал короткую паузу, — императорский див навёл порядок по ту сторону Алатыря. Благодаря открытию Аркадия Аверина.

Софья резко выпрямилась у него на руках.

— Ты был в Пустоши, Саша?

Это вырвалось у неё без подготовки — ахом, вдохом, страхом, всем сразу.

Он кивнул. И — впервые за разговор — отвёл глаза. В ней одновременно вспыхнули две силы, тянущие в разные стороны. Одна — жёсткая, человеческая, почти яростная: как ты мог? А если бы погиб? Оставил бы её вдовой, ребёнка — без отца? Это было безрассудство, опасность, нарушение всех возможных границ.

А другая — тихая, настойчивая, почти радостная. Любопытство. Чистое, исследовательское,

— И что там? — спросила она, почти шёпотом.

Александр посмотрел на неё — и вдруг улыбнулся заговорщически. Как мальчишка, который прячет за спиной что-то запрещённое и ужасно интересное.

Он подмигнул.

— Я знал, как тебе угодить, душа моя. У меня есть фото. А в следующий раз привезу тебе бесёнка прямо из ямы, хочешь?

***

Софья спала — уставшая, до последнего разглядывавшая фотографии из Пустоши. Ни на одной из них Александр не был запечатлён. Он объяснил это просто: эти фотографии станут первыми экспонатами института, который он планировал основать. Со временем, конечно. Пока что всё происходящее — государственная тайна. И не стоит никому знать, что император был среди первопроходцев. Времена, когда правитель мчался в бой впереди армии, прошли.

Софья любовалась ямой с бесятами, огромным аверинским котом и форпостом у Алатыря, поставленным на скорую руку, но вооружённым до зубов. Так и уснула — в обнимку с фотографиями. Александр сидел за её письменным столом и заполнял очередной тест, подготовленный ею для императорского дива.

«Шкала реакций на угрозу». «Оценка импульсивности».«Модели доминирования».

Он аккуратно ставил галочки. Иногда делал пометки на полях. Мысли невольно вернулись к Пустоши.

Серое небо без горизонта. Скрежет, который не слышишь ушами, но который проходит по кости. И чужой голос — без звука, без дыхания:

«Ты обалденный, Светлячок!»

Даже ментальный диалог, лишённый интонаций, у дива Аверина каким-то образом передавал восторг.

— «Светлячок?»

— «Ну другие дивы так тебя называли, нет? Во время прорыва».

Он поморщился.

— «Предпочитаю «Мара».

— «Мара тоже обалденно звучит. Очень круто!»

Стоило признать: Кузе повезло с боевой формой — гибкий, с выразительной мордой и пушистым хвостом. Любой человек захотел бы затискать такого «котика». Софья — точно затискала бы.

Он на секунду представил это и поймал себя на странном, почти ревнивом раздражении. А вот испытывать подобные чувства к его истинной форме она вряд ли смогла бы.

Его демоническая морда — обтянутый кожей человеческий череп. Три глаза светятся синим; каждое движение — ловкое и хищное. Лап слишком много, чтобы сосчитать. Крылья переливаются мутным радужным блеском — условно можно назвать их красивыми, если считать красивыми два пятна нефти.

Она была бы потрясена. Аверин вот был потрясён. Он смотрел на Мару без страха, с восторгом. Временная привязка дала им возможность почувствовать друг друга.

Софья… смотрела бы иначе. Вежливо. Не отвела бы взгляд — чтобы не обидеть.

Александр вернулся к тесту. Отношение к собственному телу как инструменту — по шкале от одного до десяти. Десять.

Рейд по Пустоши занял немного времени. Слаженная работа. Чёткие решения. Их небольшой отряд дивов поднялся как минимум на уровень — каждый. Прекрасный способ усиливать государственных дивов. И затыкать дыры. Нехватка их всегда ощущалась остро. Многие из бродивших по Пустоши дивов были согласны на что угодно, лишь бы вернуться в тёплый человеческий мир. Александр не стал выяснять, участвовали ли они в прорыве, — специально. Если казнить за всё подряд, можно лишиться всех подданных по обе стороны Алатыря.

Эффективность была высокой. Форпост врагов разбит. Людей казнить не стали — ещё пригодятся. Нашли дивов, согласных за еду нести службу.

Он особенно отметил идею с посеребрёнными платформами. Изящество. Простота. Практичность. Он мысленно развернул конструкцию, прикинул масштабирование. В будущем пригодится. Он поставил последнюю галочку и закрыл папку. В комнате было тепло. Из окна тянуло лёгким степным ветром. Софья тихо повернулась во сне.

Он поднялся, подошёл к кровати, поправил одеяло. Склонился ниже, чтобы почувствовать ребёнка. Нить была на месте. Тонкая. Живая. Уже крепче.

Светлячок. Он усмехнулся почти беззвучно. Нет. Мара. И всё же… в её присутствии он действительно светился чуть ярче, чем следовало бы.

***

Софья стояла у высокого окна — Иртыш тёк спокойно, степной ветер трепал флаги, в коридорах говорили вполголоса.

О Петербурге ей докладывали осторожно, без подробностей. С формулировками, из которых вычищено всё, что может ударить под дых: «Повреждены исторические здания». «Потери значительные». «Ситуация стабилизируется».

Она слушала и кивала. И понимала: если формулировки такие мягкие — значит, масштаб страшнее. Её берегли. Беременную императрицу — особенно тщательно.

Но Александр сам сказал ей о разрушенных сфинксах на Университетской набережной. И в этом переживании было больше чувства, чем во всех отчётах о погибших. Она заметила это сразу.

Петербург почти разрушен. Дворцы, музеи, мосты. Целые кварталы выжжены. Вся страна в трауре. А он переживает из-за сфинксов. Она не осудила. Просто отметила.

Он любил их. В редкие визиты в Петербург он уходил к Неве рано утром, стоял напротив древних египетских существ и долго смотрел. Сфинксы пережили революции, войны, наводнения. Демонов — не пережили.

Императорский див справился. Как — она до конца не понимала.По косвенным данным вторжение было катастрофическим. А диву оторвали всего пару лап. Всего лишь.

Город в руинах. Див — почти цел. Эта пропорция не давала ей покоя. Что он сделал? Сколько силы было израсходовано? Сколько — поглощено? Какой ценой?

Александр говорил ровно. Без героизма. Без ужаса. О погибших — как о потерянных возможностях. О разрушенных зданиях — как о повреждённой инфраструктуре. Смерть людей он переживал… системно. Как утрату ресурса.

Софья сложила это наблюдение в ту же внутреннюю папку, где уже лежали другие.

Психопатия — выраженная. Алекситимия — очевидная. Эмоциональная отстранённость при сохранённой рациональной эмпатии. Люди для него — элементы конструкции. Дивы — инструменты. Государство — механизм. Но делало ли это его плохим?

Она думала об этом ночью, когда в Омске было особенно тихо, а Петербург, которого она почти не знала, виделся ей весь в руинах и дыму. Плохой человек разрушал бы ради удовольствия. Он разрушал — чтобы остановить большее разрушение. Плохой человек не стал бы переживать за каменных сфинксов.

Он переживал. Он знал, что она его изучает.

Иногда в разговоре ловил её внимательный, почти научный взгляд и чуть усмехался — мол, фиксируете? Она не скрывала. И он не протестовал.

Между ними существовало странное равновесие: она анализирует, он позволяет. Она видит холод — и всё равно выбирает быть рядом.

***

Императрица-диволюбка.

Так её называли. Шёпотом, разумеется. Но шёпот в дворцах звучит громче крика. Софья улыбнулась. Удобная роль.

Если император слишком холоден — виновата она. Если дивам дают больше автономии — её влияние. Если исследования финансируются — её прихоть. Если дивы не уничтожены, не изолированы, — это, конечно, потому что императрица «слишком гуманна». Громоотвод.

Она понимала механику. Понимала, почему выбрали её. Сместили фокус с нелепых слухов о том, что Александр — див, на неё: диволюбку, юродивую монашку.

Стране проще верить, что чудовище удерживает женская слабость, чем признать: чудовище удерживает себя само. Проще представить, что она его смягчает. Что она — его совесть. Как будто совесть можно привить извне.

Это снижало напряжение. Делало Александра менее пугающим. Если у чудовища есть жена, которая гладит его по руке и пишет статьи о дивопсихологии, — значит, всё под контролем.

Людям нужно в это верить. Она не отрицала слухов. Не оправдывалась. Не спорила. Просто продолжала работать. И продолжала наблюдать.

Софья провела ладонью по животу — почти бессознательно. Внутри шевельнулось.Новая жизнь.Будущий колдун. Императрица-диволюбка.Пусть. Если её роль — быть громоотводом, значит, молния будет бить в неё.

Она выдержит. В конце концов, если она права, если её исследования не ошибка, если див — это не только хищник, но и структура, способная к выбору…

***

Она говорит быстро. Горит.

Ложка в её руке становится дирижёрской палочкой. Соус описывает дугу и капает на светлую ткань. Она не замечает. Конечно, не замечает.

— Если посмотреть с другой стороны, — рассуждает она, — тот факт, что я не взаимодействую ни с одним дивом напрямую, только усиливает чистоту исследования. Я вне системы. Я не под их влиянием. Значит, я объективна.

Она откидывает прядь волос со лба, щурится.

— Понимаешь, Саша, мы всё время описывали их как носителей функции. Сила. Опасность. Инстинкт. Но у них прослеживается повторяемость реакций на определённые эмоциональные паттерны людей. Это не хаос. Это закономерность.

Александр слушает. Не перебивает. Он смотрит на неё так, как смотрят на восход солнца — зная, что солнце не подозревает о собственном величии.

— А его пометки на полях… — она улыбается. — Твоего императорского дива. Это блестяще. Он спорит по существу. Уточняет формулировки. Иногда жестоко, но честно.

Ложка снова взлетает.

— Если бы было возможно, я бы назвала его соавтором. Передай ему мою огромную благодарность. Он в Пустоши сейчас?

Александр отпивает вино.

— Государственная тайна, — отвечает он ровно.

Она фыркает.

— Ах да. Конечно. Всё у вас тайна.

Он слегка склоняет голову.

— Могу лишь сказать, что он заинтересован в продолжении ваших исследований.

Это правда. Более того — он одержим ими. Потому что впервые в жизни кто-то пытается понять дивов, не вскрывая их, не подчиняя и не уничтожая.

— Знаешь, — Софья становится серьёзной, — иногда мне кажется, что он не такой, как остальные. В его замечаниях нет злости. Нет желания доказать превосходство. Скорее… осторожность.

Она наконец замечает пятно.

— О, Господи.

Пытается стереть его салфеткой. Делает только хуже. Александр поднимается, обходит стол, забирает салфетку.

— Позволь.

Аккуратно, почти нежно промакивает ткань.

— Возможно, — тихо говорит он, — ему просто повезло встретить правильного исследователя.

Она смеётся.

— Не льсти мне.

Он возвращается на место. Она склоняется к нему через стол, глаза сияют:

— Представляешь, если я докажу, что див может формировать устойчивую привязанность вне приоритетов и приказов? Это изменит всё.

Он выдерживает её взгляд.

— Это будет революция.

И где-то очень глубоко, под слоем столетий, под привычкой быть холодным и расчётливым, он чувствует странное. Потому что если она права — значит, он не ошибка. То, что он чувствует — не плод воображения. И тогда всё, что с ним происходит, — не сбой системы.

А выбор. Его. И её.

***

Он всегда относился к своим двойникам прагматично. Как к хорошему инструменту. Двойник — для мероприятий, где достаточно лица. Для собраний, где всё равно говорят одно и то же, только разными голосами. Система отработана и введена ещё императором. Владимиром. Пришло время разыграть карту двойника перед Софьей.

С придворными всё просто: они живут в системе страха — застарелого и привычного. Да и умных и талантливых Александр к себе не приближал. Все привыкли, что императорский див может оказаться кем угодно — камердинером, офицером, горничной. Это держит двор в идеальном тонусе. Никто не говорит лишнего. Никто не позволяет себе глупой уверенности в безнаказанности. Страх — самый дешёвый и самый надёжный регулятор.

Но с Софьей так нельзя.

Александр раздражён не её любопытством — а тем, что оно обосновано. Надо раскрыть ей часть правды. Потому что скрывать становится невыгодно. Софья — не тот человек, которого можно кормить легендой вечно. Она начнёт задавать вопросы. А когда она задаёт вопросы — идёт до конца.

Он понимает это с холодной ясностью.

Его раздражает необходимость объясняться. Он государь, а не школьник на допросе. Но ещё сильнее его раздражает перспектива, до чего она может дойти сама.

Лучше управляемое раскрытие. Не признание. Коррекция картины. Полуправда — самая устойчивая конструкция. Он не открывает карты. Он их перекладывает.

Начать с шутки — как всегда. Александр почти видит эту сцену заранее.

— Дорогая, — скажет он лёгким тоном, — ты ведь помнишь Синюю Бороду? Тайные комнаты и запретные двери. Не входи туда, иначе увидишь нечто, что разрушит наш брак.

Он улыбается — чуть театрально, чуть насмешливо. Софья, конечно, закатит глаза. Она не верит в дешёвый драматизм..

И только потом — будто нехотя, словно речь идёт о хозяйственной мелочи:

— Императорский див — не фамильяр Колчаков. Это Демон Шестого неба, призванный во время гражданской войны.

И вот здесь — ни слова лжи.

Колчак действительно призвал нечто страшное. Это действительно держали в тайне. Правда — лучшая маскировка.

Он не выдумывает. Он расставляет акценты. Эта версия объясняет скрытность. Он откидывается в кресле.

Да, это будет выглядеть почти честно. Почти. В этом и сила. Он покажет ей часть правды — ровно столько, чтобы она перестала искать в неправильном направлении. И если она умна — а она умна — примет предложенную конструкцию. А если нет… Он обрывает мысль.

Нет. Он просчитал достаточно. Александр — отдельно, див — отдельно. Чтобы её логика имела опору. Чтобы сомнение не пустило корни.

Она внимательна. Она складывает детали. Он уважал это. И немного злился. Не на неё — на необходимость просчитывать даже собственное присутствие.

Он поймал себя на мысли, что устал от дробления. Император. Муж. Императорский див. Да и в самом деле дивы не особенно любят лгать и притворяться. В Пустоши разговор короткий "я тебя сожру". Никто не притворяется.

***

Софья вначале даже ушам своим не поверила, когда Александр сказал, что готов позволить ей встретиться с императорским дивом.

— Ну что ж, — говорит он легко, как будто собирается показать новую оранжерею. — Ты хотела увидеть чудовище.

— Я хотела увидеть правду, — отвечает она.

Он улыбается.

— Это почти одно и то же.

Под дворцом — другой мир. Воздух сухой, прохладный, пахнет железом и чем-то ещё, едва уловимым — как после грозы.

Темно. Лица Александра она почти не видит.

— Он не очень-то общителен, — произносит он небрежно.

Софья хмыкает.

— Я заметила по его манере писать комментарии к тестам. Старательно изображает небрежность. Прячется за иронией. Делает вид, что он хуже, чем есть. Он сегодня другой. Чуть живее, чуть человечнее. Софья молча добавляет это в свою внутреннюю копилку наблюдений.

Они входят в зал. Убежище — не тюрьма. Высокий свод. Добротная мебель, мольберт. У дальней стены див в демонической форме.

Фигура вытянутая, будто нарушена перспектива. Голова — человеческий череп обтянутый кожей. Три глаза. Все три светятся холодным синим светом — не пылают, а именно светятся, как северное сияние в глубине льда. Из-под складок плаща — или крыльев, неясно — видны лапы. Слишком много конечностей. Жучиные лапы, складывающиеся и расправляющиеся бесшумно. Крылья — если это крылья — переливаются радужным блеском, как тонкая плёнка нефти на воде. Красиво. Неправильно красиво.

Он не издаёт ни звука. Но в зале становится холоднее. Софья не отступает. Стоит прямо, руки сложены перед собой. Смотрит — не как на кошмар. Как на явление.

Одна из тонких хитиновых конечностей касается груди — жест, напоминающий поклон. Слишком изящный. Софья чувствует не страх, а странную мысль: это не зверь на цепи. Это нечто, что позволяет себя держать. Она переводит взгляд на Александра.

Он спокоен. Даже немного ироничен. Но напряжение в его плечах едва заметно.

Перед ними уже стоит человек.

Мужчина лет тридцати пяти на вид. Лицо тонкое. Восточные черты ещё заметны — разрез глаз, линия скул. Но они будто сглажены, понемногу становятся славянскими, как если бы облик подстраивался к месту, где он живёт. Чёрные волосы, зачесаные назад. Спокойный взгляд. Софья улыбается.

— Ах, вот в честь чего вся эта таинственность.

Лёгкий поклон.

— Демон Шестого неба, или Мара, если вам угодно, — произносит он ровным голосом. — К вашим услугам, государыня.

Голос негромкий, глубокий. Он жестом приглашает их к низкому столу. И вот это — неожиданно. Чайная церемония по всем тонким и сложным японским канонам.

Софья наблюдает.

Это не зверь в подземелье. Это хозяин пространства. Александр садится легко, без напряжения. И снова она это видит: здесь он не император. Он здесь… гость. Но признаков захвата нет.

— Потом, когда вы родите, — говорит Александр, беря чашку, — вы обязательно должны попробовать традиционные сусими от Мары.

Див склоняет голову. Софья медленно переводит взгляд на мужа.

— Сусими? — уточняет она.

— Традиция, — отвечает он с неожиданно мальчишеской улыбкой. — Нельзя держать при дворе демона Шестого неба и игнорировать культурный обмен.

Див едва заметно улыбается уголком губ.

И вот тут Софья понимает главное. В обществе своего дива Александр ведёт себя иначе. Она подносит чашку к губам.

— Вы не цепной пёс, — произносит она тихо, глядя на дива.

— Разумеется, нет, — отвечает тот спокойно.

Софья переводит взгляд на мужа.

— И вы не укротитель.

***

Софья лежала на пледе в дворцовом парке. Солнце мягко пригревало, ветер трепал волосы, в траве шуршали кузнечики и… уж?

Быстрым движением, которое не заметил бы человеческий глаз, Александр поймал ужа и съел, пока Софья лежала с закрытыми глазами. Чего добру пропадать? А уж мог бы напугать её, если бы подполз ближе.

Александр сидел рядом почти без движения, пока она дремала. Держал её за руку. Спокойные волны колдовской силы плескались о него, как о берег.

Маленький толчок изнутри — едва заметный, как крошечный разряд, как серебряная игла в сердце. Электрический холод и тепло одновременно.

Один миг — и он понял: это ребёнок. Будущий колдун. Начало связи, которую нельзя разорвать.

Светящийся импульс пронёсся по нему — сквозь кожу, мышцы, кости. Он почувствовал, как невидимая нить протянулась к существу внутри Софьи. Его сила, внимание, сознание — всё слилось с крошечной жизнью.

Он затаил дыхание.

Это было живое, странное, почти болезненное чувство, которое нельзя измерить или рассчитать.1

Софья положила руку на живот.

— Толкается.

— Да, — сказал он едва слышно, не отрывая ладони от её живота. — Он есть. Я вдруг полностью это осознал. Не будет — а есть. Уже есть.

Софья положила его руку на свой живот. Она молчала, и это молчание было точнее любых слов.

— Как мы его назовём? — спросила она.

— Не хочу, чтобы его звали ни Александром, ни Владимиром, — сказал он почти одновременно с Софьей, и они оба улыбнулись.

— Может, Андрей? — тихо предложила она. — Как моего отца.

Он кивнул.

— Если мальчик — да, Андрей.

— А если девочка? — Софья заговорщицки прищурилась.

И начался их спор: имена — мягкие и строгие, старинные и необычные, весёлые и солидные. Смех срывался в шёпот. И каждый раз, когда ребёнок шевелился, Александр чувствовал импульс снова — ярче, сильнее. Нить между ним и наследником стала ощутимой, как живой ток.

Он прикоснулся ладонью к её животу почти невесомо. И понял: теперь он не просто муж, не просто фамильяр. Он — часть этой новой жизни. Начало того, чего никогда не умел измерять или предугадывать.

***

Софья попросила просто:

— Побудь со мной.

Не как императрица. Не как колдунья. Как женщина, у которой начались схватки.

Фамильяр должен быть у постели роженицы — это знали все. У колдуний роды почти всегда шли тяжело.

Но Александр не мог быть там в истинной ипостаси — и не хотел. Он был и фамильяром, и мужем. А если входил в комнату как императорский див, уже не мог быть рядом как человек. Софья просила именно его.

Он сел рядом, взял её за руку. Держал крепко, обволакивая её своей силой. Она, конечно, думала, что поддержка идёт от хомяка из его кармана. Но его сила шла ровно, выверенно, не вмешиваясь в процесс. Он подпитывал не тело — возможность выдержать.

Он уже чувствовал ребёнка. Не как символ. Не как продолжение линии. Как тонкую натянутую структуру, цепляющуюся за мир изо всех сил.

Между ним и ещё не родившимся существом протянулась ниточка — почти незримая, и потому особенно ценная.

И он поймал себя на мысли: я веду себя как настоящий фамильяр. На самом деле императрица — Софья. И сейчас рождается наследник престола. Её наследник. Гермес обыграл его, обвёл вокруг пальца — даже если сам этого не понял.

Он не чувствовал ничего подобного, когда рождался Владимир. Тогда это было исполнение функции. Не чувствовал и тогда, когда ребёнок Владимира родился мёртвым.

Сейчас было иначе.

Схватки усиливались. Софья сжимала его пальцы до боли — и он принимал это молча, оставаясь якорем.

Мальчик родился.

Императорский див должен был получить своё: пуповину и плаценту. Это закрепляло связь.

— Я сам отнесу, — сказал Александр спокойно. — Он съест всё в убежище.

Софья кивнула — слишком уставшая, чтобы спорить. Он наклонился и поцеловал её в лоб — не как император. Как муж.

Когда он остался один, неприятие накрыло неожиданно сильно.

Впервые за всю долгую жизнь ему было неприятно поглощать часть человеческого тела. Как будто ритуал вторгался туда, где ещё держалось тепло. Как будто он портил что-то только что созданное.

Но он знал: это сделает связь с ребёнком сильнее. Глубже. Необратимее.

И вдруг ясно увидел собственную прежнюю глупость.

Неужели он всерьёз рассчитывал притворяться отцом всю беременность? Потом растить, воспитывать… любить?

Любить — нет. Имитировать любовь — да. Настолько тщательно, чтобы в нужный момент заменить. Поглотить. Убить.

Он коротко рассмеялся.

Конечно, он бы это сделал.

Таков был план: сменять самого себя на престоле бесконечно долго.

Если бы не ловушка. Если бы не Гермес Аверин. Если бы не эта ниточка, которая теперь уже не отпускала. Если бы не его привязанность к Софье.

Надо было выбирать максимально неприятную кандидатуру в императрицы. Тогда связь не захватила бы его.

Глава 3

Три месяца

Андрей лежит у него на руке — тёплый, тяжёлый для своего возраста. Пахнет молоком и чем-то новым, ещё не названным. Софья, прочитав множество исследований и теорий о воспитании, кормит грудью сама. При дворе шепчутся, что императрица, и так не красавица, совсем подурнела, располнела. Но преимущество привязанности дива здесь очевидно. И в двадцать, и в восемьдесят див ценит в людях далеко не их внешность…

Андрей не плачет. Смотрит.

Александр чувствует, как внутри ребёнка что-то шевелится — Сила. Сырая, ещё без формы. Касается его — и не режет. Он привык, что чужая магия — это удар. Давление. Попытка подчинить или оттолкнуть. Здесь — нет.

Мальчик сжимает его палец всей ладонью, не отпускает. Александр сидит неподвижно. Не хочет, чтобы это закончилось.

***

Год.

Андрей идёт. Неуверенно, как маленький моряк в шторм. Софья тянет руки:

— Ко мне!

Мальчик смотрит на неё. Потом — на Александра. И разворачивается к нему.

Два шага. Падение, подъём. Ещё шаг. И врезается в его колени, смеётся от собственной смелости.

Александр не улыбается широко. Только уголком губ. Поднимает его. Держит крепко, одной рукой под спину.

— Упрямый, — говорит он.

Андрей трогает его лицо ладонью.

***

Три года

— Пап, смотри!

Андрей стоит на дорожке в саду и держит за хвост сухую ветку. Волочит её по гравию. Грохот страшный, будто он тащит за собой целую армию.

— Это див, — сообщает он. — Я его поймал.

— Вижу, — спокойно отвечает Александр.

— Он кусается! — Андрей делает вид, что ветка дёргается. Александр приседает, чтобы быть на уровне его глаз.

— Тогда держи крепче.

Мальчик сжимает кулак. Серьёзно. Очень старается.

Александр смотрит на это сосредоточенное лицо — язык чуть высунут, брови сведены. И чувствует ту самую нить между ними. Уже не искру. Не случайность.

Андрей бросает ветку и вдруг просто обнимает его за шею. Без причины. Без объяснений.

— Ты большой, — говорит он в плечо.

— Да.

— А я буду как ты.

Александр кладёт ладонь ему на спину. Тёплую. Живую.

— Будешь лучше, — отвечает он.

И впервые говорит это без расчёта.

Мальчик прижимается к нему:

— А Марррра пррридёт? Поигррррать, когда ты занят?

Буква «р» далась ему недавно, буквально пару дней назад. Он очень гордится.

Александр говорит, глядя в глаза маленькому колдуну:

— Он всегда с тобой.

***

Гермес умер.

Просто в один день его не стало — и договор, державший мир на тонкой золотой нити, осыпался прахом. Никто не услышал звука, но Александр почувствовал — как будто в груди лопнула туго натянутая струна.

Устранить Софью — легче лёгкого.

Мир не рухнул, просто стал удобным для замыслов Александра.

Андрей спал в своей постели, уткнувшись лицом в подушку, маленькая ладонь сжата, будто он удерживал что-то важное. Александр стоял рядом и думал, как просто всё устроено.

Человек — это форма. Имя — это ключ. Если занять место — мир не заметит подмены.

Он высвободил демоническую форму и…

Вдохнул — уже чужими лёгкими.

Всё сложилось правильно. Рационально. Без лишних жертв. Свобода оказалась практичной.

***

Он проснулся, задыхаясь. Пот стекал по спине, простыни прилипли к коже.

— Саша? Всё в порядке?

Голос Софьи — сонный, тёплый, живой.

Он повернул голову. Она лежала рядом, растрёпанная, недовольная ночным холодом.

— Кошмар, — сказал он.

Слово прозвучало слишком коротко для того, что он видел.

Он поднялся и босиком прошёл по коридору. Пол был ледяным. Дверь в детскую приоткрыта.

Андрей спал, раскинув руки, как будто обнимал весь мир сразу. Дыхание ровное. Щека приплюснута к подушке. Никакой подмены. Александр стоял в темноте и слушал. Люди… Дети… Такие хрупкие.

Если бы демон Шестого неба действительно захотел избавиться от мальчика, это заняло бы мгновение. Он умел обходить запреты. Умел находить слабые места в приказах и расставлять приоритеты так, как выгодно ему. Не впервые.

Мир допускает много лазеек для тех, кто достаточно стар и достаточно умён.

Но нет цепей прочнее тех, что разумное существо самостоятельно накручивает на собственные запястья.

Андрей тихо вздохнул во сне и перевернулся. Александр постоял ещё немного.

Потом вернулся в спальню.

Налил воды из кувшина. Поморщился.

«Я очеловечиваюсь. Зачем?»

***

Андрею шесть.

Лето в поместье Авериных. Тёплое, ленивое, почти пасторальное (не считая, конечно, грузовиков, разворачивающихся вокруг фонтана и везущих в Пустошь материалы для постройки форпоста). Воздух пахнет сеном, речной водой и нагретым камнем. Дни длинные, как будто кто-то сверху нарочно не спешит переворачивать страницу.

Андрей носится босиком, колени в зелёных разводах, рубашка навыпуск, неровный загар. Он одинаково яростно спорит о правилах игры и с сыном арендатора, и с мальчиком Мончинским — сыном Любавы, дочери хозяина и колдуна, к которому привязан див Владимир.

Александр отменил тот закон.

Официально — ради эффективности. Государству невыгодно разбрасываться сработавшимися парами. Неофициально — это был подарок. Холодной, беспощадной истине, воплощённой в диве по имени Владимир.

Если бы Мара мог назвать кого-то не другом — слишком человеческое слово, — а боевым товарищем, то почему бы не его?

Когда-то вдвоём они переломили ход Второй мировой. За это стоит быть благодарным, разве нет?

Вылазки в Пустошь — под видом охоты и возвращений в Петербург якобы по делам, требующим личного контроля императора.

Пустошь нельзя оставлять без присмотра. Империю — тоже.

Разорваться между ними невозможно. Александр давно это понял.

Андрей об этом ничего не знает.

Он с друзьями строит крепость из перевёрнутых ящиков и старых досок.

— Это форпост в Пустоши! — объявляет он торжественно.

— Предусмотрительно, — сухо замечает Владимир, проходя мимо.

Александр стоит в тени липы. Ему удобно отсюда наблюдать. Он видит, как мальчик командует, как злится, когда кто-то нарушает правила, как тут же мирится. Видит, что и как стоит подкорректировать, чтобы получить хорошего государя.

Вечерами на веранде зажигают лампы. Доски пола ещё тёплые от солнца. Софья читает вслух. Её голос ровный, спокойный. В нём нет ни надрыва, ни кокетства. Только уверенность человека, который знает цену вещам.

Андрей сначала перебивает вопросами. Потом всё реже. Потом просто придвигается ближе.

И в какой-то момент — почти незаметно — оказывается у Александра на руках.

Он любил так засыпать. С тех времён, когда был младенцем, переполненным материнским молоком. Теперь он длиннее, костлявее, с ссадинами на локтях. Но голова всё так же устраивается под подбородком, дыхание постепенно выравнивается.

Доверие — абсолютное, безоговорочное.

Пальцы во сне цепляются за ткань его рубашки. Свобода была бы проще. Без этой тяжести на руках, без тихого, ровного дыхания, от которого странным образом сжимается что-то внутри.

Александр смотрит в темнеющий сад.

Империя и Пустошь под контролем. Законы написаны. Мир меняется. Договор, заключённый с Гермесом, — всем на пользу.

И всё же самым трудным оказывается не это. Самым трудным — не разжать пальцы ребёнка, который во сне боится отпустить.

Он не делает попытки освободиться.

Пусть.

Некоторые цепи — не ограничение, а награда.

Размяк? Очеловечился? И что? Человеческая жизнь — короткое мгновение, золотой росчерк падающей кометы в абсолютной черноте космоса. Отчего бы не полюбоваться этим звездопадом, а после не идти дальше?

*** Кухня тесная, потолок низкий, окно выходит во двор. Трёхкомнатная квартира, месяц под личинами. Софья стоит у плиты и жарит оладьи. Это её идея. Насквозь психологическая, как она сама говорит. — Дворец — замкнутая среда. Академия — замкнутая среда, — объяснила она. — А править придётся и этими людьми. Обычными. Она произносит «обычными» без презрения. Как факт. Александра это удивляет. Колдунов он ещё уважает. С ними есть о чём говорить. Они — инструмент, сила, партнёры, иногда противники. А простые люди… Они сливались для него в массу. В статистику. В цифры отчётов. Обращать на них внимание, брать в расчёт… Демократия какая-то. Сковорода шипит. Оладьи получаются странной формы — то слишком тонкие, то слишком пухлые. Один край подгорел. — В монастыре меня к кухне подпускали в крайнем случае, — честно признаётся Софья. — Послушание давали в огороде. Или в библиотеке. Это было гуманнее для всех. Она переворачивает очередную жертву эксперимента. Александр сидит за столом, на вид — обычный мужчина средних лет. Газета перед ним раскрыта, но он не читает. Он слушает, как меняется температура масла, уже понял, что тесто густовато. Незаметно, стоит Софье отвернуться, подправляет её ошибки. Чуть меньше жара. Чуть равномернее распределяется тепло. Следующая партия выходит неожиданно ровной. Софья смотрит на сковороду с искренним изумлением. — Странно, — говорит она. — Я, кажется, начинаю понимать, как готовить. — Несомненно, — отвечает Александр серьёзно. Он старается не улыбаться. Андрей вбегает в кухню. — Мам, можно я потом во двор? Мы будем играть в дивов и колдунов! — После завтрака. Он хватает оладью, обжигается, шипит сквозь зубы и вдруг выдаёт слово, которого Софья от него не ожидала. Софья медленно поднимает взгляд. — Откуда это? — От Сашки из третьего подъезда, — честно отвечает Андрей. — Он говорит, это универсальное. Александр прячет лицо за газетой. Четыре новых слова за неделю. Прогресс впечатляющий. До Александра Колчака ещё очень, очень далеко. Софья вздыхает. — Мы такие слова не используем. — Но тогда я буду выбиваться из коллектива! А смысл этого месяца же в маскировке, мам! Во дворе у него уже есть приятели, с синяками, с разбитыми коленями, с матерями, которые кричат из окон. С идиотским самоубийственными идеями, котрые они почему-то называют игрой. Все дети видимо, мнят, что у них регенерация как у дивов. Он научился играть в дворовый футбол, проигрывать без истерики и драться. Александр наблюдает за этим с балкона. Люди внизу — не масса. У каждого свой ритм, своя интонация, своя усталость. Он замечает детали. Как один мальчик всегда уступает мяч. Как другой врёт слишком громко. Как Андрей сначала командует, а потом спотыкается о чужое упрямство. Учится. Вечером Софья снова на кухне. Вторая попытка. На этот раз — суп. Александр снова «читает» газету. И снова чуть-чуть корректирует — соль, температуру, плотность бульона. Совсем немного. Настолько, чтобы это можно было списать на удачу. — Я не знала, что могу так, — тихо говорит Софья, пробуя ложку. — Наверное, дело в практике. — Несомненно, — повторяет он. Она смотрит на него подозрительно. Потом улыбается — коротко, беззащитно. Вечером Андрей засыпает быстрее обычного. День был шумным. Новые правила, новые слова, новые друзья. Он лежит на узкой кровати, раскинув руки. — Пап, — бормочет он сонно. Слово вырывается легко, без расчёта. Александр замирает. В этой квартире нет империи. Нет Пустоши. Нет законов, которые он переписывал. Есть только тёплый воздух, запах жареного теста и мальчик, который учится жить среди тех, кем однажды будет управлять. «Демократия», — думает он с лёгкой, почти ироничной усмешкой. Возможно, Софья права. *** Андрей сидит в кресле напротив стола. Уже не ребёнок — слишком прямая спина, слишком спокойный взгляд. Пальцы лежат на подлокотниках, как у человека, пришедшего не просить, а выносить приговор. — Ты убил моего отца. Голос ровный. Без истерики. Без дрожи. Александр поднимает глаза от документов — он почему-то уверен, что держал в руках бумаги. — Вообще-то я и есть твой отец. Андрей не моргает. Александр тоже. — Никакого императора Александра Пятого, кроме меня, никогда не было. Просто кости начинают тянуться, кожа темнеет, воздух густеет. Позвоночник расправляется, будто вспоминает настоящую форму. За спиной раскрывается тень — огромная, живая, с прожилками тусклого света. Андрей не отступает. Он смотрит. И Александр — или то, во что он превращается, — делает единственное, что должен и может. Он поглощает его. Словно втягивает в себя воздух. Комната остаётся пустой. Стол, бумаги, перо. И тишина. Александр открывает глаза. Потолок. Темнота. Часы на стене едва слышно щёлкают. Он лежит, не шевелясь. Руки по швам, дыхание ровное — как будто тело решило, что паника неуместна. Посмотрел кино с сыном на выходных, называется. Не хватало только светящихся мечей. Он садится медленно. Никаких резких движений. Потом совершает совершенно человеческое действие. Идёт в ванную и включает холодную воду. Струя бьёт по плечам, по груди. Кожа сжимается. Дыхание сбивается. Внутри — будто кто-то вывернул его наизнанку и оставил так, под ледяной струёй. Хочется засунуть в глотку серебро. Что за бред, — думает он лениво, сквозь шум воды. Не хватало ещё переквалифицироваться из демона в домашнего эльфа со склонностью к мазохизму. Он выключает душ. Стоит ещё секунду, пока вода стекает по плитке. И что особенно обидно — бессонница у него образцовая. Та самая, благородная, какая бывает у мужчин его возраста. Просто ясная, сухая ночь. И ни одной дурной привычки, чтобы её скрасить. Ни выпить для собственного удовольствия. Ни закурить. Андрей в Академии. Мысль приходит спокойно. Как констатация факта. Александр проходит по коридору, останавливается у двери спальни сы… Андрея. Кровать застелена. На столе — книги. На подушке — едва уловимый запах. Он садится на край кровати. Проводит ладонью по ткани. Закрывает глаза. Дыхание постепенно выравнивается. *** Анастасия пригубила вино. Сильная дива — она могла себе позволить такую вольность. Вечер был тёплый, тихий, столик у окна, свет мягко ложился на её волосы. Она улыбнулась — той улыбкой, в которой и ирония, и усталость, и что-то почти материнское. — Ты заметил, Светлячок, что мы уже час говорим о детях?.. Александр усмехнулся, повертел бокал в пальцах. — Ты через пару лет меня обгонишь. Начнёшь говорить о внуках. Анастасия прикрыла глаза. — Я не верила… — сказала она наконец. — Не верила, что у Алёши всё это будет. Учёба. Жизнь. Друзья. Любовь. Она говорила медленно, словно раскладывала слова по местам. — Я откладывала его операции. Раз за разом. Потому что боялась. Клетка бы меня не удержала… — в её голосе мелькнуло что-то тёмное, прежнее. — А сама думала… не милосерднее ли… Она не договорила. Александр не перебил. Он смотрел на неё спокойно, без осуждения, без утешений. Просто присутствовал. — Мы очеловечиваемся, — сказал он негромко. Она открыла глаза. — Да? — Да. И вместе с человеческими достоинствами получаем человеческие пороки. Он повторял выводы Софьи. — Страх, — добавил он. — Сомнение. Жалость, которая иногда почти равна слабости. И любовь, из-за которой мы начинаем бояться сильнее, чем когда-либо. Анастасия медленно кивнула. — Раньше всё было проще, — сказала она. — Раньше, — сухо заметил Александр, — и люди были безжалостнее. А теперь посмотри на них. Права человека. Она тихо рассмеялась. — Ты изменился. — Мы все меняемся, — ответил он. — Просто некоторые из нас делают вид, что это стратегический план. Анастасия снова подняла бокал. — За детей? — За то, чтобы они однажды нас переросли, — поправил он. Стекло тихо соприкоснулось со стеклом. И в этом звоне было что-то почти хрупкое. Почти человеческое.

***

Гермес постарел.

Люди вообще живут недолго. Но когда ветшает колдун — в этом есть особая обида. Тело начинает сдавать раньше, чем гаснет огонь.

Оболочка портится. А внутри по-прежнему пылает — ровно, ярко, как костёр, которому всё равно, что дрова уже почти прогорели.

Александр заметил это не сразу.

Сам он, разумеется, менял возраст личины. Седина — аккуратно распределена. Морщины — в меру возраста. А то, что Гермес стареет, заметил только сейчас.

Они встречались раз в месяц, просто чтобы проверить, не нарушен ли договор. Равновесие не нарушено.

— Как говорил Ходжа Насреддин: либо шах помрёт, либо ишак, — произнёс Гермес спокойно. — Так вот, Александр… я хочу поменять ишака.

Он не улыбнулся.

— Вы не уходите, пока жива Софья. Это правильно. Но наше соглашение было о конечном правлении. Я хочу быть уверен, что оно останется в силе и после моей смерти.

Александр медленно вращал ложку в чашке. Металл тихо звякнул о фарфор.

— В целом я успел всё, что собирался, — сказал он наконец. — И со временем понял, что вы избавили меня от ловушки.

Он поднял взгляд.

— Бесконечное царствование над людьми звучит величественно. На деле это повтор. Скучный и липкий. День за днём объяснять одно и то же, исправлять одни и те же ошибки. Вы спасли меня от соблазна считать это судьбой. И люди — не самые удобные подданные.

Гермес слушал внимательно.

— И ваше недоверие я понимаю, — продолжил Александр. — Власть должна меняться. Теперь я согласен.

Он аккуратно положил ложку.

— Кого вы видите следующим ишаком?

Гермес задержал дыхание на долю секунды.

— Алексей Перов.

Имя повисло между ними. Александр не вздрогнул. Только взгляд стал внимательнее.

— Смело.

Воспитанник Анастасии. В Пустоши — незаменим. Засекреченный НИИ Пустоши уже пять лет держался на нём, как на единственной несущей балке.

Александр — в обеих своих ипостасях — был с ним в ладах. Неплохой выбор.

К тому же Перов состоял в родстве с Гермесом — женат на его племяннице. А значит, один из краеугольных пунктов договора оставался нетронутым: Гермес и его близкие были защищены от Александра таким количеством искусно выстроенных формулировок, что оставалось только восхищаться.

Нужда делает людей прозорливыми и изобретательными. Александр иногда перечитывал этот договор. Ошейник от Аверина отличался изяществом плетения. Этот документ был тем же — словесным ошейником, выверенным до последней запятой.

Он не возражал против ошейников. Если они подобраны по размеру.

Дверь открылась без стука. Перов вошёл, слегка припадая на больную ногу, опираясь на трость.

Перов посмотрел прямо.

В голове Александра прозвучал его голос — чёткий, без дрожи:

— Как вы предпочитаете, чтобы к вам обращались в приватной обстановке? Александр… или Мара?

Вопрос прозвучал ровно. Без вызова.

Александр ответил мысленно, не меняя выражения лица:

— Давно вы в курсе, Алексей Николаевич?

— Твёрдо уверен около пяти лет. Подозрения возникли раньше.

— И молчали?

— Меня воспитала дива, притворявшаяся умершей женщиной. Я привык не задавать вопросов, на которые не собираюсь реагировать. Вы не вредили стране. Остальное… не входило в мои компетенции.

В комнате стало очень тихо.

Александр смотрел на него внимательно. Не как на возможного преемника. Как на человека, который выбрал молчание — осознанно.

— Вы понимаете, во что вас втягивают? — спросил он вслух.

Перов кивнул.

— Тогда начнём переписывать упряжь. Так, чтобы ни один из нас не смог притвориться, будто не понял условий.

***

Часть обязанностей по управлению страной уже перешла к Андрею. Отец передавал ему опыт не торопясь, но и не боясь довериться. О том, что он императору Александру не биологический сын, Андрей узнал лет в пятнадцать. Отец сам сказал. И правильно сделал.

К Андрею несколько раз подходили доброхоты и искренним, сочувствующим тоном сообщали «правду», настраивали против отца. Но с отцом, мамой, крёстным — знаменитым сыщиком графом Авериным, Марой и Алексеем Николаевичем можно было говорить обо всём.

Пусть отец не умел быть нежным, а Мара дважды ломал ему руку и чуть не лишил глаза, в пылу тренировочного боя, а два года стажировки под началом барона Перова снились иногда в кошмарах — Андрей был этим людям искренне благодарен. Они закалили его, не сломав. Каждый по-своему.

Хранить в кабинете что-нибудь с вишней давно стало для Андрея привычкой, отец тоже так делал. Сушёная, в сиропе, в шоколаде — неважно. Главное, чтобы было.

Вдруг заглянет Мара на чай.

Он появлялся без предупреждения. Исчезал так же. Стихиен и непредсказуем — как и положено древнему диву.

Андрею казалось, что он его понимает.

Но он не позволял себе этой роскоши — уверенности. Мамино воспитание и два года в засекреченном НИИ под началом Алексея Николаевича Перова научили его главному: дивами можно восхищаться. С ними можно строить симбиоз — честный, взаимовыгодный, не унижающий ни одну сторону. И при этом всегда помнить: перед тобой сверххищник. И не забывать — человек тоже сверххищник.

В тот вечер Мара пришёл тихо. Без привычной иронии в уголках губ. Остановился у окна, словно прислушиваясь к чему-то, чего Андрей не слышал.

— Чай? — спросил Андрей.

Мара кивнул.

Он взял со стола коробку с сублимированной вишней и сгрыз пригоршню ягод вместе с косточками. Такие глупости, как цианид в косточках, его, конечно, не интересовали. Он сел напротив.

— Ваше императорское высочество.

Андрей внутренне вздрогнул. Так он его называл редко.

— Когда придёт срок… не привязывайте меня к себе. Не удерживайте. Отпустите меня в Пустошь.

В комнате стало плотнее, будто воздух потяжелел.

— Там от меня будет больше пользы. Дивам. Земле. России.

— Я знаю, что ты очень сильно привязан к отцу. Привязан во всех смыслах этого слова. Уверен, что это не бегство? — спросил Андрей.

— Бегство — это когда уходят от ответственности. Я предлагаю сменить фронт работ.

— Знаешь, что без вас мне будет сложнее?

— Знаю.

— И всё равно просишь?

— Именно поэтому.

Андрей сцепил пальцы.

— Вы боитесь меня? — спросил Мара.

— Да.

В глазах дива мелькнуло одобрение.

— Хорошо. Значит правильно я вас воспитывал.

— А ты боишься быть ко мне привязанным?

Мара задумался.

— Я боюсь вас потерять.

— Когда придёт время, я не стану вас удерживать. Но это будет моё решение. Не твоё.

— Справедливо. Я найду себе замену на роль императорского дива.

Он встал.

— Вы становитесь опасным правителем.

— Потому что учусь отпускать?

— Потому что учитесь не владеть.

Дверь закрылась.

Лучшие врачи и чародеи империи лечили Софью. Лучшие делали всё, что можно было купить для неё ещё на месяц, неделю, день — выпросить, вырвать из небытия.

Но Софья угасала. Стала ломкой и хрупкой.

Хорошо пожили. Они хорошо пожили. Бриллиантовая свадьба. Внуки. Даже правнуки.

Александр давно передал Андрею государство. Вцепившись во власть когда-то всеми когтями, он в итоге с такой лёгкостью с ней расстался — по эту сторону Алатыря.

Он проводил с ней всё время, которое мог. И впервые за столетия не пытался быть в двух местах одновременно.

Она не болела. Её не мучили приступы, не терзала боль. Тело старело честно. Просто слабело.

Зрение подводило — она щурилась, протягивала руку, чтобы коснуться его лица, словно проверяя: на месте ли он.

Она всё ещё была его Софьей. Его прекрасной, суровой, сильной императрицей. Для него, для Андрея, для внуков и правнуков. Для Кузи, будущего императорского дива, который всё ещё звал её «тётенька императрица».

Девичьей лёгкости уже не было. Шаг стал осторожным. Но огонь остался.

Её сила никогда не была громкой. Она была как шёлк — тонкий, послушный, почти невесомый. Парашютный шёлк. Тот, что рассчитан выдержать падение.

— Давай поговорим начистоту, милый. Мне нравятся твои седины. Твои морщины. Но я хочу видеть тебя настоящим… Мара.

Он едва заметно дёрнулся. Для чужого глаза — ничего. Для неё — достаточно.

— Ты знала? Давно?

Она улыбнулась — почти заговорщически.

— Довольно давно. Помнишь шрам у Гермеса Аркадьевича над бровью?

Он молчал.

— Это я швырнула в него вазой. Когда он отказался подтвердить мои догадки… и отказался их опровергнуть.

В её голосе не было раскаяния.

— Кое-какие вопросы в моих тестах были… провокационными, — продолжила она. — Я наблюдала за тобой, как ты разговариваешь с Алёшей. В обоих образах. Ты очень умён, милый мой. Но не учёл одной вещи.

Она чуть сильнее сжала его пальцы.

— Ты не можешь лгать колдунам. А мы тебе — можем.

Он выдохнул медленно.

— Заговор в самом сердце империи… Немного доверия…

Он больше не стал прятаться. Черты заострились, волосы потемнели.

Софья смотрела на него спокойно.

— Вот так, — сказала она. — Так правильно.

Он не отвёл глаз.

— Знаешь, чего я хочу? — спросила она.

— Скажи.

— Я хочу в Пустошь. Увидеть её во всём великолепии. Своими глазами. Пока ещё могу различать линии горизонта.

— Это опасно.

— Я прожила жизнь рядом с тобой. Опасность — не аргумент.

Он почти улыбнулся.

— Алёша всё устроит, — добавила она. — Он осторожный. И он любит тебя.

Она провела ладонью по его лицу, и он прижался к её сухой руке.

— Просто будь со мной до конца, хорошо, милый?

***

Они всё подготовили заранее.

Без суеты. Без громких распоряжений. Дом знал. Все понимали: это прощание.

Тихие вечера с настольными играми — прощание. Детский концерт в малой гостиной — прощание. Партия в шахматы, где Софья вдруг позволила себе рискованную атаку и смеялась, когда проиграла, — прощание.

Букет первых весенних цветов, принесённый Кузей с таким видом, будто он добыл их на фронте, — тоже прощание.

Совместный просмотр фильма в дворцовом кинотеатре — особенно прощание. Софья хотела посмотреть «Аида и Персефону». Выйти в свет она уже не могла

На экране — другие актёры.Другие декорации. По-другому расставленные акценты.

История — та же. Женщина, спускающаяся в мир, откуда не возвращаются прежними. Мужчина, который остаётся и должен отпустить.

Софья смотрела внимательно. Иногда сжимала его руку, когда хор поднимался слишком высоко. Александр сидел рядом, спокойны. Только пальцы выдавали его: он держал её ладонь слишком крепко.

Кузя устроился у ног Андрея. Сначала смотрел на экран, потом всё чаще — на императора. Периодически заглядывал ему в глаза, будто проверял: выдержит ли.

Император Андрей I не отрываясь смотрел на родителей.

***

Мара вошёл в кабинет императора без доклада — как входил всегда.

Закрыл за собой дверь, прошёл к столу и, не спрашивая, развернул плитку тёмного шоколада с вишней. Съел половину, не отрывая взгляда от Андрея.

На столике сбоку стояла тарелка с зефиром. Он прищурился. Ничего не сказал.

— Вишня здесь будет всегда, — спокойно произнёс император. — Вдруг по старой памяти ко мне заглянет мой друг Мара. Даже когда станет императором Пустоши. Угощайтесь, коллега.

Слово «коллега» прозвучало ровно, без иронии.

Всё это уже было проговорено, решено и подписано. Мара усмехнулся, отломил ещё кусок шоколада.

Завтра будет объявлено о смерти Александра и Софьи. Жили долго и счастливо. И умерли в один день. В одну ночь.

— Ты готов? — спросил Мара.

— Нет, — честно ответил Андрей. — Но это не влияет на график.

***

Аид нёс свою Персефону.

Он закутал её в самые тёплые ткани, согревал собственным теплом.

Она смотрела вокруг.

— Красиво, — прошептала Софья.

Он бы ответил ей, если бы мог... Он нёс её к сияющему дворцу Императора Пустоши. Нёс и чувствовал её восхищение — чистое, почти детское.

Она улыбалась.

Дорога тянулась. Он замедлял шаг. Не потому что устал — он мог идти вечность. А потому что хотел, чтобы этот путь не заканчивался.

Он верил — почти упрямо — что дорога может быть длиннее судьбы.

Софья прижалась к нему.

— Не бойся, — сказала она.

Аид нёс свою Персефону.

И в этот раз он не крал её.

Она сама выбрала идти.

И если её сердце перестанет биться через мгновение…

Это мгновение у них было.