Жизнь и страдания

"Сыч" Игра престолов.

Жил был Теодор, простой житель Блошиного Конца. Рос как и все, бегал как и все, и умер бы он как все, во время зимы от голода или от другой напасти, коих в Вестеросе немерено, но он жил во времена правления Джейкериса II Таргариена, короля андалов, ройнаров и Первых людей. И когда началась Война Девятигрошовых Королей, как ее прозвали в народе, его забрали в ополчение.

Теодор не был воином. Он никогда не держал в руках меч, не умел ездить верхом, не знал, как построиться в строй. Но у короля Джейкериса были свои планы, и Королевская Гавань щедро пополнила ряды королевской армии пушечным мясом. Еще в Скорбном городке он, как и многие другие, заболел кровавым поносом, но семеро были милостивы, и он выжил. Когда они сели на корабли, он заболел цингой. Зубы шатались и кровоточили, десны распухли, а тело покрылось синяками.

Их погнали в Дорн, а оттуда на Ступени, на передовую. Их гнали, как скот, кормили отвратительной похлебкой и заставляли маршировать по палящему солнцу. Многие не выдерживали, падали и умирали прямо на дороге, но вот они наконец на войне.

Но и тут все было не гладко. Сперва пираты не давали нормально высадиться, благо королевский флот объединился с флотом железнорожденных, и они наконец смогли дать бой дранным Блэкфайрам. Всадившись они приняли первый бой именно в этом бою Теодор умер и на его место пришел другой человек.

Федор, всю свою жизнь плыл по течению. Родившийся в небольшом городке, которым нет числа, он не был “особенным”, не имел богатых родителей, и в свои ранние годы он не особо думал головой, поэтому и плохо закончил школу и поступил на кулинарный. Там, конечно, не учился, а проматывал свои скудные запасы денег на пиво и сигареты, мечтая о какой-нибудь легкой и беззаботной жизни.

Потом была армия, работа на заводе, короткий брак, быстро закончившийся разводом. Словом, к тридцати, он остался неудачником. И Федя сам это понимал, что еще больше уничтожало его самооценку. В надежде забыться он читал книги, смотрел сериалы и фильмы. И в поисках себя он нашел книгу Джорджа Мартина “Песнь Льда и Пламени”.

Прочитав все книги, что были, он поминая старика Мартина недобрым словом за неторопливость, начал смотреть сериал. И вот, во время очередной такой сессии, он напился и уснул. К сожалению, он хотел сварить пельмени, но был невнимателен и не заметил, что огонь погас. Газ наполнил его квартиру, а затем просочился и на лестничную площадку. Сосед, что вышел покурить, не заметил странный запах и зажег зажигалку.

Взрыв был оглушительным. Стекла вылетели, стены обрушились, все вокруг превратилось в хаос. Федор умер практически мгновенно. Но смерть не стала для него концом. Внезапно он открыл не свои глаза и оглянулся на ужасающую картину. Вы когда-нибудь видели слона? А теперь представьте, что эта махина несется на вас, яростно ревя.

Федор замер от ужаса. Он не понимал, что происходит. Где он? Что это за существо? Но времени на раздумья не было. Слон уже был совсем рядом. Инстинктивно Федор попытался отскочить в сторону, но его тело не слушалось его. Оно было слабым, изможденным, будто только что пережило тяжелую болезнь. И слон растоптал его, превратив в кровавый фарш. Он умирал медленно и мучительно, чувствуя, как ломаются кости, рвутся мышцы, взрываются внутренние органы.

Но в следующее мгновение он снова открыл глаза и снова погиб, потому что пребывал в шоке от боли и ужаса, не в силах даже пошевелиться. Слон растоптал его во второй раз, превратив остатки тела в еще более бесформенную массу.

И снова тьма. И снова пробуждение. И снова слон, несущийся на него с яростным ревом.

Он умирал снова и снова. Каждый раз боль была невыносимой, каждый раз ужас сковывал его тело, каждый раз он превращался в кровавое месиво.

И, наверное, в десятый раз он наконец смог отпрыгнуть в сторону. Его грязные портки стали еще более грязными, а сам он, перепачканный кровью и грязью, начал плакать, катаясь по земле. Не от боли - хотя и от нее тоже - а от облегчения, от осознания того, что он, наконец, вырвался из этого жуткого цикла. Но в следующее мгновение чей-то меч пронзил его нутро, и, не став его добивать, мечник пошел дальше. Федор, или теперь его можно назвать Теодором? Пытался затолкать свои кишки обратно в свое пузо, безуспешно, оставляя за собой кровавый след.

Очень мучительная смерть.

Теодор снова открыл глаза и снова отпрыгнул в сторону. Но на этот раз он бежал, а не начал кататься по полю боя. Побежал он вперед, не разбирая дороги, в слепой панике. Это была ошибка. Конник, с развевающимся плащом и оскалом на лице, используя свое копье, просто-напросто оторвал голову Теодору.

Все произошло в мгновение ока. Он не успел даже закричать.

Мир перевернулся, и Теодор увидел свое тело, бегущее по полю боя без головы. Он видел брызги крови, летящие во все стороны. Он видел лица солдат, выражающие ужас и отвращение.

И потом все померкло.

Но это еще не конец.

Теодор снова открыл глаза. Он снова повторил свои действия, снова отпрыгнул в сторону, но на этот раз он побежал назад, в сторону знамен с драконами. Он бежал со всех ног, спотыкаясь и падая. Упав в какую-то канаву, он искренне заплакал. У него началась самая настоящая истерика. Слезы текли по его грязному лицу, сопли размазывались по щекам. Он трясся всем телом, не в силах остановить рыдания.

Переведя свой дух, он снова было захотел бежать, но было уже слишком поздно. Конная лава промчалась по полю, втаптывая его в землю, превращая его в отбивную. Копыта лошадей проламывали его кости, рвали плоть, оставляя за собой лишь кровавое месиво.

В этот раз он успел закричать.

В этот раз было как-то особенно ужасно. Он чувствовал каждую сломанную кость, каждый разорванный мускул, каждую каплю крови, вытекающую из его тела. Он чувствовал, как жизнь покидает его.

Повторив все свои действия, он бежал, на этот раз не останавливаясь. И, наконец, добежав до закованных в сталь людей, он встал и захотел отдышаться. Он задыхался, в легких жгло, а ноги дрожали от усталости. Но какой-то воин, закованный в блестящую броню, схватил его за грудки и начал трясти, что-то спрашивая. Однако Теодор был слишком в сильном ужасе, чтобы понимать человеческую речь. Он таращил глаза, его трясло всем телом, и он мог лишь мычать в ответ.

И, видимо, очень злой рыцарь, потеряв терпение от его невнятного бормотания и испуганного вида, просто-напросто срубил ему голову. Лезвие меча просвистело в воздухе, и мир в очередной раз перевернулся.

Он снова увидел свое безголовое тело, на этот раз окруженное солдатами в доспехах. Он увидел их лица, выражающие только раздражение.

Теодор, снова открыл глаза, но теперь уже не перед “слоном”, а в руках рыцаря. И на этот раз, сквозь страх и панику, он понял, чего от него хотели добиться.

- Почему бежал? Не молчи! Говори, что там в авангарде! - лицо рыцаря багровело. В его глазах плескалось нетерпение и гнев. Он сжимал Теодора за плечи так сильно, что кости трещали.

Теодор попытался собраться с мыслями. Он должен сказать ему правду. Но как? Он даже не знал, что такое авангард! В его прошлой жизни он был обычным офисным планктоном, а не военным стратегом.

Но он знал о слоне. Об этом чудовищном звере, который раз за разом лишал его жизни.

- Там… там… - запинаясь, пробормотал Теодор, - там огромный… зверь! Слон! Он… он убивает всех

Рыцарь нахмурился, не понимая.

- Слон? Какой еще слон? Что за слон?

На что Теодор лишь указал рукой за свою спину.

Рыцарь окинул его скептическим взглядом. Он явно не верил ни единому слову Теодора.

- Ты пьян, труслив и несешь какую-то чушь! - прорычал он. - Лучше бы ты остался на передовой и сражался, чем бегал здесь и пугал людей своими сказками!

- Нет! Это был слон! И он убил меня много раз!

- Заткнись, сраная чернь! - Он ударил его тяжелой латной перчаткой по лицу. Федор пошатнулся и упал на землю, чувствуя вкус крови во рту. - Если жизнь дорога - повернул назад и убивать врагов!

Рычал он будто зверь, готовый разорвать любого, кто посмеет перечить.

Теодора подняли на ноги и потащили обратно на передовую. Он шел, пошатываясь, и плевался кровью. В голове пульсировала боль. И он наконец почувствовал крепко сжимаемый в его левой руке топор. Удар рыцаря, как про себя окрестил его Теодор, прочистил его голову, словно выбил всю дурь.

Он больше не чувствовал страха. Только ярость. Ярость на этого рыцаря, на слона и на петлю. Он будто спал все это время, а сейчас проснулся. Тридцать лет его жизни казались ему трясиной по сравнению со всем, что произошло за последнее время.

Его притащили обратно на передовую. Бойня кипела. Запах крови, крики раненых, лязг металла – все это больше не вызывало панического ужаса. Теперь это был просто шум, фон для его ярости.

Он будто проснулся, словно кошмарный сон его прошлой жизни был просто подготовкой к этому, настоящему. Страх смерти отступил сам по себе. Как можно бояться того, что наступило уже чертову дюжину раз?

Вот перед ним какой-то парень, лет двадцати, с серой копной волос и саблей в руках. Он выглядел дерзко и самоуверенно, словно все вокруг было для него лишь забавной игрой. На его лице играла усмешка, он кромсал врагов будто те были свиньями на забое. Теодор закричал и побежал на врага, тому не составило труда проткнуть его и перейти к следующему.

Мгновение, и он снова перед ним. Увернувшись от первого выпада сабли, Теодор занес топор для удара, но он был слишком медленным. Серая копна волос мелькнула перед глазами, и его рука, сжимающая топор, отделилась от тела, брызнув кровью, а затем и его голова покатилась по грязной земле.

Мгновение, и снова он в бою. Уворачиваясь от сабли, Теодор плечом ударил сероволосого парня в грудь. Тот, не ожидавший такого грубого напора, пошатнулся, выронив оружие.

Теодор не дал ему времени прийти в себя. Ярость кипела в нем, требуя выхода. Он был груб, неуклюж, но невероятно жесток. Он бил, как обезумевший, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть к этой проклятой петле времени, к этим бессмысленным смертям, к своей прежней никчемной жизни.

Топор мелькал в воздухе, сея смерть и разрушение. Он рубил, кромсал, крушил, не чувствуя ни боли, ни усталости. Он был словно одержимый, ведомый лишь одним желанием – уничтожить все, что стоит на его пути.

Парень отчаянно пытался защищаться, но что он мог сделать? Топор крушил его доспехи, ломал кости, рвал плоть.

Вскоре парень рухнул на землю, превратившись в кровавое месиво. Теодор стоял над ним, тяжело дыша, с топором в окровавленных руках.

Он победил, и победа разлилась в его сердце сладкой негой. Правда, в следующее мгновение, стрела пробила его горло. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, но лишь кровь заполнила его легкие.

И вот он снова перед трупом своего врага. Память о стреле, пронзившей горло, жгла, словно клеймо. Он инстинктивно, не раздумывая, нырнул под труп сероволосого парня, используя его как мясной щит. Стрела вонзилась в труп. Бросив окровавленный кусок плоти, он побежал к следующему, стараясь двигаться зигзагами, чтобы избежать стрел.

И тут все было проще: на врага наседали сразу два воина, и Теодор вклинился в схватку, словно зверь, вырвавшийся из клетки. Ярость и инстинкт самосохранения затмевали разум. Он взмахнул топором, целясь в незащищенные части тела врага.

Удар! И топор, с хрустом ломающихся костей, пробил сочленение в подмышке, рассекая плоть и застревая в грудной клетке. Враг заорал от боли, роняя меч. Теодор вырвал топор, забрызгав себя кровью, и оттолкнул врага на своих союзников.

Послышался звук труб, и враги стали отступать, унося раненых и убитых. Вперед погнались конные, но их быстро отвадил арьергард.

Уже позже, в лагере, когда адреналин схлынул и ужасы дня обрушились на него всей своей тяжестью, Теодора вырвало. Желчь, кровь и остатки скудного обеда выплеснулись на грязную землю. Его трясло. Он не мог остановить дрожь в коленях и стук зубов.

Он убивал. Он убивал снова и снова. Он перестал бояться смерти, но осознание того, что он творил, настигло его с новой силой. И его продолжало рвать снова и снова, пока желудок не опустел. Его трясло, тело ломило от усталости и напряжения.

А потом, будто по наитию, он пошел к общему котлу, где ему налили дрянной похлебки. Жижа была едва теплой и отдавала плесенью, но даже это казалось ему сейчас божественным нектаром. Он жадно глотал ее, стараясь не думать о вкусе. А также он услышал разговор других солдат.

- Ну, сегодня мы и вдарили! - гыгыкал какой-то черноволосый рослый воин, толкая своего соседа локтем в бок. - Бежали так, что только пятки сверкали!

- Ага, как же, - второй выглядел хмуро, его лицо было изуродовано большим шрамом, рассекавшим щеку от уголка рта до виска. - Ты не слышал что ли? Мейлис Ужасный во главе своего отряда прорвался к Деснице и зарубил его словно свинью на скотобойне. Там еще кто-то сдох, да и все равно. Понятно же, что теперь в открытое поле они навряд ли выйдут. Теперь будем по лесам шакалить.

Теодор, стараясь не привлекать внимания, прислушивался к их разговору, жадно впитывая каждое слово. Мейлис Ужасный… Десница… Он что-то припоминал, но воспоминания в его голове смешались, он уже не разделял себя и Теодора или наоборот? Жизнь оборванца была для него как своя. Он уже понял, что был в Вестеросе, но когда? К сожалению, Теодор летоисчисление не знал, а Федор не помнил такого эпизода. Война Девятигрошовых Королей…

Впрочем, потом, он опять словно по наитию побрел к своей палатке и лег на твердую землю, что была устелена небольшим количеством сена. И, несмотря на жесткость кровати и запах гнили, он моментально уснул. Сон, однако, не принес облегчения. Ему снились слоны, льющиеся реки крови, лица убитых им людей.

"НКР Битва за Гелиос-1" Fallout.

Песок… сучий песок. Он был везде. Скрипел на зубах, несмотря на плотно сжатые челюсти, забирался под грубую ткань униформы, колючей пылью раздражая кожу. Даже драные защитные очки, казалось, пропускали его, и он чувствовал, как микроскопические песчинки царапают роговицу. Ричи отчаянно хотел сплюнуть, избавиться от этого вязкого, пыльного комка во рту, но это было невозможно из-за почти бесполезной маски. Он уже пожалел о подписанном контракте. Тогда, в дешевой забегаловке Шейди Сенс, с гудящей музыкой и запахом машинного масла, он и представить себе не мог, что его занесет в эту богом забытую пустыню Мохаве.

Но, признаться честно, куда ему было идти? Третий сын простого фермера, без гроша в кармане, без земли, он ничего не мог унаследовать. Три пути лежали перед ним: вступить в банду рейдеров, податься в наемники или пойти в армию. Он не хотел, чтобы его семья расплачивалась за его ошибки, поэтому и выбрал армию, надеясь на лучшую долю. Но, видит Бог, после тысячи изнурительных миль от сырой, но родной Калифорнии, лучше точно не становилось. Только хуже. Жара, песок, и вот это…

Размышления Ричи резко оборвал крик сержанта, приказывающего ставить лагерь. Рядом, всего в трехстах футах, возвышалась колоссальная, мрачная конструкция – “Гелиос-1”. Ричи ничего о ней не знал, кроме обрывочных слухов. Говорили, что ее построили еще до великой войны, и что она питала энергией Новак, Примм, и другие маленькие поселения, разбросанные по всей Мохаве. Вблизи он увидел, что станция явно готовилась к жестокой обороне.

Закованные в потускневшую броню, Рыцари Братства Стали сжимали в своих механических руках чудовищные плазменные винтовки. Их было немного, от силы сотня, но даже простое их присутствие оказывало ощутимое влияние на боевой дух НКРовцев, подавляя всякую надежду. Однако, вопреки ожиданиям, никто не открыл огонь. С обеих сторон вышли переговорщики, и потянулись долгие, мучительные минуты напряженного ожидания. Ричи обвел взглядом древнюю постройку, пытаясь оценить ситуацию. Было очевидно, что НКР почти полностью окружили станцию, и судя по всему, стоят здесь уже не первую неделю. Он также отчетливо видел вражеские укрепления: ряды мешков с песком, колючую проволоку, противопехотные мины… Все указывало на то, что штурм этой станции будет самоубийством. Взять Гелиос-1 будет невероятно сложно. Задача не из легких, это точно. Скорее, невыполнимая.

В любом случае, ему оставалось только ждать. И пока он ждал, автоматически, в который раз перебирал и чистил свою верную винтовку. Лагерь жил своей, пугающе невозмутимой жизнью. Кто-то шутил у костра, рассказывая о богатой добыче, которую он обязательно захватит в предстоящем бою. Эти слова звучали фальшиво, бравадой заглушая страх. Другие, те, кто пережил мясорубку дамбы Гувера, сидели в стороне, молчаливые и мрачные, словно каменные изваяния. В их глазах застыла тоска, которую ничем не заглушить.

– …А потом я на этих стальных бабах оторвусь, небось, заржавели совсем! Их железные деды, небось, кроме гаек ничего не трогали! – Хвастливая речь вызвала взрыв грубого хохота. Ричи отвернулся, стараясь не слышать. Завтра начнется бойня, а ему нужно хотя бы попытаться уснуть.

Подъем оказался болезненным. Кто-то пнул его в бок, без всяких церемоний. Вытряхнув из сапог очередную порцию песка, он побрел в окопы, где уже творился настоящий хаос. Солдаты, как механические куклы, проверяли оружие, надевали амуницию, обменивались короткими, нервными фразами. Ричи занял свое место, ожидая приказа.

Дзинь.

Прежде чем он успел что-либо понять, ад вырвался на свободу. Пулеметы, Гатлинги и плазмоливы обрушили на их позиции огненный шторм. Ричи инстинктивно пригнулся, чудом избежав смерти. А вот его соседу, кажется, его звали Тони, повезло меньше. Мощный выстрел плазмы превратил его голову в омерзительную кашу, обдав Ричи фонтаном теплой, склизкой жижи. Ричи застыл в оцепенении, он не мог поверить своим глазам. Рот открылся в беззвучном крике. Ричи растерянно оглядывался по сторонам, ища объяснение этому кошмару.

– А ну сядь, сука, жить надоело! – Рыкнул другой сосед, грубо хватая Ричи за плечо и силой затаскивая его обратно на дно окопа.

***

” Ну давай, Джей Джей, помоги нашим бойскаутам", - ракетчик твердил, как молитву, пытаясь сохранить спокойствие и точно прицелиться. Благо, высота позволяла обозревать поле боя.

Выстрел! Ракета со свистом понеслась к цели, оставляя за собой огненный хвост. Вслед за ней – и сотни других ракет, превращая укрепления Братства в месиво металла и огня. На вражеских позициях поднялась огромная пылевая завеса, но долго любоваться результатом было некогда. Перезарядка!

Вдруг, сквозь шум боя, опытный слух Джей Джея уловил что-то необычное. Подняв взгляд, он увидел, как закованные в броню Рыцари Братства на ревущих джетпаках обходят их позиции и стремительно приближаются. Они приземляются прямо перед ними, угрожая захватить высоту и переломить ход сражения.

- Твою мать...

***

Взрыв! Мощная волна оглушила Ричи, мир на мгновение померк, а проклятый песок, словно живой, вновь впился в кожу под одеждой, зудел и раздражал. В ушах звенело, как в наковальне.

– Штурм! – донеслось откуда-то издалека, сквозь пелену шума. Голос звучал искаженно, словно из-под воды.

Сосед, словно одержимый, вскочил и с диким криком побежал вперед, в самое пекло. Ричи замер, словно парализованный, чувствуя себя непозволительно живым. Он лишь сейчас осознал, что неправильно закрепил бронежилет, и тонкий металл давит на ключицу.

Второй взрыв разорвал тишину, а вместе с ней – и соседнего солдата. Кровавые ошметки, как мерзкий дождь, обрушились на Ричи, и он рефлекторно зажмурился, пытаясь отмахнуться от этого.

– …Боже, лишь бы выжить… – донесся до него испуганный голос очередного соседа. В нем узнавался тот самый шутник, но теперь его трясло всем телом, глаза были безумно расширены, зрачки хаотично бегали, словно мыши, попавшие в ловушку.

С трудом оторвав взгляд от обезумевшего товарища, Ричи на мгновение взглянул в сторону врага. Даже сейчас, когда стальных монстров стало меньше, они продолжали сеять смерть, методично выкашивая ряды наступающих солдат. Стало очевидно, что первый штурм захлебнулся в крови и песке.

На какое-то время битва затихла, словно переведя дух перед новой волной безумия. Боеприпасы всё-таки не бесконечные. Словно во сне, Ричи побрел по лагерю и опустился у того же костра, что и вчера. Те немногие, кто были рядом, молчали, с отрешенным видом глядя на пляшущие языки пламени.

“Стоит поспать, – устало подумал Ричи, – иначе завтра не смогу даже стоять.”

***

Джей Джей тяжело дышал, каждым вдохом втягивая в легкие пыль и запах крови. Осколок, острый как бритва, глубоко вонзился в бедро, перебив что-то важное, и теперь кровь сочилась, окрашивая песок в багровый цвет. Отбиться они смогли – железных уродов было всего-то с десяток, но и те успели проредить их отряд, оставив от былой численности дай бог одну четвертую. Вот, наконец-то, его несут, как кусок мяса, в импровизированный госпиталь. Доктор Джефферсон, уставший и равнодушный, мельком взглянул на рану.

– Желтый, – бросил он, и тут же переключил свое драгоценное внимание на другого, менее перспективного больного.

Молодые, совсем еще дети, санитарки в замызганных халатах, повезли его дальше, на тележке, скрипучей, как предсмертный хрип. Ему вкололи что-то, и боль, стала медленно отступать. Его больше не волновали отчаянные крики и мольбы других пациентов, заполнившие палатку. Его больше не волновало, что буквально за тонкой стенкой какому-то бедолаге пилят кости, отрезая ноги. Он был в коконе забвения, на грани сознания.

Вдруг, словно удар молнии, резкая, невыносимая боль в бедре как рукой сняла все дурманящее наваждение.

– Сука! – От боли в глазах на мгновение потемнело, в ушах зазвенело.

Он попытался вырваться, но жесткие ремни, грубо врезаясь в кожу, крепко держали его на столе, словно пленника. Медсестричка, худенькая и бледная, ловко, с отточенными движениями, копалась в его ране, вырезая лоскуты мяса, будто разделывая тушу. Лицевую маску медсестры уже забрызгала его кровь, смешиваясь с каплями пота. Ее милые фиалковые зрачки были неестественно расширены, но взгляд оставался отсутствующим. Должно быть, ментаты, как-то отстраненно подумал ракетчик.

Когда, наконец, клятый осколок извлекли, рану стали грубо зашивать толстой иглой, словно штопая дыру в старом мешке. А затем – укол стимулятора, чтобы вернуть его побыстрее в строй. Быстро собрав инструменты, уставшие медсестры покатили тележку дальше.

Джей Джей почти сразу провалился в беспамство, перегруженный мозг отчаянно требовал отдыха. Завтра, если повезет, он снова будет в строю.

***

Бун сидел на продуваемой всеми ветрами вершине горы, скрупулезно настраивая свою снайперскую винтовку. Разведчик довел это занятие до автоматизма, но всегда оставался бдителен. Огромный калибр, способный пробить даже самую крепкую броню, требовал точности. Рядом, Мэнни, лениво чистил свою снайперку, наслаждаясь относительным спокойствием. Закончив, он откинулся на спину, закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Тишину нарушал лишь легкий шелест ветра.

– Знаешь, Бун, я все думаю… Зачем мы здесь? Что мы здесь делаем? Знаешь, я знаю одно место… – Выстрел! Тишина взорвалась выстрелом винтовки. Первый человек, неосторожно высунувшийся из-за валуна, упал замертво, с дырой в голове размером с кулак. – …Новак, небольшой городок недалеко отсюда. Тихое место, где можно осесть. К черту армию и эту войну. Все эти копейки не стоят того, что мы тут переживаем. Особенно после Гувера.

Выстрел! Бун выругался. Пуля прошла слишком низко, задев лишь плечо. Разведчик поправил прицел.

– Не знаю, что скажет Карла, – сказал Бун, – Она хочет вернуться в Стрип. - Выстрел! На этот раз все прошло идеально: голова противника взорвалась фонтаном крови и мозгов, забрызгав окрестные камни. - Но с тобой согласен. Работа - дерьмо.

В горле вдруг запершило, и Бун невольно сглотнул. Перед глазами, словно наяву, возникла картина: залитые кровью тела, крики, и он стреляет до тех пор пока у него не кончаться патроны. Биттер-Спрингс… На мгновение он замешкался, словно снова переживая ужас той бойни, но усилием воли отбросил воспоминания.

– А знаешь, может, ты и прав, – глухо произнес Бун, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Как только истечет контракт, сразу поедем в Вегас, к Карле, а потом в Новак, подальше от всего этого дерьма.

***

Новый день. Новые мясорубки – с равнодушной констатацией подумал Ричи. Ночью снайперы продолжали свою жуткую игру, выкашивая тех, кто недостаточно хорошо прятался. Родной окоп превратился в склеп, усеянный гильзами и частями тел. Ричи попытался заснуть, чтобы отключиться от реальности, но грохот заработавших орудий со стороны Братства вырвал его из зыбкой полудремы.

Он инстинктивно прижался спиной к холодной земле окопа, зажмурился и закрыл уши руками, словно это могло его защитить. Сердце бешено колотилось, отбивая чечетку в груди.

– Штурм! – надсадный крик сержанта, словно выстрел, заставил его подскочить.

Ричи выскочил из окопа, как бешеный, и побежал вперед, не думая ни о чем, кроме как выжить. Он понимал, что сейчас он не солдат, не человек, а просто кусок мяса, брошенный в мясорубку. Он не был одним из первых, и это, возможно, спасло ему жизнь. Мощные пулеметы Братства выкашивали ряды наступающих, оставляя в них зияющие просеки. Раскаленный песок был густо залит кровью, перемешиваясь с оторванными конечностями и вывалившимися внутренностями тех, кому “повезло” умереть мгновенно. Под ногами, словно живые, корчились в агонии те, кому не посчастливилось упасть или получить ранение, превращаясь в кровавую слякоть. Внезапно, земля ушла у него из-под ног. Он споткнулся о безжизненное тело павшего солдата, чьи широко открытые глаза смотрели в пустоту, и рухнул на землю. Пулеметный огонь, словно огненный бич, прочертил прямо над его головой, опаляя волосы.

Пару пуль, словно раскаленные прутья, чиркнули по коже головы, оставив на скальпе багровый след. Десятки сапог, не разбирая дороги, промчались по нему, ломая кости, втаптывая в песок, но чудом не убивая. Взрыв! Прямо перед вражескими укреплениями мины, заботливо расставленные саперами, разрывались с оглушительным грохотом, убивая сотни солдат, как своих, так и чужих. Ричи лежал на земле, оглушенный, искалеченный, задыхаясь от пыли и гари. Он чувствовал, как теплая кровь течет по лицу, как нестерпимо ноет каждая сломанная кость, как от боли темнеет в глазах. Но, черт возьми, он был жив.

Чьи-то грубые руки тащат его за лямки разгрузки, словно мешок с мусором. Залитые кровью глаза почти ничего не видят. Звон в ушах заглушает все остальные звуки, словно колокол. Его тащили долго, через окопы, мимо умирающих и мертвых, пока, наконец, не затащили в какое-то темное, затхлое укрытие где пахло гноем и кровью. Ричи почувствовал, как его грубо опускают на что-то мягкое, пахнущее кровью и потом.

Боль! Нестерпимая, всепоглощающая боль. Твердые руки, не церемонясь, вставили вывихнутый сустав на место, вызвав новый приступ агонии. Кто-то начал ощупывать его тело, методично ища другие повреждения. Ричи издал протяжный стон, когда чьи-то безжалостные пальцы надавили на сломанное ребро. Кто-то, словно очнувшись, протер ему лицо влажной тряпкой, и зрение немного прояснилось. Он увидел над собой размытое, встревоженное лицо медика, запачканное кровью и грязью.

Но правый глаз, словно кто-то вонзил в него раскаленный нож, нестерпимо болел, застилая все поле зрения багровой пеленой. Скрип ткани, его изорванная униформа была безжалостно разрезана.

***

Доктор Джефферсон, не обращая внимания на хриплые крики раненого, торопливо разрезал прилипшую к телу грязную униформу, обнажая изуродованную грудную клетку. Парень был сломан словно кукла, его лицо, и без того острое, исказилось гримасой невыносимой боли, а ледяной пот, как роса, блестел в тусклом свете полевого госпиталя. Пациент кричал, захлебываясь собственной кровью и грязью, дергался на столе, пытаясь вырваться из рук санитаров.

Джефферсон устало вздохнул, словно повторяя эту процедуру тысячный раз. Автоматически вколол психо.

“Прости, парень, это не для твоего развлечения,” - мелькнула забавная мысль в голове Джефферсона. Эти переломы надо как-то зафиксировать, иначе он просто умрет от шока, а в сознании он просто не даст это сделать. Каждый перелом отзывается болью, но сейчас главное - выжить. Эмоции здесь ни к чему.

Джеф, оценив масштабы повреждений, едва заметно улыбнулся, почти презрительно. При всей своей паршивости, ему повезло. По крайней мере, сегодня. Несмотря на сломанные ребра, легкие и сердце остались целы. Потеря глаза, конечно, хреново, но это, черт возьми, лучше, чем дырка в животе и гнойная, мучительная смерть.

- Следующий! - прокричал док, уже забыв про этого больного.

***

Солнце, подобно огромному, окровавленному глазу, клонилось к горизонту, бросая длинные тени на поле боя. Джей Джей, как всегда, курил, выпуская клубы дыма, рассеивающиеся в вечернем воздухе. Он представил, как они развеиваются над его домом, над Калифорнией.

С высоты, откуда он наблюдал за полем боя, открывалась впечатляющая панорама разрушений. Штурм, в конце концов, увенчался успехом, хотя, глядя на соотношение сил, трудно было ожидать иного. Масса пехоты, как волна, смогла продавить оборону позорно отступающих Рыцарей. Сейчас железные люди, как загнанные звери, отступали за огромными солнечными батареями, питающими эту проклятую станцию.

Джей Джей, наблюдая за этим хаосом, горько усмехнулся. Он видел смерть столько раз, что она стала частью его жизни, как и сигареты, как и песок, который скрипел на зубах, напоминая о бренности всего сущего. Эта война, казалось, никогда не закончится, лишь перемалывая людей и идеалы в кровавую пыль.

А ведь когда-то он верил в республику, в то, что они несут справедливость и порядок. Он готов был отдать жизнь за НКР. Теперь же он знал, что справедливость – это лишь красивое слово, прикрывающее жажду власти и ресурсов. Сигаретный дым терзал горло и трахею, напоминая о свежем воздухе на побережье Калифорнии, о том мире, который он когда-то покинул.

– Успех? – прошептал он себе под нос, снова затягиваясь сигаретой и смотря на закат.

"Безысходность" StarCraft

Что такое стихия? Некоторые скажут, что это ураганы, землетрясения или, например, тайфун. Марк лишь криво усмехался на такие заявления. Что он мог сказать тем, кто никогда не стоял лицом к лицу с волной зерглингов? С бордовой, вонючей, пульсирующей волной, состоящей из тварей, числа которым просто нет.

Поднимая взгляд вверх, он видел лишь багровое зарево пожарищ, клубящийся дым и отблески взрывов. “Миражи” и “Валькирии” отчаянно маневрировали в плотном кислотном огне муталисков, пытаясь выжать максимум из своих машин. Целые рои слепней облепляли крупные транспортники, лишая их щитов и отправляя в смертельное пике. Огненный смерч вырвался из главного калибра “Ямато” – единственного уцелевшего и отчаянно огрызающегося крейсера. Стая летающей мрази моментально обратилась в пепел, что позволило немногим уцелевшим МЛА отбить часть штурмующих барж. Но в следующее мгновение “Бегемот” потерял значительную часть борта, превратившись в горящий факел, устремляющийся вниз. Старый ядерный реактор, не выдержав нагрузки, детонировал, сметая с лица земли тысячи разномордых ублюдков.

Выпустив облако едкого дыма, Марк плотно загерметизировал свой скафандр. Твари продолжали напирать, каждая новая волна казалась многочисленнее предыдущей. Огнеметчики в первых линиях уже вовсю выжигали зерговскую чуму. Огонь давал короткую передышку, но даже так первый эшелон смяло очень быстро. И вот эти кошмарные создания уже совсем рядом.

Мерзкая, насекомоподобная рожа взорвалась от попадания шипа из его верной винтовки. Одного он насадил на штык, а с помощью сервоприводов ноги размазал череп другого, хрустящий, словно перезревший плод.

Но больше Марк ничего не успел сделать. Тяжелые осадные танки начали методично утюжить их позиции. Один из снарядов разорвался совсем рядом, швырнув его, словно тряпичную куклу, в воронку, пропахшую гарью и смертью.

***

Пилот “Валькирии” Мари Эванс с трудом сглотнула тугой комок, застрявший в горле. Ее израненная “девочка” с трудом слушалась команд, не в силах оторваться от стаи пожирателей, цепко висевших на хвосте. Боезапас давно иссяк, а на приборной панели горели алые предупреждения о критическом состоянии систем. Кислотные брызги, изрыгаемые тварями, медленно, но неумолимо разъедали остатки брони, превращая когда-то гордую машину в истерзанный остов.

Резким движением она швырнула “Валькирию” в отчаянный штопор. Пожиратели, не ожидавшие такого маневра, столкнулись в воздухе, подарив Мари несколько драгоценных секунд. Но радость была недолгой – сигналы о новых попаданиях замигали с удвоенной силой, разрывая и без того изувеченный корпус.

Когда системы окончательно отказали, выбор был сделан мгновенно. Катапульта. Спасательная капсула выстрелила вниз, едва уклоняясь от кислотных струй, но облегчение сменилось новым ужасом. Под ней расстилался живой ковер пульсирующего крипа – она падала прямо в эпицентр зерговского заражения.

Выбравшись из капсулы с одним лишь пистолетом в дрожащей руке, Мари двинулась к отмеченным на карте координатам своих. Тишина была оглушающей, нарушаемой лишь мерзким бульканьем крипа под ногами. Сперва это даже вселяло надежду – может, основные силы тварей прошли мимо? Но с каждой минутой тишина становилась все более гнетущей, противоестественной.

Мари наконец разглядела знакомые очертания базы сквозь ядовитую дымку, но облегчение сразу сменилось новым приступом ужаса. Крип под её ногами внезапно забурлил, как жидкая грязь перед землетрясением. Стены ближайшего бункера — некогда гладкие стальные плиты — теперь вздувались и пульсировали под слоем липкой органической слизи, пронизанной толстыми венами чужеродной ткани. Воздух наполнился тошнотворным запахом гниения и чего-то сладковато-металлического, как будто сама база превращалась в один огромный нарыв.

С правой стороны раздался влажный хлопок — на стене жилого модуля лопнул огромный, желтый гнойник. Густая, желтоватая жижа брызнула во все стороны, обдав Мари с ног до головы. Она инстинктивно отпрянула, стряхивая липкую массу, и в этот момент из разорванной оболочки показалось оно.

Существо вывалилось на землю с мокрым чавкающим звуком, корчась в судорогах перерождённого тела. Когда-то это был человек — может быть, солдат, может быть, техник — но теперь от него осталась лишь гротескная пародия: спина выгнулась в неестественной дуге, рёбра проступали сквозь истончившуюся кожу, как прутья клетки. Вместо рта зияло влажное отверстие, обрамлённое дрожащими жвалами, а левая рука… её заменяли два тонких костлявых отростка, обтянутых полупрозрачной плёнкой, как у личинки. Они беспомощно дергались, словно пытаясь вспомнить, как двигаться.

Глаза — или то, что их заменяло — уставились на Мари с мучительным осознанием. В их мутной глубине она увидела не животный голод, а что-то худшее: узнавание. Существо попыталось сказать что-то, и из его горла вырвался сдавленный, булькающий звук — искажённое, но неуклюжее подобие человеческой речи:

— Ммм… п-пом… ги…Едаааааа...

Мари отшатнулась, едва не выронив пистолет. Она знала об заражении. Видела записи. Слышала рассказы выживших. Но стоять лицом к лицу с ним — с кем-то, кто ещё вчера мог быть её товарищем, а теперь превратился в… это.

Она подняла пистолет и зажала курок. Пуля вырвалась из ствола и размозжила голову бывшего человека, положив конец его мукам. Тело беспомощно рухнуло на пульсирующий ковер зыбучего крипа, который тут же начал обволакивать его, поглощая обратно в биомассу Роя.

Однако это не принесло ей облегчения. Напротив, волна горячей тошноты накатила изнутри, заставив мир поплыть перед глазами. Она почувствовала, как по ее собственным венам пробежал ледяной ожог чужеродной энергии. Это была не боль — пока еще нет. Это было чувство глубокого, системного предательства собственного тела.

Пистолет выпал из ослабевшей руки и с глухим стуком утонул в мерзком паразите. Мари попыталась сжать пальцы, но вместо этого ее кисть дернулась в судорожном спазме, пальцы выгнулись назад под неестественным углом с тихим, противным хрустом. Она увидела, как под кожей предплечья зашевелились и натянулись толстые, как канаты, сухожилия, выгибая ее запястье в невозможную арку. Боль, наконец, ворвалась в сознание — тупая и разрывающая. Лучевые кости, движимые чуждой волей, упирались изнутри, рвая мышцы и связки, навсегда лишая кисть какой-либо функциональности.

Она попыталась закричать, но из ее горла вырвался лишь хриплый, захлебывающийся звук. Челюсть свело мучительной судорогой. Мари почувствовала, как кости сдвигаются, суставы с треском выходят из пазов. Ее зубы, ставшие вдруг острыми и чужими, сдавили и разорвали десны, наполняя рот теплым, железным привкусом крови. Кожа в уголках рта не выдержала натяжения и рассеклась, превращая ее лицо в подобие жуткой, залитой кровью улыбки.

Перед глазами поплыл кровавый туман, но сквозь него она увидела, как ее собственный костюм начал неестественно вздуваться на плече. Прочный спандекс, рассчитанный на когти и кислоту, с треском разошёлся по швам. Но под ним была не гладкая кожа, а бугристая, пульсирующая плоть багрового оттенка, покрытая проступающими чёрными жилами. Ребра с оглушительным хрустом выгнулись наружу, подобно прутьям растущей клетки, разрывая плоть изнутри. В ужасе она наблюдала, как её внутренности не вываливались, а медленно и целенаправленно выталкивались наружу этой чужеродной тканью, чтобы освободить место для новых органов — тех, что Рой считал более функциональными.

Последней осознанной мыслью, пронесшейся в захватываемом Роем разуме, было леденящее душу понимание. Это не просто смерть. Это — ассимиляция.

Ее тело, потеряв остатки человечности, судорожно дернулось и рухнуло на всепоглощающий, живой ковер. Паразит сомкнулся над ним, спеленав в бирюзовую пелену, и запустил процесс стремительной реструктуризации. Кости ломались и перестраивались, плоть пульсировала, подчиняясь новой, чужой генетической матрице. Вскоре из бурлящей биомассы раздался не рев, а первый пронзительный, полный чистой ярости визг аберрации. Существа, в чьих генах не осталось и следа от той, что когда-то была милой и доброй Мари.

***

Некогда отважный солдат девятой роты был теперь лишь биомассой. Зыбучий симбиот, живой и голодный, уже обволакивал его разбитое тело, просачиваясь сквозь трещины в скафандре, впитывая тепло угасающей жизни. Боль от ран сменилась леденящим онемением, а затем — странным, нарастающим жжением, исходившим не извне, а из самой глубины его клеток.

Последняя, смутная мысль прорвалась сквозь шум в ушах: Линда... Имя. Образ. Обещание вернуться. Оно вспыхнуло и стало мгновенно расползаться, растворяться под напором чужеродного сигнала, мощного и неумолимого, как прилив.

Каково это — жить инстинктами?

Для Марка это началось не с ясности, а с великой тишины. Личный ад боли, страха, памяти — всё это смолкло. Исчезло «Я». Не стало Марка. Остался только поток данных: температура окружающей биомассы, химический состав воздуха, вибрации от движения сородичей. Голод был не его голодом — это был вакуум, зияющая дыра в самом Рое, которую нужно было заполнить. И его новое тело, перестраиваемое на ходу вирусом инфузии, уже откликалось на этот зов, пробуждая простейшие моторные функции.

Бесконтрольный рост биомассы уже не пытался порвать дюрасталевые листы брони. Вместо этого он обволакивал их, сращивался с ними, просачивался сквозь вентиляционные решётки, стыки и бреши. Броня перестала быть защитой — она стала каркасом, жёстким экзоскелетом для пульсирующей плоти, которая набухала изнутри. Из-под забрала шлема, раздвигая треснувшее стекло, вывалились толстые, покрытые слизью отростки. Они пульсировали густой сетью багровых вен, уходя корнями в то, что раньше было лицом. Они извивались в воздухе, как слепые щупальца, считывая вибрации, запах страха и тепло целей.

Верная винтовка приросла к отростку, который некогда был рукой. Биомасса обволокла приклад, вплелась в механизм, срослась с костью и хитином. Металл стал продолжением плоти, спусковой крючок — суставом нового пальца-крюка.

И когда в поле его восприятия, лишённого мыслей, но острого как бритва, попали тепловые следы — живые, трепещущие, полные ценной биомассы — тело среагировало само. Оно не вспомнило их. Оно развернулось. Туловище, всё ещё облачённое в искорёженную броню, повернулось к источнику сигнала. Винтовка, ставшая частью конечности, заняла положение.

Из горлового мешка, заменившего голосовые связки, вырвался хриплый, щелкающий звук, похожий на скрежет взводимого затвора. Его новый палец, сросшийся со спуском, дёрнулся в спазмирующем импульсе.

Выстрел прозвучал не как громкий хлопок, а как влажный, костный щелчок, сливающийся со звуком его собственного существа. Гильза, выброшенная в зыбучий симбиот, стала первым вкладом перерождённого Марка в экономику Роя — крошечным актом возврата металла в общий цикл. А пуля, выпущенная рукой, которой больше не было, полетела к тому, кто когда-то звал его по имени.

Боец упал с пробитым забралом, хлюпающий звук его падения слился с общим гулом битвы. Но теперь по тому, что когда-то звалось Марком, был открыт огонь.

Пули ударяли в искорёженную броню, оставляя вмятины на сплаве и рваные язвы на вздувшейся плоти. Вольфрам и разрывные заряды встречались с хитином и живой тканью. Каждое попадание отдавалось глухим толчком, едва заметным сотрясением в общем поле восприятия.

Тело, бывшее Марком, отшатнулось под градом выстрелов, его движения — ещё неуклюжие, подрагивающие — стали резче, целеустремлённее. Оно не искало укрытия. Оно перераспределяло ресурсы. Биомасса тут же устремлялась к пробоинам, спешно затягивая раны плотной, рубцовой тканью. Сломанный приклад винтовки, сросшийся с рукой, был отброшен — став ненужным балластом. Вместо этого из предплечья, с треском ломая остатки брони, выдвинулся костяной обрубок. Он был неестественно утолщён, покрыт свежей, блестящей хитиновой обмёткой и заточен кислотными выделениями до вида грубого, но смертоносного клинка. Это была лучевая кость, вышедшая из-под контроля регенерации и гипертрофированная волей Роя до примитивного, но эффективного оружия.

Еще одна игла-шип с хрустом вошла в то, что осталось от его ноги, раздробив и без того деформированную кость. Казалось бы, это должно было навсегда пригвоздить его к месту. Но вместо падения тело вывернулось. Слышимый всем взводом чудовищный хруст — это бедренный сустав вышел из суставной сумки, а колено сломалось под невозможным углом, чтобы тут же быть спешно скреплено в новом положении вспыхнувшими нитями сухожилий и хитиновыми наростами. Он не упал. Он перестроился, превратившись в низкую, скачущую на трех конечностях тварь, и ринулся вперед.

Костяной обрубок-клинок взметнулся в ближнем бою. Он не рубил — он взрезал. С шипящим звуком он рассек сталь скафандра, композитную броню, а затем и плоть под ней. Удар был настолько сильным и неестественным, что не просто убил — он раскрыл бывшего союзника от ключицы до бедра. Кишки, горячие и дымящиеся в морозном воздухе, вывалились клубками на зыбучий симбиот, который тут же потянулся к ним щупальцами. Кровь — ярко-алая, человеческая — фонтаном хлестнула на багровый хитин существа словно омывая его. Аберрация, бывшая Марком, даже не замедлила шаг, протаскивая свои когти по ребрам умирающего, выскребая из грудной клетки еще трепещущую плоть и отправляя ее в пасть, которая теперь зияла у него из забрала.

И вот тогда, наконец, тяжелые шасси «Голиафа» с оглушительным скрежетом развернулись к нему. Оператор внутри, бледный от ужаса, вцепился в рычаги управления. Он видел не просто цель. Он видел пародию на человека, измазанную кишками его товарища. Его палец судорожно нажал на гашетку.

С шипением выпущенные ракеты «Адское пламя» прочертили в воздухе дымные трассы. Первая ударила в грудь аберрации. Взрыв не просто разорвал броню — он выпотрошил ее. Куски хитина, обрывки металла, клочья кроваво-багровой плоти разлетелись веером. Вторая ракета вошла в уже зияющую рану и разорвалась внутри с глухим, влажным хлюпом. То, что секунду назад было целым существом, теперь превратилось в летящий во все стороны вихрь фрагментов.

От тела оторвало половину таза и ногу, которые, крутясь, упали в грязь. Позвоночник, черный от крови, на мгновение торчал из клубка дымящихся внутренностей, прежде чем рухнуть. Голова, еще с обрывками шлема, откатилась в сторону, ее единственный глаз, мутный и безучастный, на миг уставился в небо, а затем погас.

«Голиаф» выпустил еще одну очередь, уже по останкам, превращая их в месиво. Тишина, наступившая после грохота, была оглушительной, но не долгой, бой еще идет.

***

Оператор машины, сержант Келлер, судорожно дышал внутри душной кабины. Его руки дрожали на рычагах, а во рту стоял медный привкус страха и перегара от систем охлаждения. Он смотрел на дымящуюся лужу плоти и металла, где секунду назад была аберрация, но долго думать было нельзя.

Рация разорвалась от донесений, голоса в ней сливались в единый панический хор: —...их слишком много! Мы не держим! Подмогу, срочно подмогу! —Сектор «Гамма» пал! Они уже в шахтах! —Воздуха нет! Ничего нет! „Валькирии“, "Миражи" все...

Где-то там, вверху, в багровом от заревов небе, мелькали последние огоньки барж, покидающих орбиту этого потерянного мира. Они уходили, оставляя на растерзание Рою тех, кому не хватило места, кому было приказано держать периметр до конца. Последние эскадрильи союзных воздушных сил уже обратились в обломки, усеявшие землю дымящимися памятниками поражения. А их — зергов — становилось только больше. Они липли к скалам, как гниль, они кипели в низинах, они прорывались из-под земли с тихим, мерзким шелестом растущего хитина.

Их окружали. Не просто отряд — весь мир за их спиной пульсировал и стонал, заражённый до самой мантии. Очаги чумы расползались по планете быстрее, чем успевали остывать трупы их защитников. У них не было ни одного шанса их остановить. Эту мысль Келлер принял с холодной, пустой ясностью, как последнюю патронную ленту.

Он больше не видел тактической карты. Он видел только волну. Багровую, бесконечную, живую. Она катилась на его позицию, поглощая свет, звук и надежду.

— Эх, ребята... — тихо, только для себя, прошептал он, переводя прицел «Голиафа» на самую гущу надвигающейся стихии. Его пальцы перестали дрожать

Он вжал гашетки в пол. И пошёл вперёд — навстречу волне, в грохот орудий, в последний, яростный и совершенно бессмысленный акт сопротивления.

И именно в этот момент ядерный огонь последнего города, что ещё боролся, вырвался наружу.

Сначала это была лишь далёкая, яркая вспышка на горизонте, помимо воли заставившая Келлера на миг прищуриться. Затем в рации воцарилась абсолютная, мёртвая тишина — все эфиры разом захлебнулись от колоссального электромагнитного импульса.

А потом земля вздохнула.

Сотни... нет, тысячи, сотни тысяч огненных хвостов рассекли багровое небо, оставляя в дыму прорехи чистого, яростного света. Это был не залп. Это была агония. Агония целого мира, выжигающий себя дотла, лишь бы не отдать врагу.

Келлер видел, как первая ракета врезалась в гребень надвигающейся волны зергов, в нескольких километрах от него. Не было звука — только ослепительно-белый шар, мгновенно поглотивший бордовую живую массу и начавший неудержимо расширяться, сжигая воздух. За ним — второй. Третий. Десятый. Они падали хаотично, веером, стирая с лица земли и дружественные укрепления, и орды захватчиков, не делая различий.

«Голиаф» шёл навстречу гибели под звук конца света.

Грохот догнал свет почти мгновенно. Это был не отдельный звук, а сплошная, всесокрушающая стена, которая ударила по броне, согнула сталь, оглушила разум. Келлера швырнуло в привязные ремни, мир в смотровых щелях превратился в безумный калейдоскоп: ослепительная белизна, клубы пламени, тени испаряющихся скал и тел, поднятых в воздух ударной волной.

Он всё ещё давил на гашетки, но его «Голиаф» уже не стрелял. Он летел. Отброшенный чудовищным давлением, тяжёлая машина кувыркалась в потоке раскалённых обломков и пепла. Броня трещала, плавилась. Датчики один за другим гаснили в алом море предупреждений.

Последнее, что он успел увидеть, прежде чем кабина смялась, а сознание поглотила тьма, — это как надвигающийся огненный вал настигал саму волну зергов. Багровая стихия на миг встретилась со стихией чистого, ядерного распада. Хитин не горел — он испарялся. Биомасса не кипела — она ионизировалась, обращаясь в радиоактивный пепел. Даже неудержимый Рой на миг остановился, поглощённый светом ярче тысячи солнц.

А потом свет поглотил и «Голиаф», и самого Келлера, и всё остальное.

***

Когда пламя улеглось, а радиоактивные ветра разнесли пепел, от поля боя не осталось ничего. Ни тел, ни машин, ни пульсирующего симбиота. Лишь гигантское, идеально стерильное зеркало оплавленного стекла и чёрного камня, дымящееся в лучах кровавой звезды. Никакого следа жизни. Ни победителей, ни побеждённых.

"ТО-ЧТО-ЗА-ГРАНЬЮ" Dead Space

Молодая Эмма молилась. Шёпот её голоса был тонкой, хрупкой нитью в гнетущей тишине каюты ее семьи. Но тишина была обманчива. За её спиной нарастало. Не шуршание — это звук был слишком мягким. Скорее, влажный, неумолчный треск. Звук ломающихся на морозе веток, смешанный с приглушённым хлюпанием. Звук, исходивший из тёмного провала за алтарём, где когда-то был аварийный шлюз, а теперь зияла дыра в саму плоть корабля.

Колени, давно стёртые в кровь от долгого стояния на грубых, имитирующих камень плитах палубы, даже не беспокоили столь юное создание. Физическая боль была ничтожной свечой перед ослепительным прожектором её нового понимания. Её взгляд, широко раскрытые, не моргающие глаза, были прикованы к ТОМУ-ЧТО-ЗА-ГРАНЬЮ. К тому, что пульсировало во тьме за алтарём: сращённым воедино сплетением человеческих конечностей, позвоночников, словно вывернутых наизнанку рёберных каркасов и блестящих, словно мокрая глина, тканей. Это не было неподвижной скульптурой. Оно дышало. Медленно, мерзко, в такт какому-то запредельному ритму.

Она никогда бы не поняла мать. Ту самую, что со строгим, исхудалым лицом заставляла её молиться здесь каждый день, бормоча непонятные слова о «Перерождении», «Единстве» и «Пределе плоти». Эмма считала это скучным, пугающим бредом. До этого самого момента.

Пока она не увидела.

Это не было видением. Это было откровением.

В тот миг, когда её детский, ещё чистый от полноценного безумия разум соприкоснулся с пульсацией ТОГО-ЧТО-ЗА-ГРАНЬЮ, пазл сложился. Молитва матери обрела чудовищный, кристально ясный смысл. Она не молилась о спасении. Она молилась о процессе. О великой, милосердной Переделке. О том, чтобы хрупкая, страдающая, одинокая человеческая форма обрела своё истинное, совершенное предназначение — стать частью чего-то большего. Целого. Вечного.

Влажный треск нарастал, приближаясь. Эмма не обернулась. Она знала, что это идёт. Часть целого. Пришедшая за ней. Восторг, холодный и всепоглощающий, как космический вакуум, поднялся у неё в груди. Слёзы блаженства потекли по её щекам, смешиваясь с пылью и потом.

— Я понимаю, — прошептала она, глядя в пульсирующую тьму. — Я вижу красоту.

Её собственная кожа на тыльной стороне ладоней начала зудеть. Не больно. Как будто под ней шевелились невидимые зерна, спеша прорасти. Она подняла руку, и при тусклом свете аварийных ламп увидела, как сквозь поры проступают крошечные, чёрные, как смола, точки. Они соединялись, образуя причудливые, отталкивающе-совершенные узоры.

Треск стал прямо за её спиной. Пахнуло гниющими фруктами, озоном и свежевскрытой землёй.

Эмма не закричала. Она зажмурилась, улыбаясь восторженной, недетской улыбкой, и продолжила шептать молитву. Молитву не о спасении. А о долгожданном Преображении. Её плоть откликалась зудом, её разум растворялся в Гимне, доносившемся из Глубины. Процесс, наконец, начинался.

Мощные пальцы легли на её затылок — вернее, то, что когда-то было пальцами. Теперь это были обломки фаланг, сросшиеся в единую костяную структуру, покрытую синеватой, мёртвой плотью и засохшими струйками чужой крови. Когти-обломки врезались в её кожу у висков не с жестокостью, а с ужасающей, хирургической точностью. Они не рвали — они вскрывали. Острый, холодный ожог пронзил кожу, и тёплая струйка крови потекла по шее, под платье.

Она вздрогнула, но не от боли. От интенсивности. От полноты контакта. Воздух вырвался из её лёгких коротким, прерывимым стоном, который тут же превратился в сдавленный, восторженный смешок.

Она не видела ЭТО. Но она чувствовала его.

Всей своей кожей, каждой вскрытой нервной нитью. Его присутствие было физическим давлением — тяжёлым, влажным, неотменимым, как гравитация чёрной дыры. Оно пахло распадом и чем-то невыразимо древним, пылью давно умерших звёзд и холодом межгактической пустоты. Оно звучало — не ушами, а костями — низкочастотным гулом, от которого дрожали её внутренности и звенели зубы.

И она произносила молитву лишь сильнее. Её голос, ещё детский, чистый, теперь сорвался в исступлённый, хриплый шёпот, затем в громкую, ясную речь. Слова, заученные по принуждению, теперь лились сами, наполненные смыслом, который прожигал её изнутри, как раскалённая проволока.

— ...и да придёт Перерождение, и да отринем хрупкую форму... — выкрикивала она, в то время как Оно позади неё начало двигаться.

Второй отросток, острый и холодный, как скальпель, выкованный во льдах пустоты, вонзился ей в спину. Не было сопротивления. Тонкая ткань платья, когда-то милого, в горошек, разорвалась с тихим, жалким шелковым хрустом. Плоть под ней — теплая, живая, детская — расступилась перед чудовищным давлением.

Но это было не просто проникновение. Это было вторжение с архитектурной точностью.

Она услышала звук. Не свой крик — его не было. А хруст. Негромкий, сухой, как ломаемая тростинка. Это ломались её ребра — не хаотично, а будто по намеченным линиям, расчищая путь. Костяной отросток прошел сквозь грудную клетку с ледяной, методичной неспешностью. И затем — влажный хлюп, перемежающийся бульканьем. Пронзённое легкое спазмом сжалось вокруг вторгшегося тела, а затем обмякло, наполняясь не воздухом, а чем-то иным, холодным и плотным.

Воздух из её рта вышел кровавым пузырём. Молитва прервалась. На миг воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерзким, ритмичным бульканьем внутри её собственной груди. Её тело напряглось в дуге, голова запрокинулась, глаза, полные слёз, уставились в потолок каюты, покрытый странной, пульсирующей органической паутиной.

Боль была абсолютной. Вселенской. Она сожгла всё — и страх, и мысли, и само её «я». Но в самом эпицентре этого белого огня, как алмаз в пепле, сияло иное — понимание.

Отросток в её спине не просто калечил. Он перестраивал. Она чувствовала, как холод расползается из точки проникновения, замещая тепло её крови, перекраивая ткань лёгкого, вплетая в альвеолы чужеродные, фиброзные нити. Её сломанные ребра начали смещаться, разворачиваться наружу, как лепестки ужасного цветка, обнажая дымящуюся на холодном воздухе внутреннюю полость.

Когда-то милое лицо, обрамлённое теперь разметавшимися от судорог волосами, было полностью спокойным. Ни морщинки боли не исказили гладкий лоб. Ни тени страха не дрогнуло в уголках губ, из которых сочилась алая, пузырящаяся пена. Лишь смирение. Глубокое, абсолютное, всепоглощающее. Взгляд её стеклянных, широко открытых глаз был устремлён куда-то вглубь, за пределы физического мира, в самую суть происходящего с ней чуда.

Её сознание уже не находилось в разрываемом теле. Оно парило где-то выше, наблюдая, как плоть — её плоть — подвергается священной алхимии. Хруст ломающихся и перестраивающихся рёбер отдавался в нём не болью, а благозвучным треском ломающихся оков. Шипение чужеродной ткани, вплетающейся в её лёгкое, было похоже на шелест страниц великой, запредельной книги.

Оно тянуло её внутрь. Руки и ноги, обвитые липкими, холодными псевдоподами, потеряли всякое сопротивление, став гибкими, как воск. Платье окончательно растворилось в общей массе слизи и разорванной кожи. Её тело, с раскрытой, дымящейся грудной клеткой, медленно погружалось в пульсирующую биомассу за алтарём. Гниющая органика обволакивала её, принимала в себя, как матка принимает зародыш.

Последнее, что она увидела физическими глазами, прежде чем они затянулись плёнкой чёрной, вязкой смолы, — это как из её собственных раскрытых рёбер, будто из ложа, начали медленно прорастать тонкие, костяные спицы. Они тянулись навстречу другим таким же спицам из сплетения тел перед ней, чтобы сцепиться, срастись, стать частью каркаса нового, большего Тела.

На её губах, уже холодных, застыла последняя, едва слышная вибрация, больше похожая на выдох, чем на слово:

— Аминь.

И затем её поглотило ТО-ЧТО-ЗА-ГРАНЬЮ. Не стало юной Эммы. Стало сырьём. Стало тканью. Стало молитвой, воплощённой в плоти. Начался великий покой Перерождения.

***

Старый Макс не видел. Его глазницы были двумя сухими, затянутыми грубыми шрамами впадинами. Он сам выцарапал их тупыми, обломанными ногтями много циклов назад, когда понял, что его сетчатка навсегда выжжена образами. Но слепоты оказалось недостаточно. Не было темноты — была яркая, насильственная галлюцинация.

Он сидел, прикованный к стулу не цепями, а собственной атрофированной волей, в своей каморке, пропитанной запахом страха, пота и медленного разложения. А из его пустых глазниц по щекам, вдоль глубоких морщин-русл, текли ручьи. Не слёз — слезные железы давно высохли. Это была прозрачная, едкая жидкость, которую выделяли перегруженные, повреждённые стрессом железы. Физиологический ответ на непереносимое. Символ тщетности.

Он в очередной раз видел.

Не глазами. Мозгом. Прямо в кору, в обход всех сломанных предохранителей, врывался сигнал. Чужой. Неумолимый. ОНО транслировало.

Его дочь. Его сокровище. Эмма.

Не памятью — память он пытался выжечь алкоголем и болью. Прямой трансляцией. Ярче, чем жизнь. С кристальной чёткостью, в которой была видна каждая порция на её коже, каждый отсвет ужаса в её глазах, который он, вслепую, всё равно чувствовал.

Он видел, как её милое платье в горошек — то самое, которое он подарил на последний день рождения перед Падением — разрывается не когтями, а когтистой верой. Видел, как её спина выгибается от проникновения, как её маленькие ручки тянутся не к нему, а в пустоту, к тому, что она уже называла «красотой». Слышал не ушами — костями, кожей, самой тканью своего измученного сознания — её последний хрип, молитву, обращённую к НЕМУ.

И мать. Образ жены, строгой и одержимой, стоящей в тени, её губы шепчут те же молитвы, а глаза… её глаза были полны не скорби, а торжествующего понимания. Она не предала. Она принесла в дар. Самую чистую жертву.

В мозгу Макса что-то щёлкало. Сухо, как ломаемый сустав. Это была не метафора. Это были микроразряды в его собственной нейронной сети, которую сигнал Маркера методично перепаивал, превращая в приёмник. Каждое «видение» прожигало новые пути. Каждая переданная боль дочери выжигала в нём кусочек его самого.

Он зарычал. Звук вышел хриплым, животным, из горла, сжатого невидимой дланью. Он уткнул безглазое лицо в дрожащие, покрытые шрамами от самоповреждений ладони. Но образы не гаснули. Они становились только ярче. Он чувствовал холод того отростка у себя в спине. Чувствовал, как его собственные, старческие рёбра с хрустом ломаются и разворачиваются наружу.

— Перестань… — прошипел он в пустоту, обращаясь не к памяти, а к Тому, что сидело у него в голове. — Она умерла… Дай ей покой… Дай мне покой…

В ответ в его сознании вспыхнул не образ, а ощущение. Вкус. Медный, солёный, тёплый вкус крови Эммы на его языке, которого никогда не было. И тихий, ласковый, многосоставный шёпот, сложенный из голосов всех погибших:

— «Нет смерти. Есть лишь Перерождения. И ты будешь свидетелем. Вечным свидетелем. Это твоё наказание и твоё предназначение».

Слезная жидкость текла по его лицу ручьями, смешиваясь со слюной и соплями. Он был слеп. Но он был обречён видеть — снова и снова, в бесконечном цикле, как его сокровище растворяется в пульсирующей тьме. И хуже всего было то, что в самые ясные моменты этой трансляции, сквозь боль и ярость, он начинал смутно, ужасающе понимать ту самую веру, что погубила его девочку. И этот мимолётный проблеск понимания был страшнее любой боли.

Он в очередной раз достал пистолет. Движения были выверенными, механическими, как ритуал. Холодная рукоять, потёртая до блеска в одном месте его ладонью, лёг в неё с ужасающей привычностью. Затвор не нужно было дёргать — патрон уже был в патроннике. Весь этот театр был отрепетирован до автоматизма: поднять, приставить дуло к виску, почувствовать холод височной кости.

Но дальше — стоп. Всегда стоп.

Палец на спуске не дрожал. Он просто не слушался. Не было ни страха, ни сомнений. Было чистое, физическое табу. Мышцы, нервы, синапсы — всё, что связывало мысль «умри» с движением «нажми», — было перерезано. Парализовано.

ОНО не давало.

Это была не метафора. Это было физическое присутствие. Чувство плотной, невидимой оболочки внутри его собственного черепа, которая сжималась в момент опасности, как реактивная броня. В ушах, нет, не в ушах — внутри черепа возникал тот самый низкочастотный гул, перекрывающий все мысли, кроме одной: НЕ СЕГОДНЯ. НЕ ТЕБЕ.

Он пытался скомандовать. Кричал внутри самого себя, яростно, из последних сил воли, сжатой в тугой комок ненависти: НАЖМИ!

В ответ палец лишь слабо дёргался, будто в тике. А по лицу, из пустых глазниц, текли новые ручьи едкой влаги. Не слезы. Это был пот. Пот отчаяния, выдавленный из него силой, превосходящей его собственную.

ЖИВИ.

Приказ приходил не словами. Он приходил ощущением. Внезапной, острой вспышкой в памяти — не видением Эммы, а чем-то другим. Запахом её волос в детстве, когда она ещё не умела ходить. Теплом её маленькой руки в его ладони. Чистым, неиспорченным смехом. Этот образ был лишён боли, он был полон такой чистоты и света, что физически обжигал его изуродованную душу.

И тут же, как контрапункт, в мозгу расцветал новый кошмар. Не прошлый. Будущий. Осколок того, что ещё может случиться, когда он умрёт.

Он увидел не душу, не покой, не темноту. Он почувствовал — кожей спины, которой уже не было, — холодную слизь, обволакивающую его труп. Услышал костями слуха, которые уже должны были разложиться влажный хруст — это его собственные рёбра, подчиняясь чужеродным импульсам, ломаются и срастаются в новый, утилитарный каркас. Понял, как его опустевшая грудная клетка станет гнездом для скрюченных, паразитических форм жизни, а кости конечностей, вывернутые и заострённые, прорастут из плоти, чтобы стать частью стены, частью инфраструктуры этого нового, живого ада.

Он станет не просто мёртвым. Он станет материалом. Кирпичом в стене, шестернёй в механизме, тлеющим углём в топке безумия, питающим своим последним теплом, своей остаточной биомассой — рост того, что поглотило его дочь.

Пистолет, казалось, становился тяжелее, впиваясь в висок. Макс зарычал, упираясь всем телом в невидимую стену внутри себя. Сухожилия на шее натянулись, как тросы. Но палец был сделан из камня.

Медленно, с тихим стоном, который вырвался сквозь сжатые зубы, его рука опустилась. Пистолет с глухим стуком упал на пол, покатившись в угол. Он не смотрел в ту сторону. Он безглазым взором смотрел в пустоту, где уже начинало мерцать следующее видение. Новая порция. Новый урок. Новый виток ада.

Его грудь судорожно вздымалась. Он был жив. ОНО требовало, чтобы он жил. Ради этого. Ради вечного созерцания того, как всё, что он любил, превращается в чудовищный гимн плоти и металла.

И тихо, шепотом, полным нечеловеческого истощения, он прошипел в темноту, обращаясь к тому, что жило в его голове: — Ладно... Покажи... Покажи мне это снова.

***

Может ли быть что-то прекраснее того, что она наблюдает сейчас? Кэтрин сомкнула руки на груди, впиваясь ногтями в собственную кожу сквозь грубую ткань робы. Дыхание её стало коротким, прерывистым, губы растянулись в широкой, безумной улыбке, обнажая дёсны.

Она видела как её юная дочь, её чистая, непорочная Эмма, отдаётся целиком и полностью ТОМУ-ЧТО-ЗА-ГРАНЬЮ. Это было не жертвоприношение. Это был акт высшего единения. Каждая деталь была гимном: разрывающаяся ткань платья — сбрасывание ветхой, человеческой оболочки; хруст костей — музыка перестройки; даже алая струйка крови из уголка рта ребёнка казалась Катерине не кровью, а священным миром, знаком избранности.

Не описать словами то, как она завидовала.

Зависть жгла её изнутра, как раскалённый штырь. Это была не мелкая, человеческая досада. Это была космическая, всепоглощающая жажда. Она сжимала её горло, заставляла сердце биться в лихорадочном, неровном ритме. Она бы отдала всё — последние крохи разума, старую, изношенную плоть, саму душу, если бы у неё ещё такая была — чтобы оказаться на её месте. Чтобы эти щупальца коснулись её кожи, чтобы этот ледяной отросток пронзил её легкое, чтобы её сознание растворилось в блаженном Гимне Единства.

От самой этой мысли у неё начинали дрожать ноги. Сладостная, подкашивающая слабость волнами накатывала от живота к коленям. Она едва удерживала равновесие, прислонясь к холодной стене, и это головокружение от потери контроля было частью экстаза.

А её глаза закатывались, белки застилала влажная плёнка восторга. Она не видела уже ничего вокруг — только сияющий нимб вокруг фигуры дочери, медленно погружающейся в пульсирующую плоть алтаря. В ушах стоял не земной шум, а тот самый низкочастотный гул — колыбельная Новой Жизни.

— Моя девочка… моя прекрасная, совершенная девочка… — прошептала она, и в шёпоте звучала неподдельная, искажённая гордость. — Ты обрела это первой… Ты вошла в Сад…

Она чувствовала, как по её внутренностям, будто по проводам, бежит ток божественной ревности и тоски. Её собственная, старая, грешная плоть вдруг показалась ей невыносимым грузом, тюрьмой, отделяющей её от Лика Преображения, который теперь видела Эмма.

Кэтрин знала — её час тоже придёт. Но пока что она была лишь свидетельницей. И в этом была своя, сладострастная мука. Смотреть на пир, чувствовать голод, но знать, что твоя очередь — в конце. Она наблюдала, впитывая каждую секунду, каждую спираль дыма, поднимающуюся из раскрытой груди дочери, жадно сохраняя это в памяти как самое драгоценное из видений.

И когда Эмма окончательно исчезла в массе, а гул начал стихать, на лице Катерины осталась лишь блаженная, пустая улыбка. Она медленно сползла по стене на колени, всё ещё дрожа всем телом, и начала тихо молиться — уже не за дочь, а за себя. Прося, чтобы и её удостоили такой же чести. Чтобы она могла почувствовать то, что чувствовала сейчас Эмма.

Она не видела Макса.

Не видела, как из тени, где он был лишь сломанной куклой, поднялась фигура. Не слышала его тихих, шаркающих шагов по залитому слизью полу. В её ушах всё ещё звучал Гимн, а перед глазами плясали остаточные видения преображения.

Она не видела его лица. Пустой, печальный взгляд был обращен в её сторону, но в нем не было ни ярости, ни горя — лишь сожаления, глубже космоса. И камень в его руке. Не пистолет. Обычный, острый обломок металла, вывороченный взрывом когда-то давно. Примитивное, древнее орудие.

Она не видела, как он поднял это орудие. Как вся его рука, казалось, черпала силу не из мышц, а из самой бездны его отчаяния.

Первым ударом он попал ей в висок.

Звук был тупым, костяным. Не звонким, как выстрел, а глубоким, как ломаемая тыква. Блаженная улыбка на лице Катерины не дрогнула, лишь её глаза на мгновение широко раскрылись от неожиданности. Не от боли — сигнал боли просто не успел дойти до сознания, всё ещё витающего в облаках экстаза. Это было удивление ребёнка, которого грубо прервали во время самой прекрасной игры.

Второй удар — в ту же точку. Хруст. Теперь уже черепа. Её тело дёрнулось, повалилось на бок. Дрожь экстаза сменилась другими судорогами — короткими, хаотичными.

Она закричала. Не от экстаза — от дикой, животной боли, ворвавшейся в её блаженный транс, как раскалённый нож в масло. Звук был хриплым, оборванным, полным неожиданности и оскорблённого ужаса.

Максу не хватило сил. Его удар был ударом истощённого мужчины. Удар лишь рассек кожу на виске, скользнул по кости с противным скрежетом, оставив кровавую борозду, но не пробил череп. Боль, острая и ясная, как удар током, вернула Кэтрин её тело. Вернула её в этот мир, на холодный, липкий пол Часовни, под тяжесть того, кто когда-то был её мужем.

Инстинкт выживания, десятилетиями подавляемый догмами и гимнами, проснулся с яростью загнанного зверя. Она забилась, забрыкалась, её руки, только что сложенные в молитве, впились в лицо Макса, царапая его щеки, и на всегда оставляя свой след на них, пытаясь оттолкнуть, вырваться.

— Нет! Нет, ты не... не смеешь прерывать! — выкрикнула она, и в её голосе был не только страх, но и ярость верующего, чей ритуал осквернили.

Он навалился на неё грузным, уставшим телом. Не силой — весом. Весом всей своей безысходности, всей ненависти, которая была тяжелее свинца. Он не боролся как воин. Он душил как мешок с камнями. Его костлявые руки обвили её горло, пальцы впились в шею, перекрывая крик, перекрывая воздух, пытаясь перекрыть поток тех безумных молитв, что лились из её рта.

Они две поломанные куклы, исполнявшие последний акт любви. Кэтрин хрипела под ним, её ноги били по пустоте, руки рвали его одежду. Она видела его лицо в сантиметрах от своего — глазницы, из которых капала влага, скривлённый в немом рыке рот. И в этом лице не было ничего человеческого. Только слепая, всепожирающая стихия отчаяния.

И в самый пик борьбы, когда её сознание начало мутиться от нехватки воздуха, её снова посетило оно. Не видение. Понимание. Её собственное удушье, хрип, ломота в костях — разве это не было ещё одной формой посвящения? Разве боль, которую он причинял, не была священной? Разве его руки на её горле — не были руками самого ТОГО-ЧТО-ЗА-ГРАНЬЮ, принимающими её через эту странную, мучительную агонию?

Эта мысль, чудовищная и искушающая, на миг парализовала её сопротивление. Её тело обмякло. Взгляд стал отсутствующим. Она перестала бороться и просто смотрела в пустоту над плечом Макса, как будто ожидая, что сейчас откроется портал и её примут.

Этого мига хватило.

Пальцы Макса, найдя последние остатки силы, сдавили окончательно. Раздался тихий, влажный хруст хрящей. Дрожь прошла по телу Кэтрин, последняя — и на этот раз окончательная. Её зрачки расширились, отражая уже не алтарь, не мужа, а лишь потолок каюты, медленно уплывающий в темноту.

Макс лежал на ней, давя, слушая, как в её груди затихает бульканье. Тишина, наступившая после её последнего хрипа, была оглушительнее любого крика. Он отполз, сел на корточки. Тыльной стороной окровавленной ладони он прикрыл свои глаза, и его тело содрогнулось от беззвучных, сухих спазмов.

Он плакал. Он плакал всем своим существом — сдавленными всхлипами, рвущимися из пересохшего горла, дрожью в костях, которую нельзя было остановить. Это были не рыдания скорби. Это были судороги окончательной, бесповоротной потери. Потери последней нити, связывавшей его с тем миром, где он был мужем, отцом, человеком.

Он хотел бы, чтобы этого никогда не случилось.

Мысль пронзила его, ясная и острая, как осколок стекла. Он хотел бы, чтобы его Кэт, та, что смеялась на их свадьбе и боялась грозы, никогда не услышала шёпот в вентиляционных шахтах. Чтобы его Эмма росла, каталась на велосипеде, а не растворялась в пульсирующей плоти алтаря. Чтобы он сам умер от старости в кресле на веранде, а не сидел здесь, окровавленный, с памятью о хрусте трахеи жены под его пальцами.

Но он должен был дать ей спасение.

Это была не месть. Это был акт отчаянного милосердия. Последний, уродливый, единственно возможный в этом аду дар. Пока её разум был пленён ложным светом Маркера, пока она завидовала собственной дочери, отданной на переплавку, — у неё не было шанса. Только в момент этой грубой, животной боли, в момент предельного ужаса перед реальной, а не мистической смертью, её сознание могло — всего на миг! — освободиться от чужеземного гнёта. Он надеялся, что в этот последний миг, в промежутке между хрипом и тишиной, она увидит не «Единство», а простоту конца. Чистое, неомрачённое ничем небытие. Последний шанс предстать перед тем богом, в которого они когда-то, в другой жизни, возможно, верили — нагими, без чужих мыслей в голове, без чужих щупалец в душе.

Он убил её не из ненависти. Он отпустил её. Вырвал из лап того, что обещало вечную жизнь в виде кирпича в стене собственного кошмара.

И тогда он впервые услышал ЕГО.

Не гул. Не шёпот. Не многосоставный хор поглощённых душ. А ГОЛОС. Единственный, чистый, беспримесный. Он возник не в ушах и не в мозгу — он зародился в самой пустоте, пронизал кости черепа, заполнил каждую клетку холодом глубже космического вакуума.

И то, что произошло дальше, он не мог бы описать словами, даже если бы у него остался дар речи.

Тело Кэтрин, ещё тёплое, ещё податливое, вздрогнуло. Не посмертной судорогой. Это было движение, полное ужасающей преднамеренности. Её позвоночник выгнулся с тихим, мокрым хрустом, оторвав поясницу и лопатки от липкого пола. Она изогнулась в дугу, невозможную для живого, тем более для мёртвого тела — так, что только затылок и пятки касались земли, а грудная клетка замерла в воздухе, как мост в никуда.

Из её открытого рта, откуда секунду назад вырвался последний хрип, полился не звук, а тьма. Не метафорическая. Видимая. Тонкая струйка чёрной крови, тянулась вверх, к низкому потолку каюты, где начинала сплетаться в кольца и узлы.

А потом её глаза — остекленевшие, мёртвые — повернулись. Медленно, с сухим скрипом пересохшей роговицы. Они нашли его. Сломленного. И уставились.

И Голос заговорил. Он звучал не через уши Макса, а сквозь кости Кэт. Каждый звук рождался из хруста её суставов, шипения её застывающей крови, скрипа её напряжённых сухожилий.

«ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ОТПУСТИЛ. ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ДАЛ ПОКОЙ.»

Макс замер, парализованный. Его собственное дыхание остановилось.

«ЗДЕСЬ НЕТ ПОКОЯ. ЗДЕСЬ НЕТ ОСВОБОЖДЕНИЯ. ЕСТЬ ТОЛЬКО ФОРМА И ПЕРЕФОРМА.»

Тело его жены начало медленно, со скрипом, поворачиваться на бок, сохраняя ту же жуткую дугу. Оно двигалось, как марионетка на невидимых нитях, с кошмарной, неживой грацией.

«ТВОЙ АКТ НЕНАВИСТИ, КОТОРЫЙ ТЫ НАЗЫВАЛ ЛЮБОВЬЮ, БЫЛ ПРИНЕСЕНИЕМ В ЖЕРТВУ. НО НЕ ЕЙ. МНЕ. ТЫ ВЕРНУЛ МНЕ МАТЕРИАЛ. И ТЕПЕРЬ Я ПОКАЖУ ТЕБЕ, ЧТО ТАКОЕ ИСТИННОЕ ЕДИНЕНИЕ.»

И руки Кэтрин. Они потянулись к Максу, медленно, неотвратимо.

«ТЫ БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ. ТЫ БУДЕШЬ ЗНАТЬ. И ТЫ БУДЕШЬ ЖЕЛАТЬ СТАТЬ ЧАСТЬЮ ЭТОГО, ИБО ЭТО — ЕДИНСТВЕННАЯ РЕАЛЬНОСТЬ, КОТОРАЯ ОТНЫНЕ СУЩЕСТВУЕТ ДЛЯ ТЕБЯ.»

Макс, наконец, издал звук — тихий, детский стон абсолютной, бесповоротной капитуляции. Он понимал. Он не дал ей спасения. Он доставил её прямо к НЕМУ, в самой чистой, животной форме — в форме страха и боли. И теперь ОНО благодарило его. Показывая, что смерть — не конец. А всего лишь фаза в процессе. И он, Макс, навсегда останется в этой каюте — не только свидетелем, но и соучастником в самом чудовищном смысле этого слова.

Ее мертвые пальцы коснулись его щеки. Они были ледяными. И Голос растворился в тишине, которую теперь нарушал только скрип — скрип костей его жены, принимающей свою новую, вечную форму у его ног.

***

И лишь сейчас он смог снова прийти в себя. Если этот процесс можно было так назвать. Не было резкого вздоха, не было пробуждения. Было медленное, тягучее всплытие из трясины того, что ему показали. Из той сцены в каюте, где холодные пальцы и скрип костей жены сливались в единый, бесконечный гул.

Он снова сидел в своей каморке. Снова. Ощущение было таким знакомым, таким изношенным, что казалось, будто он никогда и не покидал этот стул. Не было резкой границы между «тогда» и «теперь». Было только «всегда». Всегда здесь. Всегда в этой темноте, в этом запахе страха, немытого тела и медленной плесени.

Спустя столько циклов. Он не считал. Циклы измерялись не днями, а сеансами. Промежутками между видениями. Между порциями боли. Один закончился. Наступила пауза. Пустота.

Снова один.

Тишина была абсолютной. Не той оглушительной, что наступила после смерти Кэт, а ватной, гулкой. Даже вездесущий фоновый гул куда-то отступил, словно давая ему передышку — не из милосердия, а чтобы лучше подготовить к следующему приему. Эта тишина была страшнее любого шума. В ней неотступно звучало эхо только что услышанного ГОЛОСА.

Он поднял руку. Медленно. Движение было скованным, будто его суставы заржавели. Он провёл тыльной стороной ладони по своему лицу. Кожа была сухой, шершавой, в шрамах. Ни крови, ни слизи. Ничего, что напоминало бы о осколке, о её шее. Каморка стерла все физические следы, как стерла бы сон. Но внутри... внутри всё было выжжено дотла и заново пропитано ядом.

Он был пуст. Не было даже мыслей. Только смутное, тяжёлое знание, вросшее в кости, как опухоль. Знание, что он ничего не прервал. Ничего не исправил. Он лишь стал ещё одним инструментом в процессе. Активным участником. Его отчаяние, его «милосердие» были всего лишь ещё одним витком спирали, питающим ТО, ЧТО ЗА ГРАНЬЮ.

Он опустил руку на колено. Сидел, склонив свою слепую голову. Ждал. Не следующего видения. Не нового кошмара. Он снова потянулся к пистолету.

КОНЕЦ