7 притч

Кетсерай

Церковь великого Вахайта с древних времён различала сверхспособности и колдовство. По крайней мере, религиозное учение разделяло их на дар божий и бесовские проделки. На бумаге это так и значилось, чётко отграничивая одно от другого. В суровой действительности всё было не так прозрачно. Случалось так, что колдун мог долгое время выдавать ведьмовство за сверхспособности, а бывало, когда богом одарённых принимали за чародеев. Но самой большой проблемой было то, что и сами одарённые порой понятия не имели, от кого свой получили дар. Кетсерай, например, знать не знал. Был у него дар огнём управлять. И никто не мог сказать с уверенностью — от бога он или от беса. Потому как огонь во все времена был явным признаком лукавого, да вот по всем прочим признакам явно светлый был дар. Так и находился Кетсерай то в почёте, то в опале. Тем более, что сжечь повелевающего огнём всё равно было нельзя.

Наружность Кетсерая была такой, что с него можно было ангелов писать. По крайней мере, иконописцы с давних времён представляли себе ангелов именно зеленоглазыми, кудрявыми блондинами, сложения атлетического да роста высокого. Крыльев у Кетсерая, правда, не было, но он мог создать их видимость с помощью пламени. В то время, когда архиепископ считал его одарённым сверхспособностями, церковники говорили о том, что такую внешность мог даровать только сам Вахайт, дабы никто не усомнился в природе, собственно, дара. Тогда же, когда его считали бесовым сторонником, они утверждали, что дана она ему заради обмана. Кетсерай был единственным, в отношении кого церковь так штормило, хотя сам, стоит признать, никакого повода для этого не давал. Впрочем, закономерность он тоже заметил — когда церкви требовалась большая ударная мощь, он становился ленником божьим, а как только такая надобность отпадала — приспешником диавола.

Гора Оффенбарун была известна тем, что именно там большинство известных пророков получали Откровения. В основном, правда, о ерунде всякой, но было и полезное временами. К примеру, известный пророк Зиа получил там заповеди Господни, а не менее известный Думмкопф выяснил там, сколько на самом деле было детей у герцога Тольпёля. В общем, там можно было узнать много интересного, но не факт, что полезного.

Поскольку церковь Вахайта завершила большой крестовый поход и в известном смысле завоевала в прошлом языческое — ныне обращённое в «правильную» веру — соседнее государство, и боевые действия были полностью завершены, Кетсерай снова был опальным колдуном. Ему эти качели надоели уже сверх всякой меры, и потому решил он просить у Вахайта откровения. Коль скоро его мог получить даже Думмкопф, ему-то на Оффенбаруне обязательно что-нибудь бы, да снизошло. Более того, Кетсерай из святых писаний знал, что если бы он оказался бесовым колдуном, бог просто не стал бы говорить с ним. Так что любой вариант ответа расставил бы для него все точки над «i», будь то молчание или свежая сплетня о мельниковой дочке.

Как ни странно, военные походы церкви почти всегда кончались к зиме — редко когда святые воины вынуждены были увязать по колено в снегу и кутаться в шали и меха. И так уж вышло, что именно на холодное время года выпадала опала Кетсерая. Он, впрочем, считал в этом смысле свой дар большой удачей, от кого бы он ему не достался — повелитель огня не мёрз, ведь практически всегда был окутан пламенем. И хотя огонь считался символом бесов, без него человеку было не выжить. Кетсераю же, благодаря этому, совсем ничего не требовалось, чтобы отправиться в долгое путешествие: тёплых одежд и одеял ему было не нужно, снеди с собой тоже — он мог не только поймать любого зверя, но и приготовить его, едва пошевелив пальцами, оружие ему тоже не требовалось. Так что единственным, что он взял с собой, был кожаный мешочек с золотом.

Кетсерай маялся дурью: он сидел на большой заснеженной поляне посреди пурги и создавал из огня разных животных. Они пересекали поляну, а затем исчезали. Огонь его был, разумеется, горячим, так что поляна постепенно превратилась из заснеженной в обледенелую. Его это, впрочем, не трогало совсем. Кетсерай создал большую змею, и она неспешно ползла, достаточно изящно извиваясь. Он думал о том, как бы успеть на Оффенбарун до того, как в горах начнутся бури, потому что тогда идти станет трудно, и придётся ждать где-то хорошей погоды. А терпением Кетсерай не обладал. Его мысли прервал вскрик с дальнего конца поляны. Он развеял змею, поднялся и направился туда — взглянуть, что случилось. У самой кромки леса он нашёл преклонного возраста пару с маленьким ребёнком. Кетсерай озадаченно уставился на них — погода-то была не для прогулок.

— Неужто за нами уже и ангел спустился? — посмотрев на него, спросил старик.

— Я не ангел, — отозвался Кетсерай. — С утра, по крайней мере, им не был. А вот вы что в лесу в такую погоду делаете?

— Ох... — протянула старуха. — С утра-то погода дивная стояла. Решили мы ледяной цветок найти — всем известно, настой из него простуду излечивает. Да токмо метель началась, вот и приплутали мы. А ты, милай, в лесу как оказался?

— Я просто иду своей дорогой, — улыбнулся он. — Давай-те, вы передохнёте немного, а я пока дорогу отыщу. Как деревню-то вашу узнать?

— Её Краснявкой за красные крыши зовут, — произнёс старик. — Яркие такие.

— Хорошо, — кивнул Кетсерай.

Он выбрал место, где наледь от его упражнений была совсем не большой, и выплавил в снегу нору, где можно было укрыться от снега и ветра. Кетсерай не был уверен, что огонь будет гореть сам по себе, если он будет далеко, так что отыскал иссохшее дерево и разломал его, чтобы обогреть людей. У старика и старухи оказалось с собой немного еды — хлеб, сыр и какой-то травяной отвар, который они решили подогреть на огне. Кетсерай оставил их отдохнуть и отошёл достаточно, чтобы метель скрыла его. Окутав своё тело огнём, он взлетел. К такому способу передвижения прибегал он крайне редко: во-первых, сил оно требовало немало, а во-вторых, при виде его любой церковник начинал истерически вопить о бесах — мол, Вахайт только птицам летать позволял, но не людям. Однако искать деревню, находившуюся в неизвестном направлении, с воздуха было быстрее и легче, чем мотаться среди деревьев в поисках заметённой тропы.

Сначала Кетсерай приметил полянку, на которой вовсю цвели ледяные цветы. Растения эти — если можно было так назвать похожие на лилии порождения снега — сохраняли форму совсем недолго, и уже через пару дней становились бесполезной горсткой снега или и вовсе лужицей. Так что набирать из большое количество не было никакого смысла. Однако пока они ещё были цветами, тепла они не боялись, и Кетсерай набрал небольшой букет. а совсем скоро нашёл он и деревню. Крыши домов в Краснявке и правда были такими яркими, что практически светились и были видны даже сквозь пургу. Кетсерай приблизился так, чтобы рассмотреть саму деревню, но спускаться не стал. Его люди не видели, зато он прекрасно видел, как крепкие мужчины ходили с факелами, перекрикиваясь — они искали кого-то. И Кетсерай поспешил вернуться назад. Он опустился к самой земле и полетел над ней, раскалив своё пламя, стобы оставить за собой ледяной жёлоб — так уж дорогу было всяко легче найти.

Старик, старуха и ребёнок перекусили, пока его не было. Ребёнок, впрочем, был ещё совсем мал, и он совсем умаялся, оттого и уснул. Старики предложили подождать, пока он отдохнёт довольно, чтобы самому идти, но Кетсерай сказал, что скоро темнеть начнёт и дорогу, им проложенную, заметёт. К тому же, добавил он, деревенские собирались уже их искать. Так что он взял ребёнка на руки и повёл их к деревне. К середине пути вспомнил он и про букет и вручил его старухе.

— Случайно наткнулся, — произнёс он. — А вам пригодится — столько на холоде провели.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Кто же ты, раз не ангел?

— Не знаю, — усмехнулся Кетсерай. — Церковь уж лет пятнадцать, как решить не может.

— А то не церкви решать, — отметил старик. — Не земной, по крайней мере.

Кетсерай задумался. Он проводил их до деревни, но входить туда вместе с ними не стал, так и оставшись в лесу. К ночи пурга утихла, и он решил пройти ещё немного к горе. Тем более, что была она не так уж и далеко. У подножия к утру нашёл Кетсерай хижину, низенькую и тесную. Но спать в ней всё было лучше, чем в снегу. Проспал он целый день и ночь, а когда проснулся, солнце снова поднималось из-за горизонта. Посмотрев на него, Кесерай решил, что надо и ему подниматься. Он не знал, как высоко ему идти, не знал, как поймёт, что пришёл. Но почему-то был уверен, что не ошибётся.

Никакой тропы на Оффенбарун не было, так что взбираться было тяжело. Тем более, что камень оказался покрыт снегом и наледью. Взлететь было бы легче, но Кетсерай, окутав себя огнём, упрямо лез на гору. За полдень выбрался он на плато, где присел передохнуть.

— А ты поднялся выше, чем многие, — раздался у него за спиной приятный низкий голос. — Я знал, что ты придёшь.

— А?.. — Кетсерай поднялся и резко обернулся.

— А ты угадай, — с ним говорил высокий — выше обычного человека — старец с длинной бородой, но юным лицом с ярко-зелёными глазами.

— Вахайт? — изумлённо произнёс Кетсерай.

— Так меня тоже зовут, — кивнул он. — И бесом зовут. И как только не придумали.

— Я не понимаю, — Кетсерай отступил на шаг.

— А что тут понимать? — усмехнулся Вахайт. — Ну, присядем. Расскажу тебе кой-чего.

Кетсерай скорее упал, чем сел. Никто из тех, кто, как считалось, получал Откровения на горе Оффенбарун, не упоминал, что получал их непосредственно таким вот образом. Так что у Кетсерая закрались подозрения одно другого краше. Он хлопал глазами и не решался — да и не мог — задать ни одного вопроса.

— Живу я здесь, — произнёс Вахайт. — Уже, считай, несколько тысяч лет. Мир этот не я создал, но я за ним присматриваю. Вы, люди, решили, что я бог. Ну, я, впрочем, молитвы ваши и правда слушаю, и отзываюсь на них даже время от времени, так что это не так уж неверно. Однако, слежу за всем здесь я один — нет у меня ни ангелов, ни бесов. Никого. Сам, всё сам... Говорю вот сейчас с тобой, а тем временем, все души, чей срок вышел, собираю, а кому время пришло родиться, в мир отправляю. Так что работы у меня полно.

— Но... Как же бесы и ад? А рай? — опешил Кетсерай.

— Да выдумки это всё ваши, — пожал плечами Вахайт. — Нет, ты про то людям-то не сказывай — на вилы, чего доброго, подымут. Но сам-то знай. Один я. Нет никого другого.

— Так значит, колдуны и одарённые...

— Те, кого я отметил, — кивнул Вахайт. — Я не выбираю — просто раздаю дары случайным образом. Потому что таким этот мир задуман, а я должен таким его поддерживать. Ты пришёл сюда узнать, от бога твой дар или от бесов, и думал, что в любом случае получишь понятный ответ. Но, как видишь, всё не так однозначно.

— Но почему тогда?.. — нахмурился Кетсерай. — Почему колдунов сжигают тогда?

— Сами придумали, сами играются, — поморщился Вахайт. — Однако, я заметил, что человек и сам тоже решает, от бесов его дар или от бога: одни другим вредят, другие помогают. У вас же всё зло от бесов, а добро от бога.

— А на самом деле? — озадаченно уставился на него Кетсерай.

— От человека всё, — грустно улыбнулся Вахайт. — От одного только человека. Дел у меня много, Кетсерай, — он поднялся. — Пора мне. А спустишься, скажешь, что тебе божественный дар подтвердил. Ну, или бесов, если захочется тебе так сказать — и то, и то правда.

Вахайт не ушёл в буквальном смысле — он просто исчез. А Кетсерай ещё долго просидел на плато, переваривая разговор. Не было у него и мысли усомниться в том, с кем говорил он — всё нутро говорило о том, что ни словом собеседник его не солгал. Однако и прав он был — нельзя было такое людям говорить. На вилы — это в лучшем случае. Только на следующий день Кетсерай стал спускаться с горы. Лишь одно было ему теперь яснее ясного — не был он колдуном от беса. А остальное, решил он, со временем в голове как-нибудь уляжется и осознается.

Нибельяде

Город Ригенгус был самым солнечным во всём королевстве Нибельяде — диск его вне призмы вечного тумана можно было увидеть целых два дня в год. А в особливо засушливый год — даже и три. Но засухи у подножия архипелага Хохгеберге были исключительно редким событием. Немногим во всём Нибельяде хоть раз всю жизнь довелось застать такое событие. По крайней мере, во плоти. Как и всякое королевство, Нибельяде имело свою особенность — оно двоилось на мир подлунный и мир загробный. Было в нём и несколько ходов на тот свет, куда можно было войти живым и вернуться. Духи мёртвых, впрочем, не только жили в Нибельяде, но были даже и подданными короля, хотя от ряда повинностей в силу особенностей своего существования были освобождены. А временами ходили слухи, что и король Нибельяде был духом. Учитывая, что правил он долгие годы, это вполне могло быть правдой.

Главный картограф Нибельяде переделывал картографию страны каждые полгода. Потому что именно столько времени требовалось туману для того, чтобы эти самые карты безнадёжно устаревали. Из-за того, что туман никогда не рассеивался полностью, дороги в королевстве строили с невысоким ограждением и без развилок, а города — в одном дневном переезде друг от друга, чтобы избежать исчезновений. Это помогало, если путники не сходили с дороги. Иначе же даже опытные следопыты не всегда могли справиться с поисков пропавших: иногда и собакам не удавалось взять след. При таких условиях, казалось бы, карта Нибельяде должна была быть довольно статичной, однако это было не так: туман иногда менял местами деревни, некоторые мог скрыть на несколько месяцев совсем, а потом вернуть, как ни в чём не бывало. Дорог он не путал и не скрещивал, но вот единственным местом во всём королевстве, которое стояло исключительно на одном месте, был Ригенгус. Так что над картами трудились постоянно, чтобы ими вообще можно было пользоваться.

Туман, впрочем, менял местоположение деревень вовсе не хаотично. В каждый из четырёх сезонов менялась география только одного из четырёх секторов Нибельяде, граница которого была похожа на круг. Более того, деревня из северо-восточного сектора никогда бы не попала, например, в юго-западный, и наоборот. Это была истина, которую Клугшайзер почерпнул из наставлений своего учителя — прошлого главного картографа. Так было задолго до него и так должно было продолжаться и впредь. Но бывают у Судьбы такие любимчики: если уж случается из ряда вон, то вот уж обязательно при них. Клугшайзер не знал, что он как раз такой любимчик и есть, до того самого момента, пока известная своими садами деревня Яблочная внезапно не оказалась на другом конце страны. Она была известна своими бледными — очень сочными и вкусными, хотя несколько неказистыми на вид — яблоками. Весной, когда сады цвели и деревья в них напоминали большие пушистые облака, туман в ней казался гуще обычного. Как раз во время цветения Яблочная и исчезла, хотя была не в том секторе, где менялась местность. А через месяц появилась — опять не в том месте, где происходили перемены. Это потребовало расследования.

Клугшайзер доложил о случившемся в королевский дворец. Оттуда вернулись с депешей, в которой значилось собрать картографов посмышлёней, да следователей из стражи, и ехать разбираться, что же такое стряслось, что извечный порядок вдруг изменился. Главный картограф был уже немолод, однако собрался в дорогу сам. Экипаж из канцелярии был большим и мог свободно вмещать шесть человек, не считая кучера и лакея. Запрягали в него четвёрку лошадей, как правило — тяжеловозов, поскольку картографы всегда брали с собой множество тяжёлого оборудования, и лёгкие кони просто не могли сдвинуть такой груз с места.

Была уже середина лета, хотя по погоде этого сказать было нельзя. Клугшайзер, поднявшийся по случаю отъезда ни свет, ни заря, уселся в самом конце повозки и уставился в окно. Иногда он совсем не понимал, зачем вообще нужны были окна, коли через них можно было видеть один только туман. В некоторые дни можно было, впрочем, рассмотреть неясные тени, например, громад гор или леса, однако даже тогда они были лишь мутью — чуть более тёмными пятнами в большом светлом пятне. И тем не менее, главный картограф смотрел в окно, размышляя о том, зачем вообще существует его работа и есть ли в действительности какая-то земля за дорожным ограждением. Иногда эта странная мысль посещала его — будто за пределами того, что возвели на этой земле люди, не было совсем ничего. Или точнее, там был туман, тот, что хранил души мёртвых.

Жители Яблочной оказались людьми приятными и приветливыми. Староста быстро нашёл для них два просторных дома, чтобы гости могли отдохнуть с дороги. Следователи и молодые картографы разошлись сразу, подозревая, что их ждёт много работы на следующий день. А Клугшайзеру не спалось долго, и после ужина он сидел у окна и всматривался в похожий на молоко туман.

На утро туман стал менее плотным, так что рассмотреть достаточно чётко человека можно было в целых десяти шагах, если, конечно, зрение позволяло. Картографы принялись за свою обычную работу — измеряли, сверялись со старыми внутренними картами деревни, чтоб убедиться, что дома стоят теперь так же, как стояли и на прошлом месте. Клугшайзер убедился, что молодые люди достаточно прилежны в своём труде, и отправился вместе со следователями расспрашивать местных. Первым они разыскали старосту.

Прежде всего староста Дорфшульц рассказал, что в Яблочной уже какое-то время не живёт никто из духов. Не то чтобы это было обязательно, но практически везде они были. Клугшайзера это известие удивило, потому как он не мог припомнить другого места, где их бы не было. В Ригенгусе, например, они обитали в целом отдельном районе. Но всё же Яблочная, как он знал, была не первой такой деревней, однако в прошлом таких переносов всё равно не было. А потом староста сказал нечто прелюбопытное: прежде его деревня никогда никуда не перемещалась.

— Неужто никогда? — не поверил главный картограф, стараясь припомнить все карты, которые сам правил.

— Точно, — отозвался Дорфшульц. — Пару раз исчезала в стародавние времена, да того уже и самые старые жители не припомнят — разве только им деды рассказывали. Вот думаю теперь, не копил ли туман у нас силы, чтобы с одного края на другой нас перебросить, — он усмехнулся.

— Я бы не стал исключать такого варианта, — очень серьёзно произнёс один из следователей и повернулся к Клугшайзеру. — Пусть ваши ребята ко всему прочему возьмут пробы тумана и почв. Потом поедем туда, где эта деревня прежде стояла — возьмём пробы там. Надо разобраться с этим, пока у нас этот бардак на все деревни не перекинулся.

Главный картограф кивнул и направился к своим молодцам. Когда он сказал им, что надо взять пробы, те только рассмеялись, сообщив, что набрали всего, что только смогли придумать — такой редкий случай, так что ответ может скрываться в любой мелочи. С измерениями и пробами картографы проработали до вечера, а следователи обошли и других жителей. Все они рассказывали одно и то же — деревня на их памяти никуда не исчезала и не перемещалась, и только один древний дед поведал, что ему по малолетству его дед говорил, как туман на две недели заставил их деревню скрыться. Это было необычно.

На месте, где прежде стояла Яблочная, оказался хутор в четыре двора. Домишки были сплошь маленькие, и принять гостей никак не могли, перенаселённые сверх всякой меры. Пришлось картографам и следователям разместиться в своём экипаже, который, впрочем, на то и был рассчитан. Наутро хуторяне рассказали, что они переместились так же, как и каждый год, и только туман после перемещения в этом месте был гуще привычного, но недолго. Картографы и здесь взяли пробы всего, а затем промерили хутор вдоль и поперёк, после чего, уже на следующий день, чтобы не ехать ночью, отправились наконец назад в Ригенгус.

Пробы из Яблочной ничем не отличались от стандартов — всё в них было, как по учебнику. Картографы и следователи, все вместе, целую неделю проверяли их и так, и эдак, а результат был один — самое обычное место. А вот пробы с хутора показали нечто новое, причём сразу — их значения оказались близки к пробам из Ригенгуса. Центральный город Нибельяде признавался особенным из-за своей статичности, и это говорило, что то место, откуда переместилась Яблочная, тоже было статичнее остальных. И это значило, что ничего особенного, на самом деле, не произошло. Однако нашлась относительно стабильная точка для ориентирования на какое-то время, что картографов, надо признать, порадовало.

С месяц Клугшайзер чувствовал себя вполне спокойно, однако к осени беспокойство снова овладело им — перемещений стало как-то меньше. Он разослал всех картографов взять пробы отовсюду, из каждой деревни. И обнаружил, что в некоторых из них показатели сместились в сторону стандартов Ригенгуса. Однако самым удивительным в тот год был четвёртый ясный день в году, которого не могла припомнить даже ни одна из летописей.

Клугшайзер был весьма удивлён, когда осознал себя духом. Бестелесное существование, стоило признать, имело некоторую степень удобства, однако, в целом, мало чем отличалось от его жизни во плоти — только сон и еда более ему не требовались. Однако ждал его довольно неожиданный сюрприз, который объяснил, наконец, загадку причины, по которой в Нибельяде стало меньше перемещения: просто извечный туман переместился южнее, в пустошь, где люди не жили. Духи и теперь обитали в нём, но живые и мёртвые более не мешали друг другу. А над Ригенгусом солнце поднималось в ясное небо теперь примерно в половину дней года.

Цукарбрат и Пайтше

— От этого поля зависит благополучие всей нашей деревни! — вещал Мэйор с крыльца своего дома. — Мы не можем проиграть также позорно, как и в прошлом году!

Был уже почти конец зимы, когда ещё стояли крепкие морозы, но всё уже ждало весны. Между деревнями Цукарброт и Пайтше всю довольно долгую их историю стояло поле и разногласие по поводу его принадлежности. В Цукарброте, славном своим кузнецом, кожевенным делом и редкими змеекожими коровами, поле, разумеется, считали своим, а Пайтше, известном пряниками и сахарной пшеницей, ни дня не сомневались, что оно должно быть их. И столь же давно, сколько существовал этот спор, было и соревнование, на год определяющее принадлежность земли: в конце зимы деревенские маги проходились по поверхности снега огнём, чтобы поле покрылось толстой коркой льда, а затем там проводили конкурс катания на коньках. Поначалу участники просто бежали по льду из одного конца поля в другой, но потом стало ясно, что это слишком просто, так что спустя некоторое время это переросло в фигурное катание. Соревноваться должны были юноши, девушки и пары.

В прошлом году Пайтше одержала практически сокрушительную победу, не уступив противнику ни единого раза. Цукарброт была разгромлена и посрамлена. В этом году они были решительно настроены на реванш. Терзать лёд для подготовки к главному после новогодних торжеств событию начали, едва на озере вода схватилась достаточно, чтобы не проламываться под человеческим весом. В команде было четыре фигуриста, музыкальный ансамбль и постановщик. В ансамбле Цукарброта были две флейты, гармонь и бубен, а у Пайтше была скрипка, лютня и барабан. В некотором роде, зимнее соревнование было и их состязанием.

Целый день трудились деревенские колдуны, создавая ровный и гладкий, как зеркало, каток. Для них это тоже было соревнование. Одновременно с тем, что каждый старался наилучшим образом выполнить свою работу, оба чародея пристально следили за тем, чтоб маг соперника никоим образом не создал для своей команды преимущество. Просто покрыть поле льдом было делом не более чем на полчаса, но со всеми этими проверками выходило гораздо дольше.

В первый день состязания на лёд выходили девушки. Цукарброт представляла очаровательная Шуно — невысокая и хрупкая на вид девушка с толстой белокурой косой. Она была гибкой, как молодое деревце, и даже тёплые одежды не делали её достаточно объёмной. В прошлом году их представляла рослая валькирия — Амазоне, и хотя её выступление было мощным, а фигуры, которые она исполнила, были под силу не всякому мужчине, ей не доставало лёгкости и красоты, которых ждали именно от девушек. Шуно же была её противоположностью, и на льду она готовилась исполнить танец ветра. Едва ли она делала прыжки более чем в два оборота, но делала их много — весьма изящно и плавно. На ней была расшитая голубая шубка и юбка до колен, которые мастер дополнил лентами полупрозрачной перламутровой органзы. Казалось, будто Шуно едва касалась льда, порхая над ним, будто снежинка на ветру.

Пайтше выставили на состязание Либлин — коренастую, усыпанную веснушками рыжую девушку, волосы которой вились мелким бесом. Для неё сшили шубку из рыжего лисьего меха, добавив красных и золотых лоскутков. Её выступление имитировало огонь. Она обкатала гораздо меньшую площадь и использовала меньше прыжков, но в её элементах было больше оборотов и сложности. Её катание было несколько тяжелее, но всё равно представляло собой зрелище, от которого совершенно невозможно было оторваться.

На второй день состязались юноши. Избранные для соревнования носили гордое звание Первого конька деревни. Девушки такого имени не получали, а вот парни устраивали настоящие баталии за право так называться. В этом году звание досталось сухопарому, среднего роста юноше по имени Бигзам. Если не считать телосложения, они с Первым коньком Пайтше, Шлау, были очень похожи — синеглазые, темноволосые и полногубые. Однако Бигзам был тоньше и легче, и потому мог легко исполнять куда более сложные элементы — ему даже удался каскад прыжков в три оборота. А вообще его выступление имитировало танец журавля. Шлау, впрочем, тоже выбрал птичью тему — он делал по полю широкие плавне круги, подобно соколу.

На третий день вдарил лютый мороз, и соревнование пар было решено перенести. Это было связано с тем, что музыканты не могли играть оцепеневшими пальцами, а без них фигуристы не могли кататься. То есть, могли, конечно, но выступления теряли половину красоты и зрелищности, если не больше. По случаю перерыва лучшие ремесленники и пекари из обоих деревень устроили широкую ярмарку. О соревновании между Цукарбротом и Пайтше знали во всех окрестностях, так что народу приезжало много. Это была редкая возможность распродать всевозможные остатки и всё то, что завалялось. К примеру, на такой ярмарке, которая так или иначе проводилась каждый год, расходились все изделия и кожи, сброшенной змеекожими коровами: сапоги, куртки, плащи, кнуты и нагайки. Да и пряники из сахарной пшеницы разлетались, как спугнутые воробьи.

На четвёртый день состязания пар всё же состоялись. Пара из Пайтше — тонкая, будто ива, волоокая Файн и широкоплечий, с квадратным лицом Дик — показали инсценировку охоты лиса на куропатку. Они были на удивление артистичны, но ещё более поражала гармония в их движениях, хотя вне льда как пара смотрелись они совершенно несуразно. Однако Дик мог выбросить Файн так, что казалось, будто вращение её и вовсе не закончится, а она могла закончить его так легко, будто и вовсе не кружилась. Лёд сверкал и искрился под их коньками, и зрители отбили замёрзшие ладони, выражая одобрение громкими хлопками.

Лайте и Нудель были близнецами — зеленоглазыми, кудрявыми блондинами сложения атлетического и роста высокого. Лайте, впрочем, была при этом весьма изящной, хотя и несколько более грузной, чем Шуно. Если в выступлении Файн и Дика девушка исполняла роль куропатки — добычи — то Лайте играла рысь, загонявшую кролика. Нудель играл свою роль забавно, схватив, впрочем, основные повадки маленького зверя. Лайте же была полна грации и силы. Их поддержки и выбросы были не такими мощными, но всё же Лайте казалась временами настоящей кошкой.

Судить соревнования каждый год приглашали специальную команду судей из Ферштанда — небольшого города, славного своим институтом права. Пути от него до Цукарброта и Пайтше было всего день, так что они охотно ехали на всю неделю, когда проводилось большое соревнование, на кону которого стояло поле. Это было важное и даже решающее событие для обеих деревень. И чтобы избежать предвзятости, нужны были люди со стороны. Команда судей просовещалась несколько часов, прежде, чем вынести окончательный вердикт. Главный судья Рихтер вышел на самую середину поля и взял рупор. Воцарилась тишина.

— В этом году, как и всегда, обе стороны представили великолепные вступления. Мало кто на моей памяти кружился, как Шуно, и прыгал, как Либлин, — он сделал небольшую паузу для оваций. — Великолепны были танцы птиц в исполнении Багзама и Шлау, — снова небольшая пауза. — А пары так и вовсе затянули наше совещание — Хейфель даже охрип от споров. Однако мы готовы вынести вердикт: в этом году победу в каждом из трёх и в целом завоевала команда Цукарброта!

Сторона поля, где стояли жители деревни-победителя, взорвалась восторженными криками. Команду сдавили в объятиях, а Бигзам — то ли по плану, то ли от переизбытка чувств — упал на колени и сделал предложение руки и сердца Шуно, на что она радостно согласилась. Цукарброт ликовал.

А у этого события был, на самом деле, свой небольшой секрет, известный лишь судьям и старостам: поле давало столь дивный урожай пшеницы и кормового клевера только по той простой причине, что растения эти сменяли друг друга каждый год. Это удалось установить почти в то же время, когда появилась эта традиция — соревнованием определять, чьим будет поле. Но этот праздник конца зимы давал всем не только радость прихода весны, но возможность недурно заработать. Никому в здравом уме не пришло бы в голову отказаться от этого. Так что старосты каждый год старались провести отлично мероприятие, чтобы было больше гостей. И больше прибыли.

Тойфель

Если открыть совершенно любой гримуар, там чёрным по белому — хотя чаще бурым по желтоватому — будет написано: «Нет таких обстоятельств, при которых вызов демона — хорошая идея». Однако в некоторых, или — если быть точнее — в гримуаре Тойфеля, первые пять слов этого предложения таинственным образом затёрлись, так что их было не прочесть. Так что Лидеръян именно так и прочитал: «Вызов демона — хорошая идея».

Тойфеля демонологи относили к демонам высшего круга, поскольку сила его была столь разрушительной, что была способна уничтожить весь мир. По крайней мере, в прошлый его призыв мир оказался на краю конца света. Доподлинно, правда, не известно, потому ли конец света подкрался, что его призвали, или его призвали, потому что он подкрался. Но поскольку с его исчезновением и проблема рассосалась, было решено всё валить на демона. Люди всегда так поступали — всё зло было от бесов, а добро от бога. Иначе и думать было нельзя.

Однако Лидеръян не читал демонологических хроник и потому понятия не имел, кто такой Тойфель. Для него это было просто имя демона, в гриумаре которого было чёрным по белому — или точнее бордово-серым по жёлто-грязному — было написано, что вызвать его хорошая идея. Эти книги писали демонологи, так что можно было не сомневаться в том, что в них достоверные сведения. Лидеръян пролистал описание способностей демона, поскольку то, что ему надо было, мог бы исполнить совершенно любой даже самый хилый бесёнок, и добрался до главы с описанием вызова. Он даже не стал читать о том, какую плату потребует с него Тойфель, решив, что с ним можно будет просто договориться.

Лидеръяну пришлось некоторое время подождать, чтобы выбрать подходящее время для проведения ритуала. Наконец наступила подходящая ночь: ещё с вечера начали собираться тяжёлые грозовые тучи, плотно затянувшие небосвод. Вдобавок было новолуние, когда землю после заката освещали одни лишь тусклые звёзды. Гроза разразилась, когда солнце уже село, и то, что молнии чаще всего били вблизи графского замка, говорило о том, что гроза эта ведьмовская, а не сама по себе началась. Лидеръян решил, что более идеального момента он может больше за всю жизнь не застать, а потому бросился в подвал своего дома, где уже была начерчена краской по камню сдерживающая пентаграмма, а в небольшой клетке сидела тощая чёрная курица.

Лидеръян надел чёрный, с красным подбоем, балахон, опустил на лицо капюшон, взял в одну руку истерически орущую птицу, в другую — гримуар, и торжественным голосом, под чудовищный раскат грома, прочёл:

— Их хаб хейт нахт ден Тойфель гезин, их хабе ин гезин!

Закончив, он швырнул курицу внутр пентаграммы. Рисунок на полу засветился синим, и птица — к собственному удивлению летящая — оказалась поймана большой багровой ладонью, едва пролезшей в нарисованную печать. Курица издала ещё одно изумлённое: «Ко-ко-ко», — и была означенной ладонью сжата и утянута куда-то вниз. Ещё через несколько секунд в сдерживающей пентаграмме появился Тойфель. Демон принял вид, похожий на человека, насколько это было возможно: ростом он был на голову выше Лидеръяна, хотя его мать-природа с этим точно не обидела — возможно, все её дары именно в рост и ушли. Он был мускулист, чего не скрывал халат нежного персикового оттенка, кое-где как будто влажный. Ноги его были видны из-под халата только ниже колен, и это были козлиные ноги, оканчивающиеся мощными копытами. А на голове Тойфеля вместо волос красовались огромные витые рога. Демон задумчиво огладил бородку и окинул Лидеръяна взглядом.

— Я принимал душ, знаешь ли, — изрёк он.

— Я... э... Не знал, — растерянно отозвался Лидеръян, но тут же встряхнул головой и заговорил увереннее: — Я призвал тебя, демон...

— Тойфель, — перебил его демон.

— Я призвал тебя, Тойфель, дабы ты исполнил мою волю! — исправился Лидеръян. — Отринь же тьму и...

— И как я, по-твоему, это сделаю? — снова перебил демон. — В смысле, ты же понимаешь, что я и есть тьма? Если я отрину тьму, то самого себя отрину. И тогда я не то что твою волю, я уже даже свою собственную исполнить не смогу.

— А ты можешь её как-то не всю отринуть? — склонил голову набок Лидеръян.

Тойфель расхохотался. Он прекрасно помнил, как его призвали в мир людей в прошлый раз — демонолог посчитал, что его сила могла бы спасти мир. Он тоже требовал отринуть тьму. Тогда, правда, надвигался конец света из-за этой самой тьмы, так что Тойфель отринул именно её, а не то, что требовалось и что, собственно, составляло основу его существования. Но теперь-то такой тьмы не было, так что выполнить требования призывателя возможным не представлялось.

— Не всю? — переспросил Тойфел. — Как это не всю?

— Ну, — протянул Лидеръян. — Только ту часть, из-за которой ты стал бы творить зло.

— Я есть тьма, — отозвался демон, почёсывая острыми когтями голову промеж рогов. — И я понятия не имею, из-за какой части себя творю зло — руки, или ноги, или хвоста. И творю ли я его в самом деле.

— Но ты же демон? — решил уточнить Лидеръян.

— С утра был, — кивнул Тойфель.

— А все демоны расположены творить зло, — увереннее изрёк призватель.

— Ага... — протянул демон, снова поглаживая бородку. Он смотрел на Лидеръяна долго, и временами даже казалось, что он прикидывал, с какого края начинать его есть. — А если я тебе пообещаю, что не буду творить зло, это сойдёт?

Лидеръян пожал плечами и внезапно вспомнил, что у него в руках был гримуар этого демона, в котором о нём было всё написано. Он запоздало подумал, что надо было прочитать его до того, как начинать призыв, чтобы не оказаться в такой вот дурацкой ситуации. Лидеръян стоял довольно близко к кругу, и Тойфель подошёл к самой границе — выйти за её пределы он не мог, пока призыватель не выпустит. На первой же странице демон увидел пятно, скрывшее несколько слов. Он взмахнул рукой, очищая страницу, и Лидеръян увидел полное предложение в самом начале.

— Я так понимаю, ты ничего не прочитал, — вздохнул Тойфель. — Ты у нас такой дурак лишь сегодня, или как?

— Я... Э...

— Я сейчас вернусь домой, — хмыкнул демон. — Закончу принимать душ, выберу приличное платье и буду ждать вызова. А ты триста раз подумай, так ли ты хочешь увидеть меня снова.

Тойфель исчез. А Лидеръян опустился на пол здесь же, принявшись за чтение. На этот раз слова о том, что вызов демона не может быть хорошей идеей здорово насторожили его, и он был внимателен к каждому указанному слову. В первой главе автор довольно подробно описывал наружность демона, но это как раз Лидеръяну интересно не было — он сам его только что лицезрел. Третью главу он и так читал — она была про вызов. А вот вторая — и это Лидеръян отметил особо — была написана особенно пляшущим почерком, будто автор смущался и волновался, когда выводил строки. Впрочем, скоро стало ясно, почему. В отличие от всех остальных демонов, что в качестве платы брали души или жизни, Тойфель готов был выполнить одно совершенно любое желание — даже, или особенно, вечную жизнь — за сущий пустяк: любовь до самой смерти. Лидеръян закрыл книгу и уставился на пентаграмму, глубоко погрузившись в вопрос, так ли он хочет снова увидеть Тойфеля, чтобы найти ещё одну чёрную курицу и повторить слова вызова. Птицу, впрочем — слегка соловую и потерянную — демон выбросил обратно в пентаграмму.

Альтер

Ландграф Риттер не любил балов. Он бы предпочёл съездить на дальнюю заставу, чтобы побороться с расшалившимися там дикими драконами, а не проводить в своём поместье торжество по случаю праздника середины лета. Целую неделю его дом должен был быть полон аристократов со всей страны. И, соответственно, сплетен той же географии. И всю знать надо было все семь дней кормить по четыре раза в день и развлекать. И если дневные развлечения он мог перенести вполне спокойно, то вот еженочные танцы были для него самой натуральной пыткой. Не то чтобы ландграф не умел танцевать — только благодаря этому умению он и женился. Однако ландграфиня Риттер, к глубокому его несчастью, скончалась уже восемь лет назад, подарив ему трёх сыновей, и с тех пор любая девица, оказавшаяся в паре с ним на танцевальном паркете, придумывала себе бес знает что.

Император Хельднмут был правителем мудрым и добрым. Не только все его подданные, но и правители всех соседних государств прославляли его и желали ему долгих лет жизни. С ландграфом они были ровесниками, вот только если Риттеру супруга — единственная, надо заметить — подарила трёх сыновей, то три жены императора осчастливили его двенадцатью дочерьми. Иными словами, в империи не было кронпринца. Хельднмут не молодел и начинал побаиваться, что даже если сын у него родится, воспитать его должным образом он не успеет. Как будто догадываясь о его опасениях, все четыре герцогских дома как бы ненароком расписывали соловьями императору своих сыновей, но как раз это-то и отвращало от них его величество. И всё же ему нужно было что-то решить. С этими мыслями император Хедльнмут велел именно ландграфу Риттеру провести у себя праздник середины лета. К тому же, можно было считать, что и впрямь пришла его очередь, ведь в его ландграфстве не проводили этого события со времён кончины ландграфини.

Главным событием праздника середины лета была соколиная охота. Дом Риттер был славен сапсанами и кречетами, которых они разводили. Не было ловчих птиц лучше, чем в ландграфстве. Альтеру, старшему сыну ландграфа, весной исполнилось шестнадцать, и именно он должен был стать сокольником дома в этом году. Он сам лично тренировал двух птиц — сапсана по кличке Быстрый и кречета по кличке Ловкий.

Давным-давно соколиная охота проводилась на самых что ни на есть обычных мелких птиц и зайцев, однако на празднике середины лета придворные дамы неизменно морщились от вида окровавленных тушек. А потому в те же давние времена император дал указание придворным магам вывести летающих созданий, которых птицы могли бы ловить и приносить сокольникам, но не могли ранить. И чтобы ещё более порадовать дам — в особенности, разумеется, императрицу — добыча должна была быть красивой. Придворный маг, выполняя указание, едва из кожи вон не вылез, но смог вывести породу декоративных дракончиков, которые не способны были выдыхать огонь. Но зверьки получились удивительно красивыми: чешуйчатая кожа у них бывала всех мыслимых и немыслимых цветов и оттенков, и на солнце, взлетая, они выглядели как будто были усыпаны драгоценностями. Вдобавок, миниатюрные рептилии оказались прекрасно приручаемыми, и в какой-то момент полностью заменили почтовых голубей. Дракончиков ландграф тоже разводил — у него были розовые, перламутровые, золотистые и зелёные. Ради охоты, впрочем, по приказу императора привезли со всей страны самых разных.

В первый день праздника гости прибывали потоком, так что и каких-то особенных мероприятий на день запланировано не было. Бродячие артисты с разрешения ландграфа разбили большой шатёр в широком поле при поместье и целый день давали там представления, от совсем детских и даже цирковых, до настоящих драматических пьес. Если бы не обязанности хозяина, ландграф не отказал бы себе в удовольствии посмотреть хоть одно, однако дел у него было больше, чем можно было вообразить. Тем более, что сам император намеревался присутствовать на празднике лично и привезти с собой пять своих дочерей, младшая из которых, Зонне, достигла как раз возраста дебюта. Она была особенно похожа на своего венценосного родителя — серебристые волосы крупными волнами струились по плечам и спине, тонкая фигурка не требовала корсета, изящные черты не лишены при том были мягкости, а фиалковые глаза в обрамлении длинных густых ресниц были потрясающе выразительными. Дебютировать на празднике середины лета было мечтой едва ли не каждой девушки в империи, и принцесса особенно тщательно готовилась к этому событию: шутка ли, дворцовые швеи трудились над её платьями ещё с зимы.

Императорский кортеж из шести карет и экипажа прислуги ландграф Бесте Риттер встретил лично у широкого крыльца своего поместья. Альтер был при нём. Для его величества и дочерей был отведён целый этаж поместья в южном его крыле, и хозяин лично сопроводил их туда, где они могли отдохнуть с дороги. Император был благодушен и явно тепло настроен, однако он и впрямь немного устал, так что к разговорам покамест расположен не был. А вот его дочери, стайкой идущие следом, не умолкали ни на мгновение, делясь впечатлениями от поездки и тут же выражая восторги убранством поместья.

— Ваше величество, — улыбнулся ландграф, прислушиваясь к их разговорам. — Их высочествам, быть может, стоило ехать в одном экипаже.

— Ну, может, ты и прав, — кивнул император, покосившись на дочерей. — Обратно, наверное, так и поедут.

Апартаменты, приготовленные для императора, вполне удовлетворили его, и он отпустил хозяина, тут же скинув туфли и удобно расположившись на диванчике полулёжа. На столике рядом стояло большое блюдо с фруктами — любимыми императором сладким виноградом и уже очищенными мандаринами. Хельнмут откушал одну гроздь и задремал.

Открывал праздник середины лета пышный бал. Вся знать империи, разодетая в пух и прах, собралась в огромном танцевальном зале поместья ландграфа. Музыканты ещё не играли музыки для танцев, но исполняли некоторые пьесы для настроения. Наконец появились принцессы, а затем и сам император с дебютирующей Зонне. Открывать бал должен был хозяин поместья, и в отсутствие ландграфини Бесте принял решение пригласить на первый танец именно её высочество. Девушка ужасно волновалась и оказалась в танцах оттого не очень хороша, наступив партнёру на ногу целых три раза. Ландграф не подал и виду, безупречно проведя девушку по залу и тем самым начиная бал.

Танцы продолжались до самого утра. Гости стали расходиться по своим спальням с первыми лучами рассвета. Музыкантам даже потребовалась помощь, чтобы уйти к себе. Однако бал удался на славу, и не ни было ни единой души, которая не была бы восхищена им и ландграфом, который, стоит отметить, так был занят гостями, что после первого танца с принцессой больше и не вышел на паркет.

На второй день гости поднялись очень поздно, и потому ландграф устроил творческий вечер, где девушки и юноши из знатных семей могли показать свои умения в чтении стихов, пении и игре на музыкальных инструментах. Сыновья ландграфа исполнили детскую песню — Альтер играл, младшие братья пели. Принцессы тоже выступили вместе, сыграв квинтет для струнных инструментов. Вечер прошёл вполне спокойно, но вместе с тем интересно. Нетрудно было увидеть, что и молодые люди присматривались друг к другу.

Третий день праздника начался довольно рано: это был день соколиной охоты. Проходил он в два тура. В первом сокольники соревновались в количестве принесённой добычи, а во втором нужно было поймать особенного дракончика. Альтер вышел в поле с Быстрым на перчатке. Среди остальных охотников были в основном юноши, если не считать старшей дочери императора Фройде и дочери герцога Гальцхальса. В небо выпустили не меньше сотни дракончиков, и казалось, будто там начала танцевать радуга. Сокольники начали выпускать птиц, и те возвращались, изловив рептилий. Быстрый носился над полем, полностью оправдывая своё имя. Наблюдая за ним, Альтер едва мог сдержать улыбку. Тем более, что его сапсан принёс целых двадцать семь дракончиков, далеко опередив ближайшего соперника — соперницу — принцессу. Её это, впрочем, совсем не огорчило, ведь всех пойманных ею восемнадцать дракончиков она, в отличие от Альтера, могла оставить себе.

Для второго тура были выпущены дракончики строго по числу сокольников. Первое место должно было достаться тому, чья птица смогла принести особенного золотого дракончика с императорской печатью на груди. Остальные же места распределялись по числу пойманной добычи. Альтер погладил Ловкого, высматривая нужного дракончика. Едва разглядев его, он указал добычу кречету и отпустил его. Ловкий стрелой устремился к цели, сбив по пути сокола соперника. Золотой дракончик определённо пойманным быть не желал, но Ловкий гонял его до тех пор, пока не смог наконец схватить. Кречет принёс добычу и положил в руки Альтера, после чего уселся на перчатку с самым гордым видом, какой только мог быть у птицы. Сын ландграфа погладил дракончика, рассмотрел печать и направился с ним к тому столу, где сидел император с дочерьми.

— Ваше высочество принцесса Зонне, — Альтер поклонился. — Позвольте преподнести вам мою добычу, — он протянул ей дракончика.

— Благодарю вас, — улыбнулась она и тут же повернулась к отцу. — Мне ведь можно будет оставить подарок ландграфа себе, правда?

— Конечно, — кивнул его величество и внимательно посмотрел на Альтера. — Ведь юный ландграф подарил тебе своё достижение. Даже если бы я хотел, не смог отнять его у тебя.

На балу третьего дня сам император объявил пятую принцессу, Зонне, победительницей второго тура соколиной охоты. Сёстры шумно поздравили её, восхищаясь чудесным дракончиком. Открывать бал в этот вечер ландграф выставил Альтера, как победителя первого тура, а император позволил дочери танцевать с ним. Сам же его величество подцепил хозяина бала под локоть и увёл прочь из зала в парк на задний двор. Они отошли от поместья шагов на двести, где нашлась весьма уединённая беседка. Убедившись, что они там совершенно одни, император сел сам, указал сесть ландграфу и некоторое время просто смотрел на него.

— Ты ведь помнишь, Бесте, что мой прадед был родным братом твоей прабабушки? — наконец изрёк Хельднмут.

— Да, ваше величество, — кивнул ландграф.

— Как ты видишь, я уже не молод, — продолжил император. — Но сына у меня так и нет.

— У вас прекрасные дочери, — улыбнулся Риттер.

— Но по закону империи они не могут унаследовать престол, — вздохнул Хельднмут. — Хотя Фройде была бы достойной правительницей, если бы могла стать ею.

— Среди герцогов довольно юношей, — осторожно заметил Бесте. — Вы вполне могли бы выбрать для неё достойного консорта.

— Я обсудил это с ней, и оказалось, что она не желает править, — поморщился его величество. — Принцесса, видите ли, желает выйти замуж по любви. И я был внимателен ко всем юношам из герцогских семей. Никого из них я бы на пушечный выстрел не подпустил к престолу.

— Что ж, тогда империи стоит молиться за скорейшее появление у вас сына или внука, ваше величество, — мягко произнёс ландграф.

— Ну какой же ты... — вдруг рассмеялся Хельднмут. — Я хочу назначить кронпринцем твоего старшего сына — Альтера. Удачно сложилось, что он и Зонне приглянулись, кажется, друг другу.

— Ваше величество? — ландграф в изумлении даже привстал. — Но ведь наша семья...

— Я не просто так вспомнил прадеда, — хмыкнул его величество. — И ты должен понимать, что я в данных условиях не знаю слова «нет».

— Полагаю, мне следует смиренно принять эту честь, — с поклоном отозвался Бесте.

— Вернёмся же назад, чтобы я мог огорошить этой новостью остальных дворян, — развеселился император. — Только представь, как у герцогов вытянутся лица!

И лица у герцогов действительно вытянулись. Сначала о того, кого император назвал кронпринцем, потом от того, как Зонне радостно обняла его, чтобы поздравить. Потом от того, как Альтер поздравил младшего брата с тем, что именно он станет ландграфом. И окончательно вытянулись они, когда его величество сообщил, что лишит титула, а то и головы, любого, кто хоть как-то покусится на жизнь и здоровье ландграфа и его семьи, ведь теперь это было то же самое, что покуситься на императорскую семью.

Бёзевишт

Бёзевишт едва ли не с самого рождения считал, что достоин большего. Стоило его младенческим мыслям обрести осмысленность, и он сразу же посчитал, что его пелёнки могли бы быть помягче, а молоко в его бутылочке — послаще. Когда он подрос и в его окружении стали появляться другие дети, в нём крепло убеждение, что платье его должно быть лучше и дороже, чем у других, и если бы ему самому пришлось носить холщовый мешок из-под муки, остальные должны были и вовсе ходить нагишом. Если у Бёзевишта по совершенно любой причине случалось плохое настроение, единственным, что могло исправить его, было ещё худшее настроение у других. В такие дни чью-либо улыбку он принималась за личное оскорбление.

В шестнадцать лет, когда Бёзевишт закончил школу, он осознал самую большую несправедливость жизни. Даже две: он оказался не самым блестящим выпускником, и девушка, которая ему понравилась, оказалась чужой невестой. Мир не желал вращаться вокруг одного только Бёзевишта, делая его тем самым несчастнее и злее. Однако тогда же он неожиданно для себя нашёл прекрасный метод испортить радость события кому угодно — воткнуть шпильку в самое больное место и заставить усомниться в себе и своём достижении. Лучшему выпускнику Бёзевишт сказал, что немудрено стать лучшим, когда его семья — самый щедрый жертвователь академии. А девушке, что в мечтах уже примеряла свадебное платье, он сказал, что, по крайней мере, не собирается связывать свою жизнь с круглым идиотом. Испорченное настроение их, как ни странно, в некотором роде осчастливило его. И тогда Бёзевишт решил, кем именно он хотел стать.

Однако в его плане возник небольшой изъян: никому не нужен был человек, который бы изначально старался убедить всех, что они дурны, и лишь страдание способно очистить их и сделать когда-нибудь — преимущественно после смерти — счастливыми. Камнями за такое, может быть, и не закидали бы, но и приняли бы лишь в каких-нибудь обителях глухих да блаженных. А это точно была не та компания, какой хотел окружить себя Бёзевишт.

Дабы счастливые лица не смущали его и не портили ему настроение, Бёзевишт покинул город и некоторое время скитался, пока не нашёл башню. Она была пуста, если не считать скелета прежнего её владельца. Посчитав, что место это более ничьё, Бёзевишт поселился там. Много дней потратил он на то, чтобы привести её в вид сносный и пригодный для жилья. Да и после всех трудов его башню вряд ли можно было назвать пределом мечтаний. Конечно, она была куда лучше нищенских лачуг, где не у каждого был свой угол, но и до поместья даже самого небогатого купчины, надо признать, не дотягивала.

Когда Бёзевишт поселился в башне, ему было всего девятнадцать лет. И лето своей юности он потратил на масштабную уборку в совершенной глуши. За летом пришла осень, а потом и зима, пережить которую в отдалении от людей оказалось не так легко, как ему бы хотелось. Волосы его отросли и как будто выцвели, сделавшись льняными, сам он исхудал, а кожа его истончилась. К следующей весне никто не дал бы ему двадцати лет — всякий решил бы, что ему едва ли меньше сорока. Однако мучимый лишениями, голодом и холодом, Бёзевишт придумал, как ему быть. И когда солнце с небосвода начало пригревать, а перелётные птицы вернулись в леса, он начал писать.

На труд всей жизни Бёзевишт потратил пять лет. Всё это время он старался поддерживать своё состояние стабильно плохим, ведь к старцу прислушались бы куда охотнее, чем к цветущему юноше. Кроме того, Бёзевишт понимал, что вид его разительно изменится, как только он начнёт нормально питаться и прекратит замерзать. Закончив творение, он снова перечитал его, убедившись в том, что вид его и форма достаточно убедительны, и с тем направился в город.

Снова стояло лето, и город показался Бёзевишту в знойном зареве. Одежда его и так уже выцвела и истрепалась, превратившись в лохмотья. До ворот оставалось шагов пятьсот, и он стащил с ног старые башмаки и зашвырнул их подальше в овраг. Прошлой ночью на его удачу прошёл дождь, так что ноги его стали совершенно грязными всего за несколько шагов. Тем более, что он и сам старался изгваздаться посильнее, будто весь свой путь прошёл он вот так — босиком.

У ворот в город собралась большая очередь из людей, конных, пеших и сидящих в повозках. Было жарко, однако из-за дождя прошлой ночью было влажно, так что люди даже переругивались с ленцой, не особенно желая не то что спорить, а вообще разговаривать. Бёзевишт посчитал именно эту публику самой благодатной почвой. Опустив голову, он плёлся вдоль толпы, пока не оказался в таком месте, где его могли видеть и слышать, как можно больше людей.

— Грех, — начал он тихим, будто осипшим голосом. — Грех изгнал человека и земель богатых и благодатных, где всякий получал по потребностям, а делал по способностям. Грех низверг нас в это суровое место, дабы страданием очистили мы свои тела души…

Он говорил всё увереннее, распаляясь всё сильнее с каждой строчкой. Речь его становилась всё более и более проникновенной, и в какой-то момент он, потрясающий собственной книгой в тощей руке и со слегка безумным взглядом, действительно казался людям одержимым. Но одержимым не злом и не бесом, но самим божественным провидением. Бёзевишт не ждал ни слова в ответ, а закончив свою речь, окинул всех мрачным взглядом и заковылял прочь. То были первые семена, посеянные в разум уставших людей. И они непременно должны были дать всходы. Хотя бы некоторые из них.

Своё представление Бёзевишт повторял не регулярно, чтобы создать впечатление, будто им двигало провидение он мог иногда провести под стенами города целый день, а после убраться на несколько дней. Всё лето он сеял, а по осени пришла пора снимать плоды: барон, что правил этими землями, поверил ему и пригласил в свой замок, чтобы вызнать у него, как же очиститься от греха. Бёзевишт пел соловьём о том, что всякое удовольствие в этом мире греховно и лишь сильнее отравляет душу, и барон внимал ему. А барон Транфетт всю свою жизнь предавался всем доступным удовольствиям — и ел, и пил без всякой меры. Было ему едва тридцать лет, а недугов у него было уже больше чем у его деда при смерти. Так что слова Бёзивишта падали самую благодатную почву из всех возможных.

Бёзевишт предложил самую изнуряющую унылостью рациона диету барону, чтобы проверить, насколько правдивы его слова. Унылая, непривычно простая и однообразная еда заставляла Транфетта страдать, а отказ от вин и вовсе мучил, однако всего за полгода состояние его стало гораздо лучше. И «страдавший» вместе с ним Бёзевишт заметно помолодел. До своего подлинного возраста он, впрочем, недобрался, но стал выглядеть гораздо лучше. И барон истинно уверовал.

Книга Бёзевишта распространилась, как лесной пожар. Люди верили ему, поскольку многие могли и сами свидетельствовать тем чудесам, которые творило его учение. Не прошло и года, как горожане из ярких платьев переоделись в удручающие чёрные и коричневые одежды незамысловатых фасонов. Всё реже можно было увидеть на лицах улыбки, всё больше люди опускали головы. Некоторые вчитавшись в книгу намеренно ограничивали себя, придумывая всё новые и новые способы страдать. И все они были безмерно благодарны истинному пророку Бёзевишту, что указал им путь к очищению души. И он милостиво жертвовал собой, принимая удовольствия за других, чтобы очистить от их соблазнов этот греховный мир.

Бёзевишт получил мир, который его полностью устраивал — мир, в котором он был единственным, кто знал правду, тогда как остальные верили в ложь. Хорошо продуманную и даже подкреплённую какими-никакими доказательствами, но в общем и целом — ложь. И эта ложь не позволяла людям вокруг него радоваться жизни и наслаждаться ею. Отныне удовольствие от происходящего получал один только Бёзевишт.

Никто не мог разрушить лжи этого учения, ведь всякий, кто пытался разоблачить его, встречался с армией уверовавших, что готовы были загрызть любого, кто позволял себе усомниться. И зло, цветущее в душе Бёзевишта, восторжествовало.

Видахолун

Видахолун выпустил когти и с большим удовольствием потянулся от ушей до хвоста, а затем лениво перекатился на ту половину подоконника, куда попадали лучи солнца, едва не уронив стоявшую там герань. Видахолун был котом. И не просто каким-то там котом, что ловил мышей под крестьянским сараем или отлёживал бока на подушках в графской усадьбе. Он был чёрным ведьмовским котом. Все ведьмы и колдуны перерождались колдовскими животными, а потому его нынешнее положение совсем не удивляло его — напротив, весьма радовало. Так что жил он теперь у миленькой, довольно молодой — ей было всего двести сорок три — рыжей ведьмочки по имени Хексе. Она как раз вошла в комнату, когда Видахолун менял положение.

— Давай-ка уберём отсюда этот горшок, — улыбнулась она, заметив, что герань устояла на подоконнике. — Если упадёт, это ни мне, ни тебе не понравится.

— Мрау? — отозвался кот.

— Ой, не делай вид, будто ты самый обычный пушистый питомец, Виви, — усмехнулась ведьма. Она подняла горшок с геранью и теперь прикидывала, куда бы его поставить. — Поговори со мной.

— О чём? — мурлыкнул кот, переворачиваясь на спину и снова потягиваясь. — Из событий — я сегодня птичку не поймал.

— Что-то стряслось? — тут же обеспокоилась она. — У тебя что-то болит?

— Нет, Хексе, я не поймал её, потому что и не пытался, — фыркнул Видахолун. — Тебе вроде певчие птички для зелий не требовались, а мне так хорошо лежалось.

— Правду говорят, что ведьмовские коты самые ленивые, — хмыкнула ведьма.

— Ну, во-первых, не ленивые, а не делающие лишнего, — кот спрыгнул с подоконника, потёрся о хозяйские ноги и прошествовал к столу, где лежали несколько открытых книг. — А во-вторых, я в прошлой жизни набегался, — запрыгнул на стол у уселся рядом с одним из фолиантов. — Так что эту считаю заслуженным отдыхом.

Хексе улыбнулась, поставила наконец герань на верхнюю полку, где та без магии зачахла бы за несколько дней из-за нехватки солнечного света, но в доме ведьмы не умерло ещё ни одно растение. Оно могло превратиться в тень-траву, терновник, чертополох или дурман-траву, но точно не зачахнуть или засохнуть. Так что жизни герани на верхней полке точно ничего не угрожало, даже кот. Ведьма разложила чертополох на подоконник, чтобы просушить, а на само окно чуть выше повесила дополнительную сетку — если Видахолуну захочется полежать именно здесь. Кот всё это время молча наблюдал за ней со стола. Наконец она закончила и села на стул лицом к нему.

— Итак, что сегодня будет за урок? — спросила она, глядя ему в глаза.

— Ты принесла довольно интересную книгу, — Видахолун потрогал лапой толстенный фолиант в чёрной обложке без опознавательных знаков. — Ты же вроде не склонна к некромантии.

— Это… Я хотела просто понять, почему колдуны перерождаются в ведьмовских животных, — Хексе отвела глаза. — Учёные же, например, в учёных воронов, например, не перерождаются.

— Откуда ты знаешь? — кот склонил голову набок. — Может, как раз и перерождаются. Только говорить не могут. Они же не ведьмовские коты, в самом деле.

— Вот и я о том, — ведьма посмотрела на него в упор. — Почему только колдуны перерождаются таким образом?

— Потому что они колдуны, — Видахолун пожал бы плечами, если бы его анатомия это позволяла. — Равно как и ведьмы. Хотя я знал одного колдуна, который переродился волшебным пауком. Это, кстати, его книга. Так что ты с ней поосторожней — переродишься змеёй потом.

— Всё равно не понимаю, — мотнула головой Хексе. — Я знаю, что все души обретают тело лишь на время, а потом возвращаются в общий круг жизни. Но почему ведьмы и колдуны — и только они — сохраняют своё сознание и память на одно своё перерождение? И перерождаются всегда волшебными животными?

— Это точно не то, что ты бы нашла в этой книжке, — фыркнул Видахолун.

— И где мне тогда искать ответ, Виви? — надула губки ведьма.

— Любопытная ты, Хексе, — кот поднялся, прошёл по столу и спрыгнул ей на колени, ткнувшись мордой в ладонь, чтобы гладила. — Ты бы и сама узнала это, если бы попала в общий круг жизни. Мрррр… Но до этого ещё очень и очень долго. А ты совершенно нетерпелива. Но это даже и хорошо. Я расскажу тебе.

Видахолун свернулся клубочком, подобрав под себя лапы. Вообще, ему не очень хотелось говорить об этом, потому что это воскрешало в памяти опыт смерти. А она ему выпала не из приятных — чародей пал смертью храбрых в возрасте шестисот семидесяти семи лет в битве с ледяным драконом. Он пожертвовал собой, чтобы использовать заклятье, расходующее жизненную силу. Дракона благодаря этому одолели, страна была спасена, но опыт этот до сих пор вызывал у Видахолуна ощущение сковывающего кости холода. Так что он прижался к тёплой Хексе поплотнее.

— Магия — это особенная энергия души, как ты знаешь, — начал он. — И даётся она далеко не каждому. Если одарённый не использует её, она накапливается и выплёскивается — довольно опасное явление, о котором я тебе уже рассказывал.

— Ага, — кивнула Хексе. — Ты говорил, что в прошлой жизни не смог девочке помочь…

— Девочке было восемьдесят, — фыркнул кот. — Я тогда ещё очень удивился, что при ней не было никого… Так вот. Живут, как ты опять же знаешь, ведьмы и колдуны очень долго, но никогда не берут учеников — слишком заняты. Надо и зелья варить, и артефакты творить, и мёртвых поднимать и упокаивать, и больных врачевать, и с драконами биться. Некоторые успевают книги писать, но это уже совсем в старости, когда уже и ноги не ходят, и руки трясутся. Так где же молодым и одарённым брать знания, чтобы мир не погряз в катастрофах?

— Ну… Может, школу магии какую открыть? — задумчиво произнесла Хексе.

— Ых-хыхы, — рассмеялся Видахалун. — Ага. Чтобы хотя бы точно знать, где рванёт, да?

— Почему? — нахмурилась ведьма.

— Да потому что каждому колдуну и каждой ведьме требуется особенный подход, — кот извернулся и посмотрел ей в глаза. — Нельзя одинаково обучать даже двоих, ведь что одному идёт впрок, другому обернётся во вред. Такая школа постоянно стояла бы в руинах. Поэтому-то общий круг жизни и возрождает нас говорящими, разумными и с памятью о прошлой жизни. Хотя кое-какие детали мог бы и стереть.

— Зачем тогда общий круг жизни вообще даёт эту энергию? — Хексе поморщилась. — Раз она такая опасная.

— Почему ты думаешь, что её даёт круг? — Видахолун снова положил голову. — Эта энергия — часть миропорядка. Она в некотором роде сама по себе прицепляется к душе перед тем, как та сойдёт в мир. Обычно мы называем пять стихий, полагающих мир — огонь, воду, землю, воздух и жизнесмерть, но магию, вообще-то, правильно считать шестой. Её не считают, потому что непонятно как именно вносить её в этот список — как надстояющую и управляющую или как равную остальным.

— А скажи… Когда ты был там, в круге, ты знал, кого будешь учить? — ведьма резко перевернула кота на спину, крепко ухватив за лапы.

— Нам там заданий не выдают, если что, — фыркнул он, но вырваться даже не попытался. — Но я всегда думал, что когда стану котом, найду себе в хозяйки рыжую ведьму со склонностью к грибам, огню и очень любопытную. И я тебя нашёл. А ты к какому колдуну или ведьме совой хочешь?

— М… Я не думала об этом пока, — Хексе почесала его живот. — Но… Раз уж ты спросил… Я бы хотела, чтобы это был высокий брюнет со склонностью к огню и призыву, увлекающийся, но не очень разговорчивый.

Видахолун извернулся, боднул ведьму в лицо, будто целуя, и ушёл на подготовленную на окне лежанку. Уже оттуда велел он Хексе почитать справочник по стихиям, а сам уставился в окно, за которым порхали бабочки. Кое-чего он ей не сказал: магия прицеплялась к душе не на две жизни, а навсегда. Ведьмовской кот, как и любое другое колдовское животное, умирал вместе с хозяином, прожив с ним всю его долгую жизнь. И в следующей жизни они в некотором роде менялись местами. Некоторые снова становились учеником и учителем, а некоторые никогда более не встречались. Но Видахолуну было известно, что с Хексе вместе они уже в двенадцатый раз. И, возможно, в следующей жизни знать это будет уже она.