785, год плача святых

Глава 1

В годы экспансии Великая Аэтийская Империя подняла свои флаги над многими землями. Жертвой неуёмных амбиций молодого императора Луция–Аврелия Туллы пал непокорный Анмод. День, когда имперские войска подступили к стенам Фиирхата, анмодской столицы, стал одним из самых чёрных дней истории этой страны. То было начало жаркого лета 785 года.

Город стойко сопротивлялся, пока мог, но к середине осени запасы продовольствия начали подходить к концу. Подвоз еды с северного поселения Мар–Таваан прекратился за три недели до этого: великая река Фиир, служившая для города дорогой жизни, обмелела, и доставлять по ней грузы в обход имперских сил, окруживших город, стало невозможно.

Вскоре после этого начался голод, но по-настоящему смерть ударила с началом зимы. Невиданные в этих краях холода удивляли даже опытных имперских легионеров. Отчаявшись многие начали разбой прямо на улицах в надежде протянуть ещё немного. Истребив же последние запасы еды, люди принялись сначала за ездовых, а позже и за домашних животных. Вспыхивавшие тут и там голодные бунты жестоко подавлялись стражей, чье положение было немногим лучше оголодавших горожан. По городу поползли жуткие слухи о безумцах, утаскивающих мёртвые тела в ночной тишине, чтобы утолить свой нестерпимый голод.

Время шло, и тишину на улицах, ещё недавно разрываемую криками несчастных, теперь уже не нарушало ничего. И только Аш’Медаи, говорящие-с-мёртвыми, никуда не могли деться от воплей усопших в своих головах…

Ормил Лириссен проснулся на жёсткой кушетке в своём доме в районе нелюдей, что был малой частью внешнего города и влотную прилегал к городской стене. Хотя «дом» было слишком сильным словом для этой хлипкой глинобитной лачуги, которыми тесный район был набит битком. Эти здания с протекающими крышами опирались друг на друга, прямо как их обитатели, которым иначе было не выжить в этом полном предрассудков месте.

Жители Анмода, называвшие себя анмади, не любили эльфов. А ненависть к тёмным эльфам могла соперничать лишь с отвращением к ним. Ормилу в этом отношении повезло вдвойне, он был как раз etheldiar lamenmar, бледнокожим и беловолосым тёмным эльфом, из тех, что выбрали жизнь на поверхности. Но если его сородичи в Анмоде предпочитали заниматься разбоем и похищением людей, селясь в заброшенных крепостях, то Ормил же выбрал стезю лекаря. В надежде помогать таким же отверженным, как он сам, эльф и поселился в нелюдском районе Фиирхата.

Едва попав в город несколько лет назад, Ормил ощутил на себе неприязнь. Всем нелюдям полагалось носить на голове жёлтый платок, чтобы честный горожанин, не приведи святые, не спутал его с человеком. Ведь из рук нелюдей было не принято напрямую брать ни деньги, ни товары, а на улице люди старались обходить их за несколько шагов и ни в коем случае не разговаривать с ними без крайней нужды. Даже нищие из числа людей брезговали подаянием из рук эльфа.

Несмотря на всё это, весть о талантливом целителе разнеслась по всему Фиирхату, и к Ормилу Лириссену стали обращаться, через посредников, конечно, не только ремесленники из числа людей, но даже праздные жители Храмового района, которые то и дело страдали недугами, обычно поражающими богачей, неумеренных в еде и выпивке. Но даже с учётом его заслуг, городские власти, отказались поселить тёмного эльфа в обычный жилой район. Так что он и дальше помогал жителям роскошных дворцов, оставаясь в своей глиняной хижине. Всё изменилось с началом осады.

Однажды утром в середине осени жители нелюдского района обнаружили врата, что соединяли их с остальным городом, наглухо запечатанными. Сначала Ормил, как и его соседи, был обескуражен и рассержен, но теперь ему даже казалось, что таким шагом городские власти оказали нелюдям значительную услугу. Эльфу было известно, на что способны люди в состоянии голода, и вполне возможно, что жители района пали бы жертвой налётчиков первыми. И даже брезгливость анмади по отношению к нелюдям не смогла бы их спасти.

С самого начала осады он помогал сородичам как мог, не принимая никакой платы. Когда же в районе воцарился голод, Ормил осознал, что с этим противником ему справиться не под силу. Эльф объяснил всё соседям, дал последние советы, запер дверь на засов, заколотил окна и стал растягивать свою жизнь на как можно более долгое время в надежде, что этот кошмар закончится. Техники замедления жизненных процессов помогли ему растянуть на несколько месяцев заранее заготовленный запас еды, которого обычному человеку хватило бы от силы на неделю.

Время от времени эльф выходил из транса, от того, что кто–то царапался или пытался выбить дверь. Когда всё стихало, он выглядывал в щель между досками. Видя каждый раз всё более пустые улицы, он старался побороть желание разыскать выживших, после чего вновь погружался в транс. Ормил знал: даже если он кого–то отыщет, в таких условиях он ничем не сможет помочь, ведь пищи – единственного лекарства от голода – у него и самого почти не было. Это знание успокаивало его до того самого раза, когда он острее всего осознал, что нарушил клятву целителя.

Неподалёку от него жила девушка. Молодая эльфийка родом из земель Халантира поселилась здесь в прошлом году, и сразу привлекла внимание Ормила своим прекрасным голосом. Девушка любила петь и когда её чарующе прекрасное пение доносилось до слуха целителя, он забывал обо всём на свете. Ормил слыл нелюдимым затворником. Он не водил дружбы с кем–то из остальных обитателей района, не общался с ними иначе, кроме как по своему долгу целителя, но в неё влюбился с первого же взгляда.

Ормилу хотелось заговорить с ней, познакомиться, признаться в своих чувствах, да хотя бы просто узнать её имя. Но нет. Он всё время откладывал это на потом, оправдываясь перед собой самыми разными способами. Да, в отличие от неё Ормил был немолод, ему было уже за двести. Да, он был тёмным эльфом, а она халантирской эльфийкой... Но то были лишь оправдания, что он и сам прекрасно понимал, каждый раз укоряя себя за нерешительность и застенчивость.

Незадолго до начала осады он всё же осмелился узнать её имя – Лита. «Прекрасное имя», подумалось ему тогда. Спустя месяц после закрытия врат он не выдержал и решился выйти из дома, чтобы поискать выживших на опустевших улицах. Неудивительно, что первым делом он, исполненный надеждой, пошел к ней. И он нашёл её. Лита лежала на кровати. Прекрасная, с засохшим цветком в волосах и лёгком платье на бездыханном теле. Её песня умолкла навсегда. Тлен ещё не коснулся её плоти, и даже теперь она была прекрасна. Если бы он пришёл на день раньше, то всё ещё мог бы успеть спасти ей жизнь. С тяжёлым сердцем он вернулся домой и более не покидал его. В его душе поселилось молчаливое раскаяние перед самим собой.

Вечерний сумрак опустился на Фиирхат ледяным саваном. Воздух был пронизан необычно холодным дыханием первого месяца зимы. Его название переводилось с языка анмади как «Молчание», и сейчас это слово как никогда точно описывало состояние города. Если до начала голода Фиирхат тревожно шумел, с началом голода начал отчаянно кричать, то сейчас он молчал, словно мертвец.

Очнувшись от транса, целитель подошёл к окну и выглянул на улицу через неприметную щель. Не то, чтобы он ожидал увидеть что-то новое, кроме давно опустевших улиц, на которую выходило окно, нет. Он делал это, скорее, по привычке. В последние недели он просыпался всё чаще: голод давал о себе знать. Всё это время он питался последним, что осталось от запасов: засушенным мясом жука хекаты, известного тем, что, бальзамируя само себя, оно почти не портится. Каждый приём пищи был скуднее предыдущего, запасы воды также подходили к концу, а ночи с каждым днём становились всё холоднее.

Эльф направился обратно к кушетке, чтобы продолжить своё бесконечное ожидание, но как только он лёг и закрыл глаза, раздался стук в дверь. Ормил замер, поначалу решив, что его измученный разум поразили галлюцинации, но стук раздался вновь, и теперь сомнений не было — кто–то действительно стоял за дверью. Если бы это были обезумевшие от голода, то они наверняка не стали бы стучать и просто попытались бы выломать дверь, как прежде. И, как прежде, вряд ли у них хватило бы на это сил. Но теперь терять эльфу было нечего в любом случае. Впереди его не ждало ничего, кроме мучительной смерти от голода, и с этой участью он с недавних пор смирился окончательно. Ормил отодвинул засов, показавшийся непривычно тяжёлым, и открыл дверь. Не пороге стоял некто в плаще и плоской хитиновой шляпе. В руке незнакомец держал копьё и, казалось, опирался на него.

– Ормил Лириссен? – голос его звучал негромко и устало. – Целитель?

– Да, это я, – осторожно ответил эльф. – Кто вы? Я не вижу вашего лица.

– Я служитель Храма. Меня послали за вами.

– Послали? Вы человек? – эльф вгляделся в лицо незнакомца, но способность видеть в темноте он потерял уже давно. – Значит вы из–за ворот. Но ведь они опечатаны, как вы попали сюда? Неужели осада окончена?

– К сожалению, нет. Осада всё ещё продолжается, – грустно ответил незнакомец. – В одном из домов есть потайной ход, он ведёт в храмовый район. Вас желает видеть его святейшество Верховный жрец.

– Его святейшество? – изумился Ормил и добавил с усмешкой. – Любопытно, что могло заставить его обратиться за помощью ко мне… к нелюдю.

– Вы – единственный оставшийся в живых целитель во всём Фиирхате, – монотонно ответил храмовник, добавив. – В случае отказа мне приказано вести вас силой. В случае сопротивления – убить.

– Его святейшество надеется запугать меня смертью в месте, которое ею пропитано? Наивно. Смерть давно караулила меня под дверью, а теперь, стало быть, я впустил её сам. Что ж, идём.

Храмовник привёл эльфа к неприметному заброшенному дому в дальней части района, в полу которого оказался засыпанный землёй люк. Здание давно считалось проклятым, но только теперь эльф понял, почему. Под люком протянулся длинный тёмный коридор, слишком тесный для двоих, так что Ормил, пропустив храмовника вперёд себя, пошёл позади.

– Так значит остальной город ещё не вымер до конца? – негромко спросил эльф, но ответом ему было молчание. – Вы меня слышите? – переспросил он.

– Я… Я этого не знаю, – негромко ответил храмовник, ускорив шаг.

– Как же так? Неужели вас совсем не выпускают из храма? – язвительно спросил Ормил.

– Осенью каждый район был закрыт… И храмовый тоже. Сегодня я впервые за последние два месяца покинул его, – дрожащим голосом ответил храмовник.

– Бездна вас побери! – воскликнул эльф. – Чего же ради это было сделано?! Чтобы быстрее переморить всех голодом?

Храмовник промолчал. Его простой грязно–серый плащ, который эльф заприметил сразу же, как увидел, говорил о том, что он служил в низших храмовых чинах и уж точно не мог повлиять на решения Настоятелей.

Каждый шаг давался эльфу с трудом. Обессилев от голода, он то и дело просил остановиться и опирался на земляные стены тоннеля, чтобы перевести дух. Так продолжалось до того, пока лаз не окончился таким же люком, который находился в полу такого же пустого, но куда более просторного дома.

Выйдя на улицу, Ормил увидел вокруг себя куда богато украшенные двух и трехэтажные здания храмового района, над которыми возвышалась величественная громада храма, что безжалостным исполином взирала на мучительно гибнущий город. Если район нелюдей с заходом солнца погружался во мрак, то здесь по ночам зажигали фонари. На дороге то и дело попадались мёртвые тела, а воздух наполнял запах тлена. За все годы Ормил побывал здесь впервые, и ему стало грустно, что случилось это при столь печальных обстоятельствах.

У одного из домов копошилась тёмная бесформенная фигура. Когда эльф и храмовник проходили мимо, они увидели, что это был человек. Точнее, нечто, что когда–то им было. Он резко, словно зверь, повернул почти лысую голову в их сторону, сжимая в костлявых руках не до конца обглоданную кость, достаточно крупную, чтобы можно было не сомневаться о её происхождении. Храмовник брезгливо отвернулся и ускорил шаг, а Ормил заглянул этому тощему падальщику в лохмотьях прямо в вытаращенные глаза. Другой мог бы не заметить в них ничего человеческого, только безумие и животный голод, но целитель увидел слабый оттенок стыда. Словно их обладатель пытался найти себе оправдание. В какой–то момент эльфу показалось, что по тёмной впадине, бывшей некогда щекой, потекла крохотная слезинка, но он не успел разглядеть, так как человек внезапно бросил кость на землю и убежал куда–то в темноту домов.

– Иногда они кричат, – нарушил наступившее молчание храмовник. – Кричат по ночам.

– Они? Или их жертвы? – с укором спросил эльф.

– Я предпочитаю об этом не думать, – почти шепотом ответил храмовник.

Ормил хотел сказать, что, по–видимому, в Храме предпочитают не думать вовсе, как вдруг навстречу им из–за домов выскочила ещё одна человеческая фигура.

– Смерть! Смерть повсюду! – голос этого тощего оборванца походил, скорее, на вой. Он ходил кругами и держался за голову. – Голоса! Голоса мёртвых! Слишком много! Много! Они зовут! Мёртвые зовут! Бесконечный плач!

– Джоах? – храмовник вдруг остановился. – Джоах это ты?

Завывающий безумец замер, услышав голос.

– Твой друг? – равнодушно спросил эльф.

– Я его знаю. Он Аш’Медаи. Говорящий-с-мёртвыми. Я считал его погибшим… Джоах! Я могу помочь тебе!

Тот, кого храмовник назвал Джоахом начал приближаться, что–то неистово шепча. По мере приближения из непрерывного бормотания можно было разобрать отдельные слова.

– Эреан? Друг Эреан? Среди мёртвых? Нееет! Твой голос звучит иначе. Иначе! Ты не мёртв! Не мёртв! Друг Эреан! Мёртвые зовут нас… Зовут нас!

Безумец подошёл достаточно близко, чтобы можно было увидеть его лицо. Тощее, покрытое шрамами и свежими глубокими царапинами с запёкшейся в них кровью. Сморщенные окровавленные губы дёргались, бормоча одни и те же слова. Зрачки, крошечные, словно чёрные точки, неподвижно смотрели в никуда. Чёрные волосы с несколькими седыми прядями едва прикрывали выдранные проплешины. Дрожащие ладони прижаты к вискам в попытке прикрыть уши.

– Эреан… Друг Эреан… Ты должен быть там… Среди костей! Они кричат! Мёртвые кости кричат… и зовут! Зовут меня! И тебя! Зовут к себе! Мёртвые! Так громко! Так невыносимо!

– Безумие, – эльф сделал шаг назад. – Ему уже не помочь…

– Я могу помочь тебе, Джоах. Я отведу тебя в храм, там тебе…

Неожиданно пальцы Джоаха с длинными ногтями сползли с ушей к подбородку, оставляя глубокие кровавые борозды на щеках. Потом он молниеносно выдрал клок волос и испуганно посмотрел на него, после чего осторожно разжал ладонь и волосы медленно упали на землю. Вдруг он рванулся к Эреану. Окровавленные пальцы вцепились в сделанный из жучиного панциря нагрудник храмовника, царапая их и пачкая кровью бугорки хитина.

– Эреан! Друг Эреан! Ты должен помочь! Ты должен быть с ними! И они перестанут! Ты должен быть с ними! – аш’медаи почти визжал. Внезапно его тощие пальцы вцепились храмовнику в горло. – Должен быть с ними!

Ормил отпрянул от безумца. После секундного замешательства он поднял выпавшее из рук храмовника копьё и, собрав последние силы, воткнул его Джоаху в живот, отчего тот ошарашенно отскочил от храмовника. Говорящий-с-мёртвыми пошатнулся и упал на бок, опираясь на руку. Быстрое дыхание через несколько секунд оборвалось, и послышался спокойный тихий голос.

– Тишина… Теперь молчат. Спа… си… бо… – аш’медаи испустил последний вздох и рухнул на землю.

Храмовник прокашлялся и несколько секунд осознавал, что произошло, после чего накинулся на Ормила.

– Убийца! Он был моим другом! – вдруг он замолчал и отошёл на шаг, тяжело дыша. – Мне стоило бы прикончить тебя на месте, но… Спасибо тебе. Я… Я бы не смог помочь ему лучше.

Оставшийся путь до храма прошёл в полном молчании. Эреан постучался особым образом, чередуя тихий и громкий стук, и массивная дверь храма отворилась.

Оказавшись внутри, Эреан передал целителя другому храмовнику с указанием отвести его к Верховному жрецу. Поднимаясь по лестнице, Ормил спросил того, кто его сопровождал, зачем за ним послали, но ответом ему было лишь молчание. Дойдя до покоев Верховного жреца, храмовник указал на дверь, имея в виду, что целитель должен войти один.

За дверью он обнаружил просторную комнату, освещённую мягким светом масляных ламп, чьи стены покрывали искусно вытканные ковры. В дальнем конце её стояло широкое ложе с почти прозрачным шелковым балдахином, на котором в окружении множества подушек лежал тучный человек в дорогих одеждах, накрытый тонким одеялом. Его раздутый живот поднимался от тяжёлого дыхания, а лицо закрывала золотая маска с отверстиями для глаз, из–под которой выглядывали складки подбородка. Заметив вошедшего эльфа, он повернул голову.

– Слава святым! Ты ещё жив… – сказал он и судорожно закашлялся, сотрясаясь всем телом. – Подойди ближе, мне слишком тяжело говорить громко.

– Верховный жрец? Зачем вы послали за мной? Неужели в самом деле не осталось других лекарей? – эльф подошёл ближе к жрецу. Ему было не больше шестидесяти лет, но изрядная полнота сделала его заплывшим стариком. Кожу нездорового серо–зелёного цвета покрывала испарина, а дыхание было тяжёлым, несмотря на то что он лежал без движения. Жрец хрипел и судорожно дрожал всем телом при каждом вздохе.

– Других… Не осталось, – жрец махнул пухлой рукой, каждый палец на которой украшал перстень. – Сначала болезнь унесла всех лекарей в храме, а потом… Потом я посылал за ними по всему городу. Увы, один за другим они потерпели неудачу. Не сумели исцелить мой недуг...

– Сейчас выясним, – Ормил начал прощупывать живот жреца в надежде выяснить, что за недуг терзает его. – Что чувствуете?

– Больно! – вскрикнул жрец. – Внутри словно камни… И сердце бьётся неровно… Так тяжело...

– Понятно… – Ормил нахмурился. – Могут понадобиться некоторые лекарства. Специфические… А ещё… Позволите осмотреть кухню?

– Всё, что потребуется! – неожиданно воскликнул жрец. – Я позову… – с этими словами он дёрнул за верёвку, уходящую в отверстие в стене у изголовья кровати.

В комнату вошёл высокий храмовник и поинтересовался, что нужно его святейшеству. Верховный жрец приказал отвести целителя на кухню. Сделав всё необходимое, эльф вернулся в покои.

– Я догадываюсь о причине недуга, – заявил он. – Думаю, смогу помочь, но это будет дорого вам стоить.

– Сколько попросишь…

Верховный жрец велел храмовнику отвести Ормила в хранилище и дать всё, что тот попросит. Получив необходимое, эльф отправился в храмовую кухню, где принялся готовить лекарство под неусыпным присмотром стража. Через пару часов нарезания, выжимания, смешивания, сцеживания и настаивания всё было готово. Эльф налил тёмную зеленоватую жидкость в бутылочку из–под душистого масла и, сопровождаемый храмовником, снова отправился в покои жреца.

Ормил сказал, что будет лучше, если они останутся одни, чтобы человеческий глаз не видел мучений святейшего из людей Фиирхата. Верховный жрец согласился и повелительным жестом отослал храмовника прочь. Открыв склянку, старик сначала воротил нос от дурно пахнущего лекарства, но вскоре согласился проглотить его, предварительно отвернувшись и отодвинув маску от лица.

С минуту ничего не происходило, и тишину в комнате нарушало лишь глухой звук тяжёлого дыхания жреца. Под маской раздался сдавленный стон. Изумлённый взгляд устремился на эльфа сквозь отверстия, но тот был спокоен.

– Едва увидев вас, я понял, что причиной вашего недуга стало обжорство. Но откуда бы вы смогли взять столько еды в осаждённом городе, охваченном голодом? Я гнал от себя эту мысль до самого конца, но после того, как я побывал на кухне, меня оставили последние сомнения. Вы ведь съели их. Не так ли? – спросил эльф, будто бы невзначай. – По привычке обжирались, пока запасы не подошли к концу, а когда еда закончилась... Вы и есть та самая болезнь, которую они не могли исцелить. Не могли, потому что были убиты по вашему приказу, ваше святейшество. Убиты, а после приготовлены и сожраны.

– Что?! Да как ты смеешь?! – прохрипел жрец. Его кожа побагровела.

– Вы полагаете, я не смог бы определить болезнь людоедов? Не сумею учуять смрад человеческого мяса на кухне? Разумеется, вы так и думали. Это редкий недуг, а я ведь тёмный эльф. Нелюдь, – последнее слово эльф произнёс медленно и с особенной издёвкой. – Я ведь не должен разбираться в настолько редких человеческих болезнях. Ей страдают лишь в некоторых диких племенах Нуаммара, когда ритуально питаются одной только плотью сородичей в течение долгого времени. Кто-то считает этот недуг проклятием богов, я же скажу, что это просто результат переедания мясной пищи. Вы могли бы избежать её, если бы поумерили аппетит. Но, увы, вы предпочли обжираться, как и прежде, даже когда из съестного, не могу поверить, что говорю это, осталась только человеческая плоть.

Жрец изумлённо слушал, не в силах совладать с дыханием.

– Думаю, вы рассчитывали на мою неудачу, чтобы потом казнить и сожрать, как остальных, – продолжал целитель. – Наверняка бы даже не побрезговали. Ведь, даже несмотря на боль, вы и сейчас ощущаете голод. Сверлящий, всепоглощающий голод.

– Мне пришлось! Запасы подошли к концу… – задыхающийся жрец попытался перебить Ормила.

– Между тем ваши храмовники валятся с ног… – презрительно произнёс целитель. – Полагаю, им тоже перепадает человечина с вашего стола. Отсюда их виноватый взгляд. Подумать только, вы умираете от обжорства во время всеобщего голода… Разумеется, я мог бы вылечить вас, если б хотел. Но, к сожалению для вас, это лекарство прервёт ваши страдания навсегда. Но прежде, чем это произойдёт, я хочу получить ответ на один вопрос. Не волнуйтесь, я унесу его в могилу. Или не в могилу – скорее в выгребную яму или море, зависит от того, куда выбросят моё тело. Зачем были перекрыты районы? Вам будет проще делиться секретами, если я скажу, что осталось вам недолго? Состав получился превосходным. Ваши подвалы – настоящий рай для зельевара.

Ормил широко улыбнулся.

– Эльфийское отродье! – отчаянно пыхтел жрец. – Я велел запереть врата, чтобы... предотвратить панику на улицах. Чтобы не было... мародёрства!

– И всё произошло точно наоборот. Как вы думаете, сколько людей доживут до конца осады? Район нелюдей вымер. Бедные районы рыбаков и ремесленников наверняка постигнет та же участь, если уже не постигла.

– Будь ты проклят! Твоя душа никогда не найдёт покоя! Вечное проклятье за твоё преступление! Ты нарушил клятву целителя…

– Я нарушил её уже давно. Как раз тогда я совершил главное преступление в своей жизни. Отчасти в нём виноваты и вы, – эльф вспомнил прекрасное лицо Литы, и по щеке потекла слеза. – Так что проклятье ждёт нас обоих. Мне терять уже нечего.

Верховный жрец потянулся к верёвке дрожащей рукой, но эльф опередил его, дёрнув за верёвку первым. Изумлённый старик ловил ртом воздух, пытаясь что–то сказать, но его лицо начало синеть, а тело сотрясли судороги.

– Перед тем, как всё закончится, – сказал эльф, подойдя ближе. – Я хочу кое-что сделать, Верховный жрец.

Ормил решительно протянул руку и стянул золотую маску. Верховный жрец считался посредником между Святыми и смертными, существом божественной мудрости. Он был неприкасаем, и никому не дозволялось видеть его лица. То, что сделал эльф, было невероятным кощунством, но небесный огонь не испепелил его на месте, а плоть не обратилась в прах. Под золотой маской оказалось лицо обрюзгшего старика, с остекленевшими от ужаса глазами. Обычного жалкого человека, возомнившего, что ему дозволено играть с жизнями целого города.

В конце концов, Верховный жрец обмяк, испустив отвратительный хрип. Ормил отвернулся к двери, услышав поднимающихся по лестнице стражей. Ворвавшись в покои Верховного жреца, они тут же схватили целителя и бросили в темницу храма.

На следующий день дверь камеры открыл храмовник по имени Эреан. Едва переступив порог, он остановился и увидел тёмного эльфа, неподвижно лежащего на холодном полу. Улыбающегося, с закрытыми глазами. Единственного, кто умер с улыбкой на лице в те страшные дни.

Ормил Лириссен не дожил до конца осады двенадцать дней. 785 год подходил к концу. Год плача святых.