Зима огненная

Пролог

Над площадью Паламос сиял золотой день. Казалось, сам Фос в этот миг спустился в богохранимый град. Сотни, тысячи людей толпились на площади, и чтобы пробить хотя бы узкую дорожку в этой толпе, императорскому глашатаю приходилось непрестанно выкрикивать:

– Дорогу! Дайте дорогу его превосходительству Метрикию Зигабену и доблестным воинам!

Легкие у него были сильные – а может, кто из колдунов чарами возвышал его голос, но Ида слышала «дорогу!», не видя еще ни его превосходительства, ни войска. Она вообще мало что видела, кроме бесконечного моря чужих спин. Она хотела уже просить отца посадить ее на плечи, но, взглянув на его хмурое лицо, отмела эту мысль.

И вот толпа дрогнула, взволновалась и отхлынула, дав дорогу процессии. Ида с сестрами и родителями оказалась у самого ее края. Это была редкая удача, и, не желая снова очутиться среди бушующего человеческого моря, Ида пробилась в первый ряд. Здесь она увидела, наконец, виновников торжества.

Глашатай, очень высокий худой человек – как только помещался громовой голос в этой тщедушной груди – шел впереди всех. Темно-синий плащ его был украшен золотым шитьем. Следом за ним на прекрасной белой лошади – ни единого темного пятнышка – ехал, должно быть, его превосходительство Метрикий Зигабен, военачальник императора. В левой руке он держал копье, на копье была насажена голова. Ее лицо показалось бы Иде даже красивым, если бы половину его не залила кровь, смазывая точеные черты.

– Позор проклятому мятежнику! – продолжал возвещать глашатай. – Да будет всякому в урок его безумие! С этого дня и пока тлен не пожрет ее, голова Кассиодора Камицеза будет стоять у Вехового камня, и да устрашится видящий!

Ида сомневалась, что кого-то способна устрашить новая голова у Вехового камня. Кто-то неподалеку фыркнул:

– Странно, что Зигабен участвует в этом представлении. Наемникам не доверят уже и голову, которую они срубили?

Следом за Зигабеном ехали воины – и было то, пожалуй, самое впечатляющее зрелище из всего сегодняшнего шествия. Конечно, Ида и раньше видела наемников из Намдалена, ведь они жили в одном городе. Но она видала их на улице, или в отцовской лавке, или на службах в Великом храме, и ничего особенного не было в них, кроме того, что намдалени брили бороды и затылки. Но сейчас, закованные в железо, на огромных конях, покрытых броней, как и их всадники, намдалени казались непередаваемо прекрасными. Они были удивительно уместны здесь, на залитой солнцем площади. В ослепительном сиянии Фоса казалось, будто наконечники их копий сделаны из золота. Шлемы с накладками для переносицы придавали лицам странное хищное выражение. Впрочем, многие намдалени сняли шлемы из-за палящего солнца.

– Проклятые еретики, – сплюнул отец.

Но сегодня горожане не разделяли его презрения. Когда шествие приблизилось к Веховому камню и Зигабен установил копье с отрубленной головой, толпа, словно только того и ждала, разразилась радостными криками. Ида закричала тоже – не из-за подавленного мятежа, она знать не знала, кто такой этот Кассиодор Камицез – но от переполнявшего ее восторга.

Казалось, если бы ее саму встречали столь бурной радостью, слава точно вскружила бы ей голову. Но наемники были на удивление безразличны. Они хорошо знали цену такой любви. Толпа, которая сегодня рукоплещет им, завтра возжелает их крови – сколько раз это уже случалось.

Ида помнила последний бунт против чужеземцев три года назад. Ей было тогда пять лет. Они с родителями и сестрами заперлись дома, погасив все огни, строго-настрого запрещено было девочкам даже выглянуть в окно, не говоря уж о том, чтобы выйти на улицу. Чужеземцы были хоть и главной, но не единственной целью беснующейся толпы – бандиты и простые горожане не могли отказать себе в удовольствии пограбить и собственных соотечественников. По счастью, квартал медников погромы задели слабо – только раз Ида услышала почти у самого дома похабные песни шатающихся гуляк, пьяных не то от крови, не то от вина. Их дом ни у кого не вызвал любопытства, а к рассвету все закончилось.

Наутро их соседка, полная улыбчивая Эвмения, огласила улицу горестным воплем – ее муж и старший сын погибли в схватке с намдалени. Большинство иноземцев в столице были наемники, они не собирались терпеть над собой насилия, и таких безутешных вдов наутро оказалось много. Матушка как могла утешала свою подругу, отец лишь пожал плечами: «Сами виноваты. Вот что случается, когда простой медник вообразит себя воином». Он не испытывал к намдалени добрых чувств, но винить их в случившемся было глупо.

Но сейчас Ида рукоплескала так, что перестала чувствовать ладони. Ее радость была горяча и чистосердечна и разливалась на окружающих, не ведая различий. Намдалени, чей конь был к ней ближе прочих, посмотрел на нее и усмехнулся. Железная полоска на переносице придавала ему сходство с соколом, но улыбка была совсем не злой, а зеленые глаза показались Иде глубже моря. Она улыбнулась тоже, и сам Фос на своем сияющем престоле, казалось, улыбнулся вместе с ней.

Десять лет спустя

– Отчего ты печален, мой господин? Я так и не сумела облегчить твои думы?

– Нет, нет... – рассеянно отозвался Метрикий Зигабен. – Ты чудесная женщина. Просто с тех пор, как проклятые кочевники наводнили западные земли, от старика Ономагула покоя нет.

Ида хотела пошутить, что магнат Ономагул не такой уж и старик, если Зигабен думает о нем даже в постели, но благоразумно смолчала.

– Всякий добрый хозяин радеет о своей вотчине, – вместо этого сказала она.

– Ты права, – вздохнул Зигабен. – Боюсь только, как бы не вышло ссоры, ведь император, – он усмехнулся углом рта, – тоже добрый хозяин.

Ида улыбнулась и накинула ему на плечи тяжелый плащ с позолоченным аграфом.

– Тебе не терпится вытолкнуть меня в этот промозглый холод? – беззлобно вопросил Зигабен.

– Конечно, господин мой, ведь ты важный человек и сейчас пойдешь решать свои важные дела с кочевниками, Ономагулом и императором, а я останусь здесь в тепле.

Он рассмеялся, поцеловал Иду в плечо, но покорно застегнул плащ. Когда за ним закрылась тяжелая дубовая дверь, Ида тоже потянулась за одеждой.

Три года как торговала она собой вместо того, чтобы по примеру старших сестер выйти замуж. Впрочем, именно пример сестер и сподвиг ее бежать от замужества как от огня. Майе, старшей дочке Ваана-медника, не слишком повезло с супругом. Пахис Стальной Кулак и дома оправдывал свое прозвище – он нередко поколачивал жену, когда бывал пьян. Второй Ваанов зять крутым нравом не отличался, но и Гелиане, другой своей сестре, Ида отнюдь не завидовала. Постоянно в делах и заботах – то за детьми уследить, то за лавкой, то на рынке поторговаться – та почти не навещала родительский дом. В последний раз, когда Ида видела сестру, та казалась уставшей, мало что занимало ее, кроме насущных дел.

Легкая жизнерадостная Ида не хотела себе такой жизни. Что станет с ее красотой и веселым нравом, достанься она дурному человеку или погрязни в трудах! Потому, как только отец объявил, что нашел ей пристойного жениха, Ида надела самую красивую тунику, что у нее была, бусы из янтаря – единственное свое украшение – и пошла на площадь Паламос, готовая предложить себя всякому, у кого найдется золотой.

Домой она так и не вернулась – сняла комнату у трактирщика Мокия, получив свое первое золото, да так и осталась в таверне ублажать постояльцев.

Впрочем, через несколько месяцев дела ее пошли на удивление недурно. Из крошечной комнатушки с очагом она перебралась на второй этаж просторного дома, принадлежащего торговцу шелком Юстину. Дом не отличался роскошеством – хозяин нечасто наведывался сюда, предпочитая сдавать второй этаж постояльцам – но был весьма крепок, а жилые комнаты отапливались печами под полом, отчего воздух внутри даже в самую лютую стужу оставался теплым.

Ида быстро поняла: чтобы добиться успеха, нет смысла подражать другим. Она почти сразу перестала вести себя, как большинство продажных женщин, которых видела. Наглость и дерзость не были ей присущи, но ее жизнерадостность и простота подкупали многих – и скоро Ида не стеснялась просить до пяти золотых за ночь.

За три года мужчин она повидала всяких, и все вели себя по-разному. Ее соотечественники видессиане полагали себя хитрее необразованной шлюхи и часто пытались сбить цену, одеваясь более чем скромно. Иду забавлял вид аристократов в потертых домотканых туниках, но еще больше забавляли их лица, когда она повторяла с неизменной улыбкой «пять золотых».

Варвары, в отличие от имперцев, сорили золотом. Хуже всех были степняки-хаморы. Грубые, как все кочевники, они не видели большой разницы между женщиной и скотиной и, отсыпав Иде золота, более ни мгновения не заботились о ее удобстве. После двух таких неудачных встреч Ида зареклась иметь с ними дело. Но потом, на День зимы какой-то пьяный степняк буквально осыпал ее золотом, и, прельстившись богатством, Ида согласилась. Она не пожалела о том – ведь за ту ночь ей досталось много денег, а кроме того бесценное знание: пьяные кочевники еще хуже трезвых.

Северяне халога были ласковее, но все же и они оставались варварами. Осыпав ее деньгами и драгоценностями, они могли в пылу страсти разорвать на ней платье с золотым шитьем – их не заботило, сколько труда было вложено в этот наряд и сколько он мог стоить. Впрочем, Ида знала, что в войсках халога пользуются большим уважением. Не зря личная гвардия императора состояла из северян. Они были преданы как псы и стойки как железо. В бою халога, по слухам, не ведали ни страха, ни боли, самая смерть не пугала их.

Совсем иначе относились к намдалени, их южным потомкам. Их презирали, им не доверяли, отец Иды всегда произносил это имя будто выплевывал – и он был не одинок в своей неприязни. Воины островного княжества Намдален бились с умением и мужеством – на этом в глазах большинства ее соотечественников их достоинства кончались. Намдалени были горделивы и алчны, а кроме того, даже не скрывали, что при любой возможности сами вцепятся в горло стране, которой служат, и разорвут ее на куски. Иде казалось, их можно сравнить с хищниками, сопровождающими стадо в ожидании, когда отвернется пастух. Из-за недоверия любые новости доходили до них слишком медленно или сильно искаженными, что, по здравом размышлении, могло дорого им стоить, и не раз, знала Ида, на военных советах вспыхивали ссоры. Словом, намдалени оказались далеко не теми прекрасными воинами из золотой весны ее детства – и все же Ида любила их. Она видела в них достоинство, которое многие склонны были счесть скорее недостатком – прямоту и открытость. То была не грубая простота варваров, но прямота людей, ведавших ложь и интригу, заговор и двойную игру. Ведавших – и отвергавших. Намдалени казались ей чистым родником в болоте лицемерия, Ида пила из этого родника с жадностью.

Одевшись, она убрала постель и поспешила в промозглый холод – разыскивать кого-нибудь из намдалени.

Баили из Экризи она застала выходящим из храма. Сама Ида в Великом храме бывала нечасто: как ни был он велик, а все же не мог вместить в себя весь город. Во время торжественных церемоний внутрь допускались только лучшие люди столицы, прочие же толпились на улице, и слова патриарха передавали им жрецы, стоявшие на балконах. Но все же ей доводилось видеть намдалени на службах. Тогда Иду – и семилетней девочкой, и девицей четырнадцати лет – впечатлило их упрямство. К символу веры Фоса намдалени неизменно добавляли «... и на это мы поставим наши души» – их голоса звучали в затихшем храме гулко и отчетливо, привлекая со всех сторон недоброжелательное внимание. Гневные взгляды хлестали еретиков будто бичами. Не будь патриархом столицы Бальзамон, слишком добрый и слишком мудрый, чтобы смутиться такой малостью, горожане могли бы зайти дальше злобных взглядов. Меньше всего хотелось Иде в такие мгновения быть на месте островитян. Но они оставались горды и невозмутимы, гнев толпы не пугал их.

– На ловца и зверь бежит! – воскликнула Ида, устремившись к Баили.

Он помахал рукой, приветствуя ее, и Ида вцепилась ему в локоть, уводя подальше от валящей из храма толпы.

– К чему это нетерпение, милая Ида, у тебя есть что мне сказать?

– О, есть, – улыбнулась она. – Но деньги вперед.

Баили усмехнулся и подбросил в воздух золотой – Ида поймала монету на лету.

– Давай только не здесь, тем более что я хотела передать тебе подарок.

И она повела его прочь, радуясь, что скоро снова вернется в тепло дома. На втором этаже она жила не одна – восточные комнаты принадлежали семье, дальним родственникам хозяина. Глава семейства посматривал на Иду с любопытством, а его жена – с подозрением. Дети же скорее любили соседку – она угощала их фруктами и рассказывала сказки о великих воинах прошлого. Ее маленькие друзья, конечно, не могли знать, что образы этих воинов Ида рисовала с ее же знакомцев.

Вот и сейчас, увидев, как Ида поднимается по лестнице с одним из командиров намдалени, соседка только кивнула ей. Занимайся Ида чем-нибудь другим, подобные знакомства неизменно вызвали бы пересуды.

Мебели в комнате было немного – да в богатой обстановке и не было нужды. Баили присел на край кровати, и Ида опустилась на пол у его ног.

– Зигабен сказал сегодня, что йезды хозяйничают в западных провинциях. Что Баан Ономагул боится за свои земли, и что как бы он не поссорился с императором, пытаясь добиться от него помощи.

Баили задумчиво покусал губу. Решив, видно, что она ждет от него ответа, он произнес:

– Вряд ли Туризин отправит на помощь тяжелую конницу. Разве что весной. Сейчас мы просто увязнем в снегу и станем для кочевников легкой добычей. Но в любом случае спасибо, что предупредила.

Ида улыбнулась, подхватилась и подошла к большому сундуку у стены. Здесь она хранила свои поначалу невеликие пожитки, а затем и все более дорогие вещи. Многие из ее нарядов были подарены поклонниками, к ним Ида относилась весьма спокойно. Самой дорогой ее сердцу вещью в этом сундуке были те самые бусы, которые она надела, уйдя из дома. И хотя с тех пор у Иды появилось множество украшений, бусы из янтаря приносили ей удачу и стоили в ее глазах дороже любого из них.

Поверх всех ее пожитков лежал пояс из зеленого сукна. По прочности плотная ткань едва уступала коже и была прошита медными накладками. Огибая накладки, стелился по ткани вышитый золотой нитью узор: корабли и морские волны сменялись хвойным лесом, за которым лежали холмы, за холмами – река, за рекой – цветущий луг, а за лугом – край солнечного диска, уходящего за границу земли.

Когда она подала пояс Баили, он долго рассматривал вышивку, и Ида не могла сдержать горделивой радости, видя его восхищение.

– Этот рисунок выполнен с необычным мастерством, моя дорогая Ида. Ты сама его вышила?

– Да! – выпалила она, сияя от гордости. – И я попросила господина Нейпа из Академии дать мне список молитвы и зашила его в пояс.

– Какой молитвы?

... – к святому Несторию об удаче на поле боя.

Господин Нейпос понимающе улыбнулся.

– Хотите сделать подарок кому-то из ваших восточных друзей?

Ида вернула улыбку:

– Вроде того.

Некоторое время жрец задумчиво скреб блестящую лысину, затем, будто приняв решение, махнул рукой.

– Ладно, пускай они и еретики, добрые дела следует творить без оглядки на ересь.

Он положил перед собой кусок пергамента и принялся писать. Ида старалась не заглядывать жрецу через плечо, чтобы не казаться навязчивой. Когда Нейп закончил, он провел над листком ладонью и пропел несколько слов – на старовидессианском языке, как поняла Ида. Этого языка она не знала, но решила, что заклятие Нейпа придаст молитве силу большую, чем просто написанные слова. Когда он подал список ей, Ида уткнулась в листок, медленно водя глазами по строкам.

Некоторое время жрец с любопытством смотрел на нее, затем не выдержал и спросил:

– Если вы умеете читать, отчего не написали сами? Вам не пришлось бы приходить в Академию в такую рань и разыскивать меня.

– Потому что пишу я гораздо хуже, чем читаю, – отвечала Ида. – Да и вы... – Она повторила рукой жест Нейпа, не найдя подходящих слов.

– Это всего лишь заговор на удачу, моя дорогая, не более. Доброе чувство подчас сильнее любых чар.

Он помолчал, затем добавил, уже не скрывая любопытства:

– Позволено ли будет мне спросить... Нечасто встретишь мужчину, который стал бы учиться грамоте взрослым, если не был обучен в детстве. Что уж говорить о девице вроде вас! Если это не большая тайна, моя дорогая, кто вас учит?

– Мои восточные друзья, – сладким голосом пропела Ида.

Намдалени, кто прожил в Видессе много лет, часто умели читать и писать по-видессиански, да и говорили почти без акцента. Впрочем, у некоторых акцент делался тем сильнее, чем больше они пьянели – это казалось Иде забавным и трогательным.

Нейп расхохотался.

– Сколько живу на земле, никогда не устану удивляться людям. Впервые слышу, чтобы наемники учили видессианскую блудницу видессианской же грамоте. Чего только не бывает под луной. – Он покачал головой и спросил не то серьезно, не то шутливо: – Надеюсь, вы, моя дорогая, не собираетесь принять их веру?

– Не собираюсь.

Ида не видела в своем положении ничего забавного, но смех у Нейпа был хороший, и она улыбнулась из вежливости.

– Сколько я вам должна?

– О, ничего, дитя мое, ничего. Фос учит нас, что добрые дела не требуют мзды, и я не возьму с вас платы.

– Спасибо! – Ида низко поклонилась, смеясь про себя: она обязательно напомнит Нейпу эти слова, если еще раз придет к нему с просьбой.

... Баили, наконец, оторвался от созерцания подарка и поднял глаза. Теперь в них было любопытство – и что-то еще.

– Скажи, Ида: ты требуешь у меня золотой всякий раз, когда открываешь рот, но при этом даришь мне подарок, в который денег и труда вложено куда больше. Разве нет здесь противоречия?

Хоть Ида предпочитала общение с намдалени всякому другому, иногда она думала, что прекрасно обошлась бы и без этой ужасной прямоты.

Она решила отшутиться.

– Что я кому дарю – то мое дело. А что я тебе рассказываю – то дело государственное. Всякий знает, что вы только и ждете возможности разорвать Империю, и не зря вас держат в неведении. Выходит, каждым словом моим я предаю своего государя, а предательство стоит дорого.

Еще прежде, чем она договорила, стало понятно, что шутка не удалась. Баили посмотрел на нее странным взглядом и произнес медленно:

– Правда. Зачем же ты это делаешь?

Ида тоже стала серьезной.

– Всякий раз, когда я открываю рот, – вернула она ему его слова, – я не могу знать, что из сказанного сподвигнет вас на мятеж, а что спасет вам жизнь.

Весна кровавая

В коридорах Видессианской Академии можно было встретить совершенно разных людей. Жрецов и высокородных господ, одаренных юношей из простонародья и монахов, даже воинов, пришедших спросить совета у профессоров. Но вряд ли этот храм науки часто видел в своих стенах столичных шлюх. Одетая в самый скромный свой наряд – коричневый плащ из овечьей шерсти – Ида Киннама сидела на широкой лакированной скамье под дверями аудитории, ожидая окончания лекции. В Академию она приходила в четвертый или пятый раз за свою жизнь. Это здание с его огромными коридорами и перегородчатыми окнами, через которые в солнечные дни падал мягкий свет, окутывающий помещения золотистой дымкой, все еще впечатляло ее. Скамья, на которой сидела Ида, крепкая и старая, казалось, могла простоять еще несколько веков, пока самый город не исчезнет с лица земли. По спинке вилась затейливая резьба из цветов, заключенных в изображения солнечного диска.

Наконец, двери аудитории распахнулись, и в коридор хлынули студенты. Они громко переговаривались, не обращая внимания на Иду. Их голоса, отражаясь от мраморных плит, звучали гулко и разносились далеко. Она ждала, когда аудитория опустеет, чтобы подойти к лектору, но тут один из студентов внезапно узнал ее:

– Ида! – радостно воскликнул он, поспешив к ней.

Она растерянно уставилась в его лицо, не помня, откуда этот щуплый молодой человек с прыщавым лбом мог ее знать. Наконец, память нехотя подсунула ей имя: Элпидий какой-то там. В конце лета он пытался склонить ее к близости, но был Иде совсем не по душе, и она, чтобы отделаться от него, назвала неподъемную для сына обедневшего дворянина цену в пятьдесят золотых.

– Привет, Элпидий, – улыбнулась Ида.

Она назвала его по имени, чтобы не обидеть, но юнец, кажется, счел, что запал ей в душу, раз она его помнит. Просияв, будто ему только что признались в любви, он присел рядом и сказал, не скрывая торжества:

– Я собрал пятьдесят золотых. Теперь ты мне не откажешь?

Ида поперхнулась воздухом. Что из немногочисленных семейных драгоценностей пришлось продать несчастному Элпидию, чтобы получить столько денег? Вряд ли за три месяца он заработал бы их другим способом.

Не в привычках Иды было пренебрегать предпочтением, которое ей отдавали. В столице было много блудниц, и, если за три месяца Элпидий не забыл ее и готов выложить за одну ночь сумму, которую иные копят годами, эта настойчивость по меньшей мере заслуживала внимания.

– Не откажу, – с улыбкой отвечала она.

У Элпидия был такой вид, будто ему сказали, что он назначен не менее чем ректором Академии. На радостях он схватил было Иду за руку, но тут же, смутившись, отдернул ладонь.

– Ну, тогда ты!.. Тогда мы!..

– Давай встретимся сегодня на Площади Быка как падут сумерки, – предложила Ида, видя, что, охваченный радостным волнением, собеседник вряд ли скажет что-нибудь связное.

– Давай! – Он все же схватил ее руку и радостно затряс, словно выражая сердечную благодарность. Иде было смешно, но она решила, что смех скорее оскорбит юного Элпидия, чем развеселит, поэтому продолжала улыбаться.

Наконец, до него будто дошло, в каком странном месте они встретились, и он спросил, сощурившись:

– А что ты здесь делаешь?

– Жду, когда освободится господин Нейпос.

У Элпидия вытянулось лицо.

– Разве наши святые отцы не дают обета воздержания?

– О, нет, нет, – успокоила его Ида, – это скорее дело по его предмету.

Стоило ей это сказать, как на пороге аудитории появился сам Нейп – круглый, как бочонок, с густой бородой и сверкающей лысиной – то ли услышав свое имя, то ли просто решив узнать, кто беседует под дверью. Увидев Иду, он явно удивился, затем рассмеялся:

– Вы стали слишком часто появляться в этих стенах, дитя мое. Еще немного – и я решу, что вы хотите овладеть премудростями наук, которые тут преподаются.

Он и сам не ведал в этот миг, как близок был к истине. Ида поднялась и слегка поклонилась.

– Вы, как всегда, проницательны, мой господин. О науке я и хочу вас просить.

– Раз так, пройдемте в аудиторию, моя дорогая, незачем обсуждать столь высокие материи в коридоре, – отвечал Нейп, все еще веселясь.

Элпидий печально вздохнул.

Когда за ними закрылась дверь, жрец спросил, не скрывая любопытства:

– Какие же науки вас привлекают?

– Целительство, к примеру. Я знаю, что вы учили этого чужеземца, как его, Горгида, значит, этому можно научить, значит, необязательно быть жрецом, чтобы лечить людей! Научите и меня! Я прилежная, я быстро учусь, я буду платить сколько скажете!

– Откуда такое рвение, моя дорогая? – опешил Нейп. – У вас в семье кто-то болен?

– Нет, – удивленно моргнула Ида. – Но как будет весна, император пошлет намдалени на запад, выбивать йездов из Гарсавры и других городов, и я хотела бы поехать с ними и помогать им. Вы сами говорили, у меня есть дар облегчать чужую боль, значит, и меня можно научить!

Нейп поднял глаза к потолку – а может, к солнечному шару, что сиял над этим потолком на крыше Академии – и пробормотал:

– Всепобеждающий Фос, охрани твое бедное дитя среди этой смертной любви.

– Что? – засмеялась Ида.

Нейп прокашлялся.

– Когда я сказал о вашем даре, я имел в виду дар приносить утешение и облегчение – думаю, этим и объясняется во многом, – он поискал нужное слово, – ваш успех у мужчин. Я вовсе не хотел сказать, что вы станете хорошим целителем.

– Дайте мне хотя бы попробовать, – не унималась Ида. – Как я или вы можем что-либо знать наверняка?

Нейп вздохнул, потер лысину, тоскливо посмотрел в серую хмарь за окном.

– Ладно, – наконец, сказал он. – Я попробую вас научить. Тем более что если я откажусь, вы пойдете просить кого-то другого, а не все наши братья в Фосе... столь терпимо относятся к подобным просьбам. Боюсь, это может выйти вам боком. Но днем я обычно занят, поэтому вам скорее всего придется приходить рано утром, скажем, незадолго до рассвета.

– Хорошо, – тут же согласилась Ида. От полноты чувств она схватила обе его руки и осыпала поцелуями. – Я приду завтра с утра.

На том и договорились. Нейп ушел куда-то вглубь мраморных коридоров по своим профессорским делам, а Ида поспешила в холодную мерзкую морось. Осень едва уступила место зиме, с неба непрестанно валил мокрый снег, налипал на носки сапог, стекал ручейками талой воды со лба. В иное время Ида не упустила бы возможности прогуляться по императорскому кварталу – Академия находилась в его северной части – но сегодня погода не располагала к прогулкам, да и выспаться перед ночью любви и утром учебы не мешало бы. Меся ногами грязный снег, Ида поплелась к дому.

Спать днем оказалось не так-то просто. Ида долго ворочалась, всякое положение казалось ей неудобным. Наконец, ближе к вечеру ее все же одолела дремота, но то было весьма некстати, ведь приближался час ее встречи с Элпидием.

Когда Ида в сгустившихся сумерках явилась на Площадь Быка, Элпидий уже ждал ее в самой середине площади, растерянно оглядываясь по сторонам. Судя по всему, он пришел сюда задолго до вечера: когда юноша заговорил, у него зуб на зуб не попадал от холода.

– Ида! Я уж думал, ты не п-придешь!

– С чего мне не прийти, ведь мы договорились. – Она легонько чмокнула его в оледеневшую щеку, и Элпидий расцвел как вишня по весне. – Пойдем скорее, ты совсем замерз.

Она взяла его ладонь – та была еще холоднее щеки – и потащила несчастного любовника прочь с площади. Мокрый снег снова начал сыпать в лицо, оседать на бровях и ресницах, но предчувствие скорого тепла грело лучше всякой печи. Элпидия, судя по всему, грело еще одно приятное предчувствие. Когда они поднимались по лестнице, Идина соседка, миловидная, уже начавшая полнеть Зенона, лицо которой можно было бы назвать даже красивым, не порти его выражение постоянной брезгливости, посмотрела на худощавого продрогшего Элпидия с усыпанным прыщами лбом и скривилась. Но она ничего не сказала Иде, лишь угрюмо кивнула.

Оказаться в отапливаемом помещении после холодной улицы показалось величайшим из наслаждений. Иде хотелось усесться прямо на пол, от которого исходило тепло, но сначала нужно было позаботиться о замерзшем госте. Кажется, Элпидий все же не был до конца уверен, что сегодня заполучит Иду: он растерянно оглядывал просторную комнату, явно не зная, куда себя деть.

Ида привыкла относиться к людям с теплотой и вниманием – чем бы иначе она отличалась от множества шлюх, наводняющих город. Она помогла гостю снять тяжелый плащ. Без плаща Элпидий показался еще более худым, ветер подует – унесет.

– Присядь, – улыбнулась Ида. – Я дам тебе вина, и ты согреешься.

Тот недоверчиво покосился на нее и осторожно присел на край кровати. Ида подала ему вина и тарелку пирожков с курицей – она испекла их сегодня утром на маленькой жаровне, что у нее была. Элпидий набросился на еду так жадно, словно с утра у него крошки во рту не было. Может, и не было, подумала Ида, ведь он отдал ей столько денег и, верно, во всем теперь себе отказывал.

Ида сбросила плащ и тунику и присела за спиной гостя, обняв его сзади и устроив подбородок у него на плече.

Элпидий сглотнул.

– Ты что делаешь?

– Согреваю тебя, – засмеялась Ида. – Так же гораздо теплее, разве нет?

– Ну... да... – пробормотал юноша. Та часть щеки, что была ей видна, залилась пунцовой краской.

Ида догадывалась, что была, скорее всего, первой в его жизни женщиной и Элпидий совсем не представлял, что ему с ней делать. Лучше будет, если она сделает все сама.

... Ида проснулась в середине ночи и решила больше не засыпать. Она смотрела во мрак за окном, ожидая, когда непроглядная чернота станет сереть – это значило бы, что ей пора выходить. Будь Ида одна, она зажгла бы светильник и чем-нибудь занялась, например, вышиванием, которое полюбила в последнее время. Своими работами она без конца задаривала друзей и радовалась как ребенок, что ее рукоделие кому-то нравится. Но сейчас она не хотела разводить бурную деятельность, чтобы не разбудить гостя. Хотя, мысленно усмехнулась Ида, Элпидия в эту ночь не разбудили бы даже праздничные песнопения, если бы кому-то вздумалось исполнять их под ее окнами. И все же она терпеливо дожидалась рассвета, изредка проваливаясь в дрему, пока, наконец, мрак за окном не подался.

Тогда Ида осторожно спустила ноги с постели и потянулась за туникой.

– Ты куда? – сонно пробормотал Элпидий.

Она нежно поцеловала его за ухом.

– Мне нужно идти.

– Не уходи... – Он собственнически потянулся к ней и обхватил рукой мягкий валик ее живота.

– Не могу, – с притворным сожалением вздохнула Ида, – от этого буквально зависит человеческая жизнь.

В нарождающейся серости рассвета она увидела, как любовник недоуменно заморгал, и хихикнула.

– Но ты лежи, не обращай внимания. Встанешь, когда проспишься. На сундуке под полотенцем пирог с козлятиной. Я, правда, пекла его позавчера, но, если будешь голоден, можешь съесть.

– Спасибо, – пробормотал Элпидий. Ида осторожно убрала его руку со своего живота и поднялась.

... Привратник у дверей Академии пропустил ее, когда Ида назвала ему свое имя. Очевидно, господин Нейпос уже предупредил его, что к нему придет посетительница. Самого Нейпа Ида нашла в той же аудитории, в которой он вчера читал лекцию. В столь ранний час коридоры Академии были немноголюдны. В аудитории были только они вдвоем. Ида подавляла зевоту, Нейп, напротив, выглядел до неприличия бодрым.

Она не знала, с чего начнется ее обучение, хотя и предполагала, что жрец не поведет ее сразу к раненым. На первое занятие Нейп притащил старый, но неплохо сохранившийся, а кроме того, весьма подробный рисунок строения человеческого тела в натуральную величину. Большую часть надписей на рисунке Ида могла прочесть – но понимала далеко не все.

– Как бы вы ни были одарены, дитя мое, – сказал Нейп с усмешкой, будто сам не верил собственным словам, – вы никого не сможете исцелить, пока не будете хотя бы приблизительно понимать, с чем имеете дело. Тот чужеземец, Горгид, о котором вы говорили, уже был врач, он хорошо знал свою работу, человеческое тело было для него открытой книгой. Вы же... – В его глазах на миг мелькнул огонек лукавства, но тут же погас – очевидно, он решил не обижать Иду. – Вам же известно несколько меньше. Посему первые дни мне придется знакомить вас с основами анатомии. Постарайтесь запомнить как можно больше, а главное – понять, как работает, движется, дышит, чувствует человеческое тело. Обязательно задавайте мне вопросы, если что-то будет непонятно, даже если они покажутся вам глупыми.

Ида внимательно рассматривала рисунок и чувствовала, что готова задать первый глупый вопрос...

... Он объяснял ей устройство человеческого тела почти полмесяца. Каждый день Ида поднималась с рассветом и спешила в Академию. Она знала, что ради того, чтобы у нее не оставалось вопросов по окончании каждого занятия, Нейп опаздывает на свои лекции, и потому подавляла лень и сонливость, которые с каждым днем одолевали ее все больше. Теперь Ида прекрасно понимала мужчин, вынужденных уходить из ее теплого жилища в промозглую серую хмарь. Ей казалось, она превратилась в ночного зверька. Придя из Академии поздним утром, Ида валилась спать и просыпалась ближе к вечеру. Будь на дворе весна, такое положение дел угнетало бы ее, но вокруг царила мрачная и холодная ранняя зима, солнце почти не давало людям узреть своего лика, и день по угрюмости мало уступал ночи.

Но Ида была прилежной ученицей и ни мгновения не забывала, зачем вообще затеяла все это. И вот, наконец, настал счастливый день, когда она смогла самостоятельно объяснить Нейпу все, что он полмесяца втолковывал ей, и ответить на все его вопросы. Тогда жрец сказал:

– Что ж, дитя мое, я вижу, вы усвоили азы того, что является основой целительства. Думаю, теперь можно перейти к практике. Отдохните пару дней и подходите к моей аудитории послезавтра в обед. Я проведу вас в лазарет при Академии, где мы обучаем жрецов, и подберу вам какой-нибудь несложный случай.

Ида просияла, схватила руку Нейпа и, низко склонившись, коснулась ее лбом.

– О, я не подведу вас, мой господин. Скажите только, как я могу вас отблагодарить? Вы никогда не брали с меня денег и не хотите разделить со мной постель, может, вы согласитесь, чтобы я угостила вас ужином в любой харчевне, которая вам нравится?

Нейп задумчиво потер затылок, затем весело улыбнулся:

– Что ж, это неплохая мысль. Давно я не ходил по харчевням, тем более в таком приятном обществе. Правда, боюсь, так давно не ходил, что уже и не помню, какая мне нравится. Так что оставляю выбор на ваше усмотрение.

– Тогда я зайду за вами сегодня вечером, – заулыбалась Ида в ответ. – В квартале, где я выросла, есть прекрасная макуранская таверна – там готовят суп с шипящим рисом, уверена, вам понравится.

... Нейп оказался веселым умным собеседником, и за те два выходных, что он ей дал, Ида затащила его в харчевню еще раз. Иногда ей было странно думать о том, что профессор из Академии находит удовольствие в разговорах с полуграмотной шлюхой из квартала медников. Нейп, кажется, обладал потрясающей проницательностью, потому что, прощаясь с ней во второй раз, сказал:

– Вам, наверное, удивительно, почему я провожу с вами столько времени, если не собираюсь делить с вами постель?

Ида улыбнулась, виновато разведя руками:

– Пожалуй, да.

– Видите ли, дитя мое, ученые – страшно любопытный народ, а вы весьма занятны. Вы охотно учитесь, совсем не глупы и в то же время удивительно терпимы – редкое качество для видессианки. Вы с уважением относитесь к людям, которых последний уличный бандит сочтет презренными варварами.

Иде вспомнилось вдруг, как сидели они с Баили у озерца в миндальной роще, и как она впервые написала на мокром песке свое имя – эта кривая надпись, которую смоет первой же пригнанной ветром волной, казалась ей необыкновенным чудом. Будто теперь она, маленькая блудница, может оставить свое имя в неразрушимом камне, и это имя переживет ее и ее потомков, и затем, возможно, кто-то произнесет его много лет спустя – и позабытая Ида, ушедшая во мрак столетий, на миг вернется в человеческий мир.

Баили не мог знать, о чем она думала, но видел ее детский восторг и усмехался ему. В тот миг из них двоих варваром скорее была Ида.

... Наконец, настал день ее испытания. Даже солнцу, казалось, было любопытно, как все пройдет, потому с самого утра оно выглянуло из облаков, залив улицы золотом. Идти под его лучами было даже жарко, Ида быстро вспотела в плаще. Нейп уже ждал ее у дверей Академии. Они коротко поприветствовали друг друга, и жрец повел свою ученицу в примыкавшую к четырехэтажному зданию Академии длинную низкую пристройку из белого кирпича – очевидно, там и располагался лазарет.

Его коридоры оказались не так просторны, как в самом святилище науки, но были выложены из такого светлого мрамора и прорезаны с торцов такими широкими окнами, что от обилия света казались куда шире, чем на деле. По обеим сторонам коридора тянулись бесконечные ряды дверей. Некоторые были открыты, за ними Ида видела выложенные таким же белым мрамором помещения – но все они были пусты. Зато сам коридор отнюдь не пустовал – по нему бесконечно ходили жрецы в голубых плащах, а следом за ними – самые разнообразные посетители. Как и в самой Академии, тут можно было увидеть кого угодно. Нейп объяснил во время их посиделок в харчевне, что лазарет при Академии служит во многом для обучения целителей, и потому помощь здесь может получить всякий, в том числе тот, у кого нет возможности оплатить лечение. За это, правда, несчастным горожанам приходилось расплачиваться риском по меньшей мере испытать несколько неприятных минут – не все из новичков хорошо справлялись с задачей. Ида не решилась спросить, бывали ли неудачные случаи.

Наконец, Нейп провел ее в одну из дверей, и они оказались в просторном помещении, где их уже ждали трое. Все они были видессиане, судя по одежде, из весьма небогатых слоев. Один сидел на стуле, бледный как полотно – на его левой стопе зияла сквозная рана, словно ее пробило штырем. Второй выглядел угрюмым и задумчивым – Ида не видела у него ран, но мрачное лицо больного ясно говорило, что ничего хорошего от посещения лазарета он не ждет. Третий не сидел, но лежал на высокой деревянной скамье, на бедре его зияла глубокая страшная борозда. Ида испугалась – неужели этот несчастный тоже достанется ей в первый день ее практики?

Но тут дверь позади них снова отворилась и в помещение вошли еще двое – высокий жрец с кривым носом и его ученик – полноватый юноша с темными пятнами пота под мышками. Жрец подвел ученика к лежащему на скамье раненому – тот почти не обратил на них внимания, поглощенный своим страданием. Нейп подвел Иду к человеку с пробитой стопой.

– Добрый день. – Ида ободряюще улыбнулась ему. Раненый буркнул что-то в ответ, но лицо его, когда он взглянул на Иду, как будто посветлело. Она скосила глаза на ученика второго жреца, чтобы увидеть, что он делает. Юноша положил пальцы по обоим краям раны, словно хотел их соединить, но, видно, проделал это не слишком осторожно: раненый завопил и принялся ругаться. Рана перед Идой была меньше, и она положила по ее краям пальцы только одной ладони, стараясь не потревожить затронутую воспалением плоть. Раненый не закричал, но смотрел на нее с напряжением и недоверием, готовый к новым страданиям.

Она вспомнила строение человеческой стопы. Рана проходила, насколько Ида могла видеть, между второй и третьей суставчатыми костями и, возможно, задела обе, но больше всего пострадала мягкая ткань. Она собрала внимание и волю в узкий пучок, как линза собирает рассеянный солнечный свет, превращая его в горячий луч.

Резкая боль пронзила левую стопу, Ида вскрикнула, рассредоточившись, и схватилась за ногу.

– Все хорошо, – услышала она твердый голос Нейпа. – Это не ваша рана, это лишь сочувствие чужой боли. Помните, кто вы. Вы невредимы.

– Тупая девка, – процедил раненый сквозь зубы.

– Прошу прощения, – виновато пробормотала Ида. Ей было обидно, ведь она даже не причинила ему боли, тогда как у юноши, занимавшегося раненым в бедро горожанином, дела шли явно хуже – его больной продолжал вопить и ругаться. Жрец, приведший юношу, очевидно, тоже начал сердиться.

– Сосредоточься, Мазарис, – раздраженно сказал он.

Стараясь не обращать внимания на боль в стопе и взгляд третьего больного, с интересом рассматривавшего ее зад, Ида снова приложила пальцы к краям раны и собрала внимание в узкий луч. Теперь боль почти не отвлекала ее. Она почувствовала, как протянулся между ними незримый мост – по этому мосту, словно повозки с добром, могла она переправлять раненому что сочтет нужным. Она чувствовала его рану и осторожно направляла в нее тепло через кончики пальцев. Выходя в еще здоровую плоть, это тепло медленно сползалось к середине раны, залатывая пробой. Она видела, как зарастает плоть под ее рукой, но не знала, когда остановиться, ведь ее собственная нога не стала болеть меньше.

– Хватит, хватит, – услышала она голос Нейпа. – Так вы отдадите ему слишком много, стойте.

Ида оборвала связь, потрясла головой. Боль никуда не уходила. Бледное мрачное лицо раненого посветлело, щеки зарумянились, будто он прекрасно себя чувствовал. Сама же Ида обливалась потом.

Когда она выпрямилась, в глазах на миг потемнело.

– Вы неплохо справились для первого раза, – сказал ей Нейп, – хотя и не могу сказать, что отлично. Этому несчастному всего-то и нужно было, что мочь снова ходить. Сейчас он побежит, а вы того и гляди упадете. Отправляйтесь домой и отдохните, а послезавтра в обед приходите снова.

Лицо третьего горожанина, услышавшего эти слова, вновь приобрело угрюмое выражение – может, он лелеял надежду, что лечить его будет Ида. Она, впрочем, не представляла, как лечить раны, которых даже не видно, поэтому ничуть не удивилась, что он не достался ей.

У бедняги Мазариса дела шли все еще плохо, и Нейп, больше не глядя на Иду, поспешил к нему.

Выходя, она почти столкнулась в дверях еще с двумя посетителями – худым высоким жрецом с надменным взглядом и еще более тощим, чем его наставник, Элпидием.

– Ида? – Юноша удивленно воззрился на нее. – Что ты тут делаешь? Ты поранилась?

Кажется, ему не приходило в голову, что Ида могла быть таким же учеником, как он сам.

– Да, вроде того, – криво улыбнулась она.

Ее хромота только подтвердила его догадку. Ида хромала почти всю дорогу до дома – боль в стопе унялась только в конце пути, и отчего-то это тревожило Иду, словно дурное предзнаменование. Уже проваливаясь в сон, она подумала, что смешной неопытный Элпидий был не так прост, каков казался поначалу. Ведь именно ему, как теперь знала Ида, предназначался третий больной, недуг которого не был виден невооруженным глазом.

... Солнце больше не показывалось в разрывах облаков, но обучение Иды продолжалось. Страх первой боли оставил ее – она по-прежнему чувствовала чужое страдание, как чувствовали его в той или иной мере все целители – но боль уходила сразу как затягивалась рана и больше не отвлекала Иду. Особенно ей нравилось возиться с детьми – она пыталась отвлечь их увлекательными историями и иногда преуспевала в этом.

Однажды, когда Иде достался какой-то подозрительного вида горожанин в яркой тунике, с рассеченной от лодыжки до подколенной впадины ногой, Нейп сказал Иде:

– Не залечивайте рану до конца. Сделайте сегодня половину работы, а завтра, если он придет снова, закончите.

Это распоряжение показалось Иде глупым и жестоким, она попыталась было возразить:

– Мне совсем нетрудно ее залечить! Зачем оставлять человека мучиться лишний день!

– Это вам сейчас нетрудно, – отвечал Нейп. – После настоящей битвы, если вы и вправду решили отправиться с намдалени, может статься так, что на вас одну придется много раненых. И вы будете жалеть, если не сумеете спасти чью-то жизнь только потому, что другому отдали слишком много.

Больше Ида не возражала. Но на следующий день похожий на уличного бандита горожанин так и не пришел.

Зима медленно подкатывалась к перелому. Приближался праздник. Скоро солнце вернется на небосвод, и всепобеждающий Фос, несмотря на жестокость, глупость и гордыню своих чад, одарит землю светом еще на один год. Ида сшила себе платье из зеленого бархата и украсила вышивкой по рукавам и груди. Она приготовила вышитые плащи в подарок младшим сестрам и заказала застежки для них у Борила, серебряных дел мастера. Старшей, Майе, она хотела подарить ожерелье из оправленного в бронзу янтаря, а Гелиане – бархатные мешочки с сон-травой. Если положить такой мешочек под подушку, сон-трава уймет головную боль и тревогу и позволит быстро заснуть.

Матери Ида собиралась подарить расписанное макуранскими узорами блюдо, а отцу, если тот согласится принять ее подарок, – длинный кинжал, отдаленно напоминающий сабли видессианских всадников. Зная, что отец не любит бесполезных изысков и бьющей в глаза роскоши, Ида попросила оружейника Ливелия ничем его творение не украшать. Это сберегло ей много золота, а кроме того, Ида надеялась, что скупая простота подарка тронет отца и позволит принять его.

В самый День зимы солнце так и не вышло. Это, правда, нисколько не помешало горожанам с воодушевлением ждать его прихода. Повсюду в столице пылали костры, раздавалось многоголосое пение и смех. «Радуйтесь! Радуйтесь!» – доносились чистые звонкие голоса хористов из Великого храма, и снующие между прохожих монахи повторяли на все лады «радуйтесь, радуйтесь».

И Ида радовалась. Сердце ее стучало взволнованно и счастливо, когда она спешила через многолюдные улицы к кварталу медников, чтобы повидать родных. Сумка с подарками оттягивала плечо, но Ида почти не замечала этого. Она купила у лоточника сладости с миндалем и медом для племянников. Продавец широко улыбнулся Иде – он часто видел среднюю Ваанову дочку и неплохо знал. Ида отвечала такой же лучезарной улыбкой.

Сегодня столица выплескивала все самые лучшие и самые разнузданные порывы своей противоречивой души, и Ида любила этот город, и город, она была в этом уверена, сегодня любил Иду.

... Дверь ей открыла матушка. При виде средней дочери на лице ее отразилась радость пополам со смущением. Ида знала, что матушка хочет ее видеть, но боится, как бы не вышло ссоры с отцом – сам Ваан-медник едва терпел Иду, так и не приняв ни ее промысла, ни, тем паче, ее друзей. Впрочем, сейчас отца дома не было.

– Он пошел к старому Варде пропустить пару кружек вина, думаю, это надолго, – сказала матушка.

Майя с мужем и детьми также были здесь. Судя по тому, что у Пахиса под левым глазом разливалась нездоровая синева, по пути в дом тестя он успел с кем-то подраться. Впрочем, на этот раз жена его поддерживала.

– Серебряный за блюдо васпураканских булок! Они что, думают, раз праздник, так можно безнаказанно грабить народ!

Для свояка Ида не приготовила подарка, потому как не ждала, что он придет – на прошлый День зимы Пахис напился задолго до заката, и Майя пришла к родителям без него. «Да чтоб он провалился, пьяница проклятый!»

Гелианы с ее семейством не было.

– Они сейчас заняты в лавке, – пояснила матушка, – обещали прийти ближе к вечеру.

Ближе к вечеру Иды дома уже не будет. Она не сомневалась, что отец не сможет долго выносить ее общество. В отличие от него, Мелитина и Петрина, ее младшие сестры, и двое сыновей Майи бросились к Иде с радостными криками. Она присела, чтобы обнять их и расцеловать, хотя на такое количество детей едва хватало рук.

Когда все ласковые слова были сказаны, а все подарки вручены («Ты их слишком балуешь», – сказала матушка, увидев застежки на плащах дочерей), сели за стол. Матушка приготовила наваристую уху с овощами и птицу в подливе из меда с чесноком и горчицей, Майя принесла из дома пироги с рыбой и яйцами и то самое злополучное блюдо васпураканских булок, с боем доставшееся ей всего за пять медных монет. Младшие то и дело тянулись к сладкому, но Майя и матушка пристально следили, каждая за своими двумя, чтобы те не объелись. Разговоры крутились, в основном, вокруг семейства Майи – это был безопасный, привычный для матушки предмет. О делах Иды она спросила лишь раз – все ли хорошо у нее – и, получив уверения в том, что дела идут как нельзя лучше, больше не возвращалась к ним. Пахис был за столом единственным мужчиной, и оттого ему было нестерпимо скучно. Он все больше налегал на вино и вскоре затянул неприличную песенку про медника, который решил соблазнить приглянувшуюся ему девицу, сделав для нее бронзовое зеркальце.

Когда сумерки за окном уступили место синему вечеру, дверь распахнулась снова и в дом вошел отец. Разговоры смолкли, только Пахис, которому все было нипочем, продолжал тянуть свою песенку. Отец пребывал, по счастью, в добром расположении духа – очевидно, у старого Варды было хорошее вино. Он оглядел свое семейство, скользнул прохладным взглядом по Иде и спросил у матушки:

– А где Гелиана со своими?

– Обещались прийти позже. Пока праздник, торговля идет бойко, вот и работают до ночи.

Подойдя к столу, Ваан-медник тяжело опустился на место главы семейства. Ида решила, что, раз отец не выказал явного неудовольствия от встречи, то, быть может, примет и ее подарок, отодвинула табурет и подошла к нему.

– Дорогой батюшка, мне сегодня не нашлось случая тебя поздравить, но пускай в будущем году Фос дарует тебе свое благословение, и пускай дела твои идут хорошо.

И она протянула ему кинжал, завернутый в мягкую шерсть. Отец принял сверток и развернул его – Ида решила, что то был добрый знак. Он рассматривал кинжал с недоумением и привычной уже досадой – с досадой он, впрочем, принимал все, что было связано с Идой. По лицу его трудно было понять, о чем он думает.

– Странный подарок, – наконец, сказал он. – Зачем бы мне понадобился кинжал?

– Ну, если вдруг будет как в прошлом году. – Ида многозначительно повела рукой.

Прошлой весной, когда князь-колдун, посол Йезда, подослал убийцу к командиру римского отряда, а затем заманил своих преследователей в чародейную ловушку, где погиб один из командиров намдалени, город вспыхнул как просмоленная ткань. Только весть о бесчинствах йезда дошла до горожан, как начались погромы его соотечественников в столице. Большинство из них были макуранцы – купцы и медники – которые ничего общего не хотели иметь ни с князем-колдуном, ни с новыми владыками своей древней родины, но кого это волновало! Отправив матушку и сестер к их родне в квартале кожевенников, отец остался в доме один. Если бы он оставил лавку без присмотра, беснующаяся толпа точно разграбила бы ее, а так Ваан-медник полагал, что сможет отогнать погромщиков, ведь он не макуранец.

Лавку в тот день не разграбили, занятые соотечественниками йезда, но отец все же получил по голове и долго еще ходил с перевязанным лбом.

– Охрани меня Фос от того, что было в прошлом году, – процедил он, но кинжал принял.

Ида не хотела испытывать его терпение. Она положила на свой табурет подарки для Гелианы и попрощалась:

– Пускай не оставит нас Фос своей милостью. К сожалению, мне пора идти. Когда Гелиана придет, передайте ей мой подарок – пускай он обрадует ее и успокоит.

С этими словами она снова расцеловала детей, обняла матушку и Майю и покинула родительский дом прежде, чем отец смог испортить застолье.

Оказавшись на морозной улице, Ида полной грудью вдохнула густой, щиплющий ноздри воздух и зашагала прочь из квартала медников к площади Паламос. Будь отец чуть более терпим к ней, она, без сомнения, осталась бы ночевать дома, в этой уютной тесноте, с сопящими под боком сестрами, которым до поздней ночи рассказывала бы свои сказки. Но отец вряд ли дал бы ей остаться, а тосковать в эту ночь в одиночестве Ида не хотела. Она собиралась поискать кого-нибудь из намдалени, чтобы остаться с ними, и, уже проходя через площадь, увидела Аптранда, сына Дагобера.

Аптранд был командиром одного из двух отрядов намдалени, размещавшихся в столице. Он приплыл в Видесс прошлой весной, чтобы участвовать в кампании против Йезда – в той самой, что закончилась роковой битвой при Марагхе. Командиром второго отряда был барон Дракс. Ида знала, что Аптранд и Дракс недолюбливают друг друга, впрочем, она никогда не слышала, чтобы они ссорились на людях.

Встреча с Аптрандом была ей как нельзя кстати. Ида окликнула его и подбежала, улыбаясь и ему, и этой морозной, освещенной тысячей огней ночи.

– Да благословит Фос тебя и всех, кого ты ведешь, мой господин, – горячо сказала она.

– Пусть и тебя в новом году не оставит удача, – отвечал Аптранд. Он прожил в Империи слишком мало, чтобы избавиться от акцента. И хотя он не улыбнулся, ледяные глаза его как будто потеплели при виде Иды.

– Ты никуда не спешишь, мой господин? Мы можем пройтись?

– Я иду в императорский квартал. Идем со мной, если хочешь.

Ида пошла рядом. Аптранд чуть замедлил шаг, приноравливаясь к ее походке – иначе малорослой Иде пришлось бы бежать за ним. Она все искала, как начать разговор, который рано или поздно должна была завести, но не подобрала никаких вступительных слов. Да и прямому намдалени вряд ли понравится, если она зайдет издалека.

– Я слышала, как станет весна, император отправит вас на запад выбить йездов из провинций Ономагула. Я хотела бы отправиться с вами.

– Что ж, отправляйся, – просто сказал Аптранд. – Многие рады будут тебя видеть.

– Я имела в виду, что хотела бы отправиться с вами в сам бой. Я учусь у господина Нейпа из Академии, учусь лечить раны, и у меня неплохо получается...

Она заметила на лице Аптранда тень неудовольствия, но уже заготовила доводы в свою защиту, потому не дала ему открыть рта.

– Конечно, я не буду участвовать в самой битве, как ваши жрецы, буду наблюдать с безопасного расстояния, но после боя наверняка будут раненые, и тогда я хотела бы им помочь.

– Естественно ты не будешь участвовать в самой битве, – сказал Аптранд так, будто Ида озвучила самую очевидную вещь на земле. Затем он погрузился в молчание, и Ида молчала тоже, давая ему собраться с мыслями.

– Я ценю, что ты хочешь нам помочь, – сказал, наконец, Аптранд. – Но то, с чем ты столкнешься, может глубоко ранить тебя.

Может, подумала Ида. Проколотая стопа – это больно, разбитая детская коленка – больно, а на войне раны бывают куда страшнее. Не потеряется ли она тогда в чужой муке? Но вместо этого Ида сказала:

– Но вас же не ранит! – Она тут же поняла, что слова выбрала неверно, но продолжала: – Я хочу сказать, что вы живете в стране, где вас презирают, и не знаете, станет ли очередное проклятие вам в спину новым призывом к насилию. Вы бьетесь за эту страну и не всегда возвращаетесь с победой, вы теряете товарищей – но непохоже, чтобы горе вас раздавило! Что если и мое сердце таково! Если я лишусь моего огня и стану угрюмой девицей, чего стоил этот огонь! Я могу поехать один раз – и если пойму, что не выношу войны, то доеду с вами до ближайшего города и останусь там, а потом присоединюсь на обратном пути. Но разве даже спасение одного человека не стоит того, чтобы мне поехать?

Она уже видела, как встречает Аптранд правду, даже если та ему не по душе. В отличие от Сотэрика, своего заместителя, он не был упрям.

Они уже дошли до императорского квартала, где жили наемники. Его величавая тихая красота оттеняла веселое многоголосье улиц. Мимо них пробежала стайка ребятишек. Ида подумала вдруг, что была бы рада, если бы их путь никогда не кончался. Ей хотелось вечно идти между покрытых снегом миндальных деревьев и вдыхать морозный воздух. Аптранд молчал так долго, что Ида решила, будто молчание и есть его ответ. Но вот он, наконец, сказал:

– Цепей на тебе нет, я не могу тебе запретить. Если до весны не передумаешь – поговорим.

Ида подумала, что одно из бесспорных достоинств ее положения – полная свобода. Никого не было над ней, кроме Фоса и Императора, но государю, она полагала, дела нет до того, чем занимается одна из сотен столичных шлюх, а Фос уж верно не осудит ее за желание помочь друзьям.

Она была вовсе не против остаться с Аптрандом, но не хотела войти в чужой дом без приглашения, а он, погруженный в свои мысли, явно не думал никуда ее звать. Ида оставила Аптранда наедине с его размышлениями, сердечно попрощалась и побрела обратно в город искать с кем провести праздничную ночь.

Она решила зайти в таверну, с которой и началась три года назад ее во многом непростая, но все же свободная жизнь. Заведение Мокия за то время, что она здесь не бывала, явно пережило погром и было отстроено заново. Во всяком случае разваливающиеся столы, которые помнила Ида, заменили новыми, а вместо стульев возле них стояли крепкие дубовые скамьи – хозяин, очевидно, содрал с учинивших драку гостей немало золота. Скамьи, казалось Иде, были довольно разумным решением. Еще когда она жила здесь, время от времени вспыхивали драки оттого, что кто-то забрал чужой стул.

Она с любопытством оглядывала сидящие за столом компании. Были в городе таверны, в которых собирались по преимуществу представители одного промысла или одного народа, но у Мокия – Ида понимала впоследствии, как ей повезло – гости бывали самые разные. Вот солдаты городской стражи – одни из немногих своих сослуживцев, кто может отдохнуть в этот праздник. Вот троица молодых людей в дорогих плащах – один хвастается перед товарищами кинжалом, отделанным изумрудами, оправленными в серебро. Вот пятеро незнакомых намдалени играют в кости. Вот наемники халога – один из них, Ульрик, сын Арне, как-то подарил Иде тяжелое золотое ожерелье с камнями лала. Вот необъятный человек в халате из зеленого бархата угощает вином трех красоток, рассказывая историю о каком-то хитром барыжнике. Ида посмотрела на девиц, прикидывая, блудницы это или просто подружки толстяка. В конце концов, она так и не смогла определить: одеты все три были достаточно скромно, но заливались таким искусственным хохотом, что было ясно – каждая мечтает, чтобы именно на нее обратил внимание толстяк. Ида улыбнулась про себя. Сама она давно уже поняла: худшее, что можно придумать, если хочешь привлечь внимание – вести себя как другие.

Она подумала было подойти к халога, тем более что двоих из них уже знала, но решила все же присоединиться к своим любимым намдалени. Приблизившись к их столу, она поздоровалась сердечно:

– Доброго вам вечера. Пускай в эту ночь и в будущем году Фос не оставит вас своим светом ни в миру, ни на поле боя.

– Пусть и тебя он не обойдет милостью, – отвечал один из намдалени.

– Если я не помешаю, позвольте сыграть с вами, – учтиво попросила Ида.

Наемники чуть потеснились, уступая ей место.

– Садись, если у тебя есть деньги, – улыбнулся темноволосый намдалени с перебитым носом. У него был очень сильный акцент.

– У меня нет денег, – просто отвечала Ида.

– На что же ты будешь играть?

Она посмотрела ему в глаза и лучезарно улыбнулась:

– Пожалуй, только на меня саму.

Она не чувствовала себя оскорбленной, давно поняв, что азарт для намдалени – один из способов общения с миром. Иногда эта их склонность выливалась в совсем уж отвратительные формы, вовсе ей не понятные, но не сейчас. Они назвали ей свои имена – Файярд из Метепонта, Эмбриак, сын Ренгари, Аларик, сын Амала, и Фридигерн и Виттерик из Экризи. Первые трое принадлежали к отряду Аптранда, двое – к намдалени Дракса, и, судя по всему, противоречия командиров вовсе не мешали их людям дружить между собой. Ида также назвалась.

Фридигерн – тот самый намдалени с перебитым носом – с любопытством взглянул на нее и спросил:

– Не та ли самая Ида, что прогнала монаха?

Вот она слава, подумалось Иде. Сама она предпочла бы скорее забыть об этом происшествии, да кто ей даст! Это случилось в прошлый День зимы, когда Ида, после недолгого и напряженного пребывания в родительском доме, гуляла по городу с командиром хатришей, Лаоном Пакимером. Именно от Пакимера узнала она историю ссоры Аптранда и Дракса, бывших некогда друзьями и союзниками. Иногда ей казалось, что хатриши куда больше преуспели в собирании слухов, сплетен и новостей, чем сама Ида.

На площади Паламос, где они остановились, чтобы посмотреть на циркача, дышащего огнем, к Пакимеру пристал монах. Длинный и тощий, с худым, искаженным злобой лицом, он навис над невысоким хатришем как хищная птица над добычей.

– Несчастная заблудшая душа! – возопил монах. – В сей святой праздник ты должен быть в храме и петь хвалу всепобеждающему Фосу, одарившему тебя и твой неблагодарный народ светом еще на год! А вместо этого ты развлекаешь себя бесовскими зрелищами и тискаешь потаскуху!

Наемники в большинстве своем знали, что отвечать на оскорбления священнослужителей опасно. Пакимер попытался отшутиться.

– Я бы и рад, святой отец, но не слишком-то нас жалуют в храмах.

Худшего ответа он придумать не мог.

– Тебя и твоих заблудших соплеменников потому и не жалуют, что вы еретики хуже проклятых намдалени!

Пакимер открыл было рот, но жрец не дал ему вставить ни слова. Будто кровь из перерезанного горла, проклятия выплескивались из его рта.

– Весовщики, безбожники! Всех вас ждет лед Скотоса!

Хуже всего было то, что и народ на площади стал к нему прислушиваться. Ида не понаслышке знала, как легко обвинения в ереси переходят в бунт. Она помнила погромы макуранцев, помнила, как весной летело над городом «выкопаем кости намдалени!». Она слышала, что Марк Скавр, командир римского отряда, буквально вырвал Аптранда и троих его солдат из рук беснующейся толпы. Если этому монаху удастся зажечь людей, что помешает им наброситься на Пакимера, а затем и на других чужеземцев.

Ида шагнула к монаху, обвила его руками за шею и поцеловала в губы, прерывая поток проклятий. Толпа ошеломленно ахнула, затем заулюлюкала. Монах поначалу не понял, что произошло, губы его продолжали кривиться, выплевывая злые обвиняющие слова, но затем тепло ее рта дошло до него. На короткий миг он вцепился в Иду жадно, как оголодавший пес вцепляется в кость, Ида почувствовала, как худая рука с силой сжала ее зад и жесткие губы впились ей в рот. Но затем жрец оттолкнул ее, плюясь, вытер губы и, воскликнув «Проклятая блудница, тебя ждет ледяной ад!», поспешил исчезнуть.

Пакимер, улыбаясь во все лицо, подал ей руку.

... Намдалени, не питавшие никакого почтения к большинству видессианских монахов, были только рады посмеяться над их унижением. Им не нужны были оправдания Иды, но она все равно поспешила объясниться:

– Я и не думала оскорбить святого отца! Но если бы он не замолчал, мог вспыхнуть новый бунт, а я повидала их достаточно и совсем не хотела видеть еще один! В прошлом году отец едва не расстался с жизнью, когда в нашем квартале избивали макуранцев. А когда мне было пять лет, двое моих соседей погибли в схватке с намд... – Она осеклась. Эмбриак, сын Ренгари, открыл было рот, чтобы возразить, но Ида сказала мягко: – Я никого не обвиняю. Каждый вправе защищать свою жизнь и достоинство. Но любую смуту лучше предотвратить, чем потом считать потери.

Неизвестно, каких слов ожидал Эмбриак, но на миг он взглянул на Иду с удивлением. Затем сказал просто:

– Ты права.

На том они сошлись, и Иду приняли в игру. Она была одновременно игроком и ставкой, но совсем не печалилась тому. Деньги, которые она выиграет, и будут ее платой за сегодняшнюю ночь, а затем, полагала она, тот из намдалени, кто окажется более удачлив, уйдет с ней. Что ж, это ничем не хуже ночевки в родительском доме.

Она постепенно отогревалась от уличного мороза. Щеки и стопы покалывало. Ида выиграла четыре золотых, потом почти все проиграла, но ничуть не расстроилась. Трактирщик Мокий, узнавший ее, подошел спросить, как у нее дела. От него Ида узнала, что осенью в заведении действительно подрались два отряда охраны каких-то купцов. С их хозяев под угрозой рассказать о пьяном кутеже всему городу удалось стрясти немалую сумму на обновление обстановки.

Толстяк в зеленом халате, развлекающий троих девиц, уже тискал одну из них за грудь. Судя по его лицу, он был давно пьян. Две оставшиеся красотки сверлили товарку недружелюбными взглядами. В своей досаде они не замечали, что трое юношей из золотой молодежи с любопытством рассматривают их самих.

К столу юношей подошел, прихрамывая, человек средних лет. Судя по его выправке, не изглаженной ни годами, ни ранением, это был военный. Он вежливо обратился к ним, слов Ида не расслышала (в этот миг Виттерик рядом с ней радостно воскликнул, выбросив «солнца Фоса»), но, судя по всему, гость просил разрешения присесть за их стол. Юноши только отмахнулись от него. Гость поковылял к столу, за которым сидели три девицы с их подвыпившим господином, и обратился, должно быть, с той же просьбой.

Эта навязчивость показалась Иде странной, тем более для человека, выглядевшего слишком гордым для того, чтобы искать чужого общества. Одна из девиц грубо послала его прочь. Гость отвернулся и на миг встретился глазами с Идой.

Тогда ей все стало ясно.

Она уже видела этот взгляд, полный древнего, глубокого, бесконечного одиночества. Так смотрели люди, отчаянно изголодавшиеся по человеческому теплу, готовые на любое унижение, лишь бы услышать обращенное к ним доброе слово. Среди тех, с кем Ида делила постель, бывали и такие люди – им нужна была не столько любовница, сколько собеседник и друг, и она была им собеседником и другом. Самой Иде не довелось испытать муки долгого одиночества – у нее были родные и были друзья. Но она знала, как мучительно, должно быть, не иметь ни единой души, с которой можно поговорить.

Гость, поймавший ее взгляд, будто понял, что она обо всем догадалась. Не желая, чтобы Ида видела его унижение, он отвернулся и побрел прочь. Но она уже подхватилась.

– Я сейчас, – сказала Ида намдалени, поднимаясь из-за стола.

Гость хромал, и она легко догнала его. Когда он обернулся, на лице его были смущение, раздражение и тоска. Но Ида, сияющая и улыбающаяся, в своем нарядном платье, была само воплощение праздника, и взгляд его чуть потеплел.

– Доброго вечера, мой господин, да одарит вас Фос своей милостью. Мои друзья были бы рады сыграть с вами, если бы в этот вечер вы присоединились к нам.

Странное выражение – не то благодарности, не то недоверия – проступило на его лице.

– Ваши... друзья? – наконец осторожно спросил гость.

– Мои друзья из Намдалена, господин, – учтиво отвечала Ида.

Намдалени в большинстве своем были весьма открыты и легко принимали чужаков в свое общество. Ида надеялась, что и ее новые знакомые поведут себя так же. Беда была в том, что видессиане брезговали обществом варваров, и этот неведомый солдат мог счесть приглашение Иды оскорблением. Он невесело усмехнулся:

– Неужели я и вправду так жалок, госпожа?

Ида привыкла говорить со всякими людьми и знала, когда на прямоту не стоит отвечать прямотой.

– Мой господин, прошу прощения, если обидела вас. Я всего лишь хотела предложить вам к нам присоединиться.

Понял ли он, что она пыталась тем самым спасти остатки его гордости, а может, решил вовсе о той забыть, Ида так и не узнала. Он представился – Врана Аргир – и последовал за Идой к столу намдалени. Увидев гостя, намдалени вопросительно уставились на Иду, и она обратилась к ним на островном диалекте:

– Это мой добрый друг, пожалуйста, примите его в вашу игру. Только лучше бы вам сказать ему, что играете на деньги, иначе, боюсь, положение станет... – Она поискала в островном диалекте подходящее слово, не нашла и оставила высказывание оборванным. – А я потом уйду с тем, кто выиграет больше прочих.

Она полагала, намдалени не обрадуются тому, что какая-то шлюха диктует им правила игры, но, кажется, их больше удивило, что она вообще знает их язык. Файярд усмехнулся:

– Хитро придумано, клянусь Игроком!

Ида благодарно улыбнулась. Врана Аргир, с недоверием посматривающий на намдалени, особенно после этой короткой беседы, все же сел рядом с ними.

Очень скоро Ида поняла, что у Аргира, как у многих бывших военных, есть уйма походных историй, которые некому рассказать. Намдалени их еще не слышали и – в силу своих занятий – прекрасно понимали. Они быстро нашли общий язык. Ида была счастлива. Она почти не участвовала в разговоре, потягивая сладкое, с терпким привкусом вино, в животе разливался приятный жар.

Наконец, сделалось очевидно, что удача в эту ночь улыбнулась Фридигерну из Экризи. Забрав около пятнадцати золотых и горсть серебра – все, что лежало на столе – он весело взглянул на Иду, и она отвечала улыбкой, поднимаясь из-за стола. Аргир, видя, что она собралась уходить, поднялся тоже, отвел ее в сторону и проговорил коротко:

– Спасибо за твою доброту, госпожа, когда-нибудь я отдарюсь за нее. Оказывается, намдалени не такие уж плохие парни.

Ида улыбнулась:

– Они славные ребята. Я рада, что вы поладили.

Когда Ида и Фридигерн уходили из таверны, Аргир все еще беседовал с намдалени.

... Весна не успела вступить в свои права, как сделалось ясно: намдалени отправятся не на помощь Ономагулу, а против него. Потеряв всякое терпение и устав ждать подмоги, магнат Ономагул сам отправился в свои земли, рассорившись с Императором, и оттуда подослал к нему убийц. Тем, по счастью, не удалось сделать их черного дела – принцесса Алипия, племянница Императора, вовремя привела на помощь римский отряд. Корабли Элизайоса Бурафоса, вступившего в сговор с Ономагулом, несколько недель не давали Императору отправить войско на запад. Только когда государь освободил из тюрьмы опального адмирала Тарона Леймокера, тот сумел склонить на свою сторону часть капитанов Бурафоса и выиграть морское сражение, открыв тем самым Бычий Брод и дорогу на запад.

Сам Бурафос был ранен ударом камня в голову. Быть может, это и сыграло роковую роль в поражении его флотилии. Ида помнила его. Бурафос был хороший человек, хотя в гордыне своей часто напоминал намдалени. Некогда она провела с ним две ночи и не могла сказать о нем ничего дурного. Но безжалостной судьбе не было дела до чувств маленькой блудницы. Император велел отрубить Бурафосу голову. В память о его службе поместья адмирала не были изъяты в казну и достались в наследство его сыну; голову мятежника также не выставили на площади. Для Иды все эти милости были пустым звуком, ведь что толку в мягкости, если она посмертна. Ида оплакала Бурафоса в одиночестве.

В день перед отплытием Ида пришла к Нейпу на их последний урок. Она уже умела лечить бытовые ранения и переломы, а после того, как римляне бились с убийцами Ономагула, Нейп позвал ее посмотреть, как могут выглядеть настоящие боевые раны. Ида была довольна собой – ничто из увиденного не потрясло ее глубоко. Могло, конечно, статься так, что Нейп просто не показывал ей самых тяжелых ранений – кто бы стал в этом случае дожидаться ученицу! Тем не менее, самым страшным увечьем, которое видела Ида за четыре месяца своей учебы, оставалась спекшаяся в однородную массу кисть какого-то пьянчуги, уснувшего в День зимы у костра. Тогда ни Ида, никто из целителей не смогли ничего сделать, кроме как облегчить несчастному боль и превратить отвратительный опаленный кусок в культю, которая выглядела так, будто со времени ожога прошел по меньшей мере год.

На последнем своем уроке Ида нарисовала по памяти все нутро человеческого тела, и, кажется, Нейп остался доволен тем, что уместилось у нее в голове.

– Главное, не забудьте об этом в ответственный момент, моя дорогая, – напутствовал он. – И поучитесь на ком-нибудь из ваших друзей быстро расстегивать кольчугу – думаю, они с радостью согласятся вам помочь.

Ида рассмеялась.

– Разве вы не поедете с нами, мой господин, чтобы было кому мне все это напомнить?

– С вами? О, пожалуй, нет, – покачал головой жрец. – Дела Академии требуют моего непременного присутствия, а кроме того, я не слишком хорошо лажу с намдалени.

Иде сложно было представить, что Нейп, умный добрый Нейп может с кем-то не ладить.

– В таком случае спасибо вам и до встречи. – Она поклонилась, приложившись лбом к его руке, и Нейп вздохнул:

– До встречи, дитя мое. Пускай дарует вам Фос легкую дорогу и победу малой кровью.

Домой в тот день Ида не вернулась, оставшись в императорском квартале. Не было смысла ночевать дома и вскакивать ни свет ни заря, спеша к кораблям. Куда разумнее было остаться с намдалени и выйти утром вместе со всеми.

Та часть дворцового комплекса, где жили наемники, представляла собой тихий уголок, поросший миндальными деревьями и шелковицей. Миндаль уже цвел нежным розово-белым цветом, множество лепестков устилали землю. Журчание фонтанов придавало всей картине почти усыпляющее спокойствие. Трудно было поверить, что завтра с утра из этой безмятежной тишины выступит войско.

Жилища намдалени, как, впрочем, и других наемников, поначалу представляли собой обычные казармы, которые их обитателям, однако, не запрещалось обустраивать и достраивать по своему вкусу, чем намдалени и занимались, успев за годы пребывания в Империи вложить в свое жилище немало труда. Теперь оно больше походило на дом, чем на казарму, и Иде нравилось тут гостить.

Суеты, которую она ожидала бы увидеть перед выступлением войска, заметно не было, но в намдаленской части квартала все равно царило возбужденное оживление. Некий тревожный дух витал в воздухе, и Ида решила, что так, наверное, всегда бывает перед походом. Намдалени было недосуг искать для нее свободные комнаты, и Ида ночевала с Хелвис, сестрой Сотэрика, и ее сыновьями. Старшему, Мальрику, было около четырех лет, маленькому Дости не было и года. Ида слышала, что Хелвис живет с командиром римского отряда, Скавром. Или уже не живет? Или она пришла проводить брата? Все эти вопросы были слишком неуместны, чтобы их задать. Вместо этого Ида до самой ночи рассказывала Мальрику на ходу сочиненные сказки, и, когда малыш заснул где сидел, Хелвис сказала:

– Спасибо тебе. Обычно я воюю с ним каждую ночь, чтобы уложить в постель.

– Всегда обращайся, – отвечала Ида, – ведь у меня самые скучные сказки.

Заснуть на новом месте ей было тяжело. Она спала в небольшой комнатке, а Хелвис с детьми – в соседней. Со двора не доносилось ни звука, хотя Иде казалось, в ночь перед походом там должна кипеть бурная деятельность. Было темно и тихо. Откуда-то из коридора послышался женский смех, и снова все смолкло. Впрочем, Ида не чувствовала одиночества. Если бы у нее было больше времени разобраться в своем чувстве, она решила бы, что оно скорее приятно. Но в эту ночь слишком много мыслей крутилось в ее голове. Вскоре Ида смирилась с тем, что не уснет, и это не слишком ее тревожило. Вряд ли намдалени уже завтра понадобится ее помощь.

Ида несколько раз впадала в дрему, но ни разу не заснула глубоко, и, возможно, она была сегодня не единственным человеком в жилищах намдалени, которому не спалось. Когда Хелвис вышла из комнаты, она то и дело зевала, но, как и Иду, ее это нисколько не заботило.

От бессонной ночи утренняя прохлада казалась Иде особенно промозглой, хотя солнечное утро зрелой весны не шло ни в какое сравнение с тем мрачным грязным предрассветным часом, в который она выбиралась на занятия к Нейпу. Ей подвели коня и помогли забраться в седло. Это было весьма кстати: раньше Ида садилась на лошадь только один раз – когда богатенький сынок Каматир Драгацез вздумал покатать ее на своем коне. Прогулка длилась недолго и не сказать чтобы сильно впечатлила Иду. Но на крупной намдаленской лошади она казалась самой себе маленькой и беспомощной и сомневалась, что сможет самостоятельно спуститься. Лошадь была хорошо выучена и слушалась малейшего движения поводьев, Ида старалась лишний раз не трогать их. Она предпочла бы ехать с кем-то, но не хотела затруднять никого из намдалени.

Мальрик, выбежавший на улицу, успел еще подержаться за стремя дяди, когда войско покидало двор. Сотэрик, склонившись с седла, встрепал племяннику волосы, и на миг надменное лицо его словно бы посветлело. Ида улыбнулась про себя, но отметила также, что Сотэрик держится на лошади гораздо увереннее нее. Сама Ида ни ради чего на земле сейчас не свесилась бы с седла.

Им предстояло недолгое плавание через Бычий Брод и затем поход на запад. Ида, прожившая в столице всю жизнь, никогда не всходила на корабль. Она слышала, что у многих на воде развиваются тошнота и головокружение, и подумала, не относится ли сама к этим несчастным. Намдалени, народу мореходов, любое плавание было нипочем.

Сам город провожал войско по-разному. Некоторые кричали «смерть проклятому мятежнику!», некоторые праздно глазели, ни на ком не останавливая взгляда, но большинству просто не было до наемников никакого дела. Ида набросила капюшон, чтобы не вызвать ненужного любопытства, но ей думалось, даже если бы она сейчас сидела на лошади в наряде императрицы, мало кто обратил бы на нее внимание. Разве только если бы она сидела вообще без одежды. Эта мысль развеселила Иду, и к кораблям она подошла в приподнятом расположении духа.

Уже взбираясь по сходням и куда увереннее чувствуя себя на них, чем на лошади (ее коня вел в поводу Эрвиг, сын Тульги), Ида услышала позади знакомый голос:

– Уж не собираетесь ли вы покинуть столицу без меня, моя дорогая?

Ида радостно воскликнула:

– Мой господин!

Позади нее, ведя под уздцы маленькую лошадку, похожую на лошадей хаморов, поднимался Нейп.

– Вы же не хотели ехать, – засмеялась Ида.

– Я подумал, что дела Академии могут подождать, а вот мятеж Ономагула требует непременного моего присутствия, – отвечал Нейп, и трудно было понять, шутит он или говорит серьезно. Ида подумала, что жрец не хочет открывать ей истинную причину своего решения, но это ее не беспокоило. Ведь учитель будет с ней, а значит, ей будет намного легче. Ида решила, что не отойдет от Нейпа ни на шаг.

... Пока они шли по землям, на которые простиралась власть Императора, поход был весьма мирным занятием. По реке прибывали груженые продовольствием баржи, и наемникам строго-настрого запрещено было грабить местное население. Ида приловчилась сидеть в седле и управлять лошадью. Она успела полюбить это могучее послушное существо, выглядевшее вблизи настоящим чудовищем. Скорее всего, у лошади было имя, но Ида не стала расспрашивать намдалени и назвала своего коня сама – Эбру – в честь сказочного скакуна, о котором услышала от одного из медников-макуранцев.

Все изменилось, когда наемники ступили на земли, принадлежавшие Ономагулу. Местное население, которое в имперских землях провожало их равнодушными взглядами, здесь вовсе не показывалось на глаза. Суда по реке больше не ходили, а те, что ходили, не имели к намдалени никакого отношения. И хотя наемники сделали припасы, Иде было яснее ясного, что при любой удобной возможности они начнут грабить.

Первое сражение дал им не Ономагул, а один из его дворян. Его превращенное в крепость поместье было первой преградой на пути войска на запад, и, не желая оставлять у себя в тылу вражеский форт, намдалени решили разбить его.

Ида и Нейп наблюдали за сражением с утопающего в изумрудной зелени холма. На холме они были одни: намдаленские жрецы-целители надевали доспехи и бились наравне со всеми. Это казалось Иде ужасно глупым: если кто-то из них будет убит или ранен, войско потеряет врача, и нагрузка на других целителей возрастет. Не говоря уже о том, что с точки зрения видессианской веры это было страшным святотатством. Но кто она была такая, чтобы судить чужой обычай.

Войско противника показалось Иде многочисленным, но каким-то разобщенным. Она плохо разбиралась в военном деле, но ей подумалось, местный владелец собрал вообще всех, кто мог держать оружие, разве что не крестьян. Впрочем, это войско было меньше намдаленского, а кроме того, Ида уже знала, что из всех бойцов намдалени воспринимают всерьез только римлян и халога, своих северных предков. Могло показаться странным, что конные войска видят достойного противника в пехотинцах, но Ида знала римлян и знала халога и понимала, что намдалени не просто так уважают их.

Тяжелая конница медленно набирала разгон и с расстояния казалась неповоротливой улиткой. Но вот огромные кони бросились вскачь – живая, закованная в железо лавина – и Ида поняла вдруг с кристальной ясностью: всякое живое существо, сколько их ни есть, желало бы в эти мгновения оказаться где угодно, но не на их пути.

Лучники противника осыпали намдалени стрелами, но кольчуги с металлическими щитками и защитные панцири лошадей неплохо выстаивали под этим смертоносным дождем. Вот шальная стрела (Ида сомневалась, что нашелся бы умелец, способный так прицелиться) попала лошади в колено, и на огромной скорости конь рухнул, подмяв под себя всадника. Ида вскрикнула. Несколько лошадей, летящих за ним, тоже потеряли равновесие, но все же большинству удалось обогнуть место падения.

– Можете не смотреть, если не хотите, – осторожно сказал Нейп.

– Я хочу смотреть, – возразила она.

Ида была далеко не так ранима, как он думал, да и глупо отворачиваться от того, с чем придется иметь дело.

Железный град иссяк, не причинив намдалени особого вреда и почти не замедлив их. Три клина тяжелой конницы врезались в три фланга вражеского войска, и видессиане не сумели устоять перед этой страшной атакой. Клинья прошли через ряды мятежников как нож сквозь масло и разделили войско, намертво отрезав его части друг от друга. Теперь все три фланга противника были окружены. Намдалени выхватили мечи, завязалась рукопашная схватка, но длилась она недолго. Мятежники, только поняв, что битва проиграна, стали бросать оружие.

Небольшому отряду под предводительством, как поняла Ида, самого местного землевладельца, удалось вырваться из окружения и отступить к укрепленному поместью. Аптранд послал за ними около сотни человек, но Ида сомневалась, что намдалени их догонят.

Как только стало ясно, что бой закончен, она тронула лошадь, и Эбру стал спускаться с холма. На середине пути Ида соскочила с коня и бросилась бежать. Сердце отчаянно колотилось в груди. Намдаленские жрецы-целители уже были заняты ранеными. Ида бросилась к одному из павших намдалени – раньше она никогда его не видела. Это был молодой человек, не выбривавший, как и Сотэрик, затылок. На его лице заметны были три шрама – пересекающие рот, нос и левый глаз. Глаза у него были темно-синие, полуоткрытые, но вряд ли сейчас что-то видевшие. Он умирал. Грудь его с правой стороны была пробита тяжелым дротиком, все еще торчащим из раны. Ида подумала, что именно копья были самым действенным оружием против намдаленской конницы, а вовсе не стрелы. Ей не нужно было даже сосредотачиваться – рана и так болела как своя. С каждым вдохом Ида чувствовала во рту привкус железа. Раненый, как ни странно, оказался в сознании – а может, то была агония. Он посмотрел на Иду и попытался что-то сказать. Но слов она не разобрала – вместо них между губ его потекла кровь.

– Помолчи, – пробормотала Ида, опускаясь рядом на колени. Она крепко сжала древко почти у самой его груди, чтоб не расшатывать наконечник и не разрывать рану, и с силой потянула под тем же углом. Самым ужасным во всем этом было то, что несчастный так и не потерял сознания. Муки, отразившейся в его глазах, Ида не видела нигде более и молилась только о том, чтобы больше не увидать. Отбросив окровавленный дротик, она спешно расстегнула кольчугу.

Тут только стало понятно, что сожженная кисть пьяницы была, в общем, не самым страшным увечьем, которое можно повстречать на земле. Отвратительная кровавая дыра с остатками сорванных ударом железных колец предстала ее глазам. Ида не понимала, как этот человек вообще сумел дождаться помощи, и не понимала, что ей делать дальше. Не залечивать же рану с посторонними предметами внутри! Но если она сейчас начнет их вынимать, не станет ли это последней песчинкой на весах, где чаша смерти и без того почти касается земли.

– Если я причиню тебе боль, прости меня, – прошептала она и положила пальцы одной руки на края раны, а другую опустила в саму рану. От отвращения и страха слезы непрестанно текли по щекам. И все же она вынимала из кровавой глуби куски железа и в тот же миг залечивала это место, начиная от пробоя под лопаткой. Наконец, когда посторонних предметов в ране больше не осталось, Ида положила на ее края обе руки и направила в грудь намдалени горячий поток. Она не собиралась залечивать рану частично, ей хотелось, чтобы и следа не осталось от этого ужаса. Ида не понимала, как раненый мог оставаться в сознании все время, что она ковырялась в его груди. Как он вообще сумел выжить после такого удара. Когда на месте раны остался только рубец, Ида поднялась. Ее била дрожь, но усталости она не ощущала. Напротив, болезненное возбуждение поселилось в ней и, не давая ему испариться, Ида поспешила к тому намдалени, чья лошадь пала первой, придавив всадника. На месте, где упали несколько лошадей, уже был Нейп. Он кивнул Иде на одного из намдалени, который при падении переломал ребра. Он тоже оставался в сознании и узнал Иду – это был тот самый Эмбриак, сын Ренгари, с которым она познакомилась в День зимы.

– Ида, – пробормотал он и скривился от боли.

– Все хорошо, – ласково произнесла она. – Потерпи немного, скоро тебе станет легче.

Она расстегнула кольчугу и закатала его тунику, обнажив правый бок. Казалось, весь он превратился в одну черно-красную гематому, и все же кости не проткнули кожу, все переломы оставались закрытыми. Ида чуть не застонала от отчаяния и обиды – ей казалось, будто жизнь, как жестокий наставник, решила устроить проверку навыков, которым она еще не успела научиться. Как срастит она столько костей, которых не видит!

– Вы мне не поможете? – жалобно обратилась она к Нейпу.

– Вам не нужно видеть каждый обломок кости, – только и сказал он, не отрываясь от своего раненого – тому упавшая лошадь раздавила грудную клетку, – достаточно знать, как они должны соединиться.

Ида положила ладони на грудь и живот Эмбриака с правой стороны. Она старалась едва касаться его, и все же даже это слабое касание вырвало у раненого не то стон, не то кашель.

– Давайте, косточки, родимые, соединяйтесь, – пробормотала Ида и увидела, как Эмбриак дернул углом рта, словно его позабавили ее слова. Она закрыла глаза, чтобы не отвлекаться. Теперь она чувствовала его тело как свое, и сковывающая всякое движение и всякий вздох боль с правой стороны также была ее собственной. Ида чувствовала, как осторожно он пытается дышать, как стеснено и сжато все внутри, как пытается оно забиться, замереть, обездвижиться, чтобы малейшим шевелением не пробудить этой боли. Она направила в тело Эмбриака широкий теплый поток, медленный, как могучая река. Горячий луч, которым Ида вылечила предыдущего раненого, был здесь неуместен – все тело Эмбриака было сковано, резкий жар сделал бы ему только хуже. Ида осторожно поднималась от нижних ребер кверху, чувствуя, как все легче становится дышать, как сначала живот, а затем и грудь начинают ходить свободнее, проталкивая внутрь бархатный весенний воздух. Когда Ида закончила, она дышала так же тяжело и жадно, как Эмбриак.

Возможно, она могла бы помочь еще кому-то, но раненых в этом бою было не много. Намдалени потеряли убитыми восьмерых – Ида решила не узнавать, кого, боясь услыхать знакомые имена. Остальные павшие, как намдалени, так и противники, которых еще можно было спасти, получили помощь. Тех, кто был ранен слишком тяжело, намдалени добивали. Ида стояла посреди поля битвы, растерянно глядя, как наемники разоружают пленных. Наверное, Аптранд отправит их в столицу, тупо подумала она. Ее все еще била дрожь, болезненное возбуждение продолжало согревать кровь, и усталости Ида не ощущала. Не зная, чем ей заняться, она чувствовала себя потерянной.

Но вот к ней подошел один из намдалени, и Ида охнула от неожиданности – это был тот самый человек, которого она спасла первым. Теперь, когда от раны его остался рубец, он выглядел самоуверенным и довольным жизнью, и Ида знала: в этот миг не было на земле человека счастливее нее.

– Мое имя Ранульф из Нустада, – представился он, – а ты Ида Киннама, верно? Я слышал о тебе. Я почту за честь быть твоим другом.

Ида хотела спросить, что же он о ней слышал – но в ответ она скорее всего услыхала бы историю с монахом – поэтому спросила о более насущных вещах:

– Как ты себя чувствуешь? Я не причинила тебе лишней боли?

– Я чувствую себя прекрасно, – отвечал Ранульф. – А что до боли, то, какая бы ни была, лишь бы в итоге пошла на пользу. Господин Нейп сказал, чтобы ты не садилась на свою лошадь, а ехала до лагеря с кем-то. Поедем со мной – это меньшее, что я могу для тебя сделать.

Почему Нейп не хочет, чтобы она ехала сама, подумала Ида. Неужто боится, что от усталости она свалится с коня? Никакой усталости она не ощущала, еще дрожа всем телом. Но Ранульф был славный парень, и Ида не стала возражать. Она села перед ним и еще успела удивиться: Ранульф сказал, что они едут в лагерь, а войско двинулось к поместью, куда отступили остатки побежденного отряда. Может, Аптранд хочет его оцепить.

Но это была последняя мысль, мелькнувшая в ее голове. Вскоре мерное покачивание лошадиной спины усыпило Иду.

... Золото раннего вечера плескало с неба на морскую гладь, и сама вода в россыпи бликов была жидкий металл. Палуба корабля тонула в этом золоте, ветер трепал волосы – они вились крупными кольцами от соленых брызг. Ида стояла на носу судна, глядя прямо перед собой – там, едва видимая на горизонте, виднелась полоска суши. Перед матерью, вцепившись в ограждение палубы, неотрывно смотрела на море девочка лет четырех, на руках у Иды спал младенец. И поскольку человек во сне часто понимает, что происходит, Ида знала, что за земля виднеется вдалеке. Намдалени, стоявшие на носу корабля, также всматривались вдаль. На лице Сотэрика, что был к Иде ближе прочих, застыло выражение жадной, древней, наконец-то утоленной тоски.

... Ее осторожно трясли за плечо. Ида с трудом открыла глаза. Возвращаться в явь из прекрасного сна не хотелось. Они и вправду подошли к поместью – Ида видела за высокими кирпичными стенами каменные постройки. Как она и предполагала, Аптранд велел оцепить форт. Оставлять у себя за спиной такую хорошую крепость он не хотел.

Лагерь разбили почти под самыми стенами форта. Ранульф помог Иде сойти с лошади и указал дорогу к ручью. Назвать ручьем бьющую из-под камней тонкую струйку, падающую в неглубокий затон, значило сильно ей польстить, но Ида была рада любой возможности умыться. У ручья несколько намдалени уже наполняли фляги, но, увидев Иду с покрытыми засохшей кровью руками, расступились. Ида сонно пробормотала слова благодарности, смыла кровь, плеснула несколько раз на лицо, но не взбодрилась.

Она хотела уже обратиться к кому-то из командиров и спросить, где ей спать – иначе, чего доброго, растянулась бы прямо на земле – но к ней уже спешил Нейп. В отличие от Иды, жрец выглядел на удивление полным сил, хотя время от времени широко зевал.

– Вот и вы, моя дорогая! Как вы себя чувствуете? Вы прекрасно потрудились сегодня! Ранульф рассказал мне, что вы сделали, и, должен сказать, я чрезвычайно горжусь вами. Мало кто взялся бы лечить такую рану – боюсь, если бы к бедняге подоспели не вы, его просто решили бы добить.

Как Ида ни была вяла, похвала Нейпа согрела ее самолюбие, но мысль о том, что несчастный Ранульф мог получить клинок в сердце вместо помощи, пробрала леденящим холодом.

Для Иды поставили небольшую палатку в середине лагеря, на некотором отдалении от шатров командиров, и, не обращая больше внимания решительно ни на что, Ида заползла в свое уединенное убежище, задернула полог и тут же уснула.

В какой-то миг – должно быть, уже ночью, потому что вокруг было темно хоть глаз выколи – ей показалось, будто со стороны поместья доносятся крики. Вставать было так неохота, что Ида решила: в случае опасности намдалени уж всяко ее не бросят – и перевернулась на другой бок.

Но долго не проспала. Похоже, за полдня силы ее вполне восстановились, сейчас Ида была голодна, а кроме того, ее начал занимать шум со стороны поместья. Кутаясь в плащ, она выбралась в грязно-белую рассветную хмарь и побрела к ближайшему костру греться.

В лагере царило оживление. Намдалени седлали коней, и, подойдя к Нейпу, который один, казалось, ничуть не был озабочен происходящим, Ида спросила, широко зевнув:

– Я что-то пропустила, мой господин? Что там происходит?

– А, ничего особенного, – отвечал Нейп. – Хозяин крепости, кажется, решил сдаться, и ваши друзья собираются пограбить.

Из его слов Ида поняла, что ночью из поместья вышли женщины, дети и небольшой отряд воинов, и между ними и оцепившими форт намдалени возник спор. Наемники согласны были пропустить женщин и детей, но воинов хотели взять в плен, на что одна из женщин начала возмущаться, как же они доберутся без охраны к своей родне в Кипасе. Чем в итоге кончилось дело, Нейп не сказал, но несколько десятков солдат намдалени все же взяли в плен. Хозяина поместья среди них не оказалось, и где он был – того никто не знал. Аптранд считал, что хозяин остался в поместье. Сотэрик – что сбежал каким-то хитроумным способом. Тургот – что погиб от ран, полученных в битве, а его люди решили не сопротивляться напрасно.

Ида никогда не бывала в домах провинциальной знати и, подгоняемая любопытством, отправилась вместе с остальными. Поместье представляло собой несколько десятков домов и хозяйственных построек, заключенных внутри кирпичной стены с высокими воротами. Сейчас эти ворота были открыты, и намдалени входили в них плотно сомкнутым строем, опасаясь засады, устроить которую здесь было довольно легко.

Но дома и сады оставались безмолвны – последние обитатели поместья, судя по всему, покинули его нынче ночью – и постепенно наемники расслабились. Они разъехались по округе и, судя по веселым голосам, занялись тем, ради чего пришли – грабежами. Сама Ида в сопровождении большого отряда намдалени подъехала к господскому дому. Трехэтажное широкое строение выделялось среди прочих высотой и мощью. Стены, сложенные из плит рыжеватого гранита, были толщиной не меньше двух локтей.

У самого входа Ида спешилась, следуя примеру наемников. Несмотря на мощь самого здания, вход был настолько узким и низким, что не оставалось сомнений: этот дом предназначался больше для обороны нежели затем, чтобы пускать пыль в глаза. Внутри, однако, впечатление совершенно менялось. Очевидно, люди, покидавшие поместье ночью, не слишком много добра взяли с собой, разумно полагая, что намдалени его отнимут. Ида и наемники словно оказались в императорском дворце – верно, хозяин дома не отказывал себе в любой роскоши, которой желал. Даже в домах столичных аристократов и зажиточных горожан, куда Иду иногда приглашали, она не видела такого бьющего в глаза великолепия. Сотэрик восхищенно присвистнул.

Намдалени обшарили каждую комнату, выгребли все ценное, что нашли, но сам хозяин будто сквозь землю провалился. Аптранд был недоволен. Именно полководцев Ономагула надлежало в первую очередь брать в плен и отправлять в столицу. Но большинство его солдат вполне устраивало положение вещей, и им было совершенно все равно, куда подевался их противник.

Вот Тейя, сын Хильдебада, сбил топором тяжелый замок и поднял деревянную крышку люка, ведущего, должно быть, в погреб. Ида удивилась – зачем запирать погреб на замок – а Тейя и еще трое его товарищей взяли свечи и спустились под пол, очевидно, решив, что, если не золото, то, во всяком случае, хорошее вино там найдется.

– А, лед Скотоса! – услышала она испуганный возглас намдалени и бросилась к зияющему в полу провалу.

– Что там? – крикнула Ида, но ей не ответили. Некоторое время было тихо, затем сошедшие в погреб наемники о чем-то заговорили между собой, Ида разобрала только «да она пьяная» – в голосе Тейи было отвращение и отзвук уходящего страха. Затем они вновь показались на лестнице и бесцеремонно свалили рядом с люком полную женщину. Могло показаться, что она без сознания, если бы не винные пары, которыми от незнакомки разило за версту. Несмотря на неподобающее состояние, одета женщина была весьма роскошно. Тяжелое платье зеленого бархата было расшито по рукавам, вороту и подолу золотой нитью и едва удерживало необъятную грудь хозяйки, которая, казалось, скоро разорвет несчастную ткань. Густые смоляно-черные волосы вились крупными кольцами, и черты лица, пускай и несколько отяжелевшего, были точеными, как у статуи. Она показалась Иде очень красивой. Пальцы женщины унизывали перстни с крупными драгоценными камнями, на левом запястье Ида увидела браслет с оправленными в золото изумрудами, в ушах – треугольные золотые серьги. На миг ей пришла в голову мысль последовать примеру намдалени и стащить у пьяной пару колец, но Ида не стала этого делать. Что-то скребло ее изнутри, что-то здесь было не так.

Эту женщину, занимавшую, судя по всему, довольно высокое положение, не просто оставили здесь беспомощной, бросив на растерзание врагу. Ее заперли, быть может, в надежде, что намдалени не обратят внимания на погреб, а просто разграбят и сожгут дом. Кто бы она ни была, ее обрекли на ужасную гибель, и когда Ида поняла это, ее пробрало дрожью.

Она осторожно похлопала женщину по щекам, но та едва застонала в хмельном сне и даже не открыла глаз. У Иды еще оставалась вода во фляге, и она, недолго думая, выплеснула ее женщине в лицо. Это помогло чуть лучше – женщина наугад махнула рукой и выдала вполне разборчиво:

– Отстань, черт пузатый!

– Можно мне твой меч? – обратилась Ида к Аларику, сыну Амала.

Тот посмотрел на нее странным взглядом.

– Если ты хочешь ее украшения, можешь просто снять.

– Да нет же, я хочу привести ее в чувство! – воскликнула Ида, удивленная, что Аларику вообще пришла в голову столь чудовищная мысль.

Он подал ей меч, и она, вынув клинок из ножен, положила его на лоб женщины. Прикосновение холодной стали несколько отрезвило ту: веки ее дрогнули, и Ида поспешно убрала оружие, чтобы не испугать ее.

Женщина моргнула, пытаясь сосредоточить взгляд перед собой. На миг взор ее уперся в Иду, затем, когда с него постепенно сошла пелена, стало видно, что они в комнате не одни. Женщина оглядела намдалени, затем уставилась в потолок и произнесла отчетливо, словно и не была никогда пьяна:

– Не думала, что однажды проснусь среди мерзких варваров. Видно, настал мне последний день. Что ж, смерть, старая сука, приди и возьми меня.

И она снова закрыла глаза, будто и вправду ожидала смерти.

Но смерть все не шла. Зато подошла Ида.

– Прошу прощения, моя госпожа, – осторожно начала она. – Возможно, вам будет лучше, если вас вывести на свежий воздух?

Женщина снова открыла глаза.

– А ты кто? – спросила она. – Их шлюха?

– Вроде того.

В походе Ида носила свой овечий плащ, домотканую тунику и широкие штаны, заправленные в сапоги, и мало походила на блудницу. Но она не стала вдаваться в подробности, поняв, что женщину они не занимают.

– Отведи меня к их главному, – не терпящим возражений голосом велела женщина и попыталась подняться.

Помогая ей встать – незнакомка все еще нетвердо держалась на ногах и иногда икала – Ида спросила осторожно:

– Позволено ли будет и мне узнать, кто вы, моя госпожа?

– Я Эвфалия Мелиссина. – Поняв, что это имя ничего Иде не сказало, женщина раздраженно поджала губы и процедила: – Жена этого ублюдка, который отсюда уже, наверное, сбежал.

– Хозяина поместья?

– Естественно. – Эвфалия посмотрела на нее как на дуру.

Занятно, подумалось Иде, зачем Мелиссину понадобилось предавать жену такой ужасной смерти.

– Почему вы думаете, что ваш муж сбежал, а не погиб в сражении? – мягко спросила она.

– Это было бы слишком хорошо, – отвечала Эвфалия.

Что ж, они явно не слишком любили друг друга.

... Ида нашла Аптранда во дворе – он затягивал подпругу под брюхом лошади. Он выпрямился, когда они приблизились, и едва скривился – от Эвфалии за версту несло винными парами.

– Это Эвфалия Мелиссина, мой господин, жена хозяина поместья, она хотела поговорить с тобой.

– Вот как, – во взгляде Аптранда мелькнуло холодное любопытство.

Помещица, ничуть не смущенная своим неподобающим видом, не выказав даже малейшего почтения к военачальнику намдалени, велела:

– Скажи мне, где этот сын шлюхи, который зовется моим мужем.

Аптранд чуть приподнял бровь и отвечал нелюбезно:

– Я думал, ты мне об этом скажешь. Вчера днем он отступил в поместье, а ночью из него вышли женщины и дети и семь десятков воинов – мы взяли их в плен, но твоего мужа среди них не оказалось.

– Ну, ясно! – Эвфалия досадливо махнула рукой. – Этот ублюдок переоделся в женщину и сбежал у вас из-под носа. Или улизнул под шумок, пока вы разбирались с ними. Да он провел вас как детей!

Аптранд покраснел. Эвфалия, даже не подумав сменить тон, продолжала:

– Дай мне коней и пятьдесят человек сопровождения – я вернусь в столицу и пожалуюсь отцу, и он разыщет этого мерзавца и отрубит ему голову!

Взгляд Аптранда сделался ледяным. Гордый намдалени не выносил, когда с ним говорили в подобном тоне. Лед его глаз заморозил бы любого наглеца, даже Ида, знавшая Аптранда ближе прочих, отступила на шаг. Но Эвфалия была непробиваема: чувства какого-то наемника-варвара значили для нее не больше драной уличной кошки.

– Если ты хочешь отправиться в столицу со столь многочисленным сопровождением, ты можешь присоединиться к пленным. – Когда он заговорил, льда в его голосе было никак не меньше, чем во взгляде. – В противном случае я могу дать тебе только лошадь, на которой ты поедешь с нами до Гарсавры, а там уже наймешь себе извозчиков. Если и это тебе не по душе, ты вольна идти пешком куда хочешь.

Как и ожидала Ида, Эвфалия не любила, когда с ней говорили так же, как она сама.

– Грязный варвар! – завизжала помещица. – Чтоб тебе провалиться под лед к Скотосу! Чтоб владыка тьмы заморозил твои внутренности! Чтоб тебя склевали грифы! Ты знаешь, кто мой отец! Немесий Драгацез, если тебе что-то говорит это имя! Он бросит тебя в тюрьму! Он отдаст тебя на растерзание львам!

Но Аптранд уже отвернулся от нее, невозмутимый и злой. Ида была рада, что не подвела Эвфалию к Сотэрику – если бы та вздумала в таком тоне говорить с горячим и вспыльчивым заместителем Аптранда, она, вероятнее всего, не получила бы и лошади. Сотэрик в гневе вполне мог велеть оставить ее одну на пепелище.

... Уходя, намдалени разграбили и сожгли поместье. Эвфалия, которой ничего больше не оставалось, ехала с войском – к седлу ее была приторочена сумка со спасенными ею чашами из расписной макуранской керамики. Эти чаши подарил Мелиссину какой-то важный гость, и Эвфалия не собиралась отдавать их намдалени («великие мастера Машиза расписывали их не для того, чтобы на них глазели варвары»). Наемники не хотели связываться с проклятой ведьмой, и чаши достались ей почти без боя.

К своему удивлению, Ида обнаружила, что беседы с Эвфалией ей скорее приятны. Та была не в меру заносчива и совершенно бесстыдна. Она говорила что думала, не глядя на лица, и Иде казалось иногда: не за это ли муж хотел избавиться от нее? Вдруг его резкая на язык жена сказала не те слова не тем людям? Спрашивать саму Эвфалию она не решалась, не желая пустым любопытством тревожить ее раны. Впрочем, вскоре та сама заговорила об этом. По словам Эвфалии выходило, что муж ее давно засматривался на какую-то красотку, дочь одного из своих солдат, и мог оставить прежнюю жену умирать затем, чтобы потом списать все на войну и, не рассорившись с Драгацезами, жениться снова.

Она говорила об этом без горечи, но с ядовитой злобой, и Ида решила, что, если встретит когда-нибудь ее мужа, непременно отомстит ему.

... Гарсавра была первым городом, лежащим на их пути, и одним из самых крупных на западе. Как и прочие города западных провинций, Гарсавра не имела стен и хоть сколько-нибудь значимых укреплений, но подойти к ней было не так-то просто. То и дело намдалени встречались разного рода отряды, пытавшиеся преградить им путь. Ни один из них ни численностью, ни мастерством не мог тягаться с намдаленской конницей, и только дважды Иде пришлось прибегнуть к целительству.

Но эти отряды были, как оказалось, лишь детской забавой по сравнению с тем, что ждало их у самого подхода к Гарсавре.

В нескольких верстах от города намдалени готовилось встретить большое войско. Разведка доложила, что ведет его не сам Ономагул, но один из его военачальников. Сам же мятежный магнат, видно, отступил из города и перебрался дальше на запад, чтобы собрать против намдалени новые силы.

... Битва случилась через два дня после этого донесения. Обзор у Иды был неплохой: они с Нейпом расположились на пологом косогоре, поросшем редкими сосенками. Войско мятежников построилось растянутой колонной, а три фланга намдалени – клиньями, как и в той битве, что случилась у поместья Мелиссинов.

Но этот бой отличался от того, как зима отличается от лета. Мятежный военачальник, кто бы они ни был, оказался куда одареннее Мелиссина, а может, неплохо знал тактику намдалени и знал, что уязвимее всего их конница тогда, когда набирает разбег. Намдалени тоже это знали – потому так тяжелы были доспехи у людей и лошадей. Они неплохо выстаивали под стрелами, и новый враг, видно, зная это, решил отказаться от лучников. Вместо этого, не дав намдалени начать разгон, он бросил вперед несколько рядов конников, вооруженных тяжелыми дротиками. У некоторых вместо дротиков Ида заметила метательные топоры.

Град копий полетел в намдалени. Некоторые успевали закрыться щитами, и все же первый залп собрал свою кровавую жатву. За ним, не дав противнику опомниться, последовал второй, третий... Израсходовав метательное оружие, мятежники в полном порядке отступали обратно в строй. В это время и само войско противника медленно сближалось с намдалени, оставляя им все меньше места для разгона.

Но и Аптранд был не так прост. Ида услышала приказ на островном диалекте – она его не поняла, но того и не требовалось. Очень скоро она увидела, что намдалени отступают. Общаясь с военными столько времени, она, конечно, знала, что отступление – это не поражение, и все же в животе словно скрутился тугой ком.

Но намдалени не ушли с поля боя. Поняв, кажется, что задумал враг, они отбили себе новый кусок пространства – не такой удобный, как тот, что лежал перед ними до этого. Теперь поросший лесом косогор оказался у них почти за спиной, и новое отступление было уже невозможно. Битва приблизилась к Иде сильнее, чем ей хотелось бы, и они с Нейпом тронули лошадей, отступая под защиту леса.

Если бы намдалени встретили еще несколько залпов, подобных предыдущим, сражение было бы проиграно. Но Аптранд, очевидно, дал врагу исчерпать запас дротиков. Лишь несколько десятков копий взвились в воздух, когда намдалени пустили лошадей в разбег – островитяне без труда отразили их щитами.

Длинные тяжелые копья намдалени не были метательным оружием, и враг пока не понес потерь, и все же Ида знала – если конницу Княжества не остановить, делать что-либо потом будет уже бесполезно.

Но мятежный полководец, очевидно, так не думал. Несколько первых рядов его войска ощетинились такими же тяжелыми копьями, как у намдалени. И, хотя их атака не была остановлена, при столкновении с врагом она замедлилась – не все лошади хотели бежать на копья.

В битве с Мелиссином намдалени без труда разорвали войско на четыре части. Здесь же строй противника гнулся, но не ломался. Мятежный военачальник – Ида различала его по сверкающему позолотой шлему и алому плащу, да еще по знамени Ономагула, реявшему неподалеку, – умело перебрасывал небольшие отряды солдат в те места, где строй, казалось, вот-вот разорвется. И трудно сказать, на чьей стороне была бы в тот день удача, если бы кто-то из намдалени не бросил в полководца копье. Их копья не предназначались для метания, и потому, возможно, командир Ономагула не ждал удара. Доспехи его были легче намдаленских и не уберегли хозяина. Копье поразило его куда-то между животом и грудью, и он упал с лошади, и больше Ида его не видела. Она ощутила даже легкий укол сожаления – этот человек, кем бы он ни был, явил себя настоящим воином и достойным противником.

Его командиры еще пытались оказывать сопротивление, но, очевидно, не обладали одаренностью и быстротой, с которой их военачальник принимал решения. Через некоторое время строй был прорван, началось окружение. Не дожидаясь его, многие воины мятежников бросились бежать, нещадно нахлестывая лошадей. Намдалени преследовали их, но без особого азарта. Весть о взятии Гарсавры так или иначе все равно дошла бы до Ономагула.

... Ида слабо помнила, что делала в тот день на поле боя, где сама земля, по которой она ходила, напиталась кровью как дождем. Она надеялась только, что больше никогда не случится подобного ужаса. Нейп, бледный от напряжения, метался от одного раненого к другому и все повторял ей «не залечивайте раны до конца, они крепкие люди, просто не дайте им отправиться на тот свет».

Сама она давно знала о себе, что еще долго не почувствует усталости. Возбуждение, поселявшееся в ней на поле боя, с трудом уходило из тела, и Иду трясло мелкой дрожью, и вся она была как натянутая струна, и оттого казалось, будто сил еще много – хотя, как правило, это было не так.

Остановив кровотечение из раны между плечом и шеей у молодого намдалени, которого она не знала, Ида вдруг увидела того самого командира Ономагула, который сегодня принес противнику столько неприятностей. К удивлению Иды, тот был еще жив. Весь левый бок его был вымазан кровью, кровь выступила на губах. Ида подумала, что удар задел легкое. И все же этот человек дышал, глядя прямо перед собой невидящим затуманенным взглядом. Ида знала: если она сейчас отвернется от него, вовек не избудет муки сострадания. Дрожа всем телом, слабо сознавая, что делает, она подошла к нему и опустилась рядом на колени. На миг в его взгляде как будто появилась осмысленность, словно он понял, что над ним склонился человек – но это длилось всего мгновение, и Ида не смогла бы сказать, что ей не почудилось.

Намдаленские кольчуги при всей их тяжести было достаточно легко расстегивать и стаскивать, чтобы помочь раненому. Ида наловчилась это делать. Видессианский же пластинчатый доспех, тем более расколотый, было не так просто вскрыть. Ида сумела расстегнуть ремни на раненом боку, но это все, что ей оставалось. Снять панцирь с павшего воина она бы не смогла. Раны ей не было видно, и Ида решила, что все равно уже не сумеет сделать раненому хуже, чем есть. Потому она кое-как просунула руку под кольчугу, приподняв ту у живота, и в таком нелепом положении попыталась нащупать рану. Лицо командира исказилось болью, и он впервые посмотрел на Иду.

– Я пытаюсь тебе помочь, – только и сказала она. Наконец ей удалось дотянуться пальцами до края раны, и Ида закрыла глаза, сосредоточившись. За этот день она столько раз погружалась в чужую муку, что подкативший к горлу кровавый ком восприняла скорее как удачу: связь появилась, сила потекла в обоих направлениях.

Очень скоро Ида поняла: этот человек будет последним, кому она сегодня поможет. Намдалени понесли значительные потери в этой битве, она обошла несколько десятков раненых, и, хотя старалась только не дать им умереть, силы ее были на исходе. Ида сама не заметила, как легла, все еще не убирая руки от края раны. Лежа удобнее, подумалось ей. Но чем больше вытекало тепла из ее пальцев, тем скорее подступала к ней душная пелена забытья.

В этот раз не было ни золотого моря, ни корабля. Ида погрузилась в глубокий черный сон без сновидений.

... На следующий день намдалени вошли в Гарсавру. Город принял их без особого радушия. Некоторые злобно плевались при виде еретиков, но большинство горожан, как поняла Ида, готовы были лизать сапоги хоть йездам-дьяволопоклонникам. Пленных и раненых разместили в городе, но основная часть войска стала лагерем вокруг Гарсавры.

Ида и Эвфалия сняли комнаты в доме овдовевшего виноторговца. Здесь Иде стало понятно, что ее новая подруга не только намдалени считает пылью у себя под ногами, но вообще всех.

– Ты хочешь, паршивый пес, чтобы Эвфалия Мелиссина, в девичестве Драгацеза, жила в этой конуре! – набросилась она на несчастного хозяина, только увидев свою комнату. Иде комната казалась весьма милой: тут было чисто и даже была кровать, что после набитых соломой и конским волосом лежанок в палатках чудилось едва не раем земным. Об этом она и сказала подруге, но Эвфалия заявила обвиняюще: – Если бы эта дыра была лучшим, что есть в городе, я бы слова не сказала! Но твой Аптранд с его командирами разместился в резиденции губернатора! Почему я должна жить здесь, когда эти варвары селятся во дворце!

Ида решила не спорить. Она не стала намекать Эвфалии, что та жена мятежника и предателя и намдалени вообще могли держать ее в плену, а не позволить выбирать жилище и бродить где вздумается. Вместо этого она сказала:

– Мы же здесь ненадолго. Наймешь себе извозчика и поедешь к родным. Да и здесь с тобой буду я, а в резиденции ты жила бы среди намдалени – как бы тебе это понравилось?

Эвфалия закатила глаза, но кричать перестала. Хозяин, толстый Бренний, облегченно вздохнул. Ида подумала, что ему предстоят не самые приятные дни.

В первый день по прибытии в Гарсавру Ида занималась тем, что долечивала тех из раненых, кому еще требовалась помощь. Среди них был один из младших офицеров Аптранда – Эйрих из Таппера. У него были переломаны ребра – вражеский дротик поразил лошадь и вышиб Эйриха из седла. Но душевные его муки были тяжелее телесных. В битве под Гарсаврой Эйрих потерял племянника, Торисмонда, и тяжкое испытание, предстоявшее ему по возвращении в столицу, лишь усиливало горечь потери. Ида хотела облегчить и эту боль, но не знала, как подступиться теперь, когда вся его душа была как открытая рана. Когда его грудь судорожно заходила под ее ладонями, жадно втягивая воздух, Ида не спешила убрать руки. Она посмотрела на меч Торисмонда, горьким напоминанием лежавший на низком табурете, и произнесла:

– Это разлука, мой господин. Просто долгая разлука, после нее будет встреча.

Она скорей почувствовала ладонями, чем услышала его вздох.

– Как я встану перед сестрой. – Переломы Эйриха срослись, но голос звучал так, словно те все еще его мучили. – Как я подам ей меч, как я... – Ида ощутила новый вздох. Намдаленский печальный обычай позволял не произносить страшных слов, но нисколько не уменьшал страдания. Она знала: Эйрих заговорил об этом лишь потому, что они были наедине.

– Твоя сестра в глубине души тоже это знает. Расставание не вечно.

Ида также знала это. Знала, что рано или поздно вновь повстречает их всех. Встретит старого Бехмана, отцова соседа. Он всегда привечал любознательную девочку, от него Ида услышала о сказочном скакуне Эбру, одолевающем за один прыжок горную цепь, и еще о множестве чудес, которых никогда не видала, но которые были полны жизни и величия, как если бы в самом деле вставали перед глазами. Бехман погиб во время макуранских погромов два года назад. Он приветствовал бы Иду как старого друга, и у него уж точно нашлось бы, что ей рассказать. А может, он был бы не старый – ведь кто знает, каковы люди там, за гробом.

Встретит она Хемонда из Метепонта – того самого, что погиб в колдовской ловушке той же дурной весной. Она никогда не ложилась с ним – он был женат на Хелвис и счастлив в браке – но, конечно, знала его. Хемонд поприветствует ее весело и отдаст ей шутливый салют, как если бы она была воином.

Будет там Элизайос Бурафос – и в смерти горделивый – он будет рад ей, и подаст руку, и уведет с собой, как если бы хотел провести с ней ночь. Но не ночь будет у них, а вечность – для всего, чему так мало времени отведено на земле.

В эту вечность и ушел Торисмонд.

... Аптранд вызвал ее наутро – не так, впрочем, рано, чтобы не дать ей выспаться. Когда Ида вошла в небольшую приемную, он был не один. Напротив него за столом сидел щуплый человечек с черными кудрями и козлиной бородкой, одетый в синюю тунику с серебристой каймой по вороту.

– У города нет стен! – говорил незнакомец таким тоном, словно выговаривал нерадивому ученику, а не командиру занявшего город войска. – Теперь, когда силы господина Далассина и гарнизон города разбиты, кто защитит нас от йездов!

Ида хотела уйти и подождать снаружи, но Аптранд, не оборачиваясь, махнул рукой на скамью у стены, и она села.

– Я оставлю в Гарсавре намдаленский гарнизон, разве этого мало?

– Семьсот человек, – уныло проговорил гость. – Из которых четверть вскоре уберется в столицу.

– Чего же ты от меня хочешь? – раздраженно вопросил Аптранд. – Чтобы я оставил здесь все мое войско?

– Возможно, – начал его собеседник, – раз уж мы живем в такие неспокойные времена, имеет смысл построить вокруг города если не стену, то некие укрепления...

– Может, и имеет, – согласился Аптранд. – Только Его Величество прямо сказал: лучше бы намдаленским крепостям не вырастать на землях Империи. Я не хочу, чтобы меня обвиняли в недобрых намерениях – пока у меня не будет о том приказа с подписью и императорской печатью, я и пальцем не шевельну, чтобы что-то здесь построить.

Это было его окончательное решение, и собеседник тоже это понял. Он поднялся, даже не скрывая досады, и, без всякой теплоты попрощавшись с Аптрандом, вышел за дверь. Ида была так погружена в свои мысли, что Аптранду пришлось дважды окликнуть ее, прежде чем она опомнилась.

– О чем ты задумалась? – Говорил он все еще раздраженно, но Ида знала, что Аптранд сердит не на нее.

– Я подумала, что держава, в которой никто никому не доверяет, легкая добыча для врага, – серьезно сказала она.

Аптранд посмотрел на нее удивленно, словно не ожидал этих слов, но затем перешел к сути дела.

– Ты намерена и дальше идти с войском или останешься в Гарсавре? – спросил он.

– Как ты решишь, – тут же ответила Ида.

– Если бы я хотел решить сам, я бы не спрашивал.

– Я пойду дальше, – отвечала она.

– Хорошо. Если ты не очень утомлена, я был бы благодарен, если бы ты осмотрела мою руку.

Он закатал рукав туники и снял повязку – края глубокого пореза во впадине локтя были сильно воспалены.

... Они оставались в Гарсавре еще несколько дней, и в эти дни Ида, неожиданно для себя, нашла нового приятеля. Это был Митилен Далассин, тот самый военачальник, что заступил намдалени путь на Гарсавру. Там, на поле боя, Иде не удалось залечить его рану полностью – она уснула быстрее, чем работа была окончена. На следующий день, когда Ида пришла к нему, Далассин все еще страдал от ранения и был равнодушен и вял. Однако затем бодрость вернулась к нему, а с ней – жизнерадостность и любопытство. Он резко отличался от прочих пленников, угрюмо ожидавших отправки в столицу и не питавших никаких надежд. Далассин, казалось, вовсе не был смущен своим участием в мятеже и не думал о предстоящем возмездии. Когда Ида пришла к нему на третий день после битвы узнать, как он себя чувствует, Далассин встретил ее радушно и заверил, что ее стараниями чувствует себя прекрасно. Ему, однако, было любопытно, почему Ида ехала с войском намдалени.

– Если только ты не сама из Княжества, госпожа. Но не похоже чтобы ты прибыла оттуда. Ты говоришь как урожденная видессианка и обликом мало на них походишь.

Благодаря своей смешанной крови, намдалени отличались потрясающим разнообразием лиц. Однако почти все уроженцы Княжества были рослыми и крепкими, и даже девушки-подростки с восточных островов оказались бы заметно выше Иды.

– Нет, что ты, – засмеялась она. – Я родилась в столице. А с намдалени иду просто чтобы учиться целительству. Господин Нейпос из Академии учит меня, и вот мне представилась возможность показать себя в деле.

У нее не повернулся язык сказать, что она пошла с войском, да и учиться стала только затем, чтобы помочь своим друзьям-наемникам. Было немыслимо произнести эти слова перед соотечественником, едва не павшим в бою с ними.

... Покидая Гарсавру, Аптранд, как и обещал, оставил в городе гарнизон в семьсот человек под командованием Клосарта Кожаные Штаны. Часть этого гарнизона, впрочем, должна была вскоре отбыть в столицу вместе с пленными. Лишь Далассина Аптранд увез с собой: упустив одного из мятежных военачальников, он не хотел снова попасть впросак и опасался отправлять полководца с большой колонной пленных. Далассин был умен и мог легко сбежать в такой толпе. Ида была скорее рада тому: ей нравился Далассин, а кроме того, не хотелось отпускать человека, которому она спасла жизнь, навстречу возможной казни.

Эвфалия распрощалась с ними еще раньше – пребывание в Гарсавре, тем более в окружении варваров, не доставляло ей никакой радости. К удивлению Иды, склочной помещице удалось найти купца, который ехал в столицу, и пристать к его обозу. Вела она себя при этом чуть почтительнее, чем с намдалени, и только упоминание о том, что ее отец – сам Немесий Драгацез, распорядитель императорской казны, убедило несчастного купца взять с собой это вздорное создание. Прощаясь с Идой, Эвфалия говорила так:

– Знаешь, деточка, в этой жизни меня окружало не так много приятных людей, и ты выгодно смотришься на их фоне. Знай же: мой дом в столице всегда для тебя открыт, и мой отец достойно наградит тебя за мое спасение. Я же не успокоюсь, пока не отыщу этого ублюдка и не скормлю ему его же собственные поганые яйца.

На том они распрощались, и Эвфалия влезла в повозку, браня на чем свет стоит и повозку, и возницу, и всю предстоящую дорогу. Она была, конечно, несправедлива, ведь не Ида спасла ее, а счастливый случай. Не Ида дала ей лошадь, а Аптранд. Но видя рядом с собой только одного приятного человека, Эвфалия одну лишь Иду готова была благодарить, и та не видела причин не принять благодарность. Она не сказала подруге, что уже бывала в доме Драгацезов в столице, когда двоюродный брат Эвфалии пригласил ее на празднование своего дня рождения. Если бы помещица знала, что творила Ида с ним и тремя его дружками, может, и не стала бы с таким воодушевлением нахваливать ее.

... Иде казалось, что самые тяжелые сражения еще впереди, ведь Ономагул был жив и на свободе. Но больше никто не дал намдалени такого боя, как Далассин. Встречавшиеся им отряды были невелики и в большинстве своем не оказывали сопротивления, уносясь с пути войска дальше на запад. Ономагул стягивал какие мог силы, чтобы дать Аптранду решающее сражение. Они продвигались почти без помех, лишь у города Резаины им пришлось вступить в схватку с мятежниками. Но далеко не битва была самым неприятным, что ожидало намдалени у Резаины. Отъехав от города на расстояние дневного перехода, они наткнулись на разоренное село. Эта картина была ужаснее всех, виденных Идой. Намдалени на землях Ономагула и сами не прочь были пограбить крестьян и поместную знать, но их разбой не шел ни в какое сравнение с тем, что они увидели здесь.

Между остовами домов тут и там валялись тела. Почти все они были страшно изувечены, и нельзя было сказать даже – после смерти или при жизни. Ида видела женщину с разрубленным животом – на груди у нее лежал странного вида младенец с наполовину отставшей кожей, будто его варили в кипятке. Младенец был меньше, чем обычно бывают новорожденные, и Ида поняла, что его вырезали из утробы матери. Видела Ида отрубленную голову юноши – в рот ему вставили отрезанный детородный орган. Видела старика – на покрытой седыми волосами груди выжжены были три молнии, бьющие в одну сторону.

– Это не Ономагул, – произнес, наконец, Сотэрик. Как и Ида, он смотрел на знак темного бога.

Сотэрик мог и не произносить этих слов. Люди Ономагула имели обыкновение поджигать свои лагеря, чтобы те не достались врагу, но ни один человек, чтущий всемогущего Фоса, неважно, мятежник или нет, не сотворил бы ничего подобного.

– Это йезды, – так же глухо отозвался Нейп.

Намдалени разворачивали коней. Ни лошадям, ни людям не хотелось здесь задерживаться.

– Разве вы их не похороните? – возмутился Нейп.

– Клянусь Игроком! – воскликнул Сотэрик. – Лично я хочу убраться отсюда поскорее! Здесь явно приносили жертвы темному богу, и это зло может коснуться нас, если мы тут задержимся. А они даже не наши соплеменники!

И тогда Нейп, терпеливый снисходительный Нейп рявкнул, выйдя из себя:

– Тогда зло уже коснулось вас, раз вы оставляете их жертвами Скотосу! Что же вы за люди! Какая разница, кто они, разве может человек, чтущий Фоса, оставить их души на растерзание дьяволу, а их тела – для услаждения его взора! У меня нет ни меча, ни щита, а я стою здесь, тогда как вы готовы сбежать, лишь бы не видеть зла, против которого и прибыли сражаться!

Иде тоже было жаль умерщвленных крестьян, но она подумала, что Нейп слишком строг с намдалени.

– Я не ослышался, ты назвал нас трусами? – зло произнес Сотэрик. – После того как мы черт знает сколько шли сюда от столицы и проливали кровь, чтобы скинуть очередного ублюдка, решившего, что венец Автократора будет хорошо смотреться на его лысой голове!

Аптранд, тоже недовольный гневной отповедью, все же не так пылал яростью, как его заместитель. Он обратился к Нейпу:

– Ты профессор Академии и могущественный чародей, естественно, злое колдовство тебя не коснется. Но нам что прикажешь делать?

– Если я могущественный чародей, неужели я не смогу уберечь вас, – резко отвечал тот.

Этот довод, казалось, убедил Аптранда. Все еще злой, он спрыгнул с лошади, и прочие намдалени, следуя его примеру, тоже стали спешиваться.

Злые чары, похоже, и вправду не коснулись их. С колдовством войско столкнулось позже, и сотворили его не йезды. На четвертый день после выхода из Резаины они приблизились к долине, лежащей в глубоком овраге. Крутые склоны его поросли непроходимым лесом.

По мере того как войско приближалось к долине, в его рядах возникало некое смущение, вскоре намдалени вовсе остановили коней. Ида с Нейпом ехали в середине строя и не видели, что творится впереди. Но вот к ним подъехал один из намдалени и сообщил, что Аптранд хочет посоветоваться с Нейпом. Ида, подгоняемая любопытством, поспешила за учителем. Когда они подъехали к первым рядам войска, глазам Иды предстал пологий склон, ведущий в долину. Она уже знала, что в местах, подобных этому, легко устроить засаду. Точнее, легко было бы устроить, если бы долина не была так широка, что мало какая стрела, пущенная с поросшего лесом края оврага, достигла бы цели. Намдалени могли быть уязвимы только спускаясь в нее, но на время спуска можно было закрыться щитами, подумала Ида.

Когда они подъехали, Аптранд говорил с Сотэриком, но, стоило появиться Нейпу, они замолчали. Аптранд обратился к Нейпу:

– Эта долина показалась мне подозрительной, и я послал людей осмотреть ее, но они ничего не нашли. Мои маги сказали, что на эту долину наложены чары и скорее всего нам придется столкнуться с колдовством, если мы спустимся. А что скажешь ты?

Сотэрик выглядел возмущенным: разве Аптранд больше доверяет видессианскому магу, чем намдаленским чародеям! Но Аптранд стремился услышать все стороны и принять решение исходя из как можно более полной картины. Это качество неизменно восхищало Иду.

Нейп сосредоточился – между бровями залегла складка, веки опустились, оставив едва заметные щели, он принялся что-то бормотать, судя по всему, на старовидессианском языке. Обе руки ладонями вверх Нейп вытянул к долине, будто хотел что-то ей передать. Аптранд терпеливо ждал, когда заклинание закончится. Сотэрик ерзал в седле. Наконец, Нейп открыл глаза, складка на лбу разгладилось, лицо посветлело.

– Твои люди правы, здесь в самом деле установлена ловушка.

– Ее можно убрать? – обратился Аптранд к одному из намдаленских магов – высокому темноволосому человеку с черными внимательными глазами. Чародеи намдалени были такими же воинами, как и их не наделенные волшебным даром сородичи, отличить их от прочих наемников было невозможно.

– Лучше пускай она сработает вхолостую, – отвечал тот. – На это уйдет меньше сил, да и маги Ономагула могут решить, будто мы попались в ловушку.

– Делай как знаешь, – пожал плечами Аптранд. Он предпочитал не спорить о вещах, в которых плохо разбирался.

Маг выехал вперед, но не стал спускаться в овраг, остановившись на краю пологого склона. Как и Нейп, он вытянул обе руки в сторону долины, но ладонями вниз, и оттого жест его выглядел скорее повелительным, чем просящим. Он запел заклинание – Ида не смогла бы сказать, на каком языке. Это не был старовидессианский язык, которым пользовался Нейп, не был это ни островной диалект намдалени, ни язык халога, их северных предков, хотя на последний и походил больше прочих. Ида поняла вдруг, что ничего не знает о намдаленской магической традиции – а ведь ей казалось, что за прошедшие годы она хорошо изучила этих людей!

Нейп лукаво подмигнул ей:

– Вы любите зрелища, моя дорогая?

Ида растерянно моргнула. Намдаленский маг за работой не казался ей таким уж впечатляющим зрелищем. Но скоро она поняла, что имел в виду Нейп. По мере того как намдалени читал заклинание, в долине нарастал гул – поначалу едва слышимый, доносящийся словно бы из-под земли, этот звук рос и ширился, пока, наконец, не превратился в оглушительный рев – и тогда небольшая речка, текущая через долину, начала разливаться. Вода прибывала с такой скоростью и такой яростью, будто томилась под землей много веков и лишь теперь получила позволение выйти. Как узник, дорвавшийся до свободы, она взлетала огромными волнами, закручивалась водоворотами, шипела и ревела, как стая растревоженных чудищ. Намдалени в страхе отпрянули. Ида застонала в нестерпимом ужасе:

– Фос милосердный, охрани нас!

Лошади испуганно ржали, и только самообладание всадников, побледневших перед лицом алчно ревущей бездны, удерживало их на месте.

Но вот вода затопила овраг, не доходя немного до поросших лесом краев, и перестала прибывать. За каких-то полтысячи ударов сердца вместо долины перед ними образовалось озеро. Намдалени очерчивали у сердца знак Фоса, видя, какой ужасной гибели избежали. Ида бездумно последовала их примеру. Зрелище и вправду оказалось впечатляющим, но лучше бы она наблюдала его с более безопасного расстояния.

Ужас, сковавший людей и лошадей, постепенно отпускал их из своих жадных объятий. Намдалени стали посмеиваться, радуясь, что избежали гибели, Ида услышала: «Пускай теперь проклятый ублюдок думает, что мы все погибли». Аптранд мрачно глядел на озеро. Трудно было сказать, опадет ли вода когда-нибудь или долина превратилась в водоем навсегда, но в любом случае пройти долиной войско больше не могло. Чтобы добраться до последних укреплений Ономагула, предстояло идти через лес.

Когда они вошли под сумрачный полог и свет солнца померк, Ида спросила Нейпа:

– Как Аптранд догадался, что с долиной что-то не так? Мне показалось, это не лучшее место для засады, да и разведчики ничего не обнаружили. Может, дело в его военном опыте?

– Может, и так, – согласился Нейп. – Но многие верят, что намдалени в силу их азартной природы обладают неплохим чутьем на удачу и опасность.

Ида усмехнулась. Ей тоже доводилось слышать нечто подобное.

– А вы в это верите? – полюбопытствовала она.

– Осторожность никогда не бывает лишней, – уклончиво отвечал жрец.

... Впоследствии Ида думала, что это была, пожалуй, самая неприятная часть пути, которую им пришлось преодолеть. В лесу было сумрачно и сыро, люди старались держаться ближе друг к другу и не разрушать строя, но это не всегда удавалось. То и дело казалось, что на них нападут из засады не то мятежники, не то злые духи этих мест. Черные разлапистые ели щерились в лицо чужакам, лошади с трудом пробирались через переплетения корней. Ида чуть не завизжала, когда в лесной подстилке под копытами коня проползла змея. Эбру отшатнулся, испуганно заржав.

Кое-где заросли становились такими непроходимыми, что намдалени были вынуждены прорубать себе путь – тогда и без того медленное продвижение войска почти останавливалось. Разбивать шатры в этой тесноте было негде. Намдалени просто расчищали землю от лесной подстилки и разводили небольшие костры, вокруг которых и отдыхали по ночам. Первые два дня они набирали воду из озера, разлившегося колдовством Ономагула, но на третий день вода стала спадать и источники приходилось разыскивать в лесу.

Ида старалась не падать духом, тем более что Аптранд вел свое войско по самому краю леса, чтобы солдатам все время было ясно видно, сколько осталось до конца пути. Далассин, как прочие пленные, пробирающийся через лес вместе с армией, не преминул выговорить Аптранду:

– Если бы ты не пошел через лес, а велел вырубить из него лодки и переплыть озеро, вы быстро добрались бы до края долины и не мучились бы жаждой.

– И наше прибытие было бы видно задолго до того, как мы причалим, – отвечал ему Аптранд. – Да и неизвестно, сколько это заняло бы времени, тогда как через лес идти четыре дня.

Сказав так, он отвернулся, явно давая понять, что не хочет продолжать разговор. Далассин ничуть не смутился и обернулся к Иде – она всегда была готова поговорить с ним.

Намдалени не препятствовали ей общаться с соотечественником, а Нейп лишь понимающе усмехался, но ничего не говорил. Далассин с его живой любознательной натурой откровенно скучал в этом пути. Намдалени, очевидно, не казались ему подходящими собеседниками, и он даже не пытался завести с ними разговор – очень зря, как думалось Иде. Островитяне были весьма дружелюбны и уж всяко не выказали бы презрения к столь одаренному воину. Но Далассина варвары совершенно не занимали. Зато он охотно беседовал с Идой обо всем на свете. Она успела рассказать ему о своей семье – родителях и сестрах. О макуранских погромах в их квартале. О Нейпе и своем обучении. Лишь об одном молчала Ида – о том, чем зарабатывает на жизнь. Ей казалось, едва услышав об этом, Далассин потеряет к ней всякое почтение.

Далассин, как и следовало ожидать, принадлежал к поместной знати – его земли располагались неподалеку от города Кипаса.

– Тебе нужно побывать там, моя госпожа, – убежденно говорил он. – Моя матушка выращивает чудесные сады, и весной и летом все утопает в цветах. А на западной оконечности наших земель есть небесные водопады – вода падает с них, но кажется, будто поднимается кверху.

Ида слушала его, завороженная, как в далеком детстве слушала старого Бехмана, и образы волшебной страны, как много лет назад, вставали перед глазами.

... Ономагул, очевидно, возлагал на колдовскую ловушку большие надежды, тем более после того как ему доложили, что она сработала. Появление целых, невредимых и очень злых намдалени стало для него неожиданностью. Не успев должным образом перестроить свои силы, мятежник потерпел поражение и был убит в бою. Только после этого Аптранд решился отправить Далассина в столицу под охраной в полтора десятка человек. Вместе с Далассином он также отправил Императору голову Ономагула – на этом настоял Нейп, сказав, что это убедит Туризина в победе куда лучше любого сообщения об успехе и что голова будет выставлена на копье у Вехового камня в назидание всякому, кто вздумает замыслить мятеж. Аптранду подобный обычай казался дикостью, но возражать он не стал. Ида подумала, что в этом походе Аптранда поучали решительно все: начиная от губернатора Гарсавры и заканчивая его же собственными пленниками. Для них всех он был не более чем глупый варвар. Иногда Иде казалось, что среди всех видессиан лишь она видела в нем достойные восхищения мудрость и выдержку.

Прощаясь с Далассином, она не удержалась и спросила:

– Почему ты так беспечен, мой господин? Ведь ты отправляешься к твоему врагу, который распорядится твоей судьбой, но как будто ничуть не тревожишься.

– Жизнь слишком коротка, чтобы бояться или стыдиться, моя милая Ида, – отвечал тот. Он впервые назвал ее по имени, и она ободряюще улыбнулась.

– Надеюсь, мы еще увидимся, мой господин, да будет всемогущий Фос к тебе милосерден.

– Увидимся так или иначе, ведь жизнь не вечная, – рассмеялся Далассин, и на этом они расстались.

Намдалени встали лагерем в полудневном переходе от места последнего сражения. Аптранд собирался двинуться на юг, к городу Кизику, и выгнать оттуда йездов. Город был основательно разграблен и из-за постоянных набегов кочевников не слишком многолюден, но в глазах Императора стоил едва не больше всех прочих городов западных провинций из-за его золотых копей. Однако Аптранд не слишком спешил с исполнением своих замыслов, и вскоре Ида поняла, почему.

В прекрасное солнечное утро она крутилась возле Ранульфа из Нустада, который стоял в дозоре и мало куда мог от нее деться. Ранульф был первый человек, от которого она отогнала смерть, и после того, как Далассин отбыл в столицу, Ида не могла удержаться, чтобы не любоваться им ежечасно, как своим собственным творением. Ей казалось, так должна смотреть мать на повзрослевшего сына. Ида старалась делать это ненавязчиво, но намдалени все равно начали посмеиваться над ней – впрочем, беззлобно. Ида и сама понимала, что со стороны выглядит как хищник, бродящий за укушенной жертвой и ждущий, когда же та сдохнет. Ранульф, впрочем, относился к ее вниманию снисходительно: если Ида и раздражала его, он ни разу не дал этого понять.

В тот раз от созерцания Ранульфа ее оторвал вид приближающегося всадника. Это был, без сомнения, видессианин – высокий и худой, с треугольной, припыленной от долгой дороги бородой, едва касающейся груди. Одет он был просто, по-дорожному, но его овечий плащ скреплен был на левом плече серебряным аграфом с крупным рубином.

– Готов биться об заклад – это посыльный Туризина пришел велеть нам вернуться в столицу, – сказал Ранульф.

– Вряд ли, – отвечала Ида. Аптранд отправил Далассина и голову мятежника десять дней назад, Император не мог так быстро получить известие и дать ответ.

– Что ж, готов поспорить на золотой, – ухмыльнулся Ранульф.

– А давай! – развеселилась Ида.

Скоро ей стало ясно, что спорить с намдалени – последнее дело, которым стоит заниматься в этой жизни. Спешившись и взглянув на Ранульфа чуть свысока (хотя рослый намдалени был выше незнакомца на голову), всадник обратился к нему:

– Отведи меня к твоему командиру. У меня срочное послание от Его Величества.

Ранульф крикнул, чтобы его сменили, а сам повел гостя к шатру Аптранда. Ида, стараясь держаться на почтительном расстоянии, поспешила за ними. Когда Ранульф с посланцем вошли в шатер, Ида осталась снаружи, разумно полагая, что ее не ждут. Однако прежде, чем упал полог, она успела услыхать голос гонца:

– ... зачем намдалени принижать себя, становясь гарнизонным отрядом…

Ида ухмыльнулась. Его Величество Туризин Гавр был весьма умен. Любой собаке было ясно, зачем намдалени велят вернуться, но Император все равно преподнес известие так, чтобы не обидеть наемников. Когда Аптранд в сопровождении гонца и Ранульфа вышел из шатра, на лице его был волчий оскал, означающий, по-видимому, улыбку.

– Император явил нам свое высокое доверие, – произнес Аптранд, обернувшись к Иде. – Через два дня выдвигаемся в столицу.

Ранульф торжествующе взглянул на Иду.

– А, забирай! – Она пошарила по карманам и бросила в него нашедшимся золотым. – Все равно, когда вернемся в город, я получу его обратно.

Ранульф расхохотался, поймав монету на лету, и Ида засмеялась вместе с ним – в этот ясный день она не могла ни на кого всерьез досадовать.

... Имперский посланец так и не уехал, ничуть не скрывая, что намерен стоять у наемников над душой, пока они не исполнят приказа. Как оказалось, им навстречу уже двигались видессианские войска, чтобы занять отбитые у мятежников города. Намдаленские же гарнизоны надлежало вывести, а в некоторых городах, например, в Гарсавре, сильно сократить. Император не собирался давать островным наемникам ни единой возможности закрепиться на его земле.

Уже почти в столице, когда они переправлялись через Бычий Брод, Аптранд подошел к Иде.

– Я выражаю тебе благодарность от себя и от имени всех нас, – сказал он. – Я не думал, что от тебя будет польза, и уж всяко не мог ждать, что ты весь поход пробудешь с нами. Мы все перед тобой в большом долгу. Если когда-нибудь тебе понадобится помощь, любая помощь, ни одна твоя просьба не останется без ответа.

– Я была рада помочь, – заулыбалась Ида. Солнце ослепительно сияло, заливая воду и палубу золотом, и казалось, в этот день не могло быть человека счастливее.

Ида не жалела, что отправилась в поход, пускай это и были весьма непростые дни. Отчасти это объяснялось тем, что за время кампании она познакомилась со множеством примечательных людей – как намдалени, так и видессиан. Отчасти – чуть более приземленными вещами. Оказавшись на землях неприятеля, намдалени тащили все, что не приколочено. Часть этой добычи досталась и ей, и Ида возвращалась домой в золоте, смеясь про себя. Так недалеко до мысли, что надо бы почаще ходить на войну.

Лето ликующее

По прибытии в столицу Ида вернулась к своей обычной жизни. Соседи, не видевшие ее полвесны, отнеслись к ее возвращению по-разному. Взрослые казались не слишком обрадованными тому, что Ида не исчезла бесследно: ей подумалось, что они хотели забрать ее комнаты – соседка снова была беременна. Зато дети, не отягощенные заботами о жилище, были рады вновь ее увидать.

Вскоре после возвращения намдалени в столицу начались казни. Ида ходила на них с соседями и после пары таких зрелищ сделала собственный вывод: если собираешься затевать мятеж, лучше всего быть одаренным воином, но не слишком видным вдохновителем – в этом случае больше всего вероятность остаться в живых. Так, Император пощадил капитанов Бурафоса, хотя самому адмиралу отрубили голову. Ида боялась увидать среди обреченных Далассина – ей было бы весьма горько, если бы человек, которому она спасла жизнь, скончался так бессмысленно. Но удачливый Далассин, судя по всему, оказался как раз тем самым одаренным воином, но не слишком видным вдохновителем. Первыми были казнены ближайшие сподвижники Ономагула, а несколько недель спустя дело дошло и до весьма незначительных особ – этих казнили скорее в назидание прочим: как таковой опасности для страны они не представляли.

Ида нарядилась в зеленую тунику с пурпурной вышивкой и убрала волосы красной лентой. День был солнечный, и по дороге к амфитеатру она купила себе и соседским детям сладкие булочки с миндалем и медом. Их отец, могучего телосложения красильщик Кризантий, хотел купить булку и себе, но Зенона стала выговаривать супругу с выражением всегдашней брезгливости на лице:

– Куда тебе еще сладостей! Посмотри на себя – ты заплыл жиром, как старый чинуша! Надо мной смеются все подруги!

Кризантий, смущенный, опустил булочку обратно на лоток. Зенона была несправедлива к мужу: во всяком случае, сейчас, когда он был одет, Ида не видела на нем ни кусочка лишнего жира. Она не имела обыкновения высказываться о чужих делах, но в этот раз заметила шутливо:

– Если бы у меня был муж, я бы только и делала, что хвалила его.

Зенона посмотрела на Иду так, будто та сказала какую-то дикость.

– Пока ты ходишь с войском, для тебя нет мужа, – наконец, произнесла она.

Вскоре добрались до амфитеатра и уселись на одном из средних рядов: первые были уже заняты. Ида беззаботно жевала булку, рядом шестилетний Алкей, младший из соседских отпрысков, увлеченно ковырялся в носу. Но вот на круглую площадку посреди амфитеатра вышел высокий, несколько обрюзгший человек с длинным свитком в руках, развернул свиток и принялся читать. Никаким чародейством не требовалось возвышать его голос – он и так доносился до последнего ряда амфитеатра из-за особого строения последнего.

– Сегодня да узрит народ Видесса расправу над ничтожными червями, предавшими своего Императора и предпочетшими служить проклятому мятежнику. Да отвратит от них Фос свой лучезарный лик, да примет их Скотос в своем ледяном аду! Пускай участь их послужит уроком всякому, кто вынашивает черные помыслы.

Эти мгновения были бы весьма торжественны, если бы по левую руку от нее Зенона не втолковывала мужу что-то о ценах на лен. Пока чиновник упражнялся в словоплетении, на площадку вышел еще один человек в красном колпаке палача. На плече у него лежал топор, под мышкой палач нес колоду – старое дерево побурело от многократно проливавшейся крови. Не обращая никакого внимания на чиновника, палач установил колоду, прислонил к ней топор и снова вышел в восточные ворота. Он появился через некоторое время – как раз когда речь подходила к концу словами «да свершится возмездие нечестивцам в назидание прочим». На этот раз за спиной у него была вязанка дров и хвороста. Все так же не обращая на чиновника внимания, палач свалил дрова у западного края площадки и принялся разводить костер. Чиновник недовольно поджал губы.

– Ты слишком долго возишься, – сказал он палачу. Это было произнесено и вполовину не так громко, как прежняя его речь, но из-за строения амфитеатра даже эти слова были многим слышны. – Где твой помощник?

– Напился как свинья и отсыпается, – грубовато отозвался палач. Послышались смешки.

Чиновник фыркнул, снова уткнулся глазами в свиток и возвестил с прежней торжественностью:

– Ныне смертной казни через отсечение головы предается Агазон Метаксас, оруженосец проклятого мятежника.

Двое солдат из городской стражи вывели на площадку невысокого, крепко сложенного молодого человека. Он показался бы Иде даже красив, если бы не печать безнадежного горя, лежавшая на его лице. Жизнь ушла из Метаксаса задолго до этого дня, а топор палача лишь утвердит эту уже наступившую кончину. Ида ощутила даже некое сострадание к этому человеку, хотя прекрасно понимала, что он был бы совсем не против, если бы Ида вместе с намдалени сгинули в водяной ловушке.

Стражи подвели Метаксаса к колоде, и тот медленно, будто в зачарованном сне, опустил голову на пропитанное кровью дерево. Палач оторвался от костра – тот уже занялся и мог обойтись без человеческого дыхания – и подошел к осужденному. Дождался, пока чиновник закончит зачитывать вину, и в один могучий взмах отсек несчастному голову. По амфитеатру прокатился вздох, Ида прекратила жевать, отдавая дань уважения смерти. Но Зенона была непробиваема: мало что на свете вызывало у нее почтение.

– Думаешь, я не вижу, как ты засматривался на эту шлюху Аго на рынке! И думать забудь! Тем более, я слышала, у нее страшно воняет изо рта.

Ида подумала, что с куда большей радостью провела бы это время с намдалени. Но ее восточные друзья считали подобные развлечения дикостью и не понимали, почему Ида на них ходит. Она же не видела в том ничего дурного – Ида любила зрелища, а казни в столице всегда обставлялись как зрелище. Она, со своей стороны, тоже считала некоторые привычки намдалени дикими. Ей было известно, к примеру, что Хелвис познакомилась со Скавром на приеме у Императора, где римлянин повздорил с послом Йезда и тот настоял на поединке. Хелвис всячески ободряла Марка – во многом потому, что успела поставить на него немало золота. Эта привычка делать ставки на чужую судьбу и превращать в игру то, что для иного было вопросом жизни и смерти, казалась Иде весьма отталкивающей. Впрочем, то, что они не понимали развлечений друг друга, вовсе не мешало им ладить.

Головы отрубили еще двум оруженосцам, затем вывели могучего сложения парня с глуповатым потерянным лицом. То был Байон Зервас, конюх Далассина. Услыхав знакомое имя, Ида ощутила беспокойство – уж не достанется ли и Далассину, несмотря на всю его удачливость. К счастью, Зервасу никто не собирался рубить голову. Он получил с десяток плетей и пинок под зад от стражника – и на том с ним закончили.

Ида все думала, для кого же разожжен костер – и вскоре ее любопытство было утолено. Стражи вывели на площадку щуплого человека, телосложением напомнившего Элпидия. Вокруг пылало лето, но он трясся так, словно стоял в тонкой тунике на пронизывающем осеннем ветру.

– Сей недостойный муж, сей презренный червь именем Ванджелис Хадзис виновен в том, что осведомлял мятежника Ономагула и адмирала Бурафоса о делах Императора и о продвижении его войск. Этот ничтожный пес не заслуживает проливания крови, и в великом милосердии своем Император дарует ему жизнь – но с этого дня пускай видит он лишь мрак Скотоса.

Услышав этот приговор, щуплый человечек разрыдался в голос, ничуть не стыдясь толпы. Палач подошел к костру и положил в него железный прут. Медовая булка во рту потеряла вкус: то же самое ждет и ее, Иду, если Императору станет известно о ее сообщениях командирам намдалени. А может быть, уже известно, просто ее не трогают, пока намдалени не подняли мятежа.

Наконец, когда прут достаточно накалился, палач вынул его из костра и подошел к жертве. Хадзис пытался вырвать руки, закрыть лицо, но стражники держали его крепко, он мог лишь едва шевелить плечами. Когда раскаленный прут погрузился в глазницу, несчастный истошно закричал. Зенона поморщилась. Ида не отрываясь смотрела, как стекает по щеке то, что раньше было глазом. Почему-то не удавалось отделаться от мысли, что она видит собственное будущее.

Но легкий нрав ее не позволял долго мучиться дурным предчувствием. Покинув амфитеатр, Ида отправилась на рынок – пополнить запас морковного семени. Семена дикой моркови использовали в столице как приправу, но часто из них готовили отвар, который мешал зачатию. Ида была вовсе не против иметь детей – но когда-нибудь позже, когда кого-нибудь полюбит – так она себе говорила. Полюбит не как своих наемников, по-другому. Как «по-другому», Ида не знала, потому что никогда не испытывала подобных чувств, но знала, что это будет нечто особенное.

Продавщица специй, необъятная Апфия, одевавшаяся ярче любого уличного бандита, встретила Иду понимающей улыбкой.

– Я слыхала еще, полынь помогает не забеременеть, – сказала она Иде. – Дамалис, жена Йоса-гончара, уже два года пьет ее отвар после каждой близости с мужем – и не понесла! У меня как раз есть несколько пучков.

– Полынь горькая, – засмеялась Ида.

Тут только она увидела у прилавка знакомое лицо. Это был Далассин. Он улыбнулся, узнав ее, и Ида подумала, как долго он здесь стоит и как много слышал. Она улыбнулась в ответ, виновато разведя руками. Она могла бы сказать, что покупает семена моркови для сестры, загулявшей с любовником, но знала, что не стоит оправдываться прежде, чем потребуют объяснений. Далассин объяснений не требовал – может, он вообще не знал, для чего еще, кроме приправы к пище, можно использовать дикую морковь.

От прилавка они отошли вместе. После того, что Ида наблюдала в амфитеатре, она была рада видеть его живым и невредимым.

– Гляжу, у тебя все хорошо, – улыбаясь, произнесла она.

– Да, Император пощадил меня, – просто отвечал он, – и даже дал мне пост в его войске – твои намдалени рассказали, что я хорошо бился. Посему я твой должник, милая Ида. Сейчас, когда у меня вновь есть мои поместья и мой титул, проси у меня чего хочешь.

Ида знала, что, когда мужчина предлагает выбрать себе подарок, не стоит говорить, будто ничего не нужно.

– Коли уж у тебя снова есть твои поместья, – улыбнулась она, – я хотела бы там побывать. Ты так красочно расписывал свой дом, пока мы шли с войском, что я подумала, как было бы здорово увидать все это.

– Хорошо! – воскликнул Далассин. – Я отпрошусь из столицы, и, думаю, Император позволит мне ненадолго повидать родных. Сейчас мне нужно идти, но я был бы очень рад, если бы нам удалось встретиться завтра, скажем, на рынке, как начнет садиться солнце. Если я не слишком надоел тебе за время похода, – ухмыльнулся он.

– Ты мне совсем не надоел, – заверила Ида. – Я очень жалела, когда тебя увезли.

– Вот и славно. – С этими словами Далассин поднес ко лбу ее ладонь, как если бы она была высокородной госпожой, развернулся на каблуках и отправился прочь. Ида некоторое время смотрела ему вслед, в груди разливалось тепло.

... Дома ее уже ждали. На лестнице, ведущей к западной части дома, которую занимала Ида, сидела весьма утомленного вида женщина. Волосы, частично поседевшие, выбивались из-под платка, однако одета незнакомка была небедно. Нижняя туника ее была из тонкого шелка, а стола украшена жемчугом и серебряным шитьем на груди. Сама Ида в такую жару носила только одну тунику, но гостья как будто не чувствовала жары.

– Доброго дня, – учтиво поздоровалась Ида. – Вы кого-то ждете?

– Я жду Иду Киннаму, – отвечала женщина, – это, видимо, вы?

– Это я. Что же вас ко мне привело? – с любопытством спросила Ида. Уж кто-кто, а женщины к ней еще не подходили.

– Мое имя Кириаки Налбата, я вдова Кастора Налбата, торговца шелком. Зенона, ваша соседка, рассказала мне, что вы промышляете блудом и что вы добрая женщина, и я бы хотела просить вас – если вы не сочтете мою плату недостаточной – прийти к моему сыну.

Она протянула Иде увесистый мешочек с золотом.

– Тут пятьдесят золотых. Пересчитайте.

Ида не любила пересчитывать деньги при посторонних, поэтому отвечала с улыбкой:

– Это подождет, да и вряд ли вы меня обманываете. Только как я могу знать, что понравлюсь вашему сыну – почему же он сам не пришел ко мне?

Кириаки вздохнула так тяжело, что Ида испугалась – уж не сказала ли она чего-нибудь ужасного.

– Он не может прийти, – отвечала гостья.

Иде хотелось ободрить Кириаки, но она не знала, в чем ее беда, поэтому предпочла перевести беседу в более привычное русло.

– Когда мне лучше подойти? Вечером?

– О нет, только не вечером. Лучше по утрам.

– По утрам? А как долго? – осторожно уточнила Ида. Похоже, отдать пятьдесят золотых за раз мог позволить себе только влюбленный Элпидий.

– Десять дней, – отвечала гостья. – Я слышала, вы просите пять золотых за ночь, – смущенно пробормотала она, – и я подумала...

– Вы совершенно правильно подумали, – ободрила ее Ида. – Скажите только, где вы живете, и я приду завтра с утра.

– Наш дом стоит в квартале портовых торговцев, вы узнаете его по изваянию чайки над воротами.

Квартал торговцев был застроен богатыми домами, утопающими в садах, Иде нравилось там бывать. Последнее посещение, впрочем, вышло не самым удачным – Лефтерий по прозвищу Золотой Жук, торговавший пряностями в столице и на западе, имел весьма сварливую жену. Та не вовремя вернулась домой, рассорившись с подругой, у которой гостила, и застала мужа в постели с блудницей. Иде пришлось спешно уносить ноги, и хатриши, всегда все обо всех знавшие, еще долго зубоскалили после этого. Не будь Ида привычна к шуткам наемников, ее бы, верно, обидели их насмешки. Но в тот раз она сама склонна была над собой посмеяться.

... Нужный дом она нашла не сразу – во многом потому, что назвать уродливую, похожую на грифа птицу чайкой смог бы далеко не всякий. Ида бы, возможно, решила, что ошиблась домом, если бы ворота не отворились и навстречу ей не вышла Кириаки.

– Мы ждали вас, – произнесла она без всякой радости. Какое-то дурное предчувствие овладело Идой, но, помедлив, она шагнула за хозяйкой в ворота. Кириаки провела ее в гранатовую рощу возле дома. Небольшие деревца зеленели изумрудной листвой, под ногами в беспорядочном великолепии разбросаны были цветы герани – видно, хозяева не считали ее сорняком и не выпалывали, и теперь красные, белые и розовые цветки на яркой зелени рощицы радовали глаз.

Но вовсе его не радовало то, что еще увидала Ида.

Перед ней сидел на земле... наверное, все-таки человек. Существо, одетое в одну лишь набедренную повязку, было крупным, даже огромным по сравнению с Идой. Тело его было лишено всякой растительности, на спине вырос ужасный горб. Короткие ноги и длинные жилистые руки были несоразмерны друг другу. Но страшнее всего было его лицо. Огромные глаза навыкате были совершенно пусты – Ида не могла прочитать в них ни единой мысли, ни единого чувства. Она застыла в растерянности и отвращении, не зная, что делать дальше. Кириаки, подведя Иду к сыну, печально вздохнула:

– Все его боятся. Не нашлось еще человека, который отнесся бы к нему с пониманием. Я слышала, ты очень добра, и решила, что ты одна могла бы подарить ему хоть немного тепла и ласки, каковых желает всякая мать для своего дитяти.

– Да... пожалуй... – растерянно отозвалась Ида. Слова Кириаки не разбудили в ней никакого доброго чувства.

Подавляя отвращение, она осторожно приблизилась к уродцу. Робко улыбнулась, протянув руку. Он смотрел на нее ничего не выражающим взглядом и даже не пошевелился, когда Ида положила ладонь ему на плечо.

– Как твое имя? – мягко спросила она. Но вместо уродца отвечала Кириаки:

– Его зовут Олким. Он не разговаривает.

Сама по себе невозможность объясниться не была для Иды большим затруднением. Ей доводилось ложиться с чужеземцами, почти не понимающими видессианского языка. Но с этим – человеком? существом? – она слабо представляла, что делать.

– Разденься, – сказала ей Кириаки.

Происходящее все больше напоминало какой-то ужасный фарс. Ида стянула тунику через голову и покосилась на Кириаки, даже не думавшую куда-нибудь уйти.

– Вы не оставите нас наедине?

– Лучше мне остаться, – отвечала та. – Боюсь, он не слишком хорошо знает свою силу и не понимает, что человек может чувствовать боль. Если он попытается причинить вам вред, я его остановлю.

Иде стало совсем уж не по себе. Она взяла несуразную длинную руку в свою и легонько погладила ладонь. Человеческая ладонь была весьма чувствительна, и многим нежные прикосновения к ней помогали расслабиться и открыться. Но в глазах Олкима не мелькнуло никакого чувства. Он схватил руку Иды и поднес к лицу, рассматривая, будто удивительную безделицу.

– Возьми его член, – сказала Кириаки.

Будто в дурном сне, Ида потянулась к скрытому под повязкой детородному органу. Олким бросил ее руку и схватил Иду за волосы, как будто хотел подтянуть к себе ее голову. Ида вскрикнула, от резкой боли выступили слезы. Похоже, и вправду ей стоило поскорее возбудить его, чтобы Олким сосредоточился на том, что между ног, и поумерил свое любопытство.

В тот день Иде стало понятно, что все ее прежние любовники, даже тот пьяный хамор, что усыпал ее золотом в позапрошлый День зимы, в общем, неплохи. Как они ни были грубы, а все же оставались людьми, и даже степнякам, мало различий видевшим между женщиной и коровой, не могло прийти в голову, будто Ида неживая вещь, не чувствующая боли. Олким исследовал ее с холодным любопытством, как новую игрушку. Попытки Иды проявить к нему нежность и ласку, внимание и теплоту, как к прочим своим любовникам, не имели ни успеха, ни смысла. Кириаки Налбата ошиблась – ее сыну не нужна была добрая Ида. И злая Ида ему также не была нужна. Ида вообще сомневалась, что Олкиму требовалась живая женщина.

Сама Кириаки находилась поблизости во время всего действа, и вскоре Иде стало казаться, что та покривила душой, когда сказала, что следит, дабы ее сынок не повредил гостье. Скорее всего, она следила, чтобы Ида не сбежала. Олким много раз причинял ей боль, но Кириаки и с места не двигалась. Ее присутствие сковывало и без того растерянную Иду. Она привыкла оставаться с любовниками наедине. Был, правда, случай, когда Каматир Драгацез и трое его приятелей развлекались с ней одновременно, но в тот день они пятеро были сильно пьяны. На трезвую же голову Ида предпочитала встречи один на один, чтобы уделить мужчине достаточно внимания. Сейчас же ее внимание, и без того отвлеченное беспокойством, рассеивалось еще и на Кириаки.

Когда Олким со странным всхлипом облегчился в ее нутро, он потерял к Иде всякий интерес и тяжко привалился к гранатовому деревцу. Ни проблеска жизни не мелькнуло в его глазах. Иде казалось, будто ее отымела сама смерть.

Кириаки провела ее в дом, где служанка принесла Иде воды, чтобы вымыться. Это, впрочем, не слишком помогло – чистой она себя не ощутила. С трудом переставляя ноги, чувствуя тупую боль внизу живота, Ида поплелась домой.

То, чего боялся Аптранд и чего не смогли сделать с ней ужасы войны, происходило сейчас. Олким как будто сожрал часть ее жизни – но не стал живее сам. Ида же превратилась в одну бесконечную жаждущую воронку – чужой огонь был нужен ей как никогда.

Она встретилась с Далассином золотым вечером, и трудно было сказать, кто больше обрадовался этой встрече. Далассин преподнес Иде подарок – зажим для волос, отлитый из золота. В середине золотого кольца помещалась цепочка оправленных в металл маленьких рубинов. Ида засмеялась, когда Далассин защелкнул зажим у нее на волосах, вынув из них ленту. Мертвящий холод медленно отпускал ее сердце. Она позвала Далассина в свою любимую макуранскую харчевню, где готовили суп с шипящим рисом. Ида не была уверена, что он пойдет – некоторые знатные господа воротили нос от таверн, тем более в ремесленных кварталах, но Далассин охотно согласился. Он был так же любопытен, как она сама, и шипящий рис показался ему весьма занятным.

Закатное золото медленно истекало кровью, когда они подошли к кварталу медников. Ида окончательно оправилась от дурных воспоминаний утра. Она уже знала, что Далассин прекрасный собеседник и добрый друг. Он, конечно, не мог не заметить, что она чем-то омрачена, и пытался развлечь ее как умел. Его шутки были гораздо тоньше того грубого веселья, которое знала в своей жизни Ида – и когда еще жила в квартале медников, и когда покинула его.

Подступала ночь, а ей все не хотелось расставаться с ним – и Ида пригласила Далассина к себе домой. Он согласился, и она подумала с неожиданной радостью, что этой ночью ляжет с ним. Далассин нравился ей, и Иде хотелось верить, что она ему тоже.

Зенона, когда они поднимались, торчала на своей лестнице, и на миг Иде пришло в голову, что соседка нарочно выходит посмотреть, с кем явилась Ида, чтобы потом было что обсудить с подругами. От этой мысли ей сделалось смешно, и она почти хихикнула. Увидев Далассина, выглядевшего весьма впечатляюще в расшитой золотом тунике, Зенона покосилась на соседку с некой долей зависти.

Однако мечтам Иды не суждено было осуществиться. Они проговорили всю ночь, пили вино и смеялись, и время летело незаметно, Ида казалась самой себе счастливой и легкой, и Далассин был олицетворение огня и радости, и самого этого лета в его животворящем могуществе. Но он так и не прикоснулся к ней, лишь тронул мимолетной лаской ее волосы, и Ида поняла с грустью, что не нравится ему. Неясно было только, отчего. У Иды были густые волосы, пышная грудь, мягкий живот и широкие бедра – этого, как правило, хватало, чтобы соблазнить мужчину.

Быть может, Далассин относился к ней как к сестре – но многие наемники, особенно намдалени, воспринимали Иду так же, это вовсе не мешало им ложиться с ней. В конце концов, она решила, что ему, видно, просто нравятся другие женщины. Может, более стройные и тонкокостные. В таком случае рассчитывать ей было не на что, но Ида не обижалась. Проговорить с Далассином всю ночь оказалось ничуть не хуже, чем провести ее в страстных объятиях.

Когда за окном забрезжил рассвет, Далассин поднялся – выпитое, кажется, ничуть не мешало ему стоять прямо. Они сердечно распрощались, не назначая новой встречи.

– Теперь я знаю, где ты живешь, – сказал Далассин, – и как получу разрешение отбыть из столицы, позову тебя.

Зенона точно умрет от зависти, если снова увидит его на пороге, подумала Ида.

Но чем ярче разгоралось утро, тем больше угасала ее радость. Никогда прежде Ида не чувствовала такого гнетущего нежелания идти к мужчине. Благодаря легкому своему нраву, она мало чем тяготилась и почти всякое свидание воспринимала как маленькое приключение. Нынче же она была подавлена. Необходимость снова видеть жуткое существо, которое, как ни любила его Кириаки, все же не было в полной мере человеком, угнетала ее. Но Ида взяла ее золото и, кроме того, какой-то частью души могла понять горе несчастной матери, поэтому, едва солнце поднялось высоко и запылало жарко, направилась в квартал торговцев.

На этот раз все было еще хуже, чем вчера. Кириаки устроила им свидание не в гранатовой роще, а в небольшом, почти лишенном мебели покое. Он показался бы Иде похожим на усыпальницу, если бы не широкое окно во всю стену. Олким уже был здесь и узнал ее – во всяком случае, Ида решила, что узнал, потому как, едва ее увидев, издал утробное мычание и потянулся к ней. В бледной бездне его глаз не отразилось при этом ничего, и даже когда Ида тепло поприветствовала его, взяв узловатую ладонь в свои, взгляд их не изменился.

Олким был совершенно наг, и его возбуждение сделалось очевидно вскоре после того, как он увидел Иду. Хоть это уродец вспомнил, с невеселой усмешкой подумала она.

Обычно она не считала времени, проведенного с мужчинами. Вечер плавно перетекал в ночь, ночь в утро, утром она могла кормить любовников завтраком, заплетала халога косы, как прилежная жена – все это было ей не в тягость, но сейчас Ида то и дело посматривала на солнце за окном – высоко ли? Скоро ли Олкиму наскучит его живая игрушка? Больше всего на свете желала она вновь вернуться к своим наемникам и думать забыть о том, что на свете бывают такие создания.

Кириаки явно не собиралась вызволять Иду прежде, чем сын сам ее бросит.

Когда он, наконец, оставил Иду и зачем-то вылез в окно, она чувствовала себя измотанной и уставшей. Как и в прошлый раз, ей дали вымыться и проводили до ворот.

Едва выйдя из квартала торговцев, Ида поняла, что больше сюда не вернется. С этими развлечениями пора было кончать. Не стоило кормить мертвое живым, сколько бы денег за это ни предлагали. Ида твердо решила, что завтра вернет Кириаки неотработанное золото. С одной стороны, ей очень не хотелось причинять несчастной матери боль, убеждая ее лишний раз, что никто не хочет иметь дела с ее сыном, с другой – если у Кириаки хватило черствости подложить Иду под это жуткое создание и наблюдать бесстрастно, как Олким таскает ее за волосы и выкручивает руки и ноги, то и Иде не в чем себя упрекнуть. Она боялась только, как бы не случилось беды с ее отказом – и мать, и сын не вызывали у нее доверия, в глубине души Ида опасалась обоих. Хорошо бы попросить кого-нибудь пойти с ней.

На миг Ида подумала о Далассине, но тут же отмела эту мысль – даже если она его найдет, как объяснить ему происходящее? Ида все еще не раскрыла ему своей тайны и чем дальше, тем больше не хотела раскрывать.

В конце концов, она решила обратиться к кому-нибудь из намдалени. Аптранд ведь сказал ей в конце весны, что она может просить любой помощи.

Зайдя в таверну выпить чего-нибудь покрепче, Ида увидала за одним из столов Файярда и Тургота. Передумала пить и подошла к наемникам. Оба заулыбались, узнав ее, Ида решила, что это хороший знак, и сердечно приветствовала их. Интересно, подумалось ей, кто больше устал за это утро – намдалени с их конными тренировками или она со своим уродцем.

– Могу я вас кое о чем попросить? – осторожно начала она.

– Конечно, о чем угодно, – заверил ее Тургот.

– Мне нужно кое от кого избавиться...

При этих словах Тургот поперхнулся и закашлялся.

– Прости... – Он уставился на Иду так, будто впервые ее видел.

– Это не то, что ты подумал, – поспешно сказала она и вкратце описала свою беду.

Некоторое время намдалени молчали, затем Файярд произнес:

– Да уж, а мне казалось, у шлюх легкая жизнь.

– Ну, моя была весьма недурна, пока я не взяла деньги госпожи Налбаты. Если бы завтра с утра вы пошли со мной, я была бы вам признательна.

– А почему не сегодня? Вернешь ей золото, да и дело с концом, зачем тянуть.

– Мне нужно собраться с мыслями, – честно ответила Ида. – Я подумаю, что сказать ей, чтобы ободрить и чтобы она не держала на меня зла.

В конце концов, намдалени согласились подойти к ней на следующее утро. Ида разделила с ними трапезу, чувствуя, как оживает и отогревается сердце. Ощущение мертвящего гнета не покинуло ее, но Ида была достаточно мудра, чтобы не желать немедленного исцеления. Завтра ее ждет непростая встреча, и еще много дней после того яд случившегося будет оставаться в ней. Но постепенно время вымоет его, радость жизни вернется к ней целиком, а ужас и отвращение забудутся.

С наступлением вечера Ида поспешила на службу в Великий храм. Службы она посещала не слишком прилежно, но сегодня ей хотелось очиститься. Возможно, думала Ида, в храме мудрость Фоса снизойдет на нее и она поймет, что и как сказать завтра Кириаки.

Неизвестно, собирался ли Фос в тот день открыть ей свою мудрость, но уж во всяком случае явил благосклонность. Войдя в храм, Ида увидала Далассина и подсела к нему. Тот улыбнулся, и Иде показалось на миг, что все великолепие храма померкло перед этой улыбкой. Теперь она знала, что Далассин не желал ее. Не желал – но всегда был рад видеть, а это дорогого стоило. Ей было хорошо рядом с ним, и оттого казалось, будто священный гимн, что пели жрецы, впервые доходит до ее сердца и в старом, давно не употребимом языке понятно ей каждое слово.

Когда служба подходила к концу, жрец – сегодня это был не владыка Бальзамон – еще раз повторил Символ веры. И, вторя его голосу, весь храм вздохнул в едином порыве:

– Мы благодарим тебя, Фос, Повелитель Правды и Добра, наш великий защитник и покровитель, простирающий длань над головами людей и глядящий на них с милосердием. Ты следишь за тем, чтобы чаша Добра на весах всегда была тяжелее. Пусть же вечно будет длиться твое могущество...

Ида чувствовала необычное умиротворение, словно действие точившего ее яда ослабло с этой молитвой.

– ... и за это мы заложим наши души, – добавили присутствовавшие в храме намдалени.

Ида не открывала глаз. Ее умиротворенному разуму не хотелось видеть сотни гневных взглядов, хлеставших еретиков. И все-таки, услышав «быть того не может» из уст Далассина, она нехотя подняла веки. Как и половина храма, Далассин смотрел на намдалени, но, кажется, его больше возмутила не ересь.

– Что случилось? – спросила Ида.

Далассин указал на светловолосого наемника с крестообразным шрамом на левой скуле, Ида его не знала.

– Готов поклясться, что убил этого дьявола в битве под Гарсаврой, как он может сидеть сейчас здесь! – возмущенным шепотом проговорил Далассин.

Ида пожала плечами.

– Мастерство целителей тоже не стоит сбрасывать со счетов.

Он как-то странно посмотрел на нее.

– Я проткнул ему саблей шею, он вообще не должен был дождаться помощи. А, чертовы намдалени, – он взъерошил волосы на затылке, смеясь сам над собой, – верно говорил отец: если хочешь убить островитянина, отсеки ему голову, а тело поруби на куски, сожги и развей пепел – тогда он умрет. Но это неточно.

Ида не удержалась от смешка. Далассин в своей неприязни оказался недалек от истины. Она видела, какие страшные удары выдерживали намдалени и как восстанавливались после тяжких ран. И в то же время Иде стало грустно оттого, что жестокая шутка о ее друзьях ее развеселила.

Когда они выходили из храма, Далассин все прохаживался на счет наемников.

– Я удивляюсь, почему варваров до сих пор пускают в наши храмы. Ведь они мало что еретики, так еще и вести себя толком не научились. Взять этого придурка Аптранда – не так давно он вошел в храм и отдал салют изображению Всевышнего.

Ида не могла понять, зачем он говорит это ей, если знает, что она ехала с отрядом Аптранда. Впрочем, вряд ли Далассин знал о ее давней дружбе с намдалени – он вполне мог полагать, будто Ида познакомилась с наемниками уже в походе и не питает к ним теплых чувств. Но хуже всего было то, что его последние слова услышал выходящий из храма Сотэрик, чей вспыльчивый нрав и ядовитый язык были Иде хорошо известны.

– Ах, значит, мы варвары и не умеем себя вести! – воскликнул он гневно. – Быстро же ты, предатель, вернул себе спесь после того, как валялся в ногах у Императора, моля о прощении.

Далассин, однако, не смутился.

– Разве не простираются и намдалени пред лицом Императора, – парировал он. – А что до предательства, то не наемнику, который спит и видит, как разорвать Видесс, называть меня предателем!

Сотэрик отшатнулся. Рука его непроизвольно потянулась к мечу, и Далассин, заметив это движение, положил ладонь на рукоять сабли. Ида закатила глаза. Одной из глупейших мужских привычек считала она именно эту: наговорить друг другу гадостей и похвататься за оружие – вместо того чтобы любезно распрощаться и больше не видеться с неприятным человеком. Прежде чем друзья смогли устроить потасовку у ворот храма, Ида шагнула между ними.

– Хватит вам, хватит вам! Вы оба не лучше мальчишек, дерущихся из-за игрушки! Ты, господин мой Далассин, несправедлив к намдалени. Они ведут себя обыкновенно, разве только непривычны к нашим порядкам. А тебе, друг мой Сотэрик, подержать бы язык за зубами хоть пару мгновений прежде чем открыть рот. Ведь ты не понимаешь, каких ужасных слов можешь наговорить в запале.

Ее краткая речь возымела действие. Сотэрик покраснел, убрав руку с меча, Далассин тоже отступил, хоть вовсе не выглядел смущенным.

– Ты права, – просто сказал он.

И все же любопытно, подумалось Иде, как именно он заслужил прощение. Сотэрик явно знал об этом больше нее, и она решила при случае расспросить своего яростного друга.

На следующее утро Файярд и Тургот, как и обещали, подошли к ней. Зенона, увидев двоих, кажется, убедилась, что дальше соседке падать некуда, и убралась к себе. Однако Ида не спешила выйти. Она угостила друзей вином и пирогом с птицей, затем долго искала злополучный мешочек с золотом, пока не поняла, что сама же оттягивает неизбежное. В конце концов, она сказала себе, что просто перетерпит сегодняшнее утро. Как бы ни сложились объяснения с Кириаки, больше она не будет иметь с ней дел, и все неприятное, что может сегодня быть, со временем сотрется из памяти. Солнце почти поднялось в зенит, когда они вышли.

Обычно Ида приходила к Кириаки раньше, и та, верно, уже думала, что она не придет. Поэтому, когда она постучала железным кольцом в ворота, им открыла не хозяйка, а привратник. Крепкий старик с блестящей лысиной и длинной седой бородой оглядел намдалени, затем без всякого радушия уставился на Иду.

– Кто вы такие? Что вам нужно?

– Мое имя Ида Киннама, господин. Я пришла вернуть госпоже Налбате ее золото и поговорить с ней. – Она показала мешочек.

– А эти варвары зачем притащились?

Ида не ожидала допроса и не придумала, что будет говорить кому угодно, кроме госпожи Налбаты, поэтому решила ответить честно:

– Это мои друзья. Меня ждет непростой разговор, и я не хотела бы оказаться совсем одна. Передайте, пожалуйста, госпоже Налбате, что я хочу встретиться с ней.

Старик, удостоив ее весьма недружелюбным взглядом, захлопнул окошко. Оставалось только гадать, пошел ли он и вправду к своей госпоже или решил оставить нежеланных гостей на пороге. Наконец, ворота отворились. Кириаки, стоявшая позади привратника, не была нисколько радушнее него. Однако она все же не стала нарушать обычаев гостеприимства и сказала:

– Проходите.

Они вошли. Файярд и Тургот оглядели двор, не выказывая, однако, сильного любопытства. Ида подумала, что по сравнению с садами дворцового комплекса дом Кириаки не так уж впечатляющ. Хозяйка не стала проводить их ни в дом, ни в сад. Она стояла посреди мощеной дорожки, ведущей от ворот к дому, и смотрела на Иду с унылой неприязнью.

– Я пришла вернуть ваше золото, моя госпожа, – осторожно начала Ида. – Я больше не смогу приходить к вам. Я не думаю, что... не думаю, что вашему сыну сможет помочь женщина вроде меня. Вряд ли он сильно во мне нуждается, тогда как мне тяжело терпеть его обращение. Мне кажется, служители Фоса могли бы ему помочь и пробудить его душу, например, господин Нейпос из Академии...

Их прервало утробное мычание. Это был Олким, должно быть, из окна углядевший Иду. Он спешил к ней на своих коротких ногах, изредка опускаясь на четыре конечности, как зверь, его детородный орган набухал на глазах. Намдалени преградили ему дорогу мечами. Они не доставали оружия из ножен, но Олким замер и попятился. На лице его ничего нельзя было прочитать, но на лицах своих друзей Ида видела то же отвращение, какое, верно, и сама не сумела скрыть, когда впервые увидала уродца. Кириаки, словно боясь, что намдалени причинят ее сыну вред, невольно заступила его, и Иде сделалось горько. Поверх мечей она протянула Кириаки мешочек с золотом. Та с каменным лицом приняла его и пересчитала.

– Здесь не все, – сказала она, наконец.

Иде хотелось провалиться сквозь землю.

– Здесь сорок золотых за восемь дней, что я не приходила к вам, госпожа. Но ведь я была у вас два дня – и потому взяла за них плату.

На лице Кириаки отразилась еще большая неприязнь, но вид вооруженных намдалени отбивал желание спорить.

– Если это все, тогда уходите, – сухо сказала она.

Ида облегченно вздохнула. Увидев, что она собралась уходить, Олким издал тоскливое мычание – возможно, ей и вправду удалось пробудить в нем нечто человеческое, а может, он издавал этот звук всегда, когда у него забирали еду или игрушку – Ида уже не хотела выяснять. Вряд ли Кириаки еще когда-нибудь подойдет к ней. Она, конечно, знает Зенону и знает, где Ида живет, но теперь знает также, что у нее есть друзья-наемники и что эти друзья тоже знают, где живет Кириаки. При таком раскладе Ида не боялась, что ее однажды похитят и оставят до скончания дней наложницей уродца.

– Если со мной что-то случится, вы знаете, где искать, – сказала она не то в шутку, не то всерьез, когда они вышли за ворота.

– Ну и мерзкое же создание, клянусь Игроком, – передернулся Файярд. – Как только ты с ним спала.

Ида слабо усмехнулась. Она чувствовала себя отравленной, но не слишком беспокоилась об этом – дурные воспоминания изгладит только время.

– Ида, послушай... – начал Тургот и молчал после этого так долго, что ей показалось, будто ничего больше он не скажет. Наконец, тот заговорил вновь: – Почему бы тебе не перебраться жить к нам, в императорский квартал? Ты столько для нас сделала, что это меньшее, чем мы можем тебя отблагодарить. Тебе больше не придется торговать собой, ты станешь сестра наша и ни в чем не будешь знать нужды.

Тургот был одним из старших офицеров намдалени и, верно, мог говорить не только за себя. Тем ценнее было его предложение, что сам он не имел бы с того никакой выгоды: он делил с Идой постель давно, прежде, чем влюбился в свою соотечественницу Мавию, дочку наемника, вдвое младше него самого. Ида видела Мавию пару раз – та казалась ей обыкновенным глуповатым подростком, притом балованным. Но Тургот готов был с нее пылинки сдувать, и Ида признавала, что могла быть несправедлива в своей оценке. Любовь дает человеку иной взор – этим взором он видит то, что скрыто от большинства.

Иде в грудь словно пролилось тепло. Жить среди намдалени и вправду было бы прекрасно. Гулять в тиши миндальных рощ среди фонтанов, просыпаться под фырканье лошадей, выводимых на поле, возиться с детьми – поначалу с чужими, а вскоре, наверное, у Иды родились бы и собственные. А еще, быть может, у нее появились бы подруги. Ида замечала за собой, что часто ей не хватает женского общества. С матерью и сестрами она могла видеться только на семейных праздниках, с Зеноной дружба не сложилась, а других подруг у Иды не было. Она вспомнила Эвфалию, но не была уверена, что надменная помещица, вернувшись в столицу, захочет знаться с безродной шлюхой, с которой познакомилась в походе. Намдаленские женщины не показались Иде какими-то особенными, разве что переживали по пустякам меньше видессианок. Ей казалось, живя среди них, она смогла бы с кем-нибудь подружиться.

Пригласи ее намдалени еще пару месяцев назад, Ида в тот же день собрала бы вещи. Но сейчас колебалась. Далассин знал, где она живет, и мог прийти к ней. Если бы Ида переселилась к намдалени, видеться с ним стало бы труднее – она прекрасно понимала, что бывший мятежник и наемники не питают друг к другу теплых чувств, и не хотела раздражать намдалени появлением Далассина в их жилищах. Он был по-особенному дорог ей, и прервать их общение переездом Иде не хотелось.

– Мне нужно подумать, – сказала она, наконец. – В любом случае я рада знать, что теперь всегда могу воспользоваться вашим гостеприимством.

– Тогда тебе хотя бы нужно оружие, чтобы защитить себя, – заявил Тургот, кажется, глубоко пораженный увиденным.

Ида не была уверена, что ей так уж нужно оружие, но не стала возражать, когда Тургот потащил ее на площадь Паламос. Оружейные ряды здесь пестрели разнообразием всевозможных сабель и кинжалов, и Ида внезапно вспомнила, как четыре года назад на этом же самом месте и познакомилась с Турготом.

Тогда она сама была глупый подросток, едва ли старше его нынешней возлюбленной. Она впервые вышла на площадь из родительского дома и понятия не имела, как вести себя с мужчинами. Она старалась подражать тем продажным женщинам, которых иногда видела, и быть понаглее, и подошла к Турготу, как раз стоявшему тогда у оружейных рядов. Его лицо показалось ей добрее, чем у прочих, а акцент был гораздо заметнее, чем теперь. Он заплатил Иде золотом и был с ней очень ласков. Тогда она подумала, это оттого, что он глупый варвар, не считающий денег, но теперь понимала, что Тургот просто пожалел бедную девочку.

Тот далекий день будто встал перед ней вживую, и Ида, еще недавно чувствовавшая себя отравленной, вдруг ощутила горячую благодарность судьбе за все, что сейчас имеет. Встреться ей тогда не Тургот, а кто-нибудь более грубый и скупой, может, и не началась бы ее новая жизнь так легко и уж всяко расставание с невинностью оказалось бы тяжелее. За эти четыре года она узнала цену подлинной дружбе и цену себе самой. Ида и не заметила, как выстроила собственное счастье. И вот теперь у нее есть теплый дом и всего вдосталь, а главное – чудесные друзья, к которым можно обратиться за помощью и о которых хочется заботиться. Послушай она тогда родителей и выйди замуж за кого указал отец, все эти люди – и Далассин, и господин Нейпос, и намдалени – все остались бы для нее не более чем прохожими на улице. Не говоря о том, что Далассина и Ранульфа из Нустада вовсе не было бы уже на земле.

Иде понравился кинжал с выложенным из драгоценных камней изображением птицы на рукояти. Но Тургот сказал, что он слишком длинный, его неудобно будет держать и неудобно орудовать, и выбрал короткий и тонкий, почти без украшений, если не считать тонкой полоски золота у самого лезвия – и отдал за него золотой с четвертью. Кинжал и вправду весьма удобно лежал в руке и был незаметен в складках пояса, хоть и не слишком нравился Иде. Она с трудом представляла, как сможет заколоть мужчину, который доверился ей и держит ее в объятиях. Тургот как-то странно посмотрел на нее и сказал:

– Необязательно же убивать.

Ида подумала, что намдалени, должно быть, считают ее весьма кровожадной.

Она не пошла домой, а увязалась за Турготом и Файярдом в императорский квартал. Ей хотелось найти Сотэрика и расспросить его о Далассине. Теперь, после предложения Тургота, она смотрела на дворцовый комплекс по-иному. Все это могло быть ее – только протяни руку, и сознание этого согревало Иду лучше всякого солнца. В сиянии лета шелковичные деревья пестрели красными и черными ягодами, и миндаль также плодоносил, а гранат цвел золотым и алым. Все это разнообразие красок радовало взгляд. Как можно было не хотеть поселиться в этом чудесном уголке, вдали от суеты большого города. Тургот, видя, что она любуется деревьями, сказал со вздохом:

– Да, милая Ида, здесь прекрасные места. Я люблю кататься по миндальным рощам на лошади ранним вечером, когда вся зелень этих садов утопает в золоте. Но если бы ты хоть раз увидала Сотеваг, из которого я прибыл, его холмы и дубовые рощи, даже это великолепие померкло бы для тебя.

Тургот был сентиментален и оттого казался довольно мягким человеком. Этой мягкостью легко было обмануться.

– Жизнь длинная, – тихо улыбнулась Ида. – Может быть, однажды я его увижу.

... Сотэрик был у сестры. Хелвис открыла ей, когда Ида постучалась. Губы хозяйки были поджаты, на лице застыло выражение упрямого недовольства. Но, увидев Иду, Хелвис улыбнулась, и та поняла, что недовольство вызвал не ее приход. Очевидно, брат и сестра о чем-то спорили, потому что Сотэрик тоже не являл собой образец дружелюбия. Ида заметила у стены наполовину собранный походный сундучок и подумала, что Хелвис, видимо, собралась снова уйти жить к Скавру, а Сотэрик хотел, чтобы она осталась.

Тем не менее, оба не стали продолжать спор при ней.

– Доброго вам дня, – улыбнулась Ида. Комнаты Хелвис были ей знакомы, и внутри снова сладко царапнуло при мысли о возможности переселиться к намдалени. Она обернулась к Сотэрику – Если я не слишком помешаю, позволь мне забрать тебя у твоей сестры ненадолго?

– А хоть бы и надолго! – воскликнула Хелвис. – Ему не помешает прочистить мозги!

Сотэрик фыркнул, но спорить не стал. Ида также не стала ей говорить, что вовсе не собиралась подарить Сотэрику пару приятных часов – во всяком случае, не прежде, чем расспросит о Далассине. Быть может, она пришла не в самое подходящее время, но уйти сейчас было бы глупо. Они спустились на улицу и пересекли широкий двор, оказавшись в миндальной роще. Мимо них с гиканьем пронесся на низкорослой степной лошадке кто-то из хатришей. Сотэрик что-то крикнул ему вслед на островном диалекте, но без всякой злобы – сердиться на хатришей было столь же трудно, сколь бессмысленно.

– Ну, чего ты хотела? – нетерпеливо спросил он.

– Ты сказал вчера, что Далассин умолял Его Величество о прощении, и потому его пощадили – это правда?

– Не совсем, – нехотя отвечал Сотэрик. – Я был зол.

Что ж, во всяком случае, она могла отдать должное его честности. Но вопросов это не убавило.

– Ты явно знаешь, что там происходило. – Ида искоса взглянула на него. – Если это не государственная тайна, может, расскажешь мне?

– Да с чего тебя так занимает этот индюк! – вдруг рассердился Сотэрик.

Будь перед ней кто-то из видессиан, Ида могла бы скорчить умильную рожицу и выпросить что ей нужно. Но намдалени не любили заискивания, и она сказала просто:

– Он мой друг, так же, как ты. Я спасла ему жизнь и, мне кажется, имею право знать, почему Император тоже решил пощадить его.

Сотэрик долго не отвечал, и Ида подумала, что с пощадой Далассина все было не так просто, как сам Далассин ей объяснил.

... Туризин решил устроить очную ставку с пленниками на военном совете. Ближайшие соратники Ономагула уже были преданы смерти, а потому прочие пленники прекрасно знали, что может их ждать в случае, если Императору не понравятся их речи. Почти все они принадлежали к поместной знати западных провинций. Прежде горделивые и самоуверенные, в присутствии Императора многие утратили спесь и смотрели на Туризина и его офицеров настороженно и угрюмо. Точно так же смотрели на них капитаны мятежного Бурафоса, еще не знавшие, сулит ли им встреча с Его Величеством пощаду или погибель.

Подходя к императорскому креслу, они простирались ниц. Некоторые были Туризину неизвестны, но многих он узнавал.

– Поднимись, поднимись! – нетерпеливо велел Император худощавому Адонию Ракендиту. Взгляд пленника беспокойно метался из стороны в сторону, ни на одном лице не останавливаясь надолго. – Я был о тебе лучшего мнения, Адоний. Почему ты примкнул к мятежнику?

Тот нервно пожал плечами. Среди офицеров послышались смешки. Зато следующий за ним Янис Ласкарис отвечал с бесстрастной прямотой:

– Я полагал, Ономагул будет лучшим владыкой, чем ты. Он старше и опытнее, а кроме того, гораздо лучше понимает нужды поместной знати. Ты же слишком увлекся военными и сам превратился в одного из них, совершенно забыв о нас.

Туризину явно не понравились его слова, но он не мог не отдать должное честности этого человека.

– Что ж... – медленно проговорил Император. – Я ценю твою прямоту, хоть ты и несправедлив ко мне. Как могу я забыть среду, из которой вышел, как могу я не понимать землевладельцев, если сам был одним из вас почти всю мою чертову жизнь! Впрочем, это ты вскоре и сам увидел бы, если бы не поддержал глупый мятеж. Нынче я хочу спросить тебя лишь об одном: будешь ли ты служить мне далее? Принесешь ли ты мне присягу именем Фоса и будешь ли верен мне?

– Да, – отвечал Ласкарис. – Теперь, когда Ономагул мертв, я сомневаюсь, что для Видесса найдется лучший император, чем ты.

– Да будет так, – сказал Туризин. – Я не отниму твои поместья и титулы, и ты сможешь вернуться на императорскую службу, когда я закончу разбор мятежников.

Следующий за Ласкарисом Теламон Кавлей так и не поднялся с пола, когда Туризин велел ему встать. Вцепившись в ноги Императора, он без конца лобызал его сапоги, рыдая и взывая к милосердию. Когда его вывели проветриться, чувство липкого отвращения еще некоторое время висело в зале.

Наконец, к Туризину подошел Митилен Далассин. Он простерся по обычаю на полу, но ни грана раболепства не было в этом простирании.

– Встань, – махнул рукой Туризин. – Назовись.

– Я Митилен Далассин, Ваше Величество, – отвечал мятежник, поднимаясь.

– Далассин... – Туризин на миг задумался, затем вопросил мрачно: – Ну, а тебе чего не сиделось? Разве мой брат когда-нибудь обидел твою семью? Разве я когда-нибудь вас обделил?

– Всякий может совершить ошибку, – ничуть не смутившись, пожал плечами Далассин. – Ономагул обещал мне титул при дворе и хотел поставить над третью своего войска. Может, я и заслужил смерти, но, если вы оставите меня в живых, я еще послужу Вашему Величеству. Я хороший воин и, смею думать, неплохой тактик. Ваши намдалени никогда не разбили бы меня, если бы не счастливая случайность. Их конница страшна, но неповоротлива, я сильно проредил их ряды на подходах к Гарсавре. А вам понадобятся солдаты, чтобы воевать с намдалени, когда они выйдут из повиновения и захотят растащить Видесс на части.

Дракс зарычал, Аптранд уставился на Далассина с глухой злобой, Сотэрик задохнулся от возмущения и вскочил было, но взгляд Аптранда остановил его.

– Что ж, пока вышло наоборот. – В голосе Аптранда слышалась холодная ярость.

– Пока да, – невозмутимо отвечал Далассин. – Впрочем, если бы я ударил фланговым маневром, то смял бы ваши ряды, и тогда, возможно, мы бы вели сейчас другие разговоры.

– Отчего же не ударил?

– Я собирался, да кто-то из твоих ублюдков бросил в меня копье.

Туризин задумчиво взглянул на намдалени.

– Это правда? – наконец, спросил он.

Далассин тоже смотрел на них, подняв бровь с издевательским любопытством, как будто ему было интересно, что победит: честность или гордыня. Воцарилось молчание, воздух от повисшего напряжения будто сразу сделался плотней.

– Да, – наконец, нехотя признал Аптранд. – Он дал нам хороший бой.

Дракс посмотрел на него как на идиота: зачем раскрывать противнику свою слабость. Уж хитроумный барон сумел бы выкрутиться из положения. Сотэрик кипел от ярости: это Далассин сегодня должен был оправдываться и унижаться, а они – торжествовать победу, но вышло отчего-то наоборот. Не выдержав, он рявкнул в сердцах:

– Чертов ублюдок! В следующий раз я сам отрублю тебе голову, чтобы сердобольная Ида не смогла тебе помочь!

При имени Иды издевательский взгляд Далассина сделался задумчивым. Он словно погрузился внутрь себя, и ни Сотэрик, ни Аптранд, ни даже Император больше не занимали его.

... – Да, дела, – пробормотала Ида, почесав нос. Ей было неловко, что она заставила Сотэрика рассказать об этом. Ида прекрасно понимала, как неприятно было офицерам намдалени выслушивать надменные речи мятежника, и в то же время не могла не отдать должное выдержке и уму Далассина. Мало кому удавалось так изящно поставить горделивых наемников на место.

... Ида обнаружила, что думает о Далассине все чаще, и – что было совсем уж возмутительно – думает о нем в постели с другими мужчинами. Ида знала, что это не совсем честно по отношению к ее любовникам, но ничего не могла с собой поделать: на месте каждого из них она хотела бы видеть Далассина. Знала она и то, что не нравится ему и вряд ли он в трезвом уме позовет ее в свою спальню, ведь при его внешности и деньгах у него был выбор из женщин, куда больше подходящих его вкусам, чем маленькая пышногрудая Ида.

Не от всех у нее получалось скрыть свою рассеянность. Лаон Пакимер как-то поутру спросил в шутку, уж не влюбилась ли она.

Рассказывать Пакимеру про Далассина она не собиралась. Легкомысленный хатриш вполне мог растрепать все самому Далассину, а Иде не хотелось, чтобы тот знал о ней слишком много. Как-то Ида шутя сказала Пакимеру, что из-за его длинного языка историю с монахом теперь знает если не весь город, то уж точно весь императорский квартал. Пакимер ответил в том же шутливом тоне: «Тогда ты должна сказать мне спасибо, ведь я прославил тебя». Ида предпочла бы прославиться чем-то более достойным, но хатришу не было до того никакого дела.

– Ага, в тебя и влюбилась, – фыркнула она, принявшись щекотать его живот. Пакимер рассмеялся и обнял Иду, зарывшись носом ей в волосы.

... Наконец, настал долгожданный день, когда Император отпустил Далассина из столицы. Правда, всего на полмесяца – затем Далассин должен был вернуться. Бывшему мятежнику, как и островным наемникам, государь не готов был полностью довериться.

– Твои родные вряд ли будут мне слишком рады, – предупредила Ида, – ведь я дочка медника.

– А, ерунда, – отмахнулся Далассин. – Матушка знает, кто ты, и ей совершенно все равно, кто спас ее сына, будь ты хоть жрица Скотоса. – Он сплюнул в отрицание темного бога.

– А твой отец?

– А мой отец, да примет Фос его душу, пять лет как мертв. Нынче я глава моей семьи, и моя мать и сестры, и все в моей земле будут делать по моему слову.

Они пересекли Бычий Брод – Далассина совершенно не мучила морская болезнь – и высадились в западных пригородах столицы. В нескольких переходах отсюда лежал город Кипас, но земли Далассинов были немного восточнее города, им предстояло чуть больше двух дней пути. Ида готова была к конному переходу, как то было в походе с намдалени, но Далассин, кажется, решил не доставить своей гостье ни малейшего неудобства в этом путешествии. На западном берегу пролива он нанял повозку – лучшую из всех, что смог здесь найти. Навесом и пологом она была надежно укрыта от солнца, а внутри на сиденьях лежали мягкие подушки. На ночь они останавливались не в открытом поле, а на постоялых дворах. Первый из них был велик и битком забит народом, в основном, купцами и их охраной. Как и императоры Видесса, купцы весьма ценили преданность и стойкость халога и охотно нанимали их охранять свои обозы. На какой-то миг Ида почувствовала себя будто в трактире в столице. Странно было сознавать, что сейчас она не шлюха, а гостья знатного человека. В этой тесноте Далассин умудрился выбить ей отдельную комнату, хоть Ида и надеялась в глубине души, что они будут ночевать вместе.

Второй постоялый двор был поменьше, и здесь Далассина узнавали – его земли находились совсем недалеко. Хозяин поклонился ему и Иде, и она поклонилась в ответ, хотя Далассин лишь кивнул. Ида провела ночь в радостном волнении – уже завтра увидит она все, о чем слышала только из его уст – и сады, и небесные водопады, и вещую птицу эрев, что сидит на ветви гранатового дерева и предсказывает грядущее.

Они выдвинулись в путь с утра и достигли поместья ранним вечером. Еще на подъездах к нему их окружили цветущие луга и зеленые рощи плодовых деревьев – ничуть не хуже, чем в императорском квартале. Иде они показались даже прелестнее, потому что здесь тутовник и гранат, вишневые и персиковые деревья росли в дикой небрежности, лишь едва тронутой рукою человека, тогда как садовники дворцового комплекса высаживали их в строгом порядке, отчего сады Императора радовали взор, но куда меньше трогали сердце.

Сам господский дом был скрыт от посторонних глаз высоким забором, увитым плющом и диким виноградом. Над могучими железными воротами простирал громадные крылья железный же орел – символ рода Далассинов. Хотя Иде казалось, что, если бы она сравнивала своего друга с животным, это, вне всяких сомнений, была бы кошка.

Привратник здесь был гораздо приятнее, чем в доме Кириаки. Хотя бы потому, что это был не ворчливый старик, а веселый молодой человек с щегольски подкрученными усиками. Он приветствовал господина и его гостью бесконечными поклонами и отправил в дом слугу, чтобы сообщить о прибывших.

Сам дом представлял собой большое трехэтажное здание из красного кирпича с высокими колоннами. Стены его, как и ворота, увивали бесконечные лозы, которые, кажется, никто здесь не срезал. Иде все больше нравилось поместье Далассинов, на какой-то миг мелькнула мысль, что она куда больше хотела бы поселиться здесь, чем даже в императорском квартале. По ступеням крыльца к ним спускалась высокая женщина в ярко-зеленой столе из плотного шелка. Покрывало на ее голове сияло ослепительной белизной, венчающий его тонкий обруч из золота казался полоской солнечного света. Она была удивительно красива, эта женщина, не знавшая, казалось, возраста, и Ида подумала вдруг, что, имея такую мать, Далассин, конечно, и не взглянул бы никогда на малорослую улыбчивую Иду, вся красота которой заключалась в пышных формах да волосах.

Госпожа спустилась к ним в сопровождении служанки. Ида поклонилась, но голос женщины произнес над ней:

– Станьте прямо, дитя мое. Скорее я должна кланяться вам, ведь вы спасли моего сына.

И прежде, чем Ида успела выпрямиться, женщина низко склонилась перед ней. Служанка, следуя примеру госпожи, поклонилась тоже.

Перед Идой впервые склонялся знатный человек, и она не знала, что приличествует делать в таких случаях. Далассин, видя ее замешательство, проговорил как ни в чем не бывало:

– Познакомься, матушка, это Ида Киннама, дочь Ваана-медника из столицы. Ида, это Сафрония Далассина, в девичестве Вотаниата, моя мать.

– Рада знакомству, – произнесла Ида, не уверенная, что выбрала правильные слова. Но Сафронии, кажется, не было до того никакого дела.

– Когда я услышала, что войско под Гарсаврой разбито, мне казалось, Фос отвернул от нашего семейства свой лик и роду нашему суждено угаснуть. Но благодаря вам он не прервется, – горячо проговорила госпожа, взяв руку Иды.

Это прозвучало двусмысленно, и на безмятежное лицо Далассина набежала тень задумчивости. Впрочем, долго размышлять ему не дали: из розовых кустов справа от крыльца выскочили прямо им под ноги две девочки, едва ли старше Мелитины и Петрины. Лицо Далассина словно осветилось изнутри. Он обнял сестер, и девочки повисли на нем, радостно визжа. Бесстрашный и безмятежный, Далассин оказался любящим братом, и Иде радостно было видеть их воссоединение.

– Это Филис и Элени, мои сестры, – представил он девочек, выпрямляясь так, будто они ничего не весили. Обе взвизгнули.

Филис была смуглее сестры и могла бы сойти за макуранку, у Элени кожа была такой же золотистой, как у ее матери. Наконец, обе отцепились от Далассина и повалились в траву. Ида слабо представляла нравы и обычаи благородных женщин, но ей казалось, что большинству знатных дочерей не приличествует так себя вести. То, что Далассин и его мать воспринимали детскую непосредственность как должное, только еще больше укрепило Иду в приязни к ним.

Оказалось, Далассин купил сестрам подарки в столице. Это были золотые обручи с вправленными в них камнями. Филис достался черный агат, выглядевший сам по себе весьма тяжеловесным, но на ее голове устроившийся так, словно был для нее предназначен. Элени получила обруч с крупным рубином – красный цвет вообще очень подходил к ее каштановым волосам и карим глазам.

Сафрония Далассина, как оказалось, не забыла обязанностей хозяйки. Полагая, что сын и его спутница устали с дороги, она после горячих приветствий велела слугам отвести их в комнаты и накрыть стол на террасе.

Покои, доставшиеся Иде, уступали по роскошности, пожалуй, лишь поместью Мелиссинов. Здешние хозяева все же не так тяготели к пустому лоску. Здесь тоже были чаши с макуранской росписью – вот бы Эвфалия расстроилась, узнав, что ее сокровище не единственное на свете. Широкая кровать под пологом, расшитым разноцветными птицами меж цветов и плодовых деревьев, была велика для одной Иды. Впрочем, никто другой ей в этом доме общества не составит.

Ида не успела осмотреть еще все красоты своего нового жилища, как та же служанка, что принесла ей воды вымыть лицо и руки, позвала ее вниз, на террасу. Там уже стоял широкий обеденный стол. За резными столбиками, поддерживающими крышу, раскинулся вишневый сад. Тут только Ида ощутила, как проголодалась. За столом они сидели впятером, но не на противоположных его концах, как то нередко наблюдала Ида в семьях аристократов, а на одной стороне. В середине восседал, как глава семейства, Далассин, по правую руку от него сидела мать, а следом за ней – Ида. По левую – сестры, все еще хваставшиеся друг перед другом подарками. Стол перед ними был уставлен разнообразной дичью и рыбой, и первое время Ида только и делала, что набивала живот, предоставив матери и сыну беседовать друг с другом. Она ждала, что Сафрония спросит сына, почему Император пощадил его, и готовилась выслушать его изложение эпизода с намдалени, но у хозяйки, кажется, уже был готов ответ на этот вопрос.

– Не иначе как милосердием Фоса государь вновь принял тебя на службу. Узнав, что ты в плену, я возносила ему молитвы столько раз, что всепобеждающий владыка, верно, услышал меня и снизошел ко мне.

Что ж, подумала Ида, это объяснение ничуть не хуже того, что рассказал Сотэрик. В конце концов, вряд ли собравшимся понравилось бы слушать о склоках с островными наемниками.

Она опустошила свой кубок – вино Далассины делали из собственного винограда, и оно показалось Иде необыкновенно сладким – и увидела на донышке выгравированную надпись.

– Благослови Фос сие серебро и всякого пьющего из него, – вполголоса прочитала Ида.

Сафрония, в это время расспрашивающая сына о его отправке в столицу, с интересом взглянула на нее. Некоторое время в ней как будто боролись любопытство и вежливость, затем любопытство победило.

– Вы умеете читать, дитя мое? – осторожно спросила она. – Позволено ли будет мне узнать, у кого дочь медника могла выучиться грамоте?

– Конечно, госпожа моя, я выучилась у нам... наместника Кизика. – Едва сказав это, Ида укорила себя: трижды позор тому, кто стыдится друзей! Но дружба с восточными варварами вряд ли возвысит ее в глазах видессианской знати, да и слова уже были произнесены, взять их обратно было бы сейчас глупо.

– Вы знакомы с наместником Кизика? – удивилась Сафрония.

– Да, госпожа моя, однажды он был весьма благодарен мне за то, что я облегчила его страдания.

На сей раз она почти не соврала. Адрастос Стрифний, наместник Кизика, и вправду чрезвычайно страдал после разрыва с женой – склочной, но удивительно красивой женщиной по имени Иоланта. Ида почти неделю провела в его роскошном доме, большей частью – в огромной постели в спальне на верхнем этаже, исцеляя его душевные раны. В благодарность за это Стрифний подарил ей целый сундук дорогих тканей, из которых Ида впоследствии сшила себе, матери и сестрам превосходные праздничные платья.

Поняв, что Ида утолила первый голод, Сафрония принялась расспрашивать ее о столичной жизни. Матушка Далассина всю жизнь провела в сельской местности и не бывала даже в Кипасе, не говоря уже о столице. Быт большого города занимал ее так же, как Иду занимали рассказы о заморских чудесах.

– Удивительно, – качала головой Сафрония, слушая рассказ Иды о ее родном квартале, – сколько чужеземцев живет среди вас. Они вам не досаждают?

– Досаждают? – растерянно моргнула Ида. – Конечно, нет, они ведь наши... – Она замялась, подбирая слова. Но ее опередил Далассин.

– Ида слишком добра, матушка, чтобы ей досадить. А меня уже тошнит от этого города, кишащего торговцами, шлюхами и иностранцами. Только вырвавшись из него, я могу дышать свободно.

Он посмотрел на Иду, словно ожидая поддержки, но в этой неприязни она не могла его поддержать.

– Вы, верно, любите столицу, – мягко заметила Сафрония. – Неудивительно: она, должно быть, очень красива и может предложить куда больше развлечений и зрелищ, чем наше скромное поместье.

– Вовсе нет! – воскликнула Ида. Меньше всего ей хотелось, чтобы хозяйка уверилась в убогости своего жилища. – Здесь красивее, чем даже в императорском квартале, и я столько слышала о чудесах этих земель, что счастлива уже оттого, что мне удалось приехать сюда.

По губам Далассина скользнула удовлетворенная улыбка. Впрочем, Сафрония была отчасти права: Ида любила столицу. Вовсе не из-за ее красот или зрелищ, вернее, не только из-за них. Прекрасный в своем величии, разнузданный в веселье и жестокий в нетерпимости город был средоточием жизни, сердцем огромной Империи, и ее, Иды, собственным сердцем. Среди его могучего биения самая смерть не имела власти. Но этого Ида не сказала. Сельская знать явно лучше чувствовала себя в своих владениях, и величайшие города мира блекли для них пред собственными землями.

На ночь служанка разобрала Иде постель и помогла раздеться. Ида не привыкла, чтобы ей прислуживали. Ей хотелось с кем-нибудь поговорить, и она принялась расспрашивать девушку. Оказалось, та родом из пригорода Кипаса и пошла работать в поместье, чтобы не висеть лишним ртом на шее родителей: у ее отца-сапожника было пять дочерей и ни единого сына.

– У нас точно так же! – воскликнула Ида. – Только мой отец медник.

Она решила, что не будет прогонять Далассина, если этой ночью он решит к ней прийти, но сама к нему не напросится. Впрочем, никто так и не пришел к ней в ту ночь, и на огромной кровати под пологом с разноцветными птицами Ида спала в одиночестве. Когда она проснулась, оказалось, что служанка уже принесла воду для умывания и полотенце. Рядом на тумбе лежал резной гребень из вишни, по его ручке вился причудливый узор – переплетение цветов и ягод. Свесив ноги с кровати, Ида принялась чесать волосы. За широким окном шелестел кронами сад, ярко пылали цветы граната, персиковые деревья склонялись под тяжестью плодов – Ида заметила у некоторых из них девушек с корзинками и деревянными табуретами – они снимали первые в этом году персики. Оглядывая это прекрасное владение из окна спальни, Ида чувствовала себя настоящей помещицей.

Умывшись и причесавшись, она спустилась на террасу – тотчас из вишневого сада прямо ей под ноги выкатились Филис и Элени. Похоже, умение появляться из ниоткуда было их особенной чертой.

– Доброго утра, госпожа Ида, – приветствовала ее Филис, а Элени хихикнула, словно потешаясь серьезностью сестры.

– Доброго утра, милая. – Ида улыбнулась, не зная, будет ли уместно обнять девочек благородных кровей.

– Вы такая красивая, – сказала Элени, пытаясь подражать невозмутимому голосу сестры, но снова хихикнула.

Иде было странно, что она может казаться красивой хоть кому-то, кто видел Сафронию Далассину, но непосредственная похвала ребенка заставила ее расцвести.

– Ты тоже весьма прелестна, милая Элени, пройдет совсем немного времени, и ты и твоя сестра станете прекрасными женщинами, которых всякий почтет большой радостью взять за себя.

Старшая Филис зарделась, Элени снова хихикнула.

– Вы невеста Митилена? – спросила она, невинно хлопая ресницами. Филис возмущенно шикнула на сестру, но ту, кажется, ничуть не смутил вопрос.

– Я его... друг. – Ида решила, что подобрала верное слово. Ведь если она зовет Далассина своим другом – кто она сама?

... Впоследствии Ида не раз думала о том, что десять дней, проведенных в поместье Далассинов, были одними из самых счастливых в ее жизни. Далассин показал ей все, о чем успел рассказать. Он провел ее в древний лабиринт, выстроенный за садами поместья задолго до того, как владыки этих земель стали вести свой род. Кто его строил, было уже не узнать, и надписи у входа были сделаны на языке, не известном ни Далассину, ни тем более Иде.

– Может, зайдем? – улыбаясь, спросила она. – Ты ведь явно удирал сюда, когда был ребенком, и должен знать все входы и выходы из лабиринта.

Но Далассин, обычно легкомысленный, отвечал необыкновенно серьезно:

– Удрал как-то раз – за то отец велел высечь меня, и больше я сюда не ходил. Он говорил, этот лабиринт прибежище Скотоса, но я не слишком-то в это верю. Однако всякий, кто входил туда, больше не возвращался, а на нас потом еще несколько лун обрушивались всевозможные бедствия. Отец собирался залить вход расплавленным железом, но вскоре после того, как отдал о том приказ, заболел и умер. Я же распорядился отменить его повеление, и не трогать лабиринт, и не подходить к нему. Пока мы не нарушаем его границ, он хранит нашу землю и наш род. Когда мы тревожим его покой, он насылает на нас беды и болезни. Я думаю, те, кто строил его, наложили на эти стены могучие чары, и в наши дни не найдется колдуна, что сумел бы разгадать их.

Иде подумалось, что Нейп, услышав о чудесном лабиринте, отдал бы многое, лишь бы посетить владение Далассина.

Видела она и вещую птицу эрев, огромную и яркую, с тяжелым грозным клювом, который один, казалось, занимал почти всю голову.

– Задай ей любой вопрос, – сказал Далассин, и Ида спросила, забавляясь, подражая девицам из поместья:

– Скажи мне, вещая птица, когда я выйду замуж?

Но когда птица эрев открыла свой жуткий клюв, шутить расхотелось. Из горла ее раздался нечеловеческий, но все же пугающе внятный голос:

– Пока ты ходишь с войском, нет для тебя мужа.

Ида была так потрясена этим чудом, что до конца дня даже небесные водопады, которые показал ей Далассин, не слишком ее увлекли.

По вечерам она гуляла в садах – когда с ним, когда с девочками, а пару раз в одиночестве. Здешние покой и тишина были не такими, как в дворцовом комплексе в столице. Покой императорского квартала нес на себе печать торжественной отрешенности, невозмутимого величия. Здесь же вечерние зори были по-провинциальному теплыми, наполненными тихой прелестью домашнего уюта, и Ида не могла сказать, что нравится ей больше.

Девочки вскоре уверились, что она совсем не строга, и не стеснялись смеяться и шалить в ее присутствии. Однажды они повалили Иду в траву и принялись щекотать. Она, хохоча, в ответ щекотала их, и втроем они производили столько шума, что из дома вышел Далассин посмотреть, уж не мучают ли кого. Ида, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, была так пьяна этим вечером и этой игрой, что, вскочив на ноги, подбежала к Далассину и, смеясь, поцеловала в губы.

Это был легкий дружеский поцелуй, и Далассин не смутился ему, но девочки взволновались так, будто Ида предложила себя брату в жены.

– Я же тебе говорила, – услышала она за спиной голос Элени.

Далассин обнял Иду, зарывшись лицом и ладонями ей в волосы, и Ида с довольным вздохом обняла его за шею. Так стояли они в безмолвии вечернего сада, благословенная тишина опустилась на сердце Иды. Если бы он сейчас поцеловал ее – она бы ответила, если бы позвал с собой – пошла бы. Но Далассин выпустил ее из объятий и, глядя необыкновенно задумчиво, произнес:

– Странно... ты такая красивая, и до сих пор никто не взял тебя замуж...

Ида не была уверена, что он ждет ответа – Далассин говорил как будто сам с собой – но решила отшутиться.

– Ты же слышал, что сказала твоя птица: пока я хожу с войском, нет для меня мужа.

Он рассмеялся.

– Бросай своих проклятых еретиков – и, готов поклясться, полстолицы попросит твоей руки.

Это вряд ли, милый друг, подумалось ей. Это вряд ли.

... Когда они покинули поместье, Далассин пребывал в глубокой задумчивости. С Идой он был беспечен и весел, смеялся и шутил, но она видела, что взор его все чаще погружается как будто вглубь души и внешний мир мало его занимает. Возможно, виной тому была разлука с родными – слишком мало дал Император времени бывшему мятежнику, чтобы побыть дома. Теперь, вынужденный вернуться в чуждый ему город, Далассин острее переживал разлуку. Ида старалась быть с ним как можно мягче и не лезть лишний раз в душу. Видела она и то, что Далассин понимает это и что благодарен ей. По прибытии в город они расстались необыкновенно сердечно, и тепло прошедших недель еще много дней согревало Иду.

Погруженная в рассеянные мечтания, в которых то целовалась с Далассином в вишневом саду, то жарко ласкала его в своей спальне над персиковой рощей, она почти перестала обращать внимание на других мужчин и не виделась даже с намдалени. О своих восточных друзьях она вспомнила только когда Далассин позвал ее на воинские испытания, которые Император разрешил ему провести, чтобы пополнить отряд, прореженный в схватке под Гарсаврой. Далассин, конечно, хотел бы отобрать для себя выходцев из родных краев, но Туризин и слышать об этом не желал: население земель, подвластных поместной знати, было куда больше предано своим господам, чем императорам. Государь не собирался позволить Далассину снова вернуться домой и набрать там воинов. Но в качестве жеста доброй воли разрешил устроить испытания в императорском квартале. Далассину было невтерпеж провести отбор ровно на том поле, где проходили конные тренировки намдалени. Ида догадывалась, что бывшие – и, возможно, будущие – противники не питали друг к другу теплых чувств, и Далассин не упускал случая сделать что-нибудь в пику островитянам. Такое положение дел не слишком радовало Иду: ей хотелось, чтобы между дорогими ее сердцу людьми царил мир. Но она понимала, что неразумно требовать от Далассина уважения к намдалени. Он и без того был к ним терпимей прочих, во всяком случае, не призывал к погромам и убийствам еретиков.

На поле она была далеко не единственным зрителем. Посмотреть на испытания Далассина собралась добрая треть императорского квартала. Были здесь намдалени, халога, хаморы, Ида заметила даже толстого посла Татагуша, чьего имени не запомнила. Участок поля, на котором воинам Далассина предстояло сразиться, оградили невысоким забором. Самих участников, как и Далассина, Ида еще не видела и потому пробилась к Сотэрику, стоявшему у самого ограждения.

– Готов спорить на что угодно, этот индюк любит устраивать зрелища из всего, что ни делает, – сказал Сотэрик, увидев Иду. В голосе его любопытство и азарт причудливо мешались с недовольством. Она только пожала плечами. В чем-то ее свирепый друг действительно был прав.

Наконец, стали подтягиваться и главные участники испытаний. Из выходящих на поле воинов Ида узнала только одного – это был ее старый знакомец, Врана Аргир. Ида помахала ему рукой и ободряюще улыбнулась. Мрачное лицо Аргира как будто посветлело, когда он увидал ее, затем взгляды присутствующих обратились к Далассину. Он был сегодня на удивление хорош, как будто знал, что посмотреть на него соберется целая толпа. На нем был багряный плащ с золотым подбоем и туника, расшитая золотой нитью. Пояс, к которому крепилась сабля, покрыт был такой искусной вышивкой, что Ида поняла, как жалки были все ее успехи в вышивании. Далассин улыбнулся, поймав взгляд Иды, и она заулыбалась в ответ, но он того уже не видел: взор его обратился к явившимся на отбор воинам, а поверх их голов – к толпе зрителей, и трудно было сказать, кому в первую очередь предназначались его слова.

– Государь наш Император, пусть дарует ему Фос многие лета царствования, не держит на меня зла и милостиво дозволил мне пополнить мое войско. Сегодня я хочу испытать вас, дабы увериться, что среди вас нет лишних людей и все, кто явился сегодня на это поле, достойны стать под знамя Его Величества. Вы будете биться без кольчуг, со щитом и саблей, до первой крови. Если вместо легкого пореза вы нанесете противнику тяжелую рану, можете забыть дорогу сюда. На этом поле не место небрежности, а кто пожелает использовать его для сведения личных счетов, будет наказан.

Испытания Ида наблюдала с удовольствием. Это было и вполовину не так волнительно, как наблюдать за настоящей битвой, да и сторон поединков она не знала. Намдалени делали ставки, и оттого зрелище казалось Иде больше развлечением, чем серьезным делом. Разве что за Аргира она болела всей душой. Столь гордому человеку, пожалуй, будет великой радостью снова быть в строю и, возможно, найти себе новых друзей. А что хром – так видессианские войска конные, мерять маршем многие версты ему не придется.

Аргир, прекрасно сознающий свою слабость, старался не слишком сдвигаться с места и не ступать на больную ногу. Противник его, худой и гибкий, с узкой треугольной бородкой и лицом хищной птицы, чем-то напоминал хамора или даже йезда. Не исключено, что степняки были в его роду. Он двигался не переставая и обходил Аргира кругом, то отдаляясь, то приближаясь, но так и не мог нанести ему удара – все атаки Аргир принимал на щит. Далассин, стоявший в углу поля, с любопытством поглядывал на старого вояку. Аргир, очевидно, нравился ему, хотя всякому было понятно, что бесконечно его схватка продолжаться не могла – рано или поздно внимание должно было ослабнуть. Так и случилось: противник Аргира подскочил к нему снова и, когда тот вскинул щит, слегка ударил в него кулаком, перебросив саблю в другую руку и полоснув ею по открытому плечу Аргира. На рукаве туники показалась кровь, и Далассин, весьма довольный, шагнул на поле. Аргир совсем не казался расстроенным, да и любому присутствующему было ясно, что он явил необыкновенную ловкость и стойкость – в настоящем бою, да еще на лошадях, мало у кого будет время так долго осаждать его.

Далассин, впечатленный равно Аргиром и его противником, сам решил попытать удачи: наблюдать со стороны было выше его сил. Он сбросил плащ, вынул саблю и велел подать ему щит. Проходя мимо Иды и Сотэрика, усмехнулся:

– Не хочешь поставить на меня золотой, намдалени?

– Не хочешь заткнуться, индюк? – злобно буркнул Сотэрик.

Битва Далассина и прежнего противника Аргира (кажется, его звали Малеин) была зрелищем еще более захватывающим, чем битва самого Аргира. Малеин, вне всякого сомнения, был лучшим среди явившихся на испытания бойцов, но и Далассин – их будущий командир – не уступал ему. Оба были изворотливы и ловки, и нарядный Далассин со смеющимися глазами казался солнцем, а хмурый сосредоточенный его противник – луной. Но если Малеин был изворотлив и гибок, Далассин вдобавок к этому обладал непревзойденной хитростью. Защищаясь от очередного удара, он словно бы оступился, рухнул на колени, подняв щит, чтобы закрыть голову, и из пыли полоснул саблей под коленом противника. Малеин вскрикнул от неожиданности и злости. Шаровары его были из темного льна, и выступившая кровь была не слишком на них заметна, но делать вид, будто не получил раны, противник не стал. Он отошел к краю поля, и Далассин поднялся как ни в чем не бывало.

– А он неплохо бьется, – признал Сотэрик. Лицо его горело азартом, и прежде, чем Ида успела что-либо сказать, он перемахнул через ограждение. Далассина, казалось, ничуть не удивило появление наемника. Он усмехнулся и крикнул:

– Дайте ему саблю и щит!

По толпе зрителей пронесся возбужденный вздох – посмотреть на сражение Далассина и одного из командиров намдалени было даже интереснее, чем на сами испытания. Сабля была для Сотэрика не слишком привычным оружием – намдалени в бою пользовались прямыми рубящими мечами – но он не выказал недовольства. Только начался поединок, как Иде сделалось ясно: здесь хитрость Далассина ему не поможет. Он был, пожалуй, изворотливее противника, но это почти не давало ему преимущества: Сотэрик, быстрый, сильный и опытный, наносил удар за ударом, рука его почти не опускалась, и Далассину оставалось лишь защищаться, отступая под яростным натиском намдалени. Когда же сам Далассин попытался достать его, Сотэрик не принял удар на щит, но с такой силой ударил щитом саму руку, что Далассин охнул и выпустил саблю. Кровь его не была пролита, и поединок, таким образом, продолжался, но Ида подумала, что Сотэрик вполне мог сломать ему запястье.

Однако воля Далассина вовсе не была сломлена – едва Сотэрик отвлекся отбросить саблю ногой, он что было силы ударил его кулаком в лицо. Пальцы Далассина унизывали перстни с драгоценными камнями, и оттого удар вышел еще тяжелее. Сотэрик отшатнулся, но уклониться не сумел.

Далассин в мгновение ока поднял свою саблю, не спеша, однако, напасть.

– Покажи-ка мне лицо, намдалени, – велел он.

Когда Сотэрик выпрямился, из носа его стекал ко рту тонкий кровавый ручеек.

– А! – весело воскликнул Далассин. – Я так и думал!

Иде казалось, Сотэрик сейчас разразится проклятиями, но он лишь криво усмехнулся, стерев кровь рукавом. Это не слишком помогло – за стертым ручейком тут же побежал новый.

Ида была довольна – не только захватывающим зрелищем, но и тем, что этот поединок словно ослабил напряжение между Далассином и Сотэриком. Надолго ли, она предпочла не думать.

... Выйдя из императорского квартала в город, Ида издалека заметила людей, разодетых в яркие туники. Это были, без сомнения, уличные бандиты – среди них выделялась худая высокая фигура Отиса Галаниса в зеленой тунике и желтых штанах. Иде не слишком хотелось с ними встречаться. Отис непрозрачно намекал, что знает, кому Ида передает слухи и новости. Она не представляла, собирается ли он и вправду устроить ей неприятности, а главное – может ли, но проверять не хотела. Не то чтобы Отис испытывал неприязнь к самой Иде, но наемников не любил: те нередко поколачивали его, если им случалось поймать Отиса на воровстве. Если бы все иноземцы в столице вдруг провалились под лед к Скотосу, он бы не расстроился.

Едва завидев пеструю братию, Ида свернула к заброшенному мосту. Мост был построен над бывшим лебяжьим прудом. Когда-то, еще до рождения Иды, на нем и вправду водились лебеди, но затем птиц скосила какая-то хворь, пруд почти высох, а мост остался стоять. Ида бывала здесь редко, но сегодня не иначе как рука Всевышнего направляла ее.

Под одной из опор моста билось в петле худенькое девичье тело.

На миг Ида застыла, скованная ужасом, затем бросилась к девочке и обхватила ее ноги, чтобы дать телу опору. Было, впрочем, поздно: самоубийца, кто бы она ни была, потеряла сознание. Перевернутый деревянный табурет валялся неподалеку.

– Помогите! – попыталась закричать Ида, но сжатое страхом и напряжением горло выдавило что-то едва громче ее обычного голоса. Побороть сжавшую его судорогу оказалось непросто, но, едва ей это удалось, Ида закричала снова:

– Помогите! Во имя милосердного Фоса! Сюда! Скорее!

Арка моста отразила ее голос, и оттого он прозвучал оглушительно и жутко. Как ни была пустынна эта местность, Ида все же надеялась, что кто-нибудь услышит ее и придет на помощь. На какой-то миг, впрочем, ей показалось, что никто не поможет, что останется лишь отпустить девочку и оставить ее горькой доле, ведь даже кинжала, подаренного Турготом, Ида с собой не взяла.

Но вот под свод арки вбежал человек. Он был вооружен саблей, видно, решив, что здесь на кого-то нападают. Увидев Иду, все еще поддерживающую ноги девочки, незнакомец на миг растерялся.

– Обрежьте веревку, господин, умоляю!

Тут только разобравшись, что происходит, незнакомец влез на табурет, обхватил самоубийцу поперек живота, чтобы та не упала на Иду, и взмахнул саблей над ее головой. Ида почти не ощутила тяжести тела – ее принял на руки нежданный спаситель.

Самоубийце было на вид двенадцать-тринадцать лет. Уже не ребенок, еще не женщина, она была смертельно бледна. Под подбородком ярко пылал след от петли – грубая веревка стесала нежную кожу.

Незнакомец спрыгнул с табурета, все еще удерживая девочку, только теперь Ида смогла рассмотреть его. Это был человек лет сорока, с красивым умным лицом и явно не из простых. Туника его была из плотного шелка, украшена по рукавам мелким жемчугом, на поясе висели ножны из дорогой кожи – он вернул в них саблю.

Ида низко поклонилась ему.

– Благодарю вас, господин, если бы не вы, эта несчастная уж верно погибла бы.

– Ваша родственница? – полюбопытствовал незнакомец.

– Да нет, – отвечала Ида. – Я просто зашла под арку и увидела ее в петле.

– Зачем же вы хотели ее спасти? – искренне удивился незнакомец. – Разве вы знаете, что толкнуло ее в петлю?

Ида растерялась. Об этом она даже не задумалась.

– Она так молода, – сказала, наконец, – что бы ни случилось, у нее впереди вся жизнь, достаточно времени, чтобы исцелиться от любой боли.

– Как знать, – пожал плечами незнакомец. – Есть боль, от которой нельзя исцелиться. Что теперь с ней делать? Оставить здесь?

– Наверное, лучше отнести ее в лазарет при Академии – это недалеко, я провожу вас.

Ида не была уверена, что он и здесь захочет ей помочь, но незнакомец, очевидно, решил не бросать дело на полпути. Когда они вышли из-под моста, Ида спросила его:

– Позволено ли мне будет узнать ваше имя?

– Отчего нет, милая, перед вами Милтиад Мелиссин, верный слуга Его Величества.

Сердце пропустило удар. Ида понадеялась, что ее смятение не отразилось на лице. Он здесь, в столице! Он называет себя верным слугой Императора – выходит, Туризин простил его? А Драгацезы не назначили награду за его голову, раз безутешный вдовец разгуливает на свободе и называется первым встречным?

Осторожно, подбирая каждое слово, Ида произнесла:

– Мне откуда-то знакомо ваше имя, господин. Не вам ли принадлежал форт на западе, который сожгли еретики-намдалени?

– Да, ужасное горе, – подтвердил Мелиссин. – Там погибла моя несчастная жена, да примет Фос ее душу.

Он не знает, что Эвфалия жива? Или пытается вызвать у Иды сострадание? Что ей делать? Сообщить Эвфалии, что ее бывший муж в столице – и пускай Драгацезы охотятся за ним сколько влезет? Но ведь он пришел к ней на помощь, хотя был уверен, что на нее напали, он готов был защитить ее с оружием в руках – и она отдаст его разозленному семейству?

Но он обрек жену на ужасную гибель – и ради чего!

Смятенная этими мыслями, Ида даже не сразу услышала его вопрос:

– А вас, прелестное создание, как зовут?

– Я Ида, господин, – отозвалась она.

Они почти дошли до Академии, когда она решилась спросить:

– Мой господин, когда вы сказали, что есть боль, от которой нельзя исцелиться, что вы имели в виду?

На лице Мелиссина отразилась глубокая скорбь – такая глубокая, что у Иды не осталось сомнений в ее искусственности.

– Разве мне когда-нибудь удастся вернуть мою Эвфалию, похороненную под развалинами, даже если я отстрою дом заново?

– Я не хотела потревожить вашу рану, господин, простите меня, – не чувствуя ни малейшего раскаяния, произнесла Ида.

Привратник у лазарета не спрашивал их имен – посетители здесь бывали самые разные. Спросил только, что с девочкой, и велел ждать в коридоре, пока не освободится кто-то из целителей. Увидев в одном из покоев господина Нейпоса и Элпидия, Ида обрадовалась: добродушный нрав Нейпа будет весьма кстати, когда самоубийца придет в себя. Не дожидаясь, пока навстречу им выйдет кто-то еще, Ида вошла в просторное светлое помещение, где лечили раненых, и Мелиссин осторожно опустил девочку на скамью.

Элпидий был так рад видеть Иду, что даже смертельная бледность, покрывавшая его лицо – Ида не сомневалась, что он сегодня обошел, по меньшей мере, с десяток человек – чуть отступила. Он без конца тряс ей руку, расспрашивая о ее делах.

– О, Ида, я так рад, что ты теперь одна из нас. Я слышал, вы с господином Нейпом весной ехали с намд...

Ида заткнула ему рот поцелуем. Не хватало еще, чтобы Мелиссин услышал, как Ида видела его позор. Элпидий, видно, решив, что Ида так сильно по нему скучала, совсем растаял. Нейп прокашлялся.

– Что же привело вас сюда, дитя мое?

Но вместо Иды отвечал Мелиссин:

– Это несчастное создание пыталось повеситься под мостом на старом пруду, мы вытащили его из петли.

– Какой ужасный случай, – покачал головой Нейп, поспешив к девочке.

Неудавшаяся самоубийца была в хороших руках, и им больше не было тут дела. Мелиссин подошел к Иде, улыбаясь так, словно ему только что сообщили, будто у него родился наследник.

– Вот и все, милая Ида, мы сделали что могли. Не ждет ли спасителя награда за его самоотверженный поступок? – Глаза его смеялись.

– Какой же награды вы желаете? – улыбнулась Ида.

Мелиссин кивнул на зардевшегося Элпидия.

– Хотя бы поцелуя.

Ида с улыбкой подала ему руку, и они вышли в коридор. Здесь она распустила волосы, заслонившись ими от прохожих, и обвила руками шею Мелиссина, подарив ему глубокий нежный поцелуй. Мелиссин крепче прижал Иду к себе, жадно ощупывая ее зад, и ей вдруг пришла в голову шальная мысль.

– Не здесь, мой господин, – мягко попросила она. – Давайте встретимся завтра на закате на мосту над старым прудом. Тогда я буду вся ваша.

Мелиссин шумно вздохнул, но все же выпустил ее из объятий.

– Если вы не придете, милая Ида, я буду крайне обижен на вас, – не то в шутку, не то всерьез сказал он.

– О, вы не будете обижены, господин. Я приду. – Или, быть может, не я, подумалось ей.

На том они распрощались и Мелиссин покинул лазарет, а Ида поспешила вернуться к Нейпу. Она не представляла, чем могла помочь несчастной девице, особенно если та еще не пришла в себя, но Иде хотелось что-нибудь сделать, ведь она тоже была целителем.

Когда Ида вошла, девочка была уже в сознании. Прерываясь тяжелыми вздохами – наследием пролитых слез – она говорила, спеша и запинаясь:

– ... матушка сказала, никто не возьмет меня замуж – приданого не... не осталось, ума и красоты и так не... не было, – она почти провыла это слово, – что я худая, сплошные кости, и гл... глуууупая. – Девочка икнула. – Она сказала, лучшее, что меня ждет, – стать подстилкой для н... наемников и всю жизнь раздвигать ноги перед грязными варварами, но это в л... лучшем слуууучае...

Да уж, кошмарная картина, подумалось Иде. Она могла бы сказать девочке, что варвары зачастую человечнее многих ее сородичей, но это было явно не то, что сейчас требовалось несчастной. Ида присела на край скамьи и обняла девочку, крепко прижав к себе худенькое, содрогающееся от тяжелых вздохов тельце.

– О, милая, – проговорила Ида, и голос ее дрогнул, – всякий может в раздражении наговорить ужасных вещей. Я уверена, твоя матушка давно пожалела о сказанном и места себе не находит. Все, что мы говорим в запале – неправда. У тебя прелестное лицо и глаза как звезды, а что худая – так ты еще дитя, я в твоем возрасте вообще была тоньше спицы, – легко солгала Ида. В тринадцать лет она была скорее полновата, но какое это имело значение. – Я достала тебя из петли, потому что знала: пройдет несколько лет – и ты думать забудешь о твоем горе. Тебя возьмет замуж достойный человек, и ты станешь уважаемой женщиной и будешь жить в любви и почете. Милостью Фоса никто из ужасных варваров даже не взглянет на тебя.

Она как наяву увидела усмешку Баили: «Неужто наше общество так опостылело тебе, милая Ида?». И отвечала, положа руку на сердце, ведь в мыслях своих могла быть честна: мало какое общество мне приятнее вашего, но как могу я сказать это задыхающемуся от отчаяния ребенку.

В объятиях Иды девочка разрыдалась еще горше, и Ида не выпускала ее, легонько поглаживая по волосам. Несчастной это было нужнее, чем любое чародейное искусство.

... Когда за девочкой все же явилась мать, Агата, жена трактирщика, не составляло труда угадать, что в ней борются два желания: отругать дочь на чем свет стоит и, рыдая, заключить в объятия. В конце концов, мать решила сделать все разом и, обнимая девочку, осыпала ее попеременно то бранью, то поцелуями. Ида подумала, что, будь у нее дети, она ни за что на свете не стала бы их ругать.

Теперь у нее точно больше не осталось тут дела, зато ее присутствия, без сомнения, ждали в другом месте.

Дом Драгацезов располагался неподалеку от дворцового комплекса, чуть севернее Академии. Он утопал в садах ничуть не менее роскошных, чем те, что окружали жилища послов и наемников. С тех пор, как Ида бывала здесь в последний раз, цитрусовые деревья сменили вишня и гранат, а на солнечных прогалинах между деревьями пестрели цветы вида столь диковинного, что Ида затруднялась даже определить их род – лепестки их закручивались наружу, как раковины улиток.

Она полагала, ее не пропустят дальше ворот, но, видимо, Эвфалия сдержала свое слово – стоило Иде назваться, как ее тут же проводили в этот прекрасный сад и оставили в резной беседке. Сам же слуга отправился доложить госпоже о приходе гостьи.

Ида недолго наслаждалась великолепием сада: вскоре похожая на макуранку девица, видимо, служанка, сообщила, что госпожа Эвфалия ждет ее. Они поднялись по широкой лестнице из белого, с красноватыми прожилками мрамора и оказались в просторном зале с таким широким окном, что в него можно было при желании пропихнуть рыбацкую хижину. Из зала вели направо и налево два коридора, служанка повернула налево.

Комнаты Эвфалии были настолько роскошны, что даже прихожая перед ними ничем не уступала по размерам и красоте приемным покоям в поместье Мелиссинов. Но служанка провела ее дальше, в резную дубовую дверь без украшений, за которой располагалась спальня хозяйки.

Эвфалия в одной нижней тунике тончайшего шелка возлежала на груде подушек. В руках у нее была чаша с макуранской росписью – из тех, что она спасла от намдалени в своем старом доме. Ослепительной красоты хозяйки не портила даже некоторая тяжеловесность лица и фигуры. Но взгляд помещицы был таким угрюмым, что Ида усомнилась, так ли Эвфалия хотела увидать ее.

– Чертова шлюха, – вместо приветствия фыркнула помещица. – Готова спорить, ты и думать обо мне забыла и пришла только когда потребовались деньги.

– Я думала, это ты не захочешь меня видеть, – не осталась в долгу Ида. – Ведь я чертова шлюха, а ты дочка Драгацеза.

– Ты дура, а не шлюха, – заключила Эвфалия, – я же сказала, что всегда буду тебе рада, тупая овца.

Их разговор выглядел бы странно для любого, кто не знал, что Эвфалия ругается как дышит.

– Ладно, – наконец, махнула рукой подруга, – ты такая милая, что я даже разозлиться толком не могу. Я обещала, что отец щедро вознаградит тебя за мое спасение, ну, говори, сколько ты хочешь? Тысячу золотых? Две? Пять?

Названные суммы были для Иды невероятно велики, от баснословных богатств, которые Эвфалия готова была выложить перед ней, она на миг забыла, зачем пришла. Но подруга называла огромные числа небрежно и тоскливо, весь ее вид был на удивление мрачным, мрачнее даже, чем тогда, весной, когда сознание предательства дошло до нее. В душу закралось дурное предчувствие.

– У тебя что-то случилось, моя госпожа? – осторожно спросила Ида.

– Случилось, – мрачно уронила Эвфалия. – Посмотри, что я пью.

Ида с опаской склонилась над чашей, потянула носом.

– Гранатовый сок? – недоуменно спросила она.

Эвфалия кивнула с таким видом, будто заливала себе в глотку отраву.

– Мне не видать вина еще полгода, – произнесла она убитым голосом, как если бы у нее на глазах зарезали всю семью, – пока не рожу.

– Пока не... что? О, госпожа моя, как я рада, как рада! – Ида бросилась обнимать и целовать подругу, и только потом ей пришло в голову спросить: – А как... а от кого?

– Людям скажут, что от этого ублюдка Мелиссина, – дернула плечом Эвфалия, – а на деле от Ингольфа Огненного Вепря, главы императорских гвардейцев.

Ида понадеялась, что при этом известии у нее не слишком вытянулось лицо. Немесий Драгацез, очевидно, без ума любил свою дочь, раз позволял такие выходки.

– Он же варвар. – Ида не могла поверить, что Эвфалия, питавшая к чужеземцам не больше уважения, чем к дворовым псам, могла спать с наемником халога.

– Ну да, – с печалью, которой Ида никогда еще не слышала в ее голосе, отозвалась та, – но в постели, как выяснилось, неплох. Да и вряд ли бы он оставил меня на сожжение еретикам.

Это точно, подумалось Иде. Честность и преданность халога были известны далеко за морями. Она подумала вдруг, что дитя, которое родит Эвфалия, будет по крови вполне себе намдалени – ведь народ с восточных островов являл собой помесь видессиан с халога. Но Ида не стала этого говорить, сочтя, что Эвфалии шутка не покажется веселой. Сейчас, когда она была разлучена с любимым напитком, вообще мало что ее веселило. И все же у Иды было чем ее взбодрить.

– Не печалься, госпожа моя, ведь я пришла к тебе с новостью, которая уж точно не оставит тебя равнодушной.

Эвфалия подняла на нее взгляд, полный тоскливого безразличия, будто бросала вызов любой новости, которую Ида считала важной.

– Я знаю, где твой муж. Вернее, где он будет завтра на закате.

Пелена безразличия в глазах Эвфалии дернулась, за ней проглянул живой интерес.

– Продолжай.

– Сегодня я встретилась с человеком, который назвал себя Милтиадом Мелиссином и все убивался по жене, погибшей в сожженной крепости. Так горько убивался, что выпросил у меня поцелуй и согласился завтра на любовное свидание.

– Чертов ублюдок, – сплюнула Эвфалия, – чтоб его стручок отсох и отвалился.

– Я назначила встречу завтра на закате на мосту через бывший лебяжий пруд – это не так далеко отсюда.

Эвфалия вскочила, резко отставив чашу.

– Я так и знала! Объяви мы на него охоту, этот червяк никогда б не выполз на свет! Маэджа! – рявкнула она так, что Ида подпрыгнула.

На пороге тут же появилась похожая на макуранку прислужница.

– Иди к моему отцу, скажи, что чертов предатель завтра на закате придет на мост на лебяжьем пруду на свидание с потаскухой. Пусть его встретят как он того заслуживает!

– К его чести я должна сказать, что мы познакомились, когда я звала на помощь, чтобы вынуть из петли самоубийцу. Твой муж прибежал ко мне с обнаженной саблей и верно, думал, что на меня напали. Он мог и просто пройти мимо, ведь был один, а бандитов могло оказаться много...

– Чушь! – отрезала Эвфалия. – Просто решил спасти девицу от насильников, чтоб самому затащить в постель. Он любит выглядеть героем, а девки ведутся как дуры.

Ида пожала плечами. Эвфалии там не было, и она была пристрастна.

– Что ж, ты и вправду меня взбодрила. – Уныние исчезло из голоса подруги, и он заметно окреп. – Ну, проси чего хочешь! Денег? Тканей? Драгоценных камней? Я все тебе дам! А хочешь – иди ко мне в услужение. Тогда мы каждый день сможем видеться, да и тебе не придется раздвигать ноги перед варварами за пару золотых.

Эвфалия, ослепленная своим могуществом, предлагала от чистого сердца и вовсе не стремилась обидеть Иду. Она понимала это, и все же – пойти в служанки! Быть может, четыре года назад, едва покинув родительский дом, она с радостью приняла бы это предложение. Но не теперь, когда никто не вправе указывать ей, что делать и с кем знаться. Понимала Ида, впрочем, и другое: если она скажет, что ей больше нравится раздвигать ноги перед варварами, то оскорбит подругу до глубины души. Потому она отвечала:

– Еще недавно я бы с радостью пошла к тебе. Но теперь мне подвернулся случай удачно выйти замуж, и я не хочу его упустить.

– Не смеши меня! – дернула плечом Эвфалия. – Какое замужество может быть удачней, чем жизнь в моем доме! Ты что, собралась за одного из твоих наемников?

– А вот и не угадала! Он скорее твоего круга. Верней, из поместной знати.

Ида подумала, что Далассин простил бы ей эту маленькую ложь.

– А, завлекла богатенького? – ухмыльнулась Эвфалия. – Хорошо же ты его окрутила, раз ему плевать, чем ты зарабатываешь на жизнь.

– Он не знает, – призналась Ида.

Эвфалия посмотрела на нее удивленно, в ее взгляде почудилось Иде невольное уважение.

– А ты хитрее, чем я думала. Что ж, удачи тебе. Хотя... – она безнадежно махнула рукой, – вся эта сельская знать одинакова. Мелочные вздорные людишки. Сегодня кичатся своим богатством, а завтра на тебя рухнет сгоревший дом или проснешься в руках у еретиков.

При этих словах взгляд Эвфалии стал безжизненным и отрешенным, будто они предназначались совсем не Иде.

Осень венчальная

– А генерал Бакуриани, вспомни этого ублюдка! – воскликнула Эвфалия, взмахнув чашей. Гранатового сока в той давно уже не было, иначе он обрызгал бы Иду.

– Кто это?

– Да что ты вообще знаешь, тупая шлюха! Это шакал и мятежник, тоже хотел устроить свой тощий зад на троне и обратился за помощью к намдаленским пиратам. Говорят, ему отрубили уши и нос, и голова его сделалась круглой как яйцо, и ее можно было катить. Забавно, да?

– Ага, – без всякого воодушевления кивнула Ида.

Вот уже десять дней гостила она у подруги, вот уже десять дней шли подобные разговоры. Ида вышивала, Эвфалия расхаживала взад-вперед по комнате, и ни к чему не приходили они, кроме мыслей об еще одной нелепой расправе.

Слуги Драгацезов схватили Мелиссина на мосту, когда тот ждал Иду. Немесий Драгацез хотел сразу же отрубить ему голову, но Эвфалия сказала, что сама хочет придумать мужу казнь, и Мелиссина держали узником в одной из башен дома. Но время шло, Эвфалии ничего не приходило в голову. Изо дня в день она расхаживала по спальне, злясь на саму себя, но так и не могла решиться воплотить ни одно из своих кровожадных мечтаний. Быть может, дитя под сердцем сделало ее мягче, а может, она сама по себе не была жестока.

– Черт побери, мне жаль этого ублюдка! – наконец, призналась она. – Но не могу же я простить его и отпустить, когда за его предательство и смерти мало!

– Хочешь, я спрошу у кого-нибудь из намдалени, как бы они поступили? – предложила Ида. – Они не жестоки, но и в особой мягкости не замечены.

– Когда мне станет дело до мнения варваров, я дам знать, – кисло отвечала Эвфалия.

Ида пожала плечами. Она решила все же обратиться к намдалени, а ответ, что придется ей по душе, выдать за свой, коли уж подруга не хочет прислушаться к варварам.

Возможность ей вскоре представилась. Получив пять тысяч золотых от Драгацезов – Ида не знала, куда девать такую гору денег – она могла позволить себе скупить едва не весь рынок площади Паламос, и потому тратила не задумываясь. Беленый лен, хлопок, шелк плотный и тончайший – Ида не представляла, когда будет шить из всего этого, впрочем, теперь, наверное, она могла бы и не прикасаться к игле, а заказать наряды у лучших портных столицы. Какой-то частью разума она пыталась сказать себе, что, быть может, не стоит так легкомысленно относиться к свалившемуся на нее богатству. Наверное, нужно купить дом с садом, чтобы обеспечить себе пристойную жизнь в будущем. Но денег было так много, что думать о серьезных покупках не хотелось. Ида решила вернуться к этой мысли позже.

Когда толстый Фокий подал ей четыре отреза крашеного шелка, Ида услышала позади веселый голос:

– Гляжу, дела идут неплохо, милая Ида.

– Мой господин! – Она радостно обернулась и едва не столкнулась нос к носу с Далассином.

Он подал ей руку, и они пошли рядом. Даже радость от траты денег притуплялась для нее в его обществе, и потому Ида больше не смотрела на торговые ряды. Ей стало внезапно любопытно: Далассин легко находит ее в столице, а где живет он сам?

– Не сочти, что я набиваюсь к тебе в гости, мой господин, но ты знаешь, где я живу и где бываю, а я, хоть и была в твоем поместье, не представляю, где твой дом в городе. Наверное, ты живешь в богатом квартале.

– Ну да, – усмехнулся Далассин, но как-то невесело.

На этом он замолчал, и Ида подумала, что мысль о столичном жилье почему-то не радует его. В иной раз она перевела бы разговор на что-то другое, дабы не тяготить собеседника, но сейчас ей было так любопытно, что она спросила с редкой настойчивостью:

– Будет ли и мне позволено узнать, где ты живешь, мой господин? Или это большая тайна?

– Нет никакой тайны, – махнул рукой Далассин. – Я живу в императорском квартале. Видишь ли, милая Ида, у меня нет дома в столице. Я бы с радостью снимал жилье, но государь наш Туризин Гавр, видно, не слишком доверяет мне и потому держит поблизости, как своих наемников.

– О... – не зная, что сказать, пробормотала Ида.

Одно было ясно: Далассин живет в дворцовом комплексе. В том самом, куда она не хотела переселиться, боясь расстаться с ним. Императорский квартал велик, подумала Ида, вряд ли видессианская знать, которую Император призывает в столицу, живет рядом с наемниками. И все же недостаточно велик, чтобы им не встретиться. Ида готова была прямо сейчас бежать к намдалени и сказать, что готова принять их предложение. Останавливала ее только мысль о том, как она объяснит Далассину свое сожительство с чужеземцами. Даже если она скажет, что ей предложили место врача, вряд ли он обрадуется тому, что Ида обратила свое искусство на чужаков.

Среди площадной толпы она увидела Баили из Экризи и окликнула его, вспомнив, о чем еще хотела спросить намдалени. Баили заулыбался, увидав ее, и, приблизившись, коротко кивнул Далассину. Он уже видел Далассина и знал его, но, будучи одним из офицеров Дракса, не питал к нему такой явной неприязни, как намдалени Аптранда. Далассин кивнул в ответ. Лицо его не светилось дружелюбием, но не выражало и презрения, часто проступавшего на лицах видессиан в присутствии варваров. Иде было довольно и этого.

– Господин мой, как хорошо, что мы встретились, – заулыбалась Ида. – Я не задержу тебя надолго, хочу задать только один вопрос. Быть может, он покажется тебе странным.

И она рассказала историю Мелиссина. Баили уже слышал об Эвфалии и ее муже, поэтому рассказ вышел короче, чем мог бы.

– Ты хочешь знать, как бы я поступил на месте Драгацезов, милая Ида? Я отправил бы его в гарнизон на западе, где рыскают йезды и где вероятность погибнуть была бы у него та же, что у его запертой в погребе жены. Я бы, может, взял его с нами, будь он намдалени.

– С вами? Куда?

Баили коротко улыбнулся:

– У государя, видимо, истощилась казна, потому он не хочет дождаться весны, чтобы заполучить золота Кизика. Пока не пал снег, конница барона Дракса должна добраться до города, выбить оттуда йездов и удерживать город и копи всю зиму.

Чудно, мрачно подумала Ида. Похоже, теперь ей лицом к лицу придется столкнуться с людьми – да люди ли то вообще! – кто принес в жертву Скотосу целое селение. А в случае успеха – встретить зимние праздники в полуразрушенном провинциальном городишке с йездами под боком.

Баили, видя, как она помрачнела, спросил, что ее встревожило.

– Так, дурные мысли, – улыбнулась она. – Скажи тогда мне точно, когда вы выступаете, чтобы я приготовилась отбыть с вами.

Далассин взглянул на Иду с недоумением, Баили, казалось, тоже был удивлен ее словами.

– Ты хочешь отправиться с нами, милая Ида?

– А что, вы будете не рады меня видеть? – шутливо поинтересовалась она.

– Конечно, рады! – воскликнул Баили, и оттого, что в голосе его были равно радость и сомнение, он прозвучал смятенно.

– Не так быстро, намдалени, – насмешливо произнес Далассин. – Не думаю, что этой осенью Ида куда-то уедет. Быть может, ты еще не знаешь, так позволь сообщить, что Ида моя невеста и после Дня зимы станет мне женой. Не думаю, что у нее останется время разъезжать с вами по стране.

Если Баили, услыхав слова Иды, и был удивлен, это чувство не шло ни в какое сравнение с тем, что отразилось на его лице после слов Далассина. В глазах его мелькнуло такое глубокое изумление, что Ида испугалась, как бы Баили не выдал ее тайны, и уставилась на него умоляющим взглядом, без слов заклиная: молчи. Баили, надо отдать ему должное, быстро совладал с собой. Изумление на его лице сменилось вежливым любопытством. Но справиться с голосом ему было, несомненно, труднее, чем с лицом. Когда Баили заговорил, голос его звучал странно и совсем не подходил сказанному.

– Я и вправду не знал об этом. Что ж, в таком случае мне остается только пожелать вам счастья. Ида добрая женщина и верный друг, кому она достанется – тот может полагать себя счастливцем.

– Не волнуйся, намдалени, я прекрасно знаю, как мне повезло, – самоуверенно заявил Далассин. – И за Иду не переживай, я позабочусь о ней.

Баили едва кивнул ему, тепло попрощался с Идой и пошел прочь. Только потеряв его из виду, Ида смогла выдохнуть и рассмеяться.

– Лучше этой шутки, господин мой, я еще не слыхала! Какое у него было лицо! Сказать по правде, я тоже однажды соврала, что ты мой жених – чтоб не идти в услужение к Эвфалии Мелиссине и не обидеть ее. Теперь-то ты на меня не рассердишься!

Далассин смотрел на ее веселое лицо, и улыбка его была теплее солнца.

– Шутил я или нет, милая Ида, решать тебе, – наконец, сказал он.

– Что? – засмеялась она прежде, чем смысл этих слов дошел до нее.

– Хочешь быть моей женой? – просто спросил Далассин.

Ида почувствовала себя как бедняга Баили. Но совладать с собой у нее получилось не в пример хуже.

– Чт... н... но я же... а ты...

– Ты спасла мне жизнь и принесла мне удачу. Точно так же ты принесешь удачу всему моему роду. Ты самим Фосом послана была мне, и я был бы круглый дурак, если бы упустил тебя. Я же не девица на выданье, я глава рода Далассинов и сам могу решить, на ком жениться!

– Но я же тебе совсем не нравлюсь! – наконец, воскликнула Ида. – Сколько раз оставались мы наедине, а ты и попытки не сделал ко мне прикоснуться! Зачем брать женщину, которую не хочешь?

– О чем ты говоришь! Кому ты вообще можешь не нравиться! Ты теплая, ты мягкая, тебя всечасно хочется обнимать и целовать, больше всякой победы на поле боя я был бы рад видеть, как ты открываешь глаза рядом со мной, как расчесываешь волосы, как ласкаешь наших детей!

Сердце сильно забилось. Никто прежде не говорил Иде ничего подобного. Далассин произнес уже мягче:

– Я не прикасался к тебе, потому что не хотел обидеть. Не хотел, чтобы ты решила, будто только твое тело мне и нужно.

Ида усмехнулась про себя. Но все это как-то слишком далеко зашло, чтобы можно было дальше молчать.

– Я не все сказала тебе, – осторожно произнесла она. – Дело в том, что... как бы сказать... у меня были до тебя мужчины.

– А, ерунда, – беспечно отмахнулся Далассин. – Я догадывался, что у простолюдинов нравы попроще, чем у знати, да и ты не выглядишь женщиной, для которой любовь мужчины в новинку.

Ты не представляешь, насколько не в новинку, подумала Ида, но продолжать не стала, успокоив совесть тем, что все же предупредила Далассина, а уж как он понял ее слова – то его дело.

– Подумай над моим предложением, – улыбнулся Далассин. – Я не прошу отвечать сейчас.

– Я согласна! – не думая, воскликнула Ида.

Да и как можно было ответить иначе. Чудесная будущая жизнь как наяву встала у нее перед глазами. Жить в поместье Далассинов, где все были к ней так добры! Просыпаться с возлюбленным в одной постели, гулять по цитрусовым рощам, играть с девочками в саду, а там и собственные дети будут у нее! Все это казалось вчерашней шлюхе чудесным сном.

Далассин просиял.

– Вот и славно. Тогда позволь сделать тебе подарок по случаю нашей помолвки. – И он, ухватив ее за запястье, потянул в сторону ювелирной лавки.

... Домой Ида возвращалась едва не танцуя. Она считала свою жизнь весьма недурной, но никогда прежде не ощущала такой радости и воодушевления. В сумке, под отрезами шелка, лежало тяжелое золотое ожерелье с рубинами. Камни были так прозрачны, что чудилось, будто внутрь них можно смотреть как в воду. И оттого, что это была просто игра света, казались еще прекраснее. Украшение она решила носить, когда уедет в поместье: в городе сновало множество воришек, некоторые из них были так умелы, что могли стащить драгоценность с чужой шеи или руки, не обратив на себя внимания.

– После Дня зимы, – обещал Далассин, – я попрошу Императора, чтобы он отпустил меня хотя бы на три месяца. Тогда мы уедем в поместье и там поженимся. Жениться в новом году – доброе предзнаменование.

Напевая веселую песенку, Ида поднялась в свои комнаты. Зенона, как обычно, стоявшая на своей лестнице, посмотрела на соседку как на сумасшедшую. Но с Зеноной они вскоре расстанутся – приятное дополнение к замужеству. Лучезарно улыбнувшись соседке – сегодня она готова была одарить улыбками даже йездов – Ида закрыла за собой дверь и уселась за вышивание. Она взяла одну из незаконченных работ, где на черном бархате красной, зеленой и белой нитями вышивала сад. Ничего другого не могла бы она сегодня вышить – в голове были только ветви, птицы и цветы, как на пологе над постелью в доме, который скоро будет ее.

... В своей беспечной радости Ида совсем забыла об Эвфалии и ее беде и пришла к подруге только через несколько дней. Услышав предложение Баили, которое Ида, естественно, выдала за свое, помещица только рукой махнула.

– Так и знала, что ты ходила к своим варварам. У меня есть мысль получше. Вот, послушай.

Мыслью получше оказалось втоптать в грязь самое имя Мелиссина и отпустить его на все четыре стороны. На следующий день после этих слов слуги Драгацезов вывели своего пленника на площадь Паламос, к Веховому камню. Ида пришла на место наказания, но Эвфалия осталась дома. Быть может, она вообще не желала видеть бывшего мужа. А может, измученная долгим выбором, не имела ни сил, ни желания смотреть на исполнение своего приказа. Довольно было и того, что она его отдала.

Мелиссин выглядел мрачным, но как будто не носил следов побоев – Ида заметила только сходящий синяк на скуле. Немесий Драгацез, верно, послушал дочь и не причинил бывшему зятю никакого вреда. У Вехового камня, рядом с головами государственных преступников – от многих из них почти ничего не осталось – установили позорный столб. Прибитая к нему табличка гласила: «Милтиад Мелиссин, заперший жену в доме, который должны были сжечь наемники намдалени, сам же сбежавший, дабы жениться снова». Ида подумала, что эта табличка приведет в гнев скорее городских женщин. И верно – еще прежде, чем запылал костер, чем вину Мелиссина успели огласить Драгацезы, тучная, богато одетая женщина, верно, купчиха, остановилась у столба и, прочитав надпись, разразилась проклятиями:

– Чертов ублюдок! Надеюсь, твои яйца сварят в кипятке!

На ее вопли подтянулись любопытствующие, вскоре у Вехового камня собралась небольшая толпа. К головам на копьях народ привык, казненные мятежники вовсе не занимали их, а вот драматичная история четы Мелиссинов была куда увлекательнее. Кто не умел читать, спрашивал у грамотных, вскоре содержание таблички стало известно всем собравшимся. Тут и там слышалось:

– Самого бы его отдать еретикам!

– Кто знает, что там за жена...

– А он не промах, могло и выйти!

– А ты что его защищаешь, сам так делаешь?

– Да смотри, его сожгут, наверное...

Небольшой костер, сложенный неподалеку, явно не предназначался затем, чтобы кого-то на нем сжечь, но народное воображение раздуло пламя едва не до небес.

Наконец, один из слуг Драгацезов, плечистый мрачный детина с короткой жесткой бородой, гаркнул:

– Дамиан!

Тотчас по его правую руку вырос щуплый музыкант с лютней, уселся прямо на камни и, тронув костяным плектром струны, затянул глубоким, хорошо поставленным голосом, так не вязавшимся с его неказистым видом:

Кто топит несчастливый брак в разбавленном вине,

А кто боится досадить влиятельной родне,

Тот сотню мер изобретет, томясь тоской, пока

Свое намеренье свершить не даст чужим рукам.

Толпа радостно захлопала в ладоши, приветствуя новое развлечение. Ида тоже заулыбалась: Драгацезы, очевидно, заплатили этому певцу – а там, глядишь, не только этому – чтобы те превратили преступление Мелиссина в веселую песенку. Так оно и вправду запомнится многим – казни стираются из памяти за пару дней, а песню, засевшую в голове, человек напевает постоянно.

Рослый детина опустил в костер длинный стержень с чуть вогнутой металлической пластинкой на конце. Эвфалия поделилась с Идой некоторыми подробностями своего замысла, и Ида знала, что на пластинке выгравированы слова: «бросил жену на сожжение еретикам».

– Гордись, пес, – прорычал детина, – это клеймо сделали для тебя одного.

Да уж, подумала Ида, такой своеобразной метки ни у кого больше не будет. Когда железо достаточно накалилось, четверо слуг Драгацезов схватили Мелиссина. Двое удерживали его за плечи, а еще двое вытянули вперед его левую руку с раскрытой ладонью. Рослый детина, перехватив прут поудобнее, с силой вдавил пластинку в ладонь жертвы. Запахло паленым мясом. Мелиссин закричал.

– Вторую руку, – прорычал палач, вновь опуская прут в костер.

Ида заметила среди собравшихся Тейю, сына Хильдебада. Намдалени выделялся среди видессиан не только одеждой и ростом, но и выражением отвращения, мало вязавшимся с праздным любопытством толпы. Ида подошла к нему.

– Как тебе правосудие преданной жены? – полюбопытствовала она.

– Правосудие? – Тейя посмотрел на нее как на сумасшедшую. – Я бы скорее умер, чем стоял сейчас там.

– Охотно верю. Но если бы ты знал, какие еще мысли бродили у нее в голове! С беднягой Мелиссином обошлись весьма милосердно.

– Сколько ни живу в Видессе, так и не привык к местной жестокости, – мотнул головой Тейя. – Ты смотришь на нее изнутри, потому и не видишь. Но если бы вы, имперцы, хотя бы раз взглянули на себя со стороны, то увидали бы, как омерзительны ваши обычаи. Вы казните и калечите людей – и обставляете это как развлекательное зрелище. Вы уничтожаете человека – и выдаете это за милосердие. А когда дело доходит до вас самих, скулите и воете, как шакалы.

Как ни любила Ида намдалени, их разглагольствования о том, как дурны нравы Видесса, были подчас невыносимы.

– Ты разве не слышал, в чем его обвиняют? – резче, чем хотела, спросила она. – Ты же был там! Ты сам сбил замок, ты вынес ее из погреба, как ты можешь теперь его оправдывать!

– Я его не оправдываю! Но почему было не послать его на запад биться с йездами, а не издеваться прилюдно.

Ида подумала, что Тейя говорит почти как Баили.

С этими словами намдалени пошел прочь. Мелиссину уже выжгли клейма на обеих ладонях и связали руки позади столба. Из раны на левом виске густо стекала кровь – кто-то из толпы бросил в него камень. Ида подумала, то, наверное, была толстая купчиха, громче всех возмущавшаяся его преступлению. Слуги Драгацезов потушили костер, музыкант с лютней в обнимку пошел дальше по площади, распевая:

Одевшись женщиной, бежал, спасая свой живот,

В надежде, что горящий дом супругу погребет...

У столба почти никого не осталось. Иде тоже лучше было бы уйти, но то ли слова Тейи все же задели ее, то ли природная сострадательность взяла верх – она подошла к Мелиссину. Тот перевел на нее затуманенный взгляд.

– А, – невесело усмехнулся он, – это ты. Я пришел к тебе на помощь, а ты обманула меня. Впрочем, если я бросил Эвфалию умирать, с чего теперь удивляться, что меня предала случайная девка.

Он говорил медленно и отстраненно, будто смертельно устал. Ида осторожно прикоснулась к его лицу и стерла рукавом кровь, стекающую из раны.

– Если ваша новая жена вас любит, то останется с вами, – мягко произнесла она.

Ей представился вдруг Далассин – в столь же жалком положении, растерявший всю свою гордыню, Далассин, чье имя пели по улицам, смеясь, чьи руки навсегда унесли память о совершенном преступлении – Иде даже в голову не пришло бы прогнать его. Мелиссин хмыкнул, но ничего не ответил.

– Принести вам воды?

– Если можешь.

– Хорошо, я сейчас.

Ида едва не сказала «подождите здесь», но вовремя прикусила язык.

Воду можно было набрать из кранов над фонтанами, но у нее не было никакого сосуда, чтобы его наполнить. Ида решила заскочить в таверну Мокия и попросить кружечку воды – уж в этой скромной просьбе знакомый трактирщик не откажет. Мелиссину, конечно, придется подождать, да куда он денется! Ида надеялась только, что на площади больше никто не примет близко к сердцу надпись над его головой и не забросает несчастного камнями.

Входя в таверну, Ида все еще думала о Мелиссине – в этой истории, уместившейся на маленькой табличке над позорным столбом, и вправду было о чем поразмыслить.

В таверне, как всегда у Мокия, было многолюдно. У самого входа что-то оживленно обсуждали несколько хатришей – на столе перед ними лежала шапка, в ней Ида заметила блеск золота. По левую руку от нее сидела за столом красивая молодая женщина, вероятно, блудница, потому как с ней не было ни слуги, никакого сопровождения. Ее рассеянный, чуть мечтательный взгляд блуждал по собравшимся, не останавливаясь ни на ком. Увидела она и Виттерика из Экризи в странном для наемника обществе – рядом с ним сидел толстый как бочка посол Татагуша. Что ж, подумала Ида, послы, как и чужеземные войска, живут в дворцовом комплексе, что мешает им знать друг друга. Мокий за своей стойкой что-то втолковывал щуплому видессианину с лисьими черными глазами. Пышногрудая Гермиона, одна из его работниц, как раз проскользнула мимо Виттерика и его приятеля. Посол и бровью не повел, но взгляд Виттерика сделался вдруг таким же рассеянным и мечтательным, как у блудницы.

Худощавый видессианин, с которым разговаривал Мокий, вдруг отвернулся от собеседника, достал неведомо откуда лютню и, усевшись на табурет перед стойкой, затянул:

Кто топит несчастливый брак в разбавленном вине,

А кто боится досадить влиятельной родне…

И в этот миг – неожиданно, как то всегда бывает – Ида осознала с кристальной ясностью, что видит все это, быть может, в последний раз. Сказав Далассину «да», она так много и так радостно думала о том, что у нее будет, что совсем не задалась вопросом, чего у нее не будет. Не будет ее города, ее наемников, господина Нейпа, веселых посиделок в тавернах, этого грубоватого тепла, диковинной иноземной речи, глупых шуток, огненного взора божества с купола храма – всего, что составляло ее жизнь. Ида слушала дурацкую песню о Мелиссине и стояла ни трезва ни пьяна, задохнувшись от любви и боли. Мокий перевел на нее взгляд и, видно, встревоженный выражением ее лица, подошел к ней.

– Ты как призрак увидела. Что случилось?

– Мне нужна кружка воды, – деревянным голосом произнесла Ида. – Я заберу ее, а потом верну.

Мокий посмотрел на нее удивленно, но все же отошел за стойку и, склонившись над бочкой с краником, подал Иде большую кружку.

… Потянувшиеся за наказанием Мелиссина дни превратились для Иды в дурную бесконечность. В ее голове словно жили два человека, и оба хотели разного. Одна ее часть говорила: хватит! Ты столько дала этим наемникам, ты была им другом и любовницей, женой, сестрой, осведомителем, переводчиком, родная мать для иных делает меньше! Полно, натешилась, пора строить собственное будущее! Далассин видит в тебе мать своих детей, продолжательницу древнего рода, а для варваров ты просто одна из сотен столичных шлюх. Другая часть Иды ехидно вопрошала голосом Пакимера: ты у всех спрашивала? Все равно, возражала первая, в жизни наемника мало места доброй памяти. Еще не одну блудницу познают они, еще не один человек спасет им жизнь на поле боя, ты не дала им ничего, что не смог бы дать кто-нибудь другой, но Далассину – Далассину ты можешь это дать. Как только ты покинешь столицу, варвары о тебе позабудут: с глаз долой – из сердца вон.

И все же убедить себя в этом получалось плохо, радость помолвки омрачилась грядущей разлукой. Ида досадовала на себя, но спать ложилась в растрепанных чувствах.

В одну из таких тревожных ночей она увидала намдалени.

Страшным приливом, лавиной, сходящей с гор, неслась к ней тяжелая конница. Все копья были словно нацелены Иде в грудь, а она стояла, не в силах пошевелиться, самое дыхание жизни замерло в ней. А под ее ногами дрожала и стонала земля, и слышалось Иде в каждом ее стоне: прочь! прочь!

Она проснулась в поту, с бешено бьющимся сердцем. Темнота и тишина на миг оглушили ее. Это все был просто сон, вполовину не такой страшный, какой была, верно, настоящая атака тяжелой конницы. Сердце постепенно унималось, но засевшее внутри беспокойство никуда не делось. Ида хотела по привычке уткнуться в плечо спавшему рядом, но она была в постели одна. Да уж, невесело усмехнулась Ида, вот она теперь и невеста.

Интересно, все ли девицы перед свадьбой так беспокойны? Она вспомнила, как Майя, узнав, что ее выдают за Пахиса, кричала и била посуду и грозилась уйти из дому – а сейчас вроде ничего, мирно живут. Он, правда, колотит ее иногда, так и Майя в долгу не остается. Ида подумала, что старшая сестра с ее мужем во многом похожи друг на друга. Как похожи они с Далассином любопытством и легким нравом.

... Далассин пришел к ней наутро, вежливо кивнув кислой Зеноне, дежурившей, как обычно, на своей лестнице. Живот соседки разросся уже так, что она носила его в руках, и Ида нет-нет, а и задумывалась, каково это – когда внутри тебя растет дитя.

– Я отправил матери сообщение о нашей помолвке. Филис и Элени придут в восторг – до самой зимы будет им что обсуждать.

Ида улыбнулась, вспомнив сестер Далассина. Но улыбка быстро сошла с ее лица, стоило ей услыхать новые слова:

– Ты видела мой дом, милая Ида, а я твоей семьи знать не знаю. Да и кто увозит невесту тайком от родных. Я хотел бы увидеться с твоим отцом, если ты не против.

О, конечно же, она была против! Сон с намдаленской конницей был вполовину не так страшен, как возможная встреча отца с Далассином. Если у матушки и сестер хватило бы ума держать язык за зубами, отец точно не преминул бы предупредить будущего зятя, на ком тот в самом деле собрался жениться.

– Это не лучшая мысль, – с виноватой улыбкой произнесла она. – Отец не слишком жалует меня после того как я... после того как я ушла из дома и стала жить сама по себе. Ведь он уже подобрал мне жениха и рассчитывал, что я, как сестры, выйду замуж и нарожаю детей.

– А ты не хотела?

– Пока не встретила тебя – не хотела, – честно отвечала Ида.

Далассин покусал губу, но вскоре лицо его вновь озарилось улыбкой.

– Ладно, как пожелаешь. Если отцу нет до тебя дела, не будет в том большой обиды, чтобы забрать тебя без его ведома.

Ида просияла. Она хотела схватить ладонь Далассина и поцеловать, но подумала, что такое горячее проявление благодарности за, в общем-то, скромное одолжение могло его насторожить.

... Осень выдалась необыкновенно сухой и теплой и, даже подкатываясь к середине, мало уступала лету. Горожане относились к этому по-разному. Кто-то считал, что милосердный Фос обратил к богохранимому граду свой лучезарный лик и потому дарит их светом сверх меры. Кто-то, напротив, полагал, что слуги Скотоса приходят к власти, нарушая тем самым мировой порядок. Как бы то ни было, для Императора теплая осень оказалась как нельзя кстати – он стремился поскорее отправить латников Дракса на запад.

Чем ближе был день выступления войска, тем страшнее делались сны. С каждой ночью клин тяжелой конницы был к Иде все ближе, еще немного – и лица всадников станут различимы. Все чаще думала Ида, что случится, когда острие клина поравняется с ней. В иной раз она решила бы, что просто очнется, но кошмар с конницей повторялся из ночи в ночь, уступая место другим снам только после того как она просыпалась, будто предупреждал о чем-то. Томимая дурным предчувствием, Ида боялась ложиться спать, но что было неприятнее всего – стала опасаться и намдалени.

И все же ранним утром в день выступления войска она пришла проститься с ними. Не могла не прийти – ведь когда наемники вернутся, ее уже не будет в городе. А кого-то – Ида старалась об этом не думать – не будет и на земле.

Крупные намдаленские лошади казались ей похожими на чудищ. Из-за своих кошмаров Ида теперь сторонилась их и старалась обойти. Сейчас она, верно, не признала бы даже Эбру, на чьей спине проехала сотни верст. Но хоть лошади и пугали ее теперь, любви к их всадникам не могли избыть никакие кошмары. Она знала, что военные не любят слезных прощаний, чувствуя в них дурной знак, потому улыбалась и шутила, обнимала и целовала своих друзей – и даже тех, кого никогда прежде не видела, и все же сердце неприятно ныло от тоски и странной тянущей тревоги. С какой радостью она поехала бы сейчас с ними – навстречу йездам, чужому городу, полуголодной зиме – лишь бы избавиться от чувства, что видит друзей в последний раз.

Далассин обещал, что они будут приезжать в столицу. Но вряд ли он обрадуется, если жена станет таскаться к наемникам.

– Пускай милосердный Фос сделает так, чтобы мы увиделись снова, – сказала она, прощаясь с Драксом и Баили.

– Ты могла бы ему в этом помочь, если бы не выходила замуж, – угрюмо бросил Дракс.

Ида удивленно взглянула на него. Барон был скрытным человеком и редко позволял кому-либо знать, что у него на сердце. Светлые глаза, за которыми как будто плескалось море, не открывали никаких его мыслей. И хоть Иде было любопытно, что прячется за его невозмутимостью, она старалась лишний раз не лезть ему в душу, тем самым выказывая к нему уважение. Но теперь Дракс явно пребывал в дурном расположении духа. Ида попыталась ободрить его.

– Я буду приезжать в столицу. И обязательно увижусь с вами. Конечно, мы не сможем спать, как раньше, но в остальном я буду все та же Ида, и ничего не изменится во мне, кроме имени.

Но лицо Дракса не стало ничуть менее мрачным.

– Любопытно, как отнесется Император к тому, что жена бывшего мятежника дружит с наемниками, еще и столь мало достойными доверия. Не решит ли он, что твой муж хочет сесть на трон с нашей помощью и через тебя подбивает клинья, дабы самому не вызвать подозрений?

Его слова заставили Иду задуматься. Она не так уж много знала о дворцовых интригах, но Дракс, разбиравшийся в них куда лучше, был во многом прав. Видессиане следили за тем, чтобы намдалени не заводили себе друзей – во всяком случае, среди тех, кто имел хоть какое-то влияние в стране. Ида Киннама могла дружить с намдалени. Иде Далассине лучше вовсе не подавать им руки.

– Я не подумала об этом, – просто сказала она.

Говоря Далассину «да», она вообще мало о чем думала, и сейчас трудности вылезали одна за другой, омрачая картину будущего счастья. Ей следовало быть весьма осторожной с наемниками, чтобы на нее и ее новую семью не пало подозрения в измене.

– Я что-нибудь придумаю.

– Не слушай его, – сказал Баили с улыбкой, показавшейся Иде вымученной. – И никого не слушай. Ты достаточно сделала для нас, чтобы еще чего-то от тебя требовать. Иди своим собственным путем, уезжай из столицы и будь счастлива. Если правда все, что мне довелось слышать о Митилене Далассине, он сможет дать тебе больше, чем любой из нас. Сейчас тебе тяжело, но пройдет пара месяцев, и ты думать о нас забудешь, ведь мы всего лишь...

– Нет! – горячо воскликнула Ида. Баили удивленно взглянул на нее.

Он говорил сейчас ее же собственными словами. Всего лишь шлюха! Через пару месяцев и думать забудут. С глаз долой – из сердца вон.

– Нет, – уже тише проговорила Ида.

Как могли они думать, что были для нее лишь развлечением и способом заработка, когда она любила их, ласкала их детей, худо-бедно изъяснялась на островном диалекте, и самая жизнь ее казалась Иде благосклонной и нестрашной оттого, что они существовали на земле.

– Нет, – в третий раз повторила она.

Дракс как будто хотел что-то сказать, передумал, вскочил в седло и тронул коленом бок лошади, пуская коня шагом. Это был знак двигаться войску. Будто огромный червь, конница дернулась, встрепенулась и двинулась за своим предводителем. Ида молча пошла рядом. Вид намдалени на лошадях оживлял в памяти ее тревожные ночи, что-то неприятно скреблось в сердце, но сейчас это не имело значения.

Ей было тяжело. Никогда прежде Иде не приходилось делать выбора дольше, чем на одну ночь. Сейчас, когда ей предстояло выбрать на всю жизнь, она поняла, что не была к этому готова. Могла ли она, выходя на площадь четыре года назад, знать, чем все обернется. Могла ли знать, что станет женой знатного человека и продолжательницей древнего рода? Но и плата за это была велика.

Отплывали в суете. С намдалени отправлялась часть легкой конницы хаморов, и степняки, мало отягощенные дисциплиной, проспали. Брань капитанов, ожидающих нерадивых наемников, раздражение намдалени, долгожданное прибытие второй части войска на малорослых степных лошадках – хаморы совсем не выглядели пристыженными, возмущение оседлых людей в их глазах стоило немного – все это немало повеселило Иду. Но когда суда отошли от берега, тяжесть на сердце вернулась. Ида смотрела вслед кораблям, пока их можно было различить. Солнце давно поднялось в зенит, а она не чувствовала голода, да и жажда едва давала о себе знать.

Так недолго превратиться в одну из тех девиц, что чахнут от тоски, хотя имеют все и даже больше. Иде совершенно не хотелось на них походить, тем более сейчас, когда ей могла позавидовать любая девушка из родного квартала. И все же необходимость выбора угнетала ее. Чем дальше, тем больше Ида сознавала со всей ясностью, что не хочет его делать. Она любила Далассина по-особенному, не так, как всех, кого знала до него, но это не значило, что прежние друзья перестали быть ей важны. Ее сердца хватило бы на всех, и ее длинной жизни, и внимания, но сама мысль о том, чтобы предложить Далассину делить ее с наемниками, заставляла Иду содрогнуться.

Взгляд ее, бездумно блуждающий вдали, остановился на севшей на мель галере. Этот корабль прибило к берегу чуть севернее порта еще весной, во время битвы с адмиралом Бурафосом, и с тех пор никто, похоже, не озаботился тем, чтобы снять ее с мели. Возможно, подумала Ида, галера получила столь тяжелые увечья, что ее нельзя больше бросить в бой. Медленно переставляя ноги, она подошла к кораблю.

Издали галера казалось чудищем, прилегшим отдохнуть, но вблизи походила скорее на зверя, упавшего без сил, дабы умереть в одиночестве. Паруса ее бессильно обвисли, одна из мачт рухнула, сломав ограждение палубы. Дубовый корпус тут и там нес на себе отметины битв, и не все из них были получены в бою с Леймокером. На бортах виднелись следы крючьев, носовая фигура – сейчас уже нельзя было сказать, что именно она изображала – была разбита многочисленными таранами, видимая с берега часть киля погнулась как перешибленный человеческий хребет, словно галера напоролась на скалу.

Ее раны походили на шрамы старого воина. Этот гордый корабль прошел немало битв, и мог ли знать, что закончит свои дни не на дне морском, разбитый тараном, не в огне, облитый смолою и подожженный, а сгнивая заживо на мели, с которой его никто не потрудится стащить.

– Как тебя зовут? – пробормотала Ида, разумеется, не ожидая ответа.

Она обошла галеру сбоку и прочитала написанные некогда золотой краской, а ныне полустершиеся буквы.

– «Золотоносная жила», красивое имя. А я Ида, будем знакомы. – Она положила руку на облепленный песком форштевень.

Галера ожидаемо не ответила, но Иду позабавила беседа с кораблем. Она долго еще стояла, не торопясь отнять руку, разделяя с гибнущим судном его одиночество. Сейчас общество поверженного гиганта было ей нужнее человеческого, и она отчего-то знала – а может, просто хотела думать – что и галере было нужно ее присутствие.

... Ночь встретила ее очередным кошмаром с конницей. Теперь огромные лошади были так близко, что Ида различала лица всадников. Различала – но не узнавала никого из них. Это были совершенно незнакомые ей намдалени, лишь один раз показалось ей, что она видит Виттерика из Экризи. Впрочем, Ида не поручилась бы, что то не был просто обман зрения. Сосредоточенные, суровые, они как будто видели перед собой врага, а не ее, маленькую безобидную Иду. В какой глупой шутке, в каком страшном сне могли намдалени желать ей смерти?

Ни в каком.

Эта мысль словно пробудила Иду внутри сна. Нет и не будет такого случая, когда островной народ, не смутившись ни на миг, предал бы Иду смерти. Ни ее, ни каких-либо других женщин, даже случись врагу выставить их живым щитом. И то, что она не видела на лицах воинов смятения, а лишь холодную сосредоточенность, значило только одно: она видит сон. Просто глупый сон, насланный ее же глупым воображением. Это сознание развеселило и разозлило Иду, она махнула рукой, снимая наваждение. И конница исчезла, исчезло страшное поле, и Ида очутилась на берегу какого-то залива и стала смотреть совсем другой сон...

... Наутро ей хотелось с кем-нибудь поговорить. Все ее тревоги, мысли и терзания были слишком новы и слишком тяжелы, чтобы переживать их в одиночестве. Но стоило Иде только задуматься о том, с кем она могла бы поделиться сокровенной тайной своего сердца, она сразу ощутила себя одинокой и несчастной. Ни намдалени, никто из ее друзей-наемников не смог бы ее понять – не потому что они были глупыми варварами, но потому что были одной из сторон, борющихся в ее душе. По этой же причине она не могла обратиться к Далассину. Мать и сестры отдалились от нее так давно и так сильно, что Ида с трудом представляла себе, как смогла бы вести с ними откровенные разговоры. Грубость и безоглядная прямота Эвфалии тоже не слишком обрадовали бы сейчас Иду. Возможно, господин Нейпос, умный добрый Нейпос мог бы ее выслушать, но Иде было стыдно отвлекать ученого мужа глупыми девичьими переживаниями.

Кажется, впервые в жизни ощутила она подлинное одиночество.

– Вот чего я добилась, – сказала Ида в пустоту комнаты, – сижу на куче золота, невестой знатного человека, а ничего не радует меня. Видели бы сестры.

Она взяла с тумбы зеркальце в круглой дубовой оправе и взглянула на свое отражение. Собственное лицо показалось ей бледным и осунувшимся, будто всегдашняя легкость ушла из нее. Ида попыталась скорчить веселую рожицу, но вышло наиграно и как-то жалко, она опустила зеркало.

В столице оставался, пожалуй, только один собеседник, который не возражал против ее общества и не стал бы давать непрошеных советов. Одевшись, Ида пошла на берег Бычьего Брода.

«Золотоносная жила» лежала на песке, похожая на труп морского чудовища. Ида подошла к кораблю и уселась прямо на песок у форштевня.

– Вот и я, – объявила она, словно они договорились встретиться. – Скучал по мне?

Корабль ожидаемо не ответил.

– Знал бы ты, что мне сегодня снилось...

... К последней трети осени стало холодать. Солнце все еще всходило над городом в золоте и багрянце, но облаков становилось все больше, и мало у кого остались сомнения в том, что вскоре Фос скроет от людей свой лучезарный лик. Красный шар купался в розоватом мареве, когда Ида и Далассин прогуливались по рынку на площади Паламос. Ида куталась в легкий плащ и то и дело зевала. Несколько дней назад Зенона родила дочь, и девочка кричала так истошно, что могло показаться, будто мать нарочно ее мучает. Прочные дубовые двери и толстые стены дома в некоторой мере заглушали эти крики, но полностью заглушить их не могли даже восковые затычки. Иде казалось, Зенона просто мало берет девочку на руки – вот та и кричит, оставленная один на один с чужим неприютным миром. На миг она задалась вопросом, переживет ли девочка эту зиму.

Сейчас они выбирали ткань для свадебного платья. Вернее, выбирала Ида, а Далассин послушно платил за все, на что она ни указывала.

– А много будет гостей на нашей свадьбе? – полюбопытствовала она.

– Да не слишком, – пожал он плечами. – Едва сотня наберется, если звать всю родню. А ты, сердце мое, хочешь позвать кого-нибудь... – он запнулся на миг, но все же закончил, – из твоих друзей?

– Пожалуй, нет.

Ида с трудом могла представить, что позовет на свою свадьбу хоть кого-нибудь из тех, кого знала в столице. Варварам видессианская знать вряд ли обрадуется, родственники могут сболтнуть лишнего, отвлекать господина Нейпа от его дел и заставлять ехать два дня ради свадьбы одной из его многочисленных учеников глупо, да и Эвфалия с огромным животом вряд ли захочет несколько дней трястись в повозке.

Далассин чуть улыбнулся, Иде показалось, что удовлетворенно. Он явно ждал, что она захочет позвать намдалени, и Ида была благодарна ему уже за то, что он разрешил бы ей это сделать.

Мимо них, словно в ответ на ее мысли, пронесся на черной лошади кто-то из островитян – верно, гонец от Дракса. Ида отшатнулась так резко, что Далассин чуть не оступился, подхватив ее.

– Тише, сердце мое, – засмеялся он, прижав к себе вздрогнувшую Иду, – ты что же, боишься лошадей?

– Знаешь, – серьезно сказала Ида, – я думаю, ты очень храбрый человек. Тогда, под Гарсаврой, когда на тебя неслась конница, ты не только не побежал, но даже мог командовать войсками! А когда они мчались на меня, я стояла как столб и не думала даже о бегстве.

– Что? – смеясь, спросил Далассин, будто она сказала полную чушь. – Когда это на тебя неслась конница, милая Ида?

– А... – она махнула рукой, поняв, что и вправду сказала глупость, – страшные сны все время снились.

Но Далассина как будто встревожили ее слова, улыбка его погасла.

– Сны? И что в них было?

– Да ничего, говорю же, просто намдалени мчались, чтобы меня атаковать. Да я уже полмесяца их не вижу, какая разница, что там было, – отмахнулась Ида.

Но Далассин был явно обеспокоен ее словами. Он коротко обнял Иду, поцеловал в лоб и быстро попрощался, оставив ее посреди площади, растерянную и недоумевающую.

До вечера он так и не появился, зато ближе к сумеркам к Иде заглянул Фридигерн из Экризи – именно его Дракс послал к Императору с первым донесением. И, как оказалось, не только к Императору.

Иде было отчего-то приятно, что Фридигерн запомнил, где она живет, хотя был у нее лишь однажды. Она крепко обняла его, подала вина и хлеба с сыром. Теперь, когда она стала невестой Далассина, у нее почти не бывало гостей, и Ида обнаружила, что столь длительное одиночество угнетает ее. Она привыкла время от времени приводить кого-то в свой дом, и теперь, когда прежние занятия были для нее недоступны, поняла, что скучает. Фридигерн вручил ей свадебный подарок от барона – широкий золотой браслет с эмалевым рисунком. Рисунок изображал кошку, гоняющуюся за бабочкой. Кошка была на одной стороне браслета, а бабочка – на другой, так что несчастный зверь не мог ее поймать.

– Передай барону мою благодарность, – сердечно сказала Ида.

– Не спеши, – хитро улыбнулся Фридигерн. – Смотри.

И он нажал ногтем на бабочку.

С четырех сторон браслета вытянулись треугольные пластинки тонкого листового золота, сложившись в круглый рисунок, заключенный в браслет как в раму. На этом рисунке были уже не кошка и бабочка. Эти диковинные очертания Ида видела лишь однажды – в аудитории господина Нейпа, и тогда не спросила, что это, больше занятая своим уроком. Но теперь у нее было время рассмотреть изображение и главное – прочитать надписи, выполненные штрихами столь тонкими, что трудно было представить руку, могущую так расписать пластину.

– Пар... рд... Пардрайя, – медленно прочитала она. – А тут... Ш... Шаумкиил. Это же...

Это была карта мира. Всех земель, известных неведомому картографу. Были здесь степи, и горы Эрзерума, и острова Намдалена, и, конечно, Видесс с его столицей – столица была помечена крошечным рисунком Великого храма. И все это было так невероятно, что Ида едва не выронила браслет.

С глаз долой – из сердца вон, да? – ехидно вопросил внутри головы голос Пакимера. Да Ида и сама понимала, что погорячилась в прежних оценках: разве мало забот у командира наемников во время похода, чтобы думать о столичной шлюхе? Что Дракс хотел сказать ей этим подарком? И главное – где его достал.

– Мы нашли его в пригороде Кизика. И много чего еще нашли. Видно, люди уходили из тех мест в большой спешке. Правда, йезды почти все сожгли и разграбили, но, видать, не слишком усердствовали. В развалинах уцелело много занятных вещиц.

«А вы довершили то, что начали йезды», – подумала Ида, но вслух не сказала.

– Как идут ваши дела? – спросила она вместо этого. – Ты привез Императору послание – что в нем было? Все ли хорошо?

Фридигерн пожал плечами.

– Как сказать... мы не ожидали, что йезды построят вокруг города стену, а штурм всегда приносит много жертв. Так что мы расположились в пригородах и оцепили Кизик. Барон, видно, хочет ждать, пока они проголодаются и выйдут сдаваться, а это произойдет весьма скоро, как мне кажется – кочевники используют город только как золотую жилу, стада их далеко, да и грабить тут уже некого.

– Мне кажется, они скорее изжарят и съедят оставшихся горожан, – сказала Ида. – А потом возьмутся друг за друга. Во всяком случае, ничуть не удивлюсь, если так и будет. Может, барону и не доводилось видеть, что творят йезды, но я как-то зашла в деревню, которую они разорили. И много слышала от тех, кто участвовал в походе на Марагху, что они видели в оскверненных храмах.

Фридигерн поскреб подбородок.

– Может быть. Только что мы можем сделать? Штурм будет стоить нам очень дорого, а дай мы им обещание, что никого не тронем, если город сдастся, кто нам поверит? Йезды всякую добрую волю принимают за слабость.

– Пускай Фос дарует барону и его командирам мудрость и волю поступить наилучшим образом, – примирительно сказала Ида. – И пускай дарует намдалени легкую победу. Я не могу отправиться к вам, но пускай пребудут с вами мои молитвы.

... «Золотоносная жила», недавний и самый странный из ее друзей, по-прежнему ждала Иду на берегу. В последние недели именно к этому кораблю приходила Ида поведать о новостях, поделиться своими мыслями и просто посидеть в тишине. На берегу кипела жизнь, прибывали и уходили суда, но поверженную галеру отнесло далеко от доков, эта часть пляжа была почти пустынна.

– Слушай, – сказала вдруг Ида, хотя корабль и так не перебивал. – Я ведь целитель. Я могу лечить раны, и, хоть не слишком разбираюсь в устройстве кораблей, почему бы не попробовать. Может, я буду первым целителем, который сможет затягивать раны дерева.

Ей самой было смешно от своих слов, и все же эта мысль захватила Иду. Она положила обе ладони на форштевень и закрыла глаза.

Еще прежде, чем она успела сосредоточиться и понять, стоит ли вся эта затея продолжения, раздался голос:

– В последнее время я часто вижу вас здесь, госпожа. Вы кого-то ждете?

Сперва Иде показалось, что говорит корабль, от неожиданности и испуга она отняла руки и отскочила. Но то была не галера – говорил человек. Незнакомцу было на вид лет сорок пять, лицо его покрывал несходящий загар, а волосы и борода выгорели на солнце. Ида его не знала.

– Мои друзья уплыли биться с йездами, – просто отвечала она. – Но я хожу к кораблю. Мне кажется, ему одиноко доживать последние дни разбитым и никому не нужным.

Незнакомец взглянул на нее немного удивленно, и Ида подумала, что он, верно, счел ее странной. Но сейчас это не имело значения.

– Вы здесь работаете? – Иначе зачем бы ему самому часто приходить на берег, подумалось ей.

– Можно сказать и так, – отвечал незнакомец, и в голосе его ей послышалось затаенное веселье. – Адмирал Тарон Леймокер, дрангариос флота, к вашим услугам.

О Леймокере Ида, конечно, слышала. Именно он победил в морском сражении адмирала Бурафоса, когда Император освободил его из темницы. Голос у него был глубокий и хриплый, привыкший перекрикивать рев ветра и волн. Иде отчего-то подумалось, что этим голосом нельзя произнести ни одного лживого слова.

– «Золотоносная жила», – задумчиво проговорил он, – хороший корабль. Как-то он ходил со мной против намдаленских корсаров...

– Почему его так назвали? – полюбопытствовала Ида. – На нем перевозили золото?

Она тут же укорила себя за глупость, ведь галера – боевой корабль. Но Леймокер, кажется, ничуть не смутился ее вопросом.

– Имена кораблям, как и людям, часто дают не по их делам, а в надежде на счастливую судьбу. Этому судну прочили блестящее будущее. Но, – он развел руками, – его капитан принял сторону Бурафоса.

– Он погиб?

Иде казалось очевидным, что оставить свой корабль в столь жалком состоянии мог только тот, кого больше не было на земле.

– Да нет, – отвечал Леймокер. – Император простил капитанов Бурафоса, сейчас у него другая галера, «Огненный цветок».

Иде отчего-то сделалось грустно.

– Зачем же он тогда бросил «Золотоносную жилу»? Будь я капитаном, ни за что не предала бы свой корабль такой судьбе.

– Вам, верно, отсюда не видно, – сказал Леймокер, – но «Жила» тяжело повреждена. В битве ей почти разнесло корму, не думаю, чтобы она смогла снова выйти в море.

– Разве ее нельзя починить? – Ида плохо разбиралась в кораблях, но ей казалось, если судно не разломилось пополам, ничего еще не кончено.

– Полагаю, можно, – отвечал Леймокер, – но весьма невыгодно. Чем латать корму старого корабля, целесообразнее построить новый. Не думаю, что казна охотно даст на это средства, тем более сейчас, когда золото Кизика в руках йездов.

– Если дело только в деньгах, я могу заплатить! – воскликнула Ида. – Просто скажите, сколько это будет стоить.

Во взгляде Леймокера она уловила сомнение. В своем овечьем плаще, без всяких украшений, Ида не походила на человека, способного оплатить починку галеры.

– Тысячу золотых? Две? Пять? – Она заметила, что называет громадные суммы, как Эвфалия, с равнодушной горечью. Золото Драгацезов не дало ей могущества и права выбора, которые, как Иде казалось, она должна была обрести вместе с деньгами. Не избавило от печалей и тревог. Но от необходимости смотреть, как гниет на берегу брошенная галера – от этого золото могло ее избавить.

Леймокер, помолчав немного, отвечал:

– Если вы не шутите, госпожа, ваше вложение было бы весьма кстати. Если вы дадите мне время, я оценю ущерб, поговорю с мастерами и назову вам точную сумму. Но перед этим позволено ли мне будет узнать, от кого я собираюсь принять помощь?

– Я Ида Киннама, – быстро представилась Ида, укорив себя за то, что не сделала этого раньше. – Я живу в большом кирпичном доме в самом начале квартала красильщиков, что ближе к площади Паламос. Он принадлежит Юстину, торговцу шелком, а я живу на втором этаже, в западных комнатах.

Леймокер смотрел на нее как-то странно, будто два противоречивых стремления боролись в нем. Наконец, адмирал произнес:

– Я никогда не стремился учить других жизни, госпожа. Но, видит Фос, не могу не предостеречь вас, а вы уж решайте сами, как отнестись к моему совету. – Он увидел, должно быть, как вытянулось от удивления ее лицо, но продолжил: – Вы, быть может, купчиха, и тогда в моих словах для вас не будет смысла, но если кто-то из ваших родных имеет влияние при дворе, остерегайтесь намдалени и не зовите их вашими друзьями. И особенно сторонитесь барона Дракса – эта змея продаст родную мать, если удачно сторгуется.

Ида коротко улыбнулась. Слова адмирала отчего-то позабавили ее.

– Барон Дракс предостерегал меня о том же, – отвечала она. – Но не волнуйтесь, адмирал, никто из моих родных не имеет при дворе никакого влияния. Я всего лишь шлюха, которой повезло вовремя оказать услугу нужным людям – вот откуда все мое золото. – Она хотела пошутить, но голос прозвучал совсем невесело.

Леймокер открыл было рот, передумал, тряхнул головой и произнес медленно:

– Ладно. Видит Фос, я не хотел влезать в ваши дела. Я навещу вас через несколько дней, когда смогу точно назвать цену.

... Барон Дракс был не единственным желающим поднести Иде свадебный дар. Как-то поздним утром, когда она сидела на окне, глядя на огромную белую кошку, рыскающую под стеной дома, к ней заглянул Пакимер.

Ида радостно соскочила с окна и подбежала обнять его. Теперь, когда она была невеста, ей трудно было решить, стоит ли видеться с другими мужчинами. Она понятия не имела, как то было в обычае у знати, и не хотела опозорить Далассина. Потому радовалась, когда друзья сами к ней приходили.

Пакимер вручил ей пушистую лисью шапку, украшенную разноцветными лентами. Этот подарок был так нелеп, что Ида не сдержала усмешки, погрузив ладони в мягкий мех.

– Что смешного? Я сам застрелил эту лису, – с притворной обидой произнес хатриш, и улыбка Иды погасла. Ей стало жаль несчастное животное.

В последнее время настроение ее менялось так легко и часто, будто кто-то расшатал монолит радости, выбил из основания несущие камни. Но, не желая обижать Пакимера, она ласково поблагодарила его.

– Скажи, милая Ида, не ты ли всегда говорила, что мы друзья? – с хитрой ухмылкой вопросил хатриш.

– Чего ты хочешь? – рассмеялась Ида. В то, что Пакимер вдруг решил уточнить их отношения из любопытства, верилось с трудом.

– Я хочу побывать на твоей свадьбе, – тут же ответил он. – Мне кажется, это будет впечатляющее зрелище, не прощу себе, если не увижу.

– Вот уж не думала, что ты захочешь скучать на благородном сборище, где все считают тебя варваром. – Ида была так изумлена, что даже о вежливости на миг забыла.

– Вот уж не думал, что ты сама захочешь на нем скучать, – не остался в долгу Пакимер. – Особенно когда закончатся славословия и все заговорят о политике. А со мной тебе хотя бы будет веселее.

Ида усмехнулась.

– Пожалуй, ты прав. Только разве тебе не будет одиноко?

– Ну, я возьму с собой несколько ребят, – пожал плечами Пакимер.

Ида попыталась представить хатришей, в кожаных куртках и меховых шапках, среди надменной видессианской знати, и поняла, что меньше всего хочет увидеть это вживую.

– Не уверена, что это хорошая мысль, – осторожно сказала она. – Если кто-то из них напьется и сболтнет обо мне лишнего, моя семейная жизнь закончится, не начавшись.

– Того, кто станет болтать, я посажу на лошадь спиной вперед и пущу в поле, – непререкаемо заявил Пакимер.

– Ладно, как хочешь, – вздохнула Ида. – Я так часто спорю с тобой внутри моей головы, что мне совсем не хочется еще и наяву этим заниматься.

Пакимер взглянул на нее с любопытством.

– Правда? И что я говорю внутри твоей головы?

Ида слабо улыбнулась.

– Ты говоришь мне остаться в столице, а я говорю, что хочу выйти замуж и уехать на запад.

Пакимер недоуменно моргнул, затем расхохотался.

– Приятно, что ты столько обо мне думаешь. Только разве бы я так говорил, милая Ида? Я бы сказал: делай что хочешь. Хочешь – оставайся, хочешь – уезжай. Только меня не забудь позвать на свадьбу, – хитро улыбнулся он. – Или, может, ты меня стыдишься?

– Нет! – воскликнула Ида слишком поспешно, чтобы это прозвучало искренне. – Мне и в голову не пришло бы стыдиться дружбы ни с кем из в... из вас. – Она чуть было не сказала «из варваров», но Пакимер как будто понял, что едва не слетело с языка. Угол его рта дернулся – в густой бороде это было едва заметно.

– Ладно, – вздохнул он. – Наверное, я прошу невозможного. Твоя новая родня вряд ли будет от нас в большом восторге, да и о тебе могут плохо подумать.

Ида могла бы разубеждать его, но вместо этого только тяжело вздохнула. Хатриш был прав.

Пакимер взглянул на нее не без сочувствия.

– Да ты совсем расклеилась. К счастью, я знаю способ тебя взбодрить.

Ида криво усмехнулась:

– Попойка?

Пакимер пожал плечами:

– Могу предложить скачки.

– ... да, давай напьемся, – просто сказала Ида.

Она подумала на миг о Далассине и о том, что стремилась вести себя как благородная невеста, но сейчас ей было так тоскливо, что сама мысль о том, чтобы остаться дома в одиночестве и смотреть весь день в окно, казалась невыносима.

Пакимер выбрал таверну в квартале маляров, Ида никогда здесь не была. За одним из столов ее спутник увидел своих сородичей, и они подсели к хатришам. Один из них, Геза Катона, узнал Иду – как оказалось, ее скорое замужество не было для него новостью. Любопытные, как воробьи, хатриши знали многое из того, что творилось в столице и за ее пределами.

Тот вечер Ида запомнила слабо. Она только и делала что пила, вливая в себя вино кружку за кружкой, так что вскоре даже наемники стали смотреть на нее удивленно. Под конец Ида опьянела настолько, что Пакимеру пришлось буквально тащить ее на себе. В голове разливалась горячая пустота, взгляд ни на чем не мог сосредоточиться. Ида висла на своем спутнике, изредка икая и глупо хихикая. Пакимер с рябым от оспин лицом, заросший бородой как лесное чудище, казался ей необыкновенно забавным.

– Я тебя у... убьюуууу... – провыла, наконец, Ида и снова пьяно хихикнула. – Мне ж н... нельзя... Я ж т... я ж... теперь...

Протащившись с ней на второй этаж – вот было бы зрелище Зеноне, вздумай она выйти на лестницу – Пакимер бесцеремонно свалил Иду на постель.

– Сама разденешься, – фыркнул он. – Ты же теперь знатная невеста, какому-то наемнику нельзя видеть твою наготу.

– Да, верно, – вздохнула Ида, погрустнев, и ей показалось вдруг, что весь хмель разом ее покинул.

... На следующее утро она поняла, впрочем, как ошибалась. В голове перекатывался железный шар, мучила сильная тошнота. Ида свесилась было из окна, думая, что ее вырвет, но желудок был почти пуст, да и холодный воздух поздней осени немало взбодрил ее. И все же она выглядела больной и бледной, когда в ее дверь постучался гость.

Это был адмирал Леймокер. Воспоминание о «Золотоносной жиле» несколько оживило Иду, но не сделало ее ничуть менее медлительной. Голова отзывалась болью на любое неосторожное движение, и Ида держалась необыкновенно прямо.

– Прошу прощения, мой господин, я не знала точно, когда вы придете, мне совершенно нечем угостить вас, – виновато проговорила она.

– В том нет нужды, госпожа, – отвечал Леймокер. – Тем более что я не собираюсь досаждать вам дольше необходимого. Я говорил с мастерами в доках, и нам удалось сойтись на цене в полторы тысячи золотых. За эти деньги они обещают починку кормы, сломанной мачты и носового тарана. Если уж вы так любезно согласились мне помочь, быть может, у вас есть пожелания к носовой фигуре?

– Что? – моргнула Ида. На миг ей захотелось сказать, что, конечно, есть. Забавно было бы, если б на носу «Золотоносной жилы» красовалась бабочка. Или кошка. Или чайка. Да только фигура рано или поздно собьется от бесконечных таранов, да и новое, незнакомое прежде сознание ответственности за чужую судьбу – пускай это была всего лишь судьба корабля – не давало Иде озвучить все ее легкомысленные придумки. Наконец, она произнесла: – Я не разбираюсь в строении галер. Пускай сделают нос, с которым ей будет легче и удобнее всего.

Леймокер кивнул. Ида, неся голову как до краев наполненный сосуд, подошла к сундукам, составленным у стены. Эти сундуки доставили к ней слуги Драгацезов в тот далекий день, когда Эвфалия велела осыпать Иду золотом. Горделивая помещица хотела превратить награждение в торжественное зрелище, но Ида разумно предположила, что такое огромное богатство, хранящееся в доме в ремесленном квартале, непременно привлечет множество воришек, а то и грабителей, потому лучше обставить все так, будто ей приносят какие-то бытовые вещи. Сундуки потому были накрыты грубым полотном, везли их в простой телеге, запряженной одной несчастной лошадью, и никому на улице в голову не могло бы прийти, что это слуга из богатого дома везет тысячи золотых, а не ремесленник едет на ярмарку.

Но Леймокера Ида не боялась. Подняв крышку сундука, она вытащила на свет большой кожаный мешок – там было, кажется, около двух тысяч золотых – перетащила его ближе к кровати и, усевшись рядом на полу, принялась отсчитывать нужную сумму, выкладывая монеты прямо на постель.

Леймокер не мешал ей и молчал все время, что она считала. Но, когда она закончила, позвал слуг – трое крепких парней стояли за дверью. Глядя на их обветренные лица, Ида подумала, что это скорее матросы, чем прислуга. Они сгребли золото в потрепанного вида полотняные мешки, мешки положили в походный сундучок, обвязанный ремнями, затем один из матросов повесил его себе на спину. Вряд ли уличные воришки заинтересуются им, подумала Ида. Крепкий загорелый матрос с деревянным ящиком за плечами походил скорее на портового грузчика.

Когда троица вышла, Ида думала, что Леймокер уйдет следом. В какой-то миг ей показалось, как тогда, на берегу, что в нем борются два противоречивых стремления. Наконец, адмирал сказал:

– «Золотоносная жила» – хороший корабль. Когда она снова будет на плаву, вероятно, я возьму ее себе.

Ида улыбнулась. Она не сомневалась, что адмирал для всякого корабля будет хорошим капитаном. Но чудилось, это не все, что хотел сказать Леймокер. Он глядел в лицо Иды со странной смесью интереса и сочувствия, Ида не могла его винить. Девица из ремесленного квартала, отдающая сотни золотых за починку галеры, сама по себе занятное явление. А сочувствие, должно быть, вызывал ее больной и несчастный вид.

– Вы помогли мне с галерой, – наконец, сказал Леймокер. – Могу ли и я чем-то помочь вам? Тогда, на берегу, мне показалось, – он замолчал, подбирая слова, – что у вас какая-то беда. Я не последний человек при дворе, госпожа, и Его Величество, во всяком случае, выслушает меня. Если я могу помочь вам, скажите.

Ида подавила усмешку. Вот уже люди, вхожие к Императору, предлагают ей помощь, скоро и сам Туризин Гавр будет слушать слова маленькой блудницы, но и это не поможет ей. Какая нелепая судьба.

Ида вспомнила все, что она слышала о Леймокере. Он был честный человек, это правда, и кроме того, весьма религиозен. Говорили, когда Император освободил его из тюрьмы, Леймокер отказался присягнуть ему. Если тебе недостаточно моего слова, сказал опальный адмирал, зачем держать меня на службе. Лучше верни меня обратно в темницу. Но Туризин не вернул. Гордый и вспыльчивый, он все же согласился на условия Леймокера, а это значило немало. Может, человек столь непреклонной воли и чистой души подскажет ей, как разрешить терзающее ее противоречие.

– Может, только советом, – наконец, отвечала Ида. – Вы правы, у меня сейчас не лучшие времена. Мне предстоит трудный выбор: я хочу и новое получить, и старое оставить.

– Боюсь, госпожа, я не понимаю...

– На одной чаше весов, – Ида подняла левую ладонь, – у меня замужество за возлюбленным, семья, и дети, и древний род, который я продолжу, и мое место в мире, а на другой, – Ида подняла правую ладонь и хотела перечислить, но снова заболела голова, и она выдавила только: – всё.

Леймокер опустил глаза, будто собираясь с мыслями. Наконец, произнес:

– Бывает, то, к чему призывает нас судьба, и вправду требует жертвы.

– И я так думаю! – горячо сказала Ида, но адмирал не договорил:

– ... но в этом случае человек вряд ли задается вопросом, нужна ли жертва вообще.

Зима огненная

Дракс больше не присылал к Иде гонцов, но время от времени писал Императору. Туризин зачитывал донесения своим офицерам, и Ида, которой была небезразлична судьба наемников, часто виделась с Сотэриком – быть может, чаще, чем то было прилично в ее положении. Как она и ожидала, йезды не спешили сдаваться. Оголодав в осажденном городе, они принялись отнимать у местных жителей все, что могли найти съестного, и вроде даже до намдалени доходили слухи о поедании детей, впрочем, подтверждения им не было. Остававшиеся в Кизике видессиане, не в силах выносить ада, в котором оказались, нашли в выстроенном захватчиками укреплении слабое место и в один прекрасный день разбили его, открыв наемникам неширокий, но все же вход в город. Занять Кизик было после этого делом несложным. Ошарашенные неожиданностью и порядком ослабевшие от голода йезды оказали довольно вялое сопротивление. Многие пытались бежать – часть из них была убита, части удалось скрыться. Преследовать кочевников намдалени не спешили – отнять у беглецов было особо нечего, да и задача перед наемниками стояла другая. Те же, кому сбежать не удалось, предпочли сдаться в плен. Дракс не горел желанием кормить пленных за собственный счет и потому как можно быстрее отправил их в столицу, отняв предварительно все, что могло представлять хоть какую-то ценность, включая лошадей и оружие. Малорослых степных лошадок еще не успели пустить в котел, и хаморы весьма обрадовались столь желанной добыче. Сабли и луки йездов тоже достались их степным сородичам – для намдалени такое оружие было непривычно.

Часть войска осталась в Кизике, часть отправилась к копям, что находились на некотором отдалении от города. Ида решила, что это был весьма неплохой исход.

Сотэрик сообщил ей эту новость в День зимы, когда они прогуливались между шелковичных деревьев с бессильно обвисшими ветвями. Эта зима была бесснежной, и голый тутовник выглядел скорее отталкивающе, как ни старались садовники Императора придать ему хоть сколько-нибудь пристойный вид.

Чем ближе был праздник и день ее отъезда, тем спокойнее делалось на душе. Печаль разлуки не ушла полностью, но больше не терзала ее. Ида пережила дни метаний и приняла свою судьбу. Замужество – всегда маленькая смерть, решила она. Маленькая смерть перед началом большой жизни.

– Фос услышал мои молитвы и даровал барону удачу! – горячо сказала Ида, услышав о взятии города. – Теперь я могу уехать со спокойной душой.

– Да, можешь, – отвечал Сотэрик с кривой усмешкой, странно противоречившей словам. – Может, это последний День зимы, который мы встречаем вместе. И я, то есть мы, были бы рады видеть тебя среди нас этой ночью.

В иной раз Ида с радостью приняла бы это приглашение и охотно осталась в императорском квартале на всю праздничную ночь. Но не сегодня. Она договорилась встретить праздник с Далассином, и какой-то голос подсказывал ей: в этот вечер она его заполучит. Променять ночь с возлюбленным на ночь среди намдалени Ида не хотела.

– Я бы охотно осталась с вами, – честно сказала она, – но эту ночь я собралась провести с моим женихом.

Кривая усмешка все не сходила с губ Сотэрика и почему-то уродовала красивые черты.

– Тебе жить с ним много лет, – отвечал он. – А с нами ты скоро распрощаешься.

Ида не ждала, что он будет настаивать. Гордые намдалени редко предлагали дважды. В иное время Иде польстило бы, что для нее сделали исключение, только не в этот раз. Она неловко почесала нос, не зная, что ответить.

– Хоть я и шлюха, но мне думалось, мы друзья, и ты мог бы проявить ко мне побольше уважения.

На лицо Сотэрика набежала легкая краска, но он не отступился.

– Никто и не думал тебя оскорбить. Это просто дружеское приглашение, ничего более.

– Ладно, скажу иначе, – раздраженно отозвалась Ида. – Я невеста, почти жена знатного человека и не могу общаться с чужими мужчинами так же свободно, как раньше. Теперь у меня есть определенные обязательства – или тебе незнакомо это понятие?

Краска сбежала с его щек. Сотэрик вскинул голову.

– Ладно! – резко сказал он. – Ладно, иди к нему! Уверен, что бы ни случилось, твой Далассин защитит тебя лучше, чем целое войско!

Это были странные слова. Ида удивленно моргнула и хотела спросить, что он имел в виду, но Сотэрик уже развернулся и пошел прочь, оставив ее посреди обвисшего тутовника. Ида подумала, что обидела его, но не слишком о том переживала. Ревность Сотэрика была вполне понятна: Далассин отнял у него радость победы, а теперь забирает Иду. Вспыльчивый нрав в который раз не позволил ему смолчать. Ида, впрочем, не сомневалась, что Сотэрик не сможет долго злиться на нее и вскоре отойдет.

... Далассин выбрал таверну в небольшом, обнесенном деревянным забором дворике неподалеку от Площади Быка. Местечко было странное, но не сказать чтобы неприятное. Все светильники в зале на первом этаже были накрыты узорными тканями, и оттого сам свет их играл разными красками и ложился причудливо и мягко. Здесь было не то чтобы малолюдно, но на удивление тихо. Ни пьяных компаний, ни ремесленников, зашедших пропустить кружечку, и ни одного чужеземного лица. Сидящие за столами походили скорее на влюбленные парочки, хотя Ида увидела и стайку подруг, и тощего юношу с крайне надменным лицом, на котором с обеих сторон висло по девице. Таверна больше походила на любовное гнездышко, и сердце Иды радостно забилось в предвкушении вечера. Вряд ли Далассин привел ее сюда случайно.

Однако причина их прихода в это странное заведение оказалась более приземленной.

– Прости, – сказал Далассин, – не знаю, нравится ли тебе тут. Но я решил, здесь уж точно не будет твоих наемников. Ничего против них не имею, – тут же сказал он, увидев, что она открыла рот, – но я вижу чужеземцев так часто, что мне уже кажется, будто я в чертовом Намдалене или в Пардрайе, а совсем не в Видессе. Хотя бы на время нашей встречи я хочу забыть о них.

Иде вдруг стало стыдно. В последние месяцы она много думала о себе и совсем забыла, что для Далассина все, что, как она теперь знала, было дорого ей до боли в сердце, глубоко чуждо. Она страдала от грядущей разлуки с родным городом и друзьями, но он был разлучен с семьей и домом гораздо дольше и все же не сделался мрачен и угрюм. Далассин оставался бодр и весел, смеялся и шутил и почти не давал ей увидеть своей тоски, тогда как Ида терзалась чуть ли не напоказ, упиваясь страданием как вином.

– Все хорошо, – как можно ласковее произнесла она. – Здесь прекрасное место. Вскоре мы уедем в твой дом, где ты будешь спокоен и счастлив и окружен родными людьми.

Они устроились у окна за маленьким круглым столиком. Светильник на нем был покрыт зеленым шелком с вышитыми птицами. К ним подошла девушка, одетая в такое облегающее платье, что Ида едва не приняла ее за блудницу. Далассин скользнул по девушке растерянным взглядом, пока не сообразил, что она прислуживает в таверне. Он попросил принести им вина и птицу в медовой подливе – любимое блюдо Иды.

Они сидели не друг напротив друга, а рядом, что было с одной стороны непривычно, а с другой – Ида знала, что в семействе Далассинов именно так и принято сидеть за столом с близкими. Это позволяло ей незаметно в окружающем полумраке гладить его ладонь кончиками пальцев. Она хотела как могла успокоить его и утешить, чтобы он и вправду думать забыл о чужеземцах, об опостылевшем ему городе, чтобы перенесся мыслями туда, где они – совсем скоро – будут вместе, и где не ладонь, но само его сердце Ида станет держать в руках.

Тем не менее, когда принесли птицу, Ида, евшая в последний раз утром, забыла о делах сердечных и принялась радостно набивать живот, чем немало повеселила Далассина.

Он смотрел на нее с такой лаской, как не смотрела даже мать в те благословенные дни, когда Ида еще не торговала собой. Подошедшая к ним девушка из прислуги улыбнулась и, склонившись над столиком, произнесла:

– На третьем этаже есть свободные комнаты.

Должно быть, именно за этим сюда и приходят, подумала Ида. Даже странно, что она никогда прежде не бывала тут. Далассин выглядел растерянным, будто слова девушки вырвали его из размышлений, в которые он был погружен. Мысли его блуждали далеко. Но Ида, не собираясь упустить праздничной ночи, запустила руку в кошель на поясе и протянула девушке золотой.

– Ты же не возражаешь? – лучезарно улыбнулась она Далассину.

И, благодарение Фосу, тот не возражал.

Как и предполагала Ида, в таверне неслучайно было три этажа – это место было достаточно известно среди влюбленных парочек и самый большой доход приносили хозяевам именно комнаты на верхних этажах, а вовсе не кухня на первом. Когда они поднимались по лестнице, мимо них прошмыгнул болезненного вида юноша, тянущий за собой такую же бледную черноволосую красотку. Из-за ближайшей двери послышался женский смех – больше искусственный, чем искренний.

Комната, в которой разместились они, была небольшая и чистая. Здесь был глиняный светильник, небольшая жаровня с углями и мягкий матрас с одеялами. Но что самое удивительное – здесь, как и во многих комнатах этого странного заведения, был балкон, притом довольно широкий. Вид с него, правда, не отличался великолепием – кусок Площади Быка и узкая улочка, на которой располагалась таверна. Впрочем, сегодня Ида собиралась любоваться вовсе не видом с балкона.

Она положила плащ на табурет у стены, и Далассин сделал то же самое.

– Ну, вот, – улыбнулась Ида. – Теперь ты не боишься оскорбить меня?

– Коли уж ты сама решила сюда подняться, я скорей оскорбил бы тебя, отказавшись, – весело отвечал Далассин. В глазах его плясали озорные искорки. Ида потянулась и поцеловала его в переносицу.

Далассин приподнял ее подбородок и со странной смесью ярости и осторожности прильнул к ее губам. Был это не тот дружеский поцелуй, что она подарила ему тогда, в саду поместья. Иду бросило в жар, в голове зашумело как после обильных возлияний. Чувство оказалось непривычным – она целовала столь многих, и многих искренне любила, но никогда не чувствовала себя пьяной от одного только поцелуя.

На этом, казалось, истощилась его осторожность. Далассин не имел более препятствий заполучить Иду, и она поняла вдруг, как долго он этого ждал – возможно, все те дни, что она думала, будто не нравится ему. Он целовал ее жадно – шею, плечи, и волосы, и живот, как будто они встретились, наконец, после долгой разлуки. И Ида, привыкшая во время любовной близости сохранять некую отстраненность, лаская мужчину как мать ласкает дитя, с удивлением ощутила, как глаза превратились в два горящих провала. Обжигающие слезы текли по ее лицу. На миг ей подумалось, что Далассин испугается, но он как будто понял ее чувства, и ладонь его скользнула по ее щеке, стирая слезу. Она была вовсе не нежна, эта рука – кожа на ней загрубела, множество раз стесанная рукоятью сабли – но в самом прикосновении было столько ласки, что Ида схватила его ладонь и поднесла к губам.

... В этом сне Ида была капитаном корабля. Вокруг шло морское сражение. Ее галера прошла совсем рядом с биремой противника, разнеся носовым тараном весла и так сильно искалечив правый борт биремы, что та уже не могла продолжать бой. Где-то по левую руку легкий корабль, расколотый тараном надвое, погружался в воду. Послышался дикий треск ломающейся мачты. Что-то странное было во всей этой битве, но Ида не сразу сообразила, что именно. Ни на одном корабле не было видно людей. Ни капитанов, ни матросов, ни даже гребцов, которые должны были погибать десятками при сокрушении бортов и весел. Вокруг слышались только треск дерева и плеск воды, и никакой человеческий голос, будь то приказ или крик боли, не вплетался в эти звуки.

Вот Ида прочла название на борту одной из галер – «Золотоносная жила», и обрадовалась, и замахала рукой, как старому другу. Но, к ее ужасу, стоило Иде помахать, как галера развернулась к ней носом и понеслась к ее кораблю с такой скоростью, что сомнений не осталось: «Золотоносная жила» пошла на таран.

– Стой! Стой! – закричала Ида. – Разве ты не помнишь меня! Это же я, Ида, я приходила к тебе на берег! Я оплатила твою починку! Если бы не я, ты сгнила бы на мели!

Но галера нисколько не замедлила хода. Носовой таран, который Ида видела только разбитым, сейчас был восстановлен и выполнен в виде обшитого железом треугольника. Видно, мастера решили не вырезать на носу фигур, а сделать таран простым и надежным, как старый меч.

– Вспомни меня! – взывала Ида, пытаясь дозваться до души галеры, если у той вообще была душа. – За что ты хочешь погубить меня! Я пришла к тебе, когда все от тебя отвернулись! Моей заботой ты цела и можешь плыть! Вспомни меня!

Но все ее мольбы были тщетны. Галера, ничуть не сбавив скорости, была уже у самого борта корабля. Ида вскинула руки, будто желая защититься от неминуемой гибели.

В миг удара она проснулась и открыла глаза.

Некоторое время, ошеломленная кошмаром, бездумно всматривалась в темноту. В ушах все еще стоял плеск воды. Рядом спал Далассин. Ида хотела уже выдохнуть и, устроив голову у него на плече, уснуть снова, как вдруг сквозь оглушившие ее звуки морского сражения пробились другие, куда более земные. Это были крики с улицы, приглушенные расстоянием и ставнями на окнах. Все еще пребывая под впечатлением от страшного сна, Ида поднялась и подошла к окну. Распахнула ставни.

И ей открылся ад.

В первый миг Иде показалось, что страшный сон все еще длится, что огненная бездна вокруг – продолжение давешнего кошмара. Но и комната, и окно, и балкон – все было настоящим.

Улица пылала. Все, что было на ней деревянного – все дома, пристройки и заборы – было охвачено пламенем. Из таверны не доносилось ни звука, будто и хозяева, и постояльцы давно покинули ее, дворик перед Идой был пуст. Но с дальней стороны улицы и со стороны Площади Быка неслись крики, полные ярости и страха.

Что произошло? На них напали йезды? Фос решил уничтожить людей за их прегрешения и уж не пошлет им нового года? Звезда пала с небес на богохранимый град? Почему их не разбудили?

Ида бросилась к матрасу, растолкала Далассина.

– Вставай, господин мой, вставай! Пожар!

Далассин подхватился так резко, что они едва не столкнулись лбами. Должно быть, воинская выучка заставила его отзываться на всякую опасность. Не имея времени влезать в платье, Ида набросила плащ на голое тело, сунула ноги в сапоги и кинулась открывать дверь – они заперли ее на ключ перед тем, как уединиться.

Стоило ей распахнуть дверь, как в открывшийся проем навстречу Иде рванулось пламя – Далассин едва успел оттащить ее.

Выход на лестницу был закрыт.

– Свяжем одеяла и простыни и спустимся с балкона, – решил он.

Они быстро связали постельное белье в подобие недлинной веревки – она, конечно, не достала бы до земли, но прыгать с высоты одного этажа было всяко лучше, чем с высоты двух. Схватив веревку, Ида бросилась на балкон, чтобы закрепить ее на перилах. Но одна из косых балок, поддерживающих его, уже трещала, подлизываемая пламенем. Стоило Иде пройти к перилам, как балка рухнула под ней, увлекая за собой доски пола. Ида едва успела уцепиться за перила. Веревка бесполезным тряпьем свалилась наземь.

Запястье правой руки от резкого падения обожгло тупой болью, у Иды потемнело в глазах. На какой-то миг ей показалось, что рука сломана, но, будь это так, вряд ли она сейчас держалась бы ею.

– Господи! – едва не плача, воскликнула Ида. Она с трудом повернулась лицом к комнате, чтоб увидеть, не пошел ли за ней Далассин. Тот стоял на краю балкона.

– Помоги мне! – крикнула она, с трудом представляя, как Далассин сможет это сделать. Сейчас, когда у него не было даже веревки, чтобы ей бросить, любая попытка добраться до нее была бы смертельно опасна. Но Ида привыкла думать, что он изворотлив, умен и бесстрашен, он обязательно придумает что-нибудь. Она посмотрела в его лицо, и ее вдруг охватил ужас: в глазах Далассина, бесстрашного, безмятежного Далассина она увидела сомнение. – Помоги мне! – в страхе закричала она, не зная, но чувствуя грядущую беду.

Взгляд его отразил страдание, как будто Далассина погрузили в кипящее масло. Он оглядывался по сторонам, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, которая помогла бы ему придумать, что делать, но ничего не находил.

– Подожди здесь, – наконец, сказал он. – Я выберусь и приведу помощь.

– Какую помощь! – закричала Ида. – Не оставляй меня!

Резон в его словах, конечно, был. Висеть на перилах было не так уж тяжело, Ида могла бы продержаться довольно долго в ожидании подмоги. Но окутывающий здание едкий дым и огонь, рвущийся из окон второго этажа, сводили эту вероятность на нет.

Но Далассин уже нырнул обратно в комнату. На миг Ида подумала, как именно он собирался выбраться из горящего здания. Она не видела его так долго, что ей показалось, будто пламя поглотило Далассина и сейчас сожрет ее саму – огонь со второго этажа лизал ей пятки, заставляя поджимать ноги. Подошвы сапог спасали ее от жара, но ей вовсе не хотелось, чтобы обувь занялась.

Наконец, она увидела его на соседнем балконе – Далассин сплел веревку из белья и теперь быстро спускался по ней. На миг Иду охватила ярость: если он сплел веревку, почему было не бросить ту сначала ей! Но она вспомнила, какой ад бушевал в коридоре – довольно было того, что Далассин вообще решился пройти через него.

– Скорее, скорее! – закричала она, хотя торопить его не было нужды – Далассин спрыгнул на землю, как кошка, и умчался прочь по улице так быстро, словно его травили собаками.

Ида осталась в охваченном пламенем дворике одна. Ни в своих кошмарных снах, ни в военном походе, никогда еще не ощущала она такого ужаса. Какой-то частью сознания Ида понимала, хоть и гнала от себя эти мысли, что не дождется помощи. Да и чем поможет ей сейчас Далассин или кто угодно другой! Разве что принесут и натянут огромное полотно, чтобы ей упасть и не разбиться. Но время шло, никто и не думал прийти к ней, и чем дольше висела Ида, тем явственнее понимала, что выбор у нее невелик. Вскоре она устанет и упадет, или, что вероятнее, задохнется в дыму, потеряет сознание и упадет. От едкого дыма Ида кашляла не переставая.

Что-то затрещало и рухнуло на втором этаже, из окна вырвались языки пламени. Ида взвизгнула и снова поджала ноги. Сапог на левой все же занялся – как жалела теперь она, что предпочла в свое время парчовые сапоги, а не кожаные! Ругаясь, помогая себе второй ногой, Ида все-таки сбросила горящий сапог – но лучше бы этого не делала. Стоило ей освободиться от обуви, как кусок черепичной крыши рухнул вниз – прямо на левую ногу.

Голень будто погрузили в кипящее масло. Ида завопила – и тут же снова закашлялась в дыму. Смерть была уже совсем рядом, смотрела в глаза огненным взором, дышала в лицо страшным жаром, обнимала пеленой удушливого дыма. Не помня себя от боли и ужаса, ничего не различая, кроме огня и дыма, почти проглоченная черно-красным морем, Ида стала кричать, не то призывая на помощь, не то ища предсмертного утешения:

– Файярд! Ранульф! Дракс!

Увлекая за собой огненный хвост, рухнул балкон, с которого спустился Далассин.

– Пакимер! Баили! Сотэрик!

На имени Сотэрика ее сотряс новый приступ кашля. Ида вспомнила вдруг, как хотел Сотэрик забрать ее на эту ночь. И следом за тем всплыли в памяти слова Нейпа: многие верят, что намдалени в силу их азартной природы имеют неплохое чутье на удачу и опасность. Теперь она готова была верить этому, готова! – да что толку было от ее веры.

... Никто не мог сказать точно, отчего начался пожар. Самым частым, и, верно, самым правдивым предположением была пьяная глупость маляров, решивших зажечь праздничный костер почти у самого деревянного забора. Судя по тому, что пожар, охвативший немалую часть города, начался в квартале маляров, это походило на правду. Словно косой прошлось бедствие по деревянной застройке столицы и на одну ночь примирило между собой все ее многочисленные народы. Хатриши, ловкие как кошки, бесстрашно лазали по горящим перекрытиям, вытаскивая тех из несчастных, кто остался заперт в огненной ловушке. Халога и намдалени, обладавшие более крепостью, нежели изворотливостью, разбирали завалы, немало похоронившие в ту ночь под собой. Видессианские войска и городская стража, поняв, что ветер гонит пожар на запад, подогнали осадные и стенобитные орудия, чтобы разрушить строения на пути огня и не пустить его дальше квартала медников.

Дом Ваана-медника оказался одной из их мишеней. К счастью, они успели забрать что могли из имущества и погрузить на телегу. Глядя как рушится под ударами камней их квартал, жена плакала. Ваан успокаивал себя тем, что так или иначе дом все равно не уцелел бы. В отличие от многих несчастных им удалось не только спастись самим, но и спасти имущество, тогда как сотни горожан в эту ночь потеряли все, что имели.

Киннамам и семьям Майи и Гелианы пришлось перебраться к родне матери в квартале кожевенников. Небольшой двухэтажный дом Атрея-кожевенника с трудом вмещал такое количество народу, Ваану нечего было и думать развернуть здесь лавку. Ему достался только угол на первом этаже, огороженный двумя ширмами с растянутыми на них воловьими шкурами.

Как будто мало было постигших его несчастий, наутро нового дня к нему явился трактирщик Паллий. Это был крепкого телосложения и отвратительного нрава человек, заказывающий у Ваана котлы. По счастью, котел, который Ваан недавно закончил и намеревался ему передать, уцелел, избавив медника от необходимости беседовать с заказчиком лишний раз.

Во всяком случае, так он думал.

Паллий, как любой трактирщик, любил поговорить, а кроме того, почему-то был свято уверен в том, что Ваана занимает, с кем и где была его средняя дочь Ида. Ваан едва выносил его.

Однако, послав Пахиса принести котел, он все же вынужден был слушать словоохотливого трактирщика.

– Ужасная беда постигла нашу богохранимую столицу, воистину ужасная, – качал головой тот. – Помяни мое слово, еще до вечера во всех храмах будут возвещать, отчего на нас прогневался владыка Фос.

Ваан слушал его без всякого сочувствия. Трактир Паллия был из дерева, но, благодаря осадным орудиям, жертвой которых пал квартал медников, уцелел прошлой ночью.

– Ида, твоя дочка, была в таверне у Алекто – ну, знаешь это любовное гнездышко?

Ваан нахмурился. Он не знал и знать не хотел никакой Алекто, никакого любовного гнездышка, ни где и с кем была Ида в этот раз.

– Избавь меня от подробностей, – процедил он сквозь зубы, мысленно ругая Пахиса – где зять так долго возится!

Но Паллий продолжал:

– Я был там сегодня ночью – меня как раз ее любовник позвал на помощь. Меня и еще троих моих слуг. Он сказал, что Ида хотела выбраться, но под ней рухнул балкон и нужно подхватить ее, когда она станет падать. Правда, мы пришли слишком поздно. – Он сокрушенно покачал головой. – Она, видно, задохнулась в дыму и сорвалась. Сверху рухнула крыша, так что, когда мы пришли, от нее мало что оставалось. Она, наверное, все еще там – это у Площади Быка, где маленький дворик. Ты бы похоронил ее…

– Почему это должно меня волновать? – оборвал его Ваан. – Фос наказал блудницу за распутство и был весьма милосерден к ней, ведь в эту ночь были те, кто сгорел заживо.

Паллий взглянул на него как на умалишенного и открыл было рот, но тут, по счастью, на лестнице показался Пахис, и трактирщик, махнув рукой, подал Ваану горсть серебра.

Когда Паллий ушел, забрав свой котел, Ваан тяжело опустился на табурет, уронил голову на руки и разрыдался.

... Утро после праздничной ночи город встретил не в пьяных песнях и блаженном забытьи, а в плаче и стонах. Многие ремесленные кварталы выгорели дотла, и Врана Аргир, пробираясь по узким улочкам, видел ужасные следы разорения. Обугленные остовы домов, дым, курящийся над почерневшими балками, изгородь, проломленная рухнувшей крышей, пес, волочащий почти оторванную ногу – его истошный визг как ножом резал слух Аргира. Изредка попадались трупы. Вот толстяк в одной только нижней тунике – должно быть, выскочил из окна занявшейся таверны. На другой улице – старуха, раздавленная рухнувшей крышей. Неподалеку от нее корчилась рассеченная надвое кошка. Быть может, хозяйка бросилась вытащить ее из горящего дома, но погибла сама. Вот обугленный труп, цепляющийся руками за край лестницы – только эта лестница и осталась стоять, когда дом провалился сам в себя.

Страдания на улицах было столько, что Аргир почти не воспринимал его. В иное время он убил бы и несчастного пса, и кошку, чтобы оборвать их мучения, но бесконечное море боли сделало его сердце равнодушным и холодным.

Свершилось великое бедствие – как не быть жертвам.

Вдруг среди разрушенных улиц он как будто увидел знакомое лицо. Аргир остановился, глядя на развалины деревянного здания, вероятно, таверны. Лучше бы глазам обмануть его, но нет – под обломками лежала женщина. Была это та самая девица, что подошла к нему год назад, пригласив за стол намдалени, что приветствовала его на воинском состязании. Он так и не узнал ее имени, но обещал отдариться за ее доброту – теперь уже вряд ли сможет.

Искалеченная нога вдруг сделалась неповоротливой и тяжелой. Едва волоча ее, Аргир подошел к девушке. Она лежала на боку, придавленная рухнувшим сверху куском крыши, повсюду валялась черепица. Красивое лицо тут и там прорезали полоски засохшей крови, вытекшей из раны на голове. Оно было странно спокойным и строгим, не в пример ее всегдашней улыбчивости, но Аргир знал, что смерть часто меняет лица. Правая нога ее была обута в обгоревший парчовый сапог и бесстыдно обнажена. Левая превратилась в кровавое месиво.

– О милосердный Фос, – простонал Аргир, – столь же справедливо ты милуешь, сколь и караешь, но чем это несчастное дитя провинилось перед тобой!

Он хотел послушать биение ее крови, дабы убедиться, что она и в самом деле мертва, но из-за придавившего девицу куска крыши, не мог подобраться ни к шее, ни к запястьям, чтобы не повредить ей. Аргир не сомневался, что девице переломало кости, и боялся неосторожным движением вызвать внутреннее кровотечение. Сначала нужно было стащить накрывший ее обломок.

Аргир был гордый человек и ненавидел просить о помощи. Но он сомневался, что сможет в одиночку приподнять и отбросить кусок крыши, да еще опираясь только на одну ногу. Проковыляв из дворика на улицу, он подошел к первому же прохожему – это был, судя по виду, кто-то из местных ремесленников.

– Пожалуйста, помогите мне, – попросил Аргир, – здесь под завалом моя родственница...

Незнакомец только раздраженно отмахнулся, пробормотав ругательство. Люди потеряли в эту ночь столько всего, что многим не было никакого дела до чужого горя.

Аргир бросился к другим прохожим – это были трое намдалени.

– Прошу вас, здесь рухнул дом, нужно разобрать завал...

Но и наемники не горели желанием помочь. Старший из намдалени, стерев рукавом пот и сажу со лба, отвечал нелюбезно:

– Мы сегодня растащили столько завалов, что могли бы дорыться до ада Скотоса. Сам доставай свое барахло!

– Дурак! – рявкнул Аргир. – Под завалом женщина!

Намдалени вздохнул, но все же поплелся за Аргиром. Его товарищи последовали за ними.

... Птица эрев смотрела на Иду злыми черными глазами. Огромный клюв угрожающе качался, а вместе с ним качалась и голова, повторяя одно и то же:

– Пока ты ходишь с войском, нет для тебя мужа.

Ида усмехнулась.

– Глупая птица! Вот я и войско бросила, и замуж не вышла. Чего стоят твои предсказания!

Верно, ей не стоило так говорить – птица эрев была очень обидчива. Она прекратила качаться и с такой силой клюнула Иду в лоб, что из глаз посыпались искры. Ида застонала, схватившись за голову, и птица эрев исчезла. Рядом послышался топот детских ног, затем ребенок что-то крикнул на чужом языке.

– Что ты говоришь? – хрипло переспросила Ида. Каждое слово, сходящее с языка, отдавалось в голове острой болью. Вокруг было темно как в могиле.

Вскоре, впрочем, она догадалась, что обращались не к ней. Послышались шаги, затем голоса – мужской и женский. Голоса были ей знакомы, но слова она едва понимала. Наконец, к ней обратились по-видессиански.

– Ты уже пришла в себя? Как ты себя чувствуешь? – спросил Сотэрик.

Значит, намдалени тоже здесь. Что происходит?

– Сотэрик... что случилось? Где мы? Почему тут так темно? – От такого количества слов голова снова заболела.

– Тут не темно, – отвечал он.

– О чем ты говоришь? Здесь хоть глаз вык...

Ида запнулась, когда страшное сознание дошло до нее. Сотэрик шумно вздохнул.

– О, нет, нет, нет... – Из ее незрячих глаз градом покатились слезы. Хелвис, пришедшая с братом, не дала ей, однако, погрузиться в отчаяние. Она обняла Иду, прижав ее голову к своему плечу, и произнесла деловито:

– Не все так безнадежно. Если глаза целы и ты ослепла от удара, все еще можно поправить. Мальрик, позови Хисарну.

Хисарна, сын Алигерна, был тот самый маг, что заставил водяную ловушку Ономагула сработать вхолостую. Ида едва знала его. Мальрик умчался, Хелвис ласково взяла руку Иды, и та судорожно сжала ее ладонь, крупную и сильную, как у мужчины, но все же мягкую. Иду давно не обнимала женщина, и сейчас она горько плакала на плече у Хелвис – от боли и от жалости к себе.

Когда появился Хисарна, Ида неловко вытерла слезы. Она не могла его видеть и потому скорее ощутила, как он сел на постель напротив нее.

– Привет тебе, Ида. Вот уж не думал, что мы повстречаемся так.

Она криво улыбнулась.

– Посмотри на меня, – велел Хисарна.

Она посмотрела, как ей казалось, в его лицо.

– Опусти глаза.

Ида послушно уставилась куда-то вниз, должно быть, на свои ноги. Она вспомнила, как на левую рухнул кусок крыши, но сейчас не могла понять, ранена или нет. Ничего, кроме головы, не болело.

– Взгляни на Хелвис.

Ида посмотрела было вправо, но тут же снова прижала ладонь ко лбу – голова отозвалась резкой болью.

– Это хорошо, что больно, – как ни в чем не бывало заявил Хисарна. – Было бы хуже, если бы ты ничего не чувствовала или глаза вовсе не слушались бы тебя. А боль я сейчас сниму.

Ида почувствовала, как его пальцы коснулись висков. Сердце не отбило и десятка ударов, как блаженное облегчение наступило в ее бедной голове, и сама она, казалось, сделалась легкой, как бумажный змей.

– Что же, я сделал что мог, – наконец, произнес Хисарна. – Постарайся отдыхать в ближайшие дни. Зрение должно восстановиться, но не сразу. Через несколько недель, может, месяц, смотря, как долго будет сходить отек.

– Месяц? – вырвалось у Иды.

– Разве это много?

Не много, когда во тьме Скотоса пребываешь не ты, подумалось ей.

– Даже если бы я попытался убрать отек сразу, и тогда не стал бы обещать быстрого исцеления, – заявил Хисарна. – А я и пытаться не буду. Содержимое наших голов слишком сложно и тонко устроено, чтобы безоглядно орудовать внутри чужого черепа. Будет лучше, если кровоснабжение восстановится само.

– Да... пожалуй... спасибо... – пробормотала Ида.

Вероятно, Хисарна заслуживал более пламенной благодарности, но, охваченная равно ужасом, облегчением и надеждой, Ида была рассеянна и смятенна.

Чародей поднялся с ее постели, что-то сказал Сотэрику и Хелвис – измученному мозгу Иды не хотелось разбирать островной диалект – и вышел из комнаты. Следом за ним, как послышалось Иде, вышел кто-то еще, наверное, Сотэрик. Она услышала шаги Хелвис и воскликнула испуганно:

– Не уходи!

Оставаться одной во мраке, не представляя даже, что вокруг нее, Иде было страшно.

– Я здесь, с тобой, – успокоила ее Хелвис. – Только уложу этого разбойника, иначе он не даст нам спать.

... Первые полмесяца Ида провела во тьме. Она жила на втором этаже одной из намдаленских казарм, и первое время, пока Ида не освоилась наощупь в новом своем обиталище, Хелвис жила с ней. На следующий день после визита Хисарны Ида встала на ноги – или скорее на то, что от них осталось. Намдаленские целители – возможно, тот же Хисарна – залечили ее раны, но вернуть утраченное не могло никакое волшебство. Свесив ноги с кровати, Ида осторожно ощупывала их, чтобы понять, сколько потеряла. Левая нога ниже колена была прорезана глубокими бороздами, кусок стопы, и с ним три пальца, отсутствовали. Ида не знала, разрубило ли стопу обломками крыши или плоть спеклась от жара в однородную массу. Она не была уверена, что сможет ходить, но, к счастью, смогла, хотя и заметно хромала. На радостях Ида так резко развернулась на пятке, что заехала Хелвис кулаком в живот.

Незрячая, она мало что могла делать, и ей оставалось только говорить. Ида болтала целыми днями, пока ей не стало казаться, что рот наполняется кровью. Самым частым ее собеседником оказалась даже не Хелвис, а Мавия, возлюбленная Тургота. Она была четырьмя годами младше Иды и свято убеждена в том, что Ида жила невероятно увлекательно.

– Вот это жизнь, – завистливо вздыхала Мавия, слушая ее рассказы. – Столько новых знакомств, столько приключений. Не то что тут!

– Чем тебе здесь не нравится? – опешила Ида.

– А, – фыркнула юная намдалени, – скукота. Одни и те же лица кругом. Надоело.

– Надоело? – Голос Иды дрогнул. Ей-то самой жизнь Мавии казалась чуть не сказкой. Всю свою сознательную жизнь та прожила во дворце, и, возможно, вправду мало что видела, кроме императорского квартала да походных лагерей. Родители разрешали ей, незамужней, спать с человеком вдвое старше нее, а Тургот готов был на руках носить свою возлюбленную. Имей Ида в ее возрасте все то, что имела Мавия, разве пошла бы она на площадь! Об этом она и хотела ей сказать, но Мавия добавила вдруг:

– И еще надоело, что, когда заходишь в лавку, каждый думает, будто ты тупая дикарка, и пытается обдурить. Хоть волосы покрась и так ходи! Хотя по мне и без того видно, что я намдалени.

– Не надо красить, – мягко сказала Ида. – У тебя прекрасные волосы, а эти торговцы просто дураки.

В конце концов, она решила не сердиться на Мавию. Та была глуповата, балована и не ценила что имела, но Иде казалось, что сердце у нее вовсе не холодное. Тем более что, когда Иду принесли к намдалени, у нее не было никакой одежды, и Мавия отдала ей кое-что из своей. Правда, все ее платья были Иде длинноваты.

… Когда ей не с кем было поговорить, она спускалась на первый этаж, в казарму. Поначалу намдалени не понимали, зачем она приходит, и думали, будто ей что-то нужно. Они даже не догадывались, что Иде нужно было просто находиться среди них, что каждый человеческий голос, каждый проблеск тепла был новым огоньком в окружающем ее мраке. Она сидела у стены, не произнося ни слова, не вникая в их речи, и тьма, укрывшая весь видимый мир, отступала.

Как Ида была с намдалени весела и дружелюбна, не допуская и мысли о том, чтобы проливать слезы даже во время прощания, так теперь они пытались развлечь и ободрить ее. Скорбь и жалость, тяжкое сострадание только приблизили бы торжество тьмы. И потому намдалени, когда обращали внимание на Иду, чаще шутили и смеялись. Она научилась различать малейшие оттенки их голосов, по шагам узнавала, кто прошел рядом. Теперь, когда Ида не могла видеть, ее внимание распределилось между оставшимися чувствами, и она обнаружила с удивлением, что многих вещей раньше просто не замечала.

Не замечала пушистых меховых курток, которые намдалени носили по холодной поре и в которые было так приятно уткнуться лбом. Не замечала крепких жестких ладоней, необыкновенно теплых, из которых не хотелось забирать руку. Не замечала, что от Файярда исходит горьковатый запах дыма, а от Аптранда – запах талой воды, рождающий одновременно мысли о леднике и о весне. Не замечала, что у Ранульфа рубец на запястье, охватывающий руку как браслет – где можно было получить такую рану?

Она провела с ними столько ночей – и не знала всего этого, привыкнув доверять глазам. Впрочем, как ни любопытны были ее маленькие открытия, больше всего мечтала Ида снова увидать их.

... Наутро нового дня, очнувшись в привычной уже тьме – освещения в ее комнатах не было за ненадобностью – Ида потянулась открыть ставни. На улицу она выходила редко, ненадолго и всегда в сопровождении Хелвис или Мавии, но любила сидеть на подоконнике, вдыхая холодный воздух. Вот и сейчас она потянулась вдохнуть утреннего мороза – и внезапно яркий свет ослепил ее. Ида зажмурилась, закрыв глаза ладонями – и снова стало темно. Но когда она осмелилась раздвинуть пальцы, свет полился между ними и вновь коснулся ее глаз.

– Господи... – простонала она. По щекам заструились слезы. – Фос всепобеждающий, Фос милосердный, благодарю тебя, благодарю тебя, что дал мне увидеть твой свет...

Лучи холодного солнца лились с небес, не лаская лица, но рассекая тьму, в которой Ида пребывала последние дни. Она плакала, цепляясь за раму, подставляя лицо этому солнцу, боясь, что, стоит ей отвернуться, как мрак снова укроет ее. От того, чтобы высунуться из окна, удерживала только мысль о том, что она может выпасть – и тогда уж точно ослепнет навсегда.

Но милости всеблагого бога на этом не истощились. Через пару дней, когда Ида вновь сидела на подоконнике поутру, ей показалось, будто она слышит в коридоре голос матери. Поначалу она подумала, что бедный ее слух, на который в последнее время свалилась такая нагрузка, взбунтовался и обманывает ее. Но вот дверь распахнулась, и множество голосов заполнило комнату.

– Ида!

– А вот и она!

– Сестрица!

– Ида!

Она обернулась. Зрение восстанавливалось медленно. Ида едва различала движение и не могла сказать даже, где кто, но голоса родных окончательно убедили ее в том, что это не обман слуха.

Первой к ней бросилась мать. Чуть не стащив Иду с подоконника, она обнимала ее и плакала, и Ида, растерянно гладя ее по голове, плакала тоже. Мелитина и Петрина дергали ее за подол, будто желая, чтобы Ида тоже обняла их, и она присела, неловко найдя руками детские головки. Следом за младшими сестрами подошли старшие – Ида обняла и их, прижав их головы к своим плечам – Майя при этом зашипела как потревоженная кошка.

– Что такое? – Ида испугалась, что могла случайно заехать ей в глаз.

Майя усмехнулась:

– А, не обращай внимания. Я немного пострадала, вступившись за твою честь.

– В каком смысле?

– Перед тем, как идти сюда, мы зашли в твой старый дом забрать твои вещи, и там была эта жирная сука. Мне пришлось пару раз приложить ее лбом о перила. Она сказала, что ты ин...

– Не при детях! – возмутилась мать.

Ида ощутила несвойственное ей злорадство. Зенону, привыкшую поливать грязью почти все, что видит, обычно некому было проучить. Но куда больше свары с Зеноной ее занимал другой вопрос.

– Как вы меня нашли?

– Милостью Фоса, не иначе, – раздался ворчливый голос, и Ида притихла, услыхав отца. – Когда этот чертов трактирщик сказал, что ты умерла, я пошел куда он указывал, чтобы достать твое тело и похоронить тебя как полагается. Но тебя нигде не было. Я подумал, что городская стража собрала трупы, и, видит Фос, я осмотрел столько мертвецов, что в ледяном аду их увижу меньше, но и среди них не нашел тебя. Тогда мы с твоей матерью как в чертовой сказке стали расспрашивать ветер и море, луну и солнце, вернее, всех твоих... иностранных друзей, пока не узнали, наконец, что тебя забрали намдалени и что ты жива. А потом мне пришлось валяться в ногах у варваров, чтобы они дали нам увидеться с тобой.

Иде подумалось, что отец несколько преувеличивает – вряд ли намдалени требовали бы от кого угодно валяться у них в ногах. Впрочем, для него любая необходимость о чем-то просить варваров была сродни оскорблению.

– Я видела много огня, – сказала она, наконец. – Там, на улице, когда я выглянула в окно, все было в огне. Что произошло?

– Всеблагой бог разгневался на нас в прошлый год, – запричитала мать, – ведь мы совсем забыли его, предавшись греху, и он покарал нас огнем!

– Скорее он покарал маляров пьянством и глупостью, – фыркнул отец. – Полгорода сгорело из-за их гулянки!

– А ваш... а наш дом?

– Ничего с ним хорошего, – мрачно отвечал отец. – Как и со всем кварталом. Мы сейчас живем у Атрея.

– Так переселяйтесь ко мне! – воскликнула Ида. – Ну, то есть не к намдалени, а в мой прежний дом! Ты, Майя, или ты, Гелиана, можете жить там с детьми, да и дяде Атрею будет полегче! Иначе эти комнаты достанутся Зеноне, а я не хочу ничего ей отдавать, – засмеялась она.

– Зенона – это та жирная сука?

– Ага, – хихикнула Ида. Если Майя с мужем переселятся к ней, Зеноне явно не по душе придется подобное соседство. – Если вы забрали мои вещи, то, наверное, видели мешки в сундуках, так знайте: там золото, больше трех тысяч золотых! Вы можете отстроить наш дом и можете тратить их как свои собственные! Я все равно тратила их весьма глупо, и хочу, чтобы вы ни в чем не нуждались.

– Ты ограбила богатый корабль? – невинно спросила Петрина.

– Что ты, солнышко. Просто одно знатное семейство щедро наградило меня за то, что я спасла их дочь. – Ида, глазом не моргнув, приписала себе чужую заслугу. Судя по тому, как фыркнул отец, он ей не поверил.

Они говорили еще долго – Ида не могла припомнить таких оживленных бесед ни в годы своего детства, ни тем более на семейных праздниках в те дни, когда она уже не жила с родными. Словно тень смерти, коснувшись семейства, сделала их проще и ближе, и даже отец, хоть непрестанно ворчал, казался скорее дружелюбен, чем недоволен.

Из ее прежнего дома родные забрали, в основном, одежду, обувь и незаконченные рукоделия, чтобы Иде было чем заняться. К вышиванию ей предстояло притронуться еще весьма нескоро – но возможность переодеться в платья по размеру обрадовала Иду, а пуще того обрадовала лисья шапка, подарок Пакимера – едва получив ее, Ида запустила руки в пушистый мех и больше не вынимала.

Прощаясь, родные еще раз пять заверили Иду в том, что, если ей что-нибудь понадобится, она всегда может к ним обратиться. И хотя она сомневалась, что ей может что-то от них понадобиться, ей было радостно оттого, что неловкость, сопровождавшая их общение в последние годы, ушла.

А затем началось нечто совсем странное.

На следующий день, когда Ида сидела в казарме, Файярд заявил, что к намдалени явился некий Палтчар, сын Сульчу из клана Степной Лисицы и просил передать Иде большой бурдюк «напитка настоящих мужчин», по словам хамора, с пожеланиями скорейшего выздоровления.

– Ты же не возражаешь, если я тоже глотну? – уточнил Файярд.

– Да нет, – растерянно отвечала Ида, пытаясь вспомнить, кто такой Палтчар, сын Сульчу.

Прежде, чем ей это удалось, Файярд, видимо, вскрыл ее подарок и не нашел его нисколько подходящим настоящему мужчине. Намдалени закашлялся, отплевываясь.

– Похоже, это их чертов кумыс. Ну и гадость же они пьют, клянусь Игроком!

Послышались смешки. И тут память нехотя подсунула ей полустершееся воспоминание. Палтчар был тот пьяный хамор, что осыпал ее золотом на позапрошлый День зимы и которого, до появления в ее жизни уродца Олкима, Ида считала худшим из своих любовников. Иде было так странно, что он не забыл ее и прислал подарок, когда самого ее имени не должен был помнить!

В тот же день, вечером, когда она беседовала с Мавией, обнимая лисью шапку, к ней явился еще один гость.

– Ида! – радостно воскликнул он, и она узнала голос Элпидия. Кому еще могла принадлежать эта худая длинная фигура, которую Ида едва различала в полутемном дверном проеме.

– Привет! – Ида помахала ему рукой, надеясь, что смотрит куда нужно.

Элпидий прошагал к ней длинными ногами и опустился на скамью рядом. Ида тепло обняла его и скорее поняла, чем увидела, что юноша покраснел.

– Я... это... в общем... господин Нейп хотел узнать, как у тебя дела... то есть я и сам хотел... мы оба хотели, в общем... и он просил тебе передать... ну, то есть я хотел передать... в общем, мы хотели передать – вот держи. – Он что-то сунул ей в руки. Ида ощупала тонкий льняной мешочек. – Это булочки с яйцом и медом, которые готовит моя матушка. И господин Нейпос велел добавить туда зверобой, мяту и пустырник, ведь ты, наверное, страдаешь головными болями. Вряд ли эти варвары хорошо о тебе заботятся.

– Сам ты варвар! – возмутилась Мавия.

Ида рассмеялась.

– Передай господину Нейпу, что меня хорошо лечат и я ни в чем не знаю нужды. И передай твоей досточтимой матушке, что я ей очень признательна. А вот и тебе моя благодарность. – Она притянула его голову к себе и расцеловала – хотела в обе щеки, но случайно клюнула в ухо.

Еще через пару дней ее посетила новая гостья. Ида уже довольно неплохо различала очертания предметов, но лиц различать еще не могла, однако голос пришедшей был ей знаком.

– Я приветствую тебя, Ида Киннама, от имени моей госпожи, сиятельной Эвфалии Драгацезы, – произнесла молодая женщина, и Ида воскликнула, догадавшись:

– Маэджа!

Похожая на макуранку прислужница слегка поклонилась.

– Моя госпожа просила передать тебе дословно, – она выдержала паузу и затем, не изменив своего отстраненно-вежливого тона, продолжала: – Что, выкусила, тупая шлюха? Я предупреждала, что не стоит водиться с сельской знатью. Пойди ты ко мне в услужение, была бы сейчас цела и невредима. Если бы я могла снять твою тупую башку и приделать на ее место что-то пристойное, я бы так и поступила. Но сейчас я могу только прислать тебе лекарство от любой душевной раны – и ты должна быть мне благодарна, ибо это лучшее вино из моих запасов, которое я хотела откупорить после родов. Посмотри, на какие жертвы я иду ради тебя, чертова потаскуха! Заносите! – Последнее слово Маэджа крикнула уже куда-то в коридор.

Три крепкие фигуры – возможно, это были слуги Драгацезов – внесли в комнату огромный глиняный сосуд высотой в человеческий рост и поставили у стены.

– Передай твоей госпоже, – развеселилась Ида, – что до родов осталось всего ничего времени, и я уж как-нибудь продержусь до конца зимы, чтобы выпить этого вина вместе с ней.

Маэджа снова коротко поклонилась.

Но и она была далеко не последней, кто приходил к Иде с дарами в те дни. Халога, хатриши, римляне, трактирщик Мокий, Аргир, адмирал Леймокер – все, казалось, считали своим долгом засвидетельствовать Иде почтение и пожелать скорейшего выздоровления. Даже Мелиссин прислал какую-то беличью муфту. Некоторые подарки были сомнительны, как тот же бурдюк кумыса, но ведь дело было не в них, а в том, что люди, которые и имя-то ее должны были забыть, откуда-то узнали ее беду, нашли для нее время, внимание и добрые слова. Тогда как она готова была всех их бросить! Так думала Ида, рыдая в беличью муфту, и всякому, кто вошел бы сейчас к ней, показалось бы, что она раздавлена горем.

Но она не была раздавлена – душа ее словно поднималась после долгого плена, расправляла плечи, разминала кости, и слезы, проливавшиеся из глаз, очищали ее от тяжести и грязи, страха и стыда.

Как человеку, оправляющемуся от тяжкой болезни, все казалось ей новым, ко всему подходила Ида с непривычным прежде вниманием, даже робостью. Зрение с каждым днем все больше возвращалось к ней, и она смотрела в дорогие лица и не могла наглядеться. Как прекрасны казались ей теперь намдалени – как в ту далекую весну, когда она еще ребенком увидала их в железе и золоте на площади Паламос. Столь же прекрасен казался дворцовый комплекс в его тихом величии. Снег все же выпал, укрыв сады и дороги, и Ида часто бродила в миндальной роще вместе с Мавией. Она любила эти прогулки, хотя немало уставала от них. Нога, лишившаяся одной из точек опоры, напрягала мышцы, не предназначенные для ходьбы, Ида быстро утомлялась и вынуждена была подолгу отдыхать.

Часто по утрам она приходила посмотреть на тренировки наемников. Слуги расчищали учебные поля от выпавшего снега, и скакать на лошадях можно было довольно свободно. Больше всего ей нравилось наблюдать за хатришами. Эти потомки видессиан и хаморов отличались удивительной дерзостью, порой граничащей с безумием – и в то же время трудно было найти людей более здравомыслящих и трезвых. Иногда казалось, будто они только и делают, что страдают какой-то ерундой, но плоды их странных усилий часто оказывались достойными похвалы.

В то утро хатриши и намдалени занимались вместе – на поле установили десятки соломенных чучел, и лучники расстреливали их прямо на скаку. Делали они это зачастую диким образом, не то рисуясь, не то развлекаясь. Вот Геза Катона, свесившись почти под брюхо лошади, пустил сразу три стрелы. Вот Бела Холлаи, сидя в седле спиной вперед, обернулся и выстрелил так быстро, что Ида едва заметила его движение. Стрела впилась чучелу прямо в середину головы. Вот еще один хатриш, которого она не знала, приподнялся в стременах, натягивая лук, но выстрелить не успел – правое стремя внезапно съехало вместе с седлом и подпругой, наемник рухнул наземь.

Ида бросилась было к нему, но командир хатришей – сегодня это был не Пакимер, а Вираг Тордаи, которого Ида знала довольно плохо – только рукой махнул.

– Оставь его. Ты едва оправилась, а это просто вывих. Пара таких падений любого научит проверять подпругу перед выездом.

Когда из несчастных чучел достали стрелы, настал черед намдалени разделаться с ними. Что-то тревожно царапнуло сердце Иды при виде набирающей разбег конницы. Царапнуло – и пропало. Ей больше нечего было здесь бояться, ведь это был ее мир.

Сотэрик, подражая хатришу, приподнялся в стременах и вскинул копье с буйным весельем – он первым врезался в несчастную мишень. Во все стороны полетела солома. Хохоча, намдалени остановили лошадей и принялись вытряхивать ее из волос и одежды – не в первый раз видела Ида, как легко и послушно останавливаются могучие кони, недавно несшиеся вскачь. Сотэрик, забавляясь, прокрутил над головой копье, украшенное зеленым флажком у наконечника – тяжелое древко ходило в его руках, будто ничего не весило, и Иде было радостно смотреть на его веселье.

Поняв, что никто больше не собирается носиться на лошадях, она помахала ему рукой, и Сотэрик подошел к ней. На щеках его горел румянец от мороза и скачки, и Ида, как в прежние времена, крепко обняла его и горячо поцеловала и, забавляясь, лизнула в шею под ухом.

Сотэрика, впрочем, не обрадовала ее внезапная любвеобильность. Он отстранил Иду и произнес довольно резко:

– К чему эти заигрывания? Ты же невеста. Если хочешь посмеяться – ищи другого дурака.

От его слов Ида совершенно растерялась. За прошедшие дни она и думать забыла о свадьбе и не знала даже ни где Далассин, ни что с ним. Среди всех, кто почтил ее вниманием, его не было, Ида не получила от жениха ни подарка, ни известия. Сама мысль о том, чтобы выйти замуж, сейчас казалась ей странной. Поняла она, впрочем, и то, что для наемников это было неочевидно: они и вправду могли думать, что она все еще невеста.

– Ты давно меня знаешь, – покачала головой Ида, – как ты можешь так говорить? Разве я настолько жестока, чтобы смеяться над тобой? Никакая я не невеста. Иди ко мне.

На миг в его взгляде мелькнуло недоверие, быстро сменившееся торжеством. Сотэрик схватил Иду в объятия и прижал к себе так крепко, будто давно нуждался в ней и только теперь обрел.

... Снег, которого этой зимой было так немного, постепенно таял. Наступала весна. Ее предчувствие наполняло Иду новым радостным возбуждением, из-под иглы ее выходили певчие птицы и цветущий миндаль. Император велел Драксу возвращаться в столицу – позволять намдалени сидеть на золотых копях дольше, чем того требовала погода, не входило в его замыслы. Их место надлежало занять римлянам и хатришам. Из римлян Автократор оставил в столице только их командира, Марка Скавра, занимавшего еще и должность эпаптеса при дворе. Прощаясь с Идой, Лаон Пакимер сказал не то шутливо, не то с затаенной надеждой:

– Надеюсь, когда мы вернемся, ты все еще будешь тут?

– Куда же я от вас денусь, – засмеялась она.

Через месяц после отбытия римлян и хатришей вернулся Дракс. Намдалени возвращались на перевозочных судах, но, как то было в имперском обычае, их сопровождали военные корабли Леймокера. Как считалось – чтобы защитить в случае неожиданного морского нападения. Но Ида думала, что во многом и для того, дабы у намдалени не возникло искушения поддаться пиратским наклонностям. Среди галер шла и «Золотоносная жила». Нос ее был выполнен в виде обшитого железом треугольника.

... То ли в благодарность за возвращение Кизика, то ли чтобы не обижать наемников явным недоверием Император решил устроить Драксу поистине пышное возвращение. Сам Автократор в сопровождении всех своих офицеров вышел на площадь Паламос, и народ, предчувствуя зрелище, потянулся следом. Ида все стояла на берегу, чтобы сопроводить войско до самой площади, и еще множество зевак столпилось в порту, глазея на флотилию вместе с ней. В такой толпе наемники, конечно, не разглядели бы ее.

Когда намдалени стали сходить на берег, ведя коней в поводу, толпа хлынула к ним, разразившись рукоплесканиями. Ида хлопала до онемения ладоней, как в тот далекий день, когда точно так же приветствовала их на площади Паламос.

– Дорогу! Дайте дорогу!

Это был один из имперских глашатаев. На сей раз громовой голос вполне подходил ему – это был могучего сложения человек с такими густыми бровями, что лицо его казалось злым. Толпа раздалась, но не слишком широко. Глашатай подошел к Драксу и что-то сказал ему. Барон, ведущий лошадь в поводу, усмехнулся и вскочил в седло. Должно быть, Император велел передать, что намдалени должны въехать в город как можно торжественнее.

Если бы Ида не стояла так долго на берегу, верно, уже не доплелась бы до площади. Но изувеченная нога за время ожидания отдохнула, и Ида похромала вперед довольно бодро, не желая упустить из виду начало шествия. Сейчас она сама не отказалась бы от лошади.

Баили, ехавший в первых рядах, отсалютовал ей. Ида в ответ прижала обе ладони к сердцу.

Помост, на котором расположились Император с его вельможами и военачальниками, находился почти у самого Вехового камня. Императора Ида видела нечасто и в последний раз – на коронации. Тогда, правда, толпа быстро его заслонила. Впрочем, в тот день и без Императора было на что взглянуть: Ида сомневалась, что ей когда-нибудь еще доведется увидеть намдалени, простирающихся на земле. Среди стоявших на помосте она заметила Аптранда и Сотэрика. С расстояния трудно было различить выражение их лиц, но ей показалось, будто Аптранд выглядит еще мрачнее обычного. Должно быть, решила Ида, он завидует Драксу – ведь их самих после победы над Ономагулом не встречали такими почестями. Хотя чему завидовать, подумалось ей, ведь эти самые люди чуть не разорвали Аптранда на части три года назад – и без раздумий разорвут Дракса, если какой-нибудь монах укажет на него с криком «еретик!».

Сам барон взирал на толпу довольно равнодушно, хотя, судя по его осанке и развороту плеч, всеобщее ликование тешило его самолюбие. Но вот Дракс повернулся – и встретился взглядом с Идой. В светлых глазах, не дававших обычно прочесть ни одной его мысли, мелькнуло удивление – немудрено! Ведь барон думал, что она вышла замуж и давно уехала из столицы. Но кроме удивления, Ида видела в его взгляде что-то еще.

Она видела радость.

Дракс криво усмехнулся, приветствуя ее, и Ида улыбнулась в ответ. И сам Фос на своем сияющем престоле, казалось, улыбнулся вместе с ней.

Эпилог

– Аптранд, сын Дагобера, командир намдаленских войск, и госпожа Ида Киннама! – возвестил церемониймейстер.

При этом объявлении многие в зале обернулись. В основном, это были мужчины, и Ида подумала на миг, что ее здесь знает слишком много народу. Аптранд, однако, и бровью не повел. Ида прекрасно понимала, что он позвал ее на прием, который Автократор устраивал в Палате девятнадцати лож в честь возвращения Кизика, лишь затем чтобы развлечь после тех испытаний, что ей довелось вынести. И то, что он не постыдился появиться в высшем обществе с хромой шлюхой, заставляло Иду чувствовать вину за всякий раз, когда она сама стыдилась друзей.

Ида с восхищением оглядывала роскошный зал. Стены Палаты были выполнены из зеленоватого мрамора, пол и потолок выложены мозаичной плиткой. По правую руку стояли небольшие столы с вином и легкими закусками, по левую расположились музыканты – музыка была прекрасна, но звучала притом негромко, чтобы не мешать разговорам. Были здесь флейты, лиры, лютни, монохорды. Но еще примечательнее зала выглядели гости. Были здесь чиновники, послы, военные – словно весь огромный город в его многообразии собрался в одном помещении. Большинство женщин оделись в шелка и бархат, но даже те, у кого были наряды из льна, могли похвастаться столь искусной вышивкой и столь роскошными украшениями, что праздничное платье Иды блекло в сравнении с ними. Ида, неравнодушная ко всему великолепному, была в восторге.

Впрочем, долго рассматривать зал ей не довелось – как только они вошли, к ним подкатился круглый, как бочонок, Нейпос. Даже на торжественном банкете он не снимал синего жреческого плаща, тем самым выделяясь в толпе гостей.

– А вот и вы, моя дорогая! – воскликнул жрец. – Надеюсь, вы не держите на меня зла за то, что я не явился лично вас проведать?

– Конечно, не держу! – Ей бы в голову не пришло обижаться на Нейпа, но он как будто все равно счел нужным оправдаться.

– Я послал юного Элпидия узнать, как ваши дела, и, когда он сказал, что вы остались у грязных варваров, я понял, что вы в хороших руках и в полной безопасности. Во всяком случае, в куда большей, чем Империя, – ухмыльнулся он.

Аптранд отвечал ледяной улыбкой. Ему не понравилась шутка Нейпа, но ответить служителю Фоса тем же ехидством наемник не мог.

– Приходите ко мне в Академию, скажем, послезавтра, – как ни в чем не бывало продолжал Нейп. – Если вы теперь живете в императорском квартале, этот путь не слишком вас утомит. Посмотрим, что можно сделать с вашей ногой.

– Вы можете вылечить мою ногу? – радостно воскликнула Ида.

– Смотря что вы понимаете под излечением. Никакое волшебство не вернет утраченной плоти. – Он с сожалением покачал головой. – Но, я думаю, можно сделать искусственную точку опоры, чтобы вы могли ходить, как прежде. Может, из глины или легкой породы... нужно подумать.

– О, спасибо вам, спасибо! – горячо воскликнула Ида. – Я обязательно приду!

К ним подошел уныло-почтительный слуга с серебряным подносом. Ида, Нейп и Аптранд взяли из чаши со снегом по бокалу охлажденного вина. Ида ухватила еще креветку.

– Я бы в вашем положении не налегал на вино, – заметил Нейп, когда она поднесла бокал к губам.

– О, не волнуйтесь, – засмеялась Ида, – меня хорошо лечили. Вряд ли я ослепну во второй раз.

– Я не сомневаюсь, что вас хорошо лечили, – с беззлобным ехидством отвечал Нейп. – Я говорю о том, что вы носите ребенка.

Ида поперхнулась и закашлялась, едва не выронив бокал. На миг ей подумалось, что жрец шутит, но вряд ли Нейп стал бы забавляться подобными вещами. Впрочем, то и неудивительно – пока она была невестой Далассина, ей не было нужды избегать беременности. Живя у намдалени, Ида даже не вспомнила об этом, а к прежней любвеобильности вернулась довольно быстро. Она хотела спросить Нейпа, как он это узнал, но тут церемониймейстер провозгласил:

– Ее Высочество принцесса Алипия Гавра! Его Императорское Величество, Автократор видессиан Туризин Гавр!

Все повернулись к вошедшим. Иде уже сказали, что на таких праздниках простираться на земле не нужно, поэтому она, подражая прочим женщинам, сделала реверанс на здоровой ноге. Мужчины поклонились.

Императора Ида видела, но никогда еще ей не доводилось взглянуть на его племянницу. Ей подумалось, что принцессу Алипию можно было бы назвать красивой, но лицо ее было очень бледно и совершенно непроницаемо. Принцесса смотрела словно бы внутрь себя, ничто на земле, казалось, не занимало ее.

Для слуг появление Императора было знаком к началу собственно пиршества. Они быстро убрали столики с закусками и вынесли вместо них широкие обеденные столы и позолоченные стулья с прямыми спинками.

И в этот миг Ида увидела Далассина.

Он естественно не мог не услышать, как церемониймейстер назвал ее имя, и сейчас не сделал вида, будто не замечает ее. Увидев, что Ида повернулась к нему, Далассин отсалютовал ей бокалом, и Ида, сердечно извинившись, оставила своих спутников, чтобы подойти к нему.

Она не представляла, что ей говорить. Не представляла, что он сам ей скажет. Но делать вид, будто они не знакомы, было бы глупее любых объяснений.

– Я рад, что ты жива, – просто сказал Далассин. – Когда я вернулся, приведя помощь, ни у кого и сомнений не возникло, что тебе конец.

– Я тоже рада, что ты цел, – улыбнулась Ида.

Они замолчали. Никогда прежде ей не было так неловко молчать рядом с ним.

– Верно, ты теперь не захочешь выйти за меня? – спросил он. – Ведь я бросил тебя в беде, тогда как ты спасла мне жизнь.

– Не стоит сравнивать, – мягко сказала Ида. – Мне грозило в худшем случае потерять сознание, а ты мог погибнуть, если бы решился мне помочь. Я и сама не могу сказать, как поступила бы на твоем месте. Как можно обвинить кого угодно в том, что он не решился рискнуть жизнью! Но потом – потом, когда ты вернулся и увидел меня... – Она не стала продолжать. Далассин решил, что Ида мертва, но не проверил даже, так ли это. Тогда как Аргир и намдалени, как она теперь знала, все же решили убедиться. Даже отец, презиравший ее, уверенный в ее гибели, настойчиво искал одно только ее тело, чтобы похоронить.

– Наверное, все это время ты жила с намдалени, – предположил Далассин, кивнув на Аптранда. Тот уже присоединился к своим сородичам и не смотрел на Иду. – Ты теперь с ним?

– Не совсем... ну, то есть... господин мой, послушай, – вдруг сказала она. Теперь, когда они больше не были женихом и невестой, ей не было нужды дальше обманывать его. – Я не была с тобой до конца честна. Помнишь, когда ты предложил выйти за тебя, я сказала, что у меня были до тебя мужчины.

– Помню, – улыбнулся Далассин. – Это был Аптранд?

– Не только. Еще Сотэрик, Баили, Дракс, Ранульф, Файярд, Фридигерн из Экризи, Тургот, Палтчар, сын Сульчу, Лаон Пакимер, центурион Гай Филипп, Элизайос Бурафос, Ульрик, сын Арне, Ингольф Огненный Вепрь, Геза Катона... – Перечислять их по именам было нелепо, но Ида почему-то продолжала. Так, ей казалось, она отдает дань уважения людям, не оставившим ее один на один с бедой.

– Хватит, Ида, хватит, – усмехнулся Далассин. – Если ты собралась перечислить все население императорского квартала, мы не успеем пообедать.

Они посмотрели друг на друга и внезапно рассмеялись.

– Ты знал! – воскликнула Ида.

– Скажем так, я догадывался, – отвечал Далассин. – Еще в походе, когда только познакомился с тобой.

– Да? – растерянно пробормотала Ида. Ей казалось, что в походе она вела себя весьма пристойно.

– Ты свободно чувствовала себя среди солдат, – пояснил он. – Даже когда мы пробирались через лес, в этой тесноте, когда ты отстранялась от них, это казалось проявлением скорее вежливости, чем стыдливости.

– Да? – снова тупо спросила она. Из их лесного пути она запомнила только разговоры с Далассином, да как под копытами коня проползла змея – потому что испугалась тогда до полусмерти. Меньше всего обращала она внимания на то, как вела себя с намдалени, а оказалось, Далассин все видел и все подмечал.

– Я уверился в своих догадках еще больше, когда этот бедный дурак Баили поздравил меня. Как ни свободны нравы простонародья, вряд ли кого глубоко поразит новость о том, что девица выходит замуж.

– Он не дурак, – отвечала Ида, чувствуя необыкновенную легкость оттого, что может заступиться за Баили.

Далассин махнул рукой. Варвар-наемник его не занимал.

– Я боялась, что, едва ты узнаешь об этом, потеряешь ко мне всякое уважение, не то что передумаешь жениться, – призналась Ида. – Прости меня. Я была счастлива каждый миг, который проводила с тобой, но жену... жену тебе, верно, лучше найти другую. Быть может, я и вправду принесла тебе удачу, но птица удачи не может принадлежать одному человеку, – пошутила она. – Ведь если бы мы поженились, мне пришлось бы расстаться со всеми, кого я знала и любила – а если бы я не смогла этого сделать, подвела бы тебя под подозрение. Как бы понравилось Императору, что жена бывшего мятежника дружит с наемниками! – повторила она слова Дракса.

– Я еще раньше подумал об этом, – отвечал Далассин. – И решил обезопасить нас с тобой.

– Правда? Как?

Некоторое время он молчал, будто собираясь с духом. Затем произнес медленно:

– Ладно. Коли уж ты была со мной откровенна, я тоже тебе откроюсь. Видишь ли, милая Ида, твои сны с намдаленской конницей были... как бы сказать... не совсем твои.

– Это как? – тупо спросила она, хотя червячок дурного предчувствия уже точил сердце.

… – Мне кажется, ты меня не понял, друг мой. – Далассин обращался к магу в обычной своей безмятежной манере. – Ведь я просил всего лишь отвратить Иду от наемников, чтобы она легче пережила разлуку, а не мучить ее кошмарами. И приплатил тебе сверху за то, чтобы она не страдала.

Но чародей, видно, был привычен к угрозам богатых заказчиков. Он посмотрел на Далассина раздосадованно и устало, как на не в меру надоевшего ребенка.

– Вы, молодой человек, переоцениваете воздействие чар на человеческое сердце, – ворчливо сказал он. – Нельзя, как из сундука, изъять из него любовь или ненависть, равно как нельзя их вложить. Сердце можно только подтолкнуть к ним некоторыми действиями, чем я и занялся, наслав на вашу Иду кошмары. Если бы все пошло удачно – а я и этого вам не обещал – непрекращающиеся сны вызвали бы в ней подсознательный страх перед намдалени, тогда она и наяву была бы рада оказаться от них подальше. Но ваша Ида сбросила мои чары, должно быть, решив, что это просто глупый сон. Если вам угодно, я могу применить более сильное колдовство и наслать на нее пугающие видения, но и здесь не могу обещать безусловного успеха.

– Пожалуй, я откажусь, – усмехнулся Далассин. – Так ты ее совсем изведешь и назовешь это успехом. Пускай любит кого хочет.

… – Ты пытался меня заколдовать? – не веря своим ушам, спросила Ида. Даже притом, что Далассин делал это с добрыми намерениями, сама попытка так грубо вторгнуться в чужое сердце казалась Иде ужасной.

– Теперь ты и знать меня не захочешь? – печально улыбнулся он.

– Нет! – воскликнула Ида. – Конечно же, нет! – Она схватила его ладонь. – Только теперь я и могу любить тебя по-настоящему!

Далассин недоуменно посмотрел на нее.

– По-настоящему – это как?

– Это пять золотых за ночь, – пошутила Ида.

Они снова рассмеялись.

– Теперь, когда я знаю, что ты не чист, и я не чиста, когда нет лжи, нет стыда и страха – ведь ты сам говорил: жизнь слишком коротка, чтобы бояться или стыдиться – когда чары спали, а мы все еще хотим знать друг друга, теперь все может быть по-другому!

Далассин слабо улыбнулся.

– А твои... иностранные друзья не будут против?

– Вот уж никогда не спрашивала у них, с кем мне водиться! – засмеялась Ида.

В этот миг кто-то тронул ее за плечо. Это был слуга – один из тех, что разносили вино и закуски до прихода Императора.

– Что такое? – Ида подумала было, что нарушила какое-то правило поведения в этом зале, но оказалось, что слуга хотел проводить ее за стол Автократора.

На миг Ида опешила – с чего бы ей, блуднице, такая честь – но вскоре поняла, что намдалени, включая офицеров Аптранда, были сегодня почетными гостями вечера, а почетным гостям надлежало сидеть рядом с императорской семьей. Иду посадили между принцессой Алипией Гаврой и мрачноватого вида послом Агдера, которого она пару раз видела в дворцовом комплексе, но совсем не помнила по имени.

Но, когда стали вносить блюда, голодная Ида думать забыла и о принцессе, и о после. Подруги не зря советовали ей не есть перед банкетом – и она оставила в желудке достаточно места для того, чтобы попробовать хотя бы малую часть появлявшегося на столах изобилия. Был здесь бульон из жареной свинины, начиненные грибами голуби, омары в лимонной подливе, креветки и раки, козлятина, щедро приправленная чесноком и перцем, бараньи колбаски с овечьим сыром, и множество других блюд.

Вместо вина Ида пила теперь простую воду. Иногда она замечала, что принцесса с любопытством косится в ее сторону, но Алипия ничего не говорила, и Ида решила не заговаривать первой. Принцесса была одета гораздо скромнее, чем большинство женщин в этом зале. На ней было длинное темно-зеленое платье с высоким воротником и почти не было украшений, если не считать маленьких жемчужных серег. Должно быть, Алипия прочла ее мысли. Она обернулась и произнесла почти то же самое, что крутилось в голове у Иды:

– Вы не похожи на большинство гостий этой Палаты. Глядя на ваше лицо, я сказала бы, что вы видессианка, но одеты скорее как чужеземка. Вы здесь впервые?

На Иде было платье из синего шелка и ожерелье из мелкого жемчуга. Рукава и подол она вышила серебряной нитью. Ее наряд был не более и не менее вычурным, чем платья Хелвис (сопровождавшей Марка Скавра) и Мавии (сопровождавшей Тургота). Ида полагала, что примерно так будут выглядеть все женщины в этом зале, но, едва войдя, поняла, как ошиблась. Ничего чужеземного в ее одежде не было, она напоминала наряды намдалени только скромностью – во всяком случае в сравнении с роскошными одеждами видессианок – возможно, именно это принцесса и имела в виду.

– Вы правы, Ваше Высочество, я здесь в первый раз, – отвечала Ида. – Я сшила это платье сама.

Алипия взглянула на нее с еще большим любопытством.

– Я впервые вижу, чтобы Аптранд приводил кого-то с собой, – сказала она. – Обычно он всегда появляется в одиночестве. Мне кажется, он довольно мрачный человек, не думаю, что его привлекла бы пустая женщина.

Странный предмет для светской беседы, подумалось Иде.

– Вы знаете Аптранда, Ваше Высочество?

– Не то чтобы. Но я часто вижу его и других офицеров на военных советах. Они так привыкли ко мне, что не обращают внимания. – Увидев, должно быть, недоумение в глазах Иды, принцесса пояснила: – Дядя разрешает мне присутствовать на их встречах, чтобы я могла делать заметки для моей книги.

– Вашей... книги? – тупо переспросила Ида.

– Я пишу исторический труд, – пояснила принцесса.

– Надо же. – Это было самое осмысленное, что могла ответить Ида. Она плохо разбиралась в истории, еще меньше – в литературе, и этот разговор, в отличие от беседы о платьях, не сумела бы поддержать.

Принцесса, однако, так не считала.

– Вы, вероятно, хорошо знаете намдалени, – предположила она. – Быть может, вы расскажете мне о них?

– Что расскажу? – растерялась Ида. При мысли о том, с какой целью принцесса может интересоваться наемными войсками, внутри шевельнулось беспокойство.

Но Алипия, видно, по-своему истолковала ее растерянность.

– Я вовсе не прошу рассказывать о ваших личных связях, – мягко сказала она. – Но вы, верно, неплохо осведомлены об их нравах и обычаях – и я была бы весьма благодарна, если бы вы поделились своими наблюдениями. Такой разговор куда лучше праздной болтовни об устрицах, и ваш рассказ был бы весьма полезен для моей книги.

– Да, конечно, – охотно согласилась Ида. – Но я совершенно не знаю, с чего начать. Лучше вы задавайте вопросы, Ваше Высочество, а я буду отвечать.

– Хорошо.

Алипия склонилась к ней, и на ее отрешенном лице появилось выражение искреннего любопытства:

– Правду ли говорят, будто намдалени способны чувствовать, что принесет удачу, а что – беду?

... Принцесса оказалась умным, вежливым и совершенно ненавязчивым собеседником. Когда она видела, что Ида колеблется (обычно отвечая на вопросы военно-политического толка), то переводила разговор в другое русло, и время летело незаметно.

Гости постепенно расслабились – этому в немалой мере способствовало вино. Посол Татагуша затянул песню на своем языке. Какая-то знатная госпожа в расшитой красными цветами столе разбила тарелку о голову слуги, который наступил ей на ногу. Император о чем-то беседовал с Драксом.

– Спасибо вам, – наконец, сказала принцесса. – Вряд ли я еще от кого-нибудь смогла бы столько услышать о намдалени.

– Вы могли бы подружиться с ними и спросить их сами.

– Не думаю, что мы могли бы подружиться.

– Почему? – удивилась Ида. – Они немного задирают нос, это правда, но они весьма открыты и дружелюбны и вряд ли ответят насмешкой на искренний интерес.

– О, я не сомневаюсь, что они хорошие друзья, – примирительно отвечала принцесса. – Но сколько существует Намдален, столько мечтает владеть богохранимым градом. Если бы даже мы и подружились, эта мечта всегда стояла бы между нами.

Иде было странно, что она не подумала об этом. Ведь она сама еще недавно переживала по той же причине. Интересно, подумалось ей, как обстояли бы дела, если бы намдалени и вправду захватили Видесс? Почему-то ей казалось, они были бы хорошими повелителями, но Ида скорее дала бы отсечь себе палец, чем произнесла это при племяннице Императора.

– И кроме того, – печально добавила Алипия, – пока Автократор не женат и не имеет наследника, лишь принцесса может продолжить его род. Именно поэтому она не вольна выбирать, с кем дружить, и уж всяко ей лучше не водиться с наемником. – Она перевела тоскливый взгляд на стол, за которым сидели Марк Скавр и Хелвис, и Иде вдруг все стало понятно.

Она поняла, почему Хелвис так часто ссорится с мужем, и почему Сотэрик был против того, чтобы она возвращалась к нему. Если чувство принцессы взаимно, для Хелвис было бы великой обидой жить с человеком, который ее не любит. Иде стало вдруг обидно за подругу. Если люди не могут приказать своему сердцу, они могут хотя бы не посвящать себя человеку, чье сердце принадлежит не им. Она не нашла ничего лучше, чем сказать:

– Пускай же наступивший год подарит Императору достойную супругу, а затем и наследника, чтобы принцесса была свободнее в выборе круга общения.

Алипия слабо улыбнулась.

Неизвестно, как Императору, но самой Иде будущий год уж верно подарит дитя. Думать об этом было непривычно. Она, конечно, хотела детей, но всегда в каком-то далеком будущем. Когда все будет не как сейчас. Когда она кого-нибудь полюбит. Какими глупыми казались ей теперь эти мысли. Она рассеянно поглядывала то на Баили, то на Сотэрика, то на Аптранда, и думала о том, что намдалени унаследовали от своих северных отцов крепость, прямоту и воинственность, а от южных матерей – честолюбие, легкость и азарт. Все это в сочетании делало их чрезвычайно устойчивыми ко всевозможным бедам. Задумайся Ида всерьез о детях, и тогда не сделала бы лучшего выбора. Ей вдруг вспомнилась матушкина поговорка: было бы доброе семя да доброе время, а там и песок станет плодоносить.

Эта мысль развеселила Иду, и она, глотнув еще воды, потянулась за креветкой.