Зеленоглазый пастушок

Часть 1

Сколько он себя помнил — его не любили. Он был кем-то лишним, ненужным в семье тети, а хотелось… Мальчику хотелось всего того же, чего хочется любому ребенку: теплых объятий, голоса мамы, ласки. Росший рядом с ним брат получал все это, прямо на глазах ненужного ребенка. Лет до пяти своего имени Гарри, как потом оказалось в школе, не знал. Но даже, когда узнал, все так же оставался «уродом» для тех, с кем он жил. Они охотно делали больно, морили голодом, запирали в темноте и холоде, но никогда не обняли, не согрели…

Когда ему исполнилось восемь, дядя избил мальчика так сильно, что тот не помнил, как прошел этот день, день его рождения. И Гарри не выдержал. Взобравшись на крышу школы, мальчик всей душой устремился хоть куда-нибудь, где любят. В следующее мгновение Гарри оказался на призрачном вокзале. Мальчика обнимала какая-то тетя в черном, заставляя плакать.

— Ты хочешь умереть, потомок, — произнесла она. — Что же, я покажу тебе смерть без прикрас. Ты узнаешь, как бывает по-настоящему плохо.

— Я знаю, как бывает плохо, — ответил ей мальчик, желая, чтобы его еще хоть раз так обняли. — Я хочу к маме!

— Будет тебе и мама, — усмехнулась Смерть. — Ты все познаешь на себе.

— Мама… — все исчезло, и Гарри осознал себя совсем в другом месте.

Здесь была сестренка, бабушка, мама, папа, деревенский дом и много тепла. Мальчик будто бы наблюдал за чужой жизнью, но и до него долетали отголоски тепла, объятия мамы… тем страшнее оказался день, когда началась война. Вся деревня собралась у репродуктора, слушая суровый мужской голос. В первый момент Гарри даже не понял, что изменилось, дальнейшее запечатлелось в голове отдельными яркими картинами. Вот они всей семьей читают треугольник папиного письма с фронта. «Бьем фашистскую гадину». Вот мамочка сидит у стола, в ее опущенной руке синий конверт. Мама плачет так, что буквально задыхается от рыданий, а рядом в голос ревут сестренка и сам Гарри. «Верный воинской присяге, проявив геройство и мужество». Папочки больше нет. А потом стало еще страшнее, потому что пришли они. Пришли твари в сером, а потом и в черном, убивавшие, насиловавшие, грабившие. Гарри, ставший Ваней, помнил страшный, отчаянный… последний крик мамочки, зверски убитой фашистами. А потом им стало очень голодно, и однажды Ваня остался один. Умерла от голода маленькая сестренка, не выдержала и бабушка.

Мальчик, у которого отняли все, не сломался. Его избили полицаи, отправив в приемник, но Ваня сумел сбежать в лес. И вот в этот момент Гарри, ставший Ваней, вдруг понял — он остался один. Даже «сосед», который и действовал все это время, исчез. Упав на колени, он горестно завыл, понимая, что спасения нет, поэтому надо или драться за жизнь, мстить тварям, или просто лечь и умереть. Будь он прежним Гарри Поттером, то, наверное, выбрал бы «лечь и умереть», но он уже был Ваней Солнцевым, а по земле ходили нелюди, которые отняли у него все. И Гарри, отринув прошлое имя, да и все, что с ним происходило в Британии, очень сильно постарался выжить.

Лес защищал, помогал, кормил. Мальчик вскоре научился не только выживать, но и делать небольшие ловушки на дороге, отчего проклятые фашисты падали, ломая себе ноги. Это было так мало, но ничего большего Ваня просто не мог сделать, хотя хотел просто рвать зубами. Так проходили дни, мальчик просто выживал, выживал, несмотря ни на что, и вот однажды ему улыбнулась удача — пьяный полицай отошел от обоза, понятно зачем, и зацепился за ветку, упав. Ваня просто не выдержал — прыгнув на мерзкое существо, мальчик вцепился тому в горло. Так Ваня убил своего первого врага, трофеем стала винтовка, несколько немецких галет и махорка в кисете.

К винтовке было не так много патронов, да и стрелять мальчик совсем не умел, но вот разглядывая гильзу, он кое до чего додумался. Ведь из патрона можно сделать мину — гвоздей в сожженных деревнях Ваня встречал достаточно. Так началась его личная партизанская война. «Хоть одного убить — уже польза великая, все нашим полегче», — так считал Иван. За три года он познал и голод, и ненависть, и кровь врага.

— Партизан! Говори, где партизан! — его ловили, не раз ловили. Полицаи, желавшие просто сорвать на ком-нибудь злость. Эсэс, думавшие, что он может знать, где спрятались те, что придумали такие хитрые не обнаружимые ничем мины. Ваня умудрялся бежать, иногда его просто оставляли в покое, думая, что забили насмерть. Иногда его подбирали сердобольные женщины. Иногда он успевал в последний момент.

Это случилось внезапно — Ваня простудился, понимая уже, что его везение закончилось. Накануне полицаи, от которых он не смог убежать, сильно избили мальчика, а вот теперь… Жизнь заканчивалась, потому что болезнь — это смерть. Здесь ему некому было помочь, поэтому вокруг была смерть… Потерявший силы Ваня упал в какую-то ямку, и будто бы на мгновение закрыл глаза, когда надвинулась темная страшная тень. Мальчик вскинулся, замахиваясь длинным гвоздем, когда его остановило одно лишь слово: «свои».

***

В тот момент, когда полицай замахнулся в очередной раз, стало темно. Ваня, ставший Гарри Поттером, очнулся в чем-то темном. Помещение, пропахшее не самыми лучшими запахами, создавало ощущение тюрьмы. «Гестапо». Это слово резануло по нервам девятилетнего мальчишки так, что он испугался. Значит, полицай сдал его и теперь впереди ждала только боль и смерть.

Небольшая дверца резко распахнулась, впуская солнечный свет, и визгливый голос что-то прокричал. Ваня даже не понял, что именно, только потом понял, что какого-то урода позвали готовить еду. Мальчик сжался на полу, дыша тихо-тихо. Чего ожидать от гестаповцев, он не знал. Через минуту его выволокли из камеры, несколько раз чувствительно наподдав рукой, отчего Ваня застонал, сворачиваясь в позу эмбриона.

Толстый гестаповец орал на него, замахиваясь. Мальчик понял, что его скоро убьют, поэтому поступил абсолютно безрассудно — резко выпрямившись, вцепился в низко наклоненное лицо, мечтая добраться до горла фашиста. Потом свет как-то резко погас. Очнулся Ваня опять в своей камере. Все тело болело, а голова была испачкана в чем-то липком и влажном. Мальчик чувствовал себя очень плохо, еще и живот подводило от голода. Ваня закрыл глаза, теряя сознание.

В следующий раз он вцепился зубами в пытавшуюся его выволочь на свет руку. Сцепив челюсть как мог сильно, мальчик добился только того, что свет опять погас. Больше его не трогали, даже бросили куском белого хлеба, видимо, опасаясь, что он укусит. Считая, что все равно пристрелят, Ваня смолотил хлеб, но его не пристрелили, зато по животу прошла резь, как будто воткнули нож. «Яд! Это был яд!» — понял мальчик. Значит, он сейчас умрет. Свет гас еще несколько раз, а потом вдруг все изменилось. Гестаповка говорила как-то мягко, пытаясь выманить мальчика, но он уже не верил. Совсем не верил, поэтому ему предложили сделку. Или смерть от голода, или выполнение того, что от него требуют проклятые фашисты. Ваня решил согласиться.

Несколько дней мальчик усыплял бдительность гестаповцев, так что его даже отправили в «школу». До «школы» Ваня даже не дошел, сбежав. Ему нужно было добраться до леса, где абсолютно точно можно спрятаться. Сбросив ранец, мальчик бежал, падал и снова бежал. Ваня отлично понимал, что гестаповцы, которым он зачем-то нужен, пустят по его следам погоню.

Вдали уже виднелся какой-то лесок, когда сзади… Ваня услышал самый страшный звук — лай собак. Теперь его поимка была только делом времени. Постаравшись запутать следы, мальчик не преуспел — собачий лай стал ближе. Он все приближался, отчего Ваня бежал уже изо всех сил, хотя, конечно, понимал, что — все. Вокруг не было ни деревца, чтобы залезть и попытаться затаиться. Запнувшись за камень, мальчик почувствовал, что наступает ночь, а в следующий момент он увидел оскаленную собачью морду и…

— Будьте вы прокляты, фашисты проклятые, — в отчаянии шептал Ваня, когда его куда-то тащили. — Чтобы вы все сдохли!

— Мальчик не в себе, — произнес какой-то голос. — Возможно, чего-то испугался.

— Надо доставить его в больницу, — приказал другой, но в этот момент все изменилось.

— Конфундус, — брезгливо проговорил кто-то третий. — Вы просто гуляли и никакого мальчика не знаете. Мерзкий мальчишка, ты мне за все заплатишь, Обливиэйт! Круцио!

Стало так больно, как не было никогда. Ваня хрипло закричал, а потом все исчезло, и он снова открыл глаза в своей камере. Мальчик отлично помнил, что произошло, да и голос запомнил. Единственное, что понял Ваня — он зачем-то нужен фашистам. Нужно было привыкать к имени Гарри Поттер и слушать этих гадов, потому что своих тут точно не было. Еще нужно было узнать побольше о месте, где он оказался, и как попасть к своим.

И Ваня Солнцев, ставший Гарри Поттером, изучал место вокруг себя, страну, историю, поняв, что как-то перенесся на полвека. Но теперь он тщательно изучал ход войны, стараясь запомнить как можно больше. Ваня был уверен, что однажды вернется. Вернется туда, где от фашистов можно хотя бы убежать. Потому что в этой стране…

Дадли довольно быстро выучил простую истину: пытаться избить урода в школе — навлечь на себя неприятности, потому что этот ненормальный дрался, казалось, до смерти, зачастую пуская в ход зубы и камни. Что именно случилось с всегда тихим кузеном, Дурсль-младший не понимал, но…

— Твари фашистские! — отчаянно кричал Гарри, бросаясь на Ника.

— Слева, слева! — подзуживал Дадли, но мальчик, что был его кузеном, бил, не думая и со всей силы.

— Прекратить! — учитель заставил хулиганов обратиться в бегство, но, когда известный хулиган Поттер встал, сплевывая кровь, мужчина попятился — в глазах ребенка горела ненависть. Не ярость загнанного в угол крысеныша, не отчаяние, а ненависть.

— Ну, подходи, фашист, — почти прошипел Гарри, опустив голову, чтобы защитить горло.

Детская психика не справлялась с таким потоком ненависти потерявшего всю семью пацана. Что могло из него вырасти, не мог предсказать никто, но вот оставаться наедине с готовым броситься пацаном не хотел никто. Мысль о психиатре в голову приходила, конечно, но… Не задерживалась. Видимо, кому-то было очень нужно искалеченное детство ребенка.

Часть 2

Разведчики, нашедшие пацана, выходили его. Впервые в своей жизни мальчик почувствовал тепло. Настоящее тепло и заботу. Пусть вокруг бушевала война, а сам он выглядел в лучшем случае на девять лет, но здесь ему было по-настоящему хорошо, пока командир батареи не приказал отправить пацана в тыл. Если бы разведчики не показали Гарри, как тяжело им расставаться с ним, Гарри, возможно, смирился, но…

Они… ефрейтор Биденко, костистый великан, и ефрейтор Горбунов, упитанный такой, гладкий, полюбили мальчика, он это чувствовал всей душой. Поэтому, когда его увозили, чувствовал себя так, как будто его предали. Решив во что бы то ни стало поговорить со злым капитаном, посмевшим отобрать у него то единственное, что было у мальчика, Ваня бежал. В первый раз ефрейтор нашел мальчика, а вот во второй раз уже нет.

Гарри видел солдат и офицеров, понимая, что скорее всего, капитану — командиру батареи просто не рассказали, поэтому достаточно просто поговорить. Ведь в понимании мальчика, все звери остались там, за линией фронта, а здесь — свои! Свои же! Свои не могут быть так жестоки! И мальчик искал по окрестным частям заветную палатку. Гарри вспоминал прошедшее время — унижения, избиения, голод, постоянный страх и пустота в душе. И вот, когда его уже приняли, кто-то жестокий пришел и…

Остановившись у какой-то избы, чтобы отдохнуть немного, мальчик увидел офицера. Решив расспросить того, может, он слышал о жестоком капитане, Гарри подошел поближе. Часовой хотел сначала прогнать мальчишку, но мужчина вступился, поинтересовавшись, чего Гарри хочет. Он говорил мягким, спокойным голосом, отчего мальчик просто не выдержал. Гарри рассказал офицеру про то, как погиб отец и убили маму, как умирала сестренка, и как он сам остался один. Со слезами на глазах Гарри рассказывал совсем незнакомому человеку, вся заслуга которого была в том, что он носил фуражку с красной звездой, о холоде и проклятых фашистах, о том, как загрыз полицая и делал мины, о зверях, сжигавших людей и…

— Значит, приняли тебя разведчики? Показался ты им? — переспросил капитан, тщетно пытаясь сглотнуть комок в горле.

— Показался! — с вызовом ответил мальчик. — Только капитан Енакиев… За что? Что я ему сделал? — и такая боль была в голосе мальчугана, что офицер не выдержал, приказав подать коня.

— Это вам не игрушка, — сказал на прощанье разведчикам капитан, потерявший всю семью. Он понял мальчишку, просто понял, что тот хотел ему сказать. — Это живой человек. Помните об этом!

— Есть помнить, — озадачено ответил ефрейтор Биденко. — Ну-ка, пастушок…

Так и остался Гарри, ставший Ваней, у разведчиков. Время от времени мальчик помогал им, воюя за родную землю. Его война была не в выстрелах и взрывах, а в черточках, квадратиках, запятых на карте, и то, что делал мальчик, было очень важно. Ощущая себя нужным и важным, Ваня забывал прошлое, забывал окрики тети Петуньи и плетки полицаев. В его памяти они смешались друг с другом, отчего мальчик был рад, что теперь он среди своих.

Однажды перед наступлением разведчики решили взять и пастушонка с собой, очень уж он просил. Нужно было разведать броды, расположение резервов и будущие позиции. Ваня шел впереди, ведя в поводу худющую лошадь, почти скелет, недавно обнаруженную разведчиками. Легенда была проста, потому встреченные немцы легко верили ей — мальчишка искал лошадь, ведет домой.

Но Ваня решил, что этого мало, принявшись рисовать карту бродов и мостов, при этом увлекся и не заметил фашистов. Так мальчик оказался в гестапо.

— Кто это рисовал? — спросил толстый эсэсовец.

— Я не знаю… я нашел… — промямлил мальчик, думая, как сбежать, но сбежать ему не дали. С силой раскрыв рот Вани, немцы обнаружили следы чернильного карандаша.

— Ты нам все расскажешь! Говори, где партизаны? — Ваню били, требуя сказать, кому он должен был отдать нарисованное.

— Я не знаю! Это не мое! — громко кричал мальчик. Боль все усиливалась и усиливалась, отчего Ваня потерял сознание, будучи заброшенным куда-то во тьму.

— Завтра тебя повесят! — это было последнее, что услышал Гарри, что был Ваней.

***

Бить Гарри перестали. От него, скорее, старались держаться подальше — очень уж бешенным он был. Готовый вцепиться в горло, мальчик не думал о том, что его могут запереть, ведь в своем понимании, он и был даже хуже, чем заперт — он был среди фашистов. Поседевшие волосы пугали взрослых людей, почему-то не желавших разобраться, что же происходит дома с ребенком.

— Мистер Поттер, вы отлично знаете тему, благодарю вас, — пожилой учитель старался в глаза мальчику не смотреть. Ребенок, казалось, ненавидел всех вокруг — искренне, как только и могут дети. — Мистер Дурсль, что вы нам можете рассказать о квадратном уравнении? — поинтересовался он.

Разница между Поттером — неухоженным, злым, готовым броситься в любой момент, и толстым Дурслем бросалась в глаза, но почему-то каждый раз, когда учитель думал о том, что следует обратить внимание компетентных органов на странную семью, его мысли перескакивали на что-то другое. Это было бы очень странно, но людям не было дела до пацана.

Гарри больше не готовил еду — Дурсли боялись, что он их просто зарежет, но теперь, желая избить, Вернон нападал неожиданно и никогда больше не забывал запереть чулан. Мужчина надеялся болью сломать «нахлебника». И тем самым занимал вполне определенную нишу в восприятии Вани Солнцева. Часто мальчика забивали до беспамятства, но наутро раны чудесным образом исчезали, позволяя Дурслям начинать все сначала.

Прошло время… Скоро ему должно было исполниться одиннадцать, хотя по внешнему виду Гарри едва-едва дотягивал до девяти. Истощенный, избитый, ненавидящий всех вокруг. На него были просто обязаны обратить внимание соседи, учителя, да просто прохожие, но… Не обращали, что убеждало мальчика в том, что для живущих вокруг это норма. А раз так издеваются только над ним, то все они — фашисты. И поколебать эту уверенность было уже невозможно. Забегая вперед, можно сказать, что Ваня Солнцев пронес эту уверенность в отношении британцев через всю свою жизнь.

Первым пришло непонятное письмо, которое Гарри, разумеется, не дали. Он и не настаивал, зная, что ему писать некому, но потом письма пошли сплошным потоком. Из памяти мальчика выпала целая неделя, ибо Вернон вымещал зло на мальчишке так, что тот забился в дальний угол и выцарапать Гарри оттуда не удалось. Почему при этом не убежал и сам Вернон с семьей, мальчик не понял. Но вот действия фашиста в дальнейшем были еще более странными.

— Вылезай, дрянной мальчишка! — орал Вернон, но Гарри молчал.

— Папа, ткни его палкой, — посоветовал Дадли.

— Этот гаденыш вылезет! — рычал совершенно обезумевший мужчина. — Я его выкурю!

Почувствовав запах дыма, Гарри понял, что его сейчас сожгут. Решив в последний раз посмотреть в глаза этим фашистам, мальчик вылез, но, видимо, в мистере Дурсле что-то сломалось, потому что он с криком «Сдохни!» начал бить мальчика ногами. Мир погас, исчезла боль, стало как-то тепло и…

***

Гарри обнаружил себя стоявшим на полянке, в его памяти медленно таял подвал гестапо. Мальчик опять был именно Гарри Поттером. Напротив него обнаружилась… Сначала мальчик подумал, что это гестаповка — черная форма, но потом с трудом вспомнил… С чего все началось. Перед Смертью стоял уже не забитый пацан. Гарри явно прикидывал, куда вцепиться, и таким он нравился женщине намного больше.

— Ну что, потомок, у тебя была мама, ты увидел, что такое жизнь и смерть, — проговорила Смерть. — Настала пора возвращаться. Я дам тебе память о том, что произошло за это время, постарайся сразу никого не убить.

— Я их зубами рвать буду, — мрачно пообещал мальчик, осознавший свою память. — Пусть боятся, твари!

— Больше умирать не хочешь? — улыбнулась женщина.

— Я хочу, чтобы умерли они — все фашисты, — почти прошипел мальчик.

Такой результат Смерти, пожалуй, нравился. Потомок в роли зверя был намного предпочтительней ноющей тряпки, поэтому она, усмехаясь, отправила ребенка обратно в свое тело. Ну а Ваня Солнцев, разумеется, вернулся в свое, чтобы быть спасенным разведчиками. Его история продолжалась по писанному, только вот почерпнутые в будущем знания позволили капитану Енакиеву выжить, дойти до конца войны и стать папой Ване. Вскоре после войны появилась и мама, а Ваня, конечно же, стал военным, так и не забыв мальчика Гарри да жестоких тварей в конце восьмидесятых годов.

Учась в высшем командном, а потом и служа в очень хитрых войсках, товарищ Солнцев был благодарен мальчику Гарри за то, что тот сделал. Рассказав о том, что вычитал через пятьдесят лет, тогда еще пацан не думал, что ему поверят, но… Поверили, проверив все, что смогли. И потом, уже на службе, Иван Солнцев надеялся на то, что однажды ему разрешат помочь пацану — забрать того на Родину, пусть даже родился он в душевно холодной Англии.

— Иди, потомок, — проговорила Смерть. — Ненавидеть ты научился, теперь тебе нужно учиться любить.

Часть 3

Гермиона Джин Грейнджер была очень правильной девочкой, нацеленной на результат. До пяти лет Гермиона играла и веселилась, чувствуя себя счастливой, но затем началась ее работа. Родители девочки объяснили ребенку, что школа — ее работа, оценки — зарплата, за которую можно покупать сладости, время у телевизора и родительское время.[1] За отметки ниже определенной величины следует наказание — от домашнего ареста до «непопулярных мер», как выразился папа. Разговаривая с ребенком, как со взрослым, мама и папа добились страха.

Гермионе было страшно получить плохую оценку, поэтому она рвалась отвечать, затапливая учителя своими знаниями, отчего ее и не любили, но… Щипки, удары, унижения в школе были намного лучше «непопулярных мер», которые девочка распробовала лишь однажды. Случилось это так. Учительница математики была раздражена с утра, ища, на ком бы сорвать злость, бог весть почему… Гермиона, как всегда, подпрыгивала, желая ответить, потому что за хорошую оценку ее обнимали, рассказывая, какая она умница. Мисс Грейнджер была ребенком шести лет, ей до слез хотелось этих объятий, родительской ласки, но просто так не бывало никакой ласки.

Учительница спросила Гермиону, перебивая во время ответа, загоняя в угол не относящимися к теме вопросами, сбивая с мысли, отчего не любившим девочку соученикам все стало понятно — «заучку» решили смешать с землей, поставив в конце «Е», что было очень, очень плохой оценкой. Гермиона до конца дня находилась в ступоре, боясь даже представить, что будет дома. Ее сердце билось очень часто, и хотелось плакать, но этого кудрявая девочка себе не позволяла.

Вернувшись домой, Гермиона запугала себя тем, что родители могут теперь отказаться от нее, отчего сердце вело себя совсем неправильно, но затем… Увидев, что заработал ребенок, отец девочки почему-то совсем не обратил внимания на бледность дочки, решив преподать урок такой, чтобы запомнилось навсегда. Сначала Гермионе наговорили очень много обидных слов, а вот потом… Потом была боль. Никогда раньше не испытываемое, такое унижение и такая боль что-то сломали внутри девочки.

Вместо желания тепла теперь где-то внутри царил страх. Всепоглощающий ужас, приходивший во сне, заставлявший плакать ночами… Что же, мистер Грейнджер своего добился — это его дочь запомнила на всю жизнь. А еще Гермиона запомнила, что оценка всегда должна быть хорошей, а не то… Не то от нее откажутся. И девочка унижалась в школе… Некоторые учителя просто жалели запуганного родителями ребенка, а некоторым доставляло удовольствие ее унижение.

Пришедшая странная женщина сначала сильно напугала, но потом случилось то, что заставило ноги стать холодными просто — родители с радостью согласились отправить Гермиону в неизвестную школу. «Я волшебница!» — обрадовалась словам женщины мисс Грейнджер. Если бы не ее страх, то Гермиона, разумеется, внимательнее смотрела бы по сторонам.

— Шевелитесь быстрее, мисс Грейнджер, — произнесла профессор МакГонагалл. — Иначе мне придется…

— Простите… — на всякий случай извинилась Гермиона. Узнавать, что придется сделать с некоторой брезгливостью смотревшей на нее женщине, не хотелось. Девочка подозревала, что ничего хорошего она не узнает. Решив вести себя с профессором, как обычно Гермиона себя вела по отношению к учителям, девочка добилась некоторого одобрения в глазах пугавшей ее женщины. Несмотря на начитанность, Гермиона знания применяла только в узкой области, то есть вела себя, как библиотека.

Родители не видели ничего странного в том, что дочь отправится в школу «волшебства», что было не очень понятно самой Гермионе. Но вот разговор, случившийся как раз накануне отправки…

— Ты будешь хорошо учиться, — с нажимом произнес мистер Грейнджер.

— Да, папочка, — согласилась прочитавшая все учебники девочка.

— Если твои учителя нам напишут — ты очень, очень сильно пожалеешь, — с некоторой злостью в голосе проговорила миссис Грейнджер, вызывая у Гермионы странные ассоциации — родители никогда так раньше не говорили, но вот можно ли заколдовать человека, девочка не знала — в учебниках об этом ни слова не было.

— Да, мамочка… — прошептала Гермиона, чувствовавшая себя абсолютно беззащитной.

А на следующий день девочка села в красный поезд, выглядевший очень древним. Гермиона надеялась найти друзей, ну или кого-нибудь, с кем будет не так страшно, поэтому она решила пройти по вагону и познакомиться. Герой магического мира был худеньким мальчиком с грустными глазами.

— Пошла вон, грязнокровка! — сказал ей рыжий мальчик, вытолкнув из купе. Этого слова Гермиона не знала, от него веяло каким-то холодом. Задумавшись, девочка прошла дальше по вагону, зайдя в купе, где сидел зеленоглазый мальчик. Несмотря на что-то страшное в глазах незнакомца, Гермиона села в кресло почти пустого купе. Ей нужно было справиться с собой, чтобы не заплакать.

***

Внезапно очнувшийся мальчик огляделся. Он находился во все той же гестаповской камере, все тело болело, что было нормально — ведь его избили. Когда дверца открылась, Гарри посчитал, что за ним пришли, чтобы повесить. Забившись в самый угол, он готовился продать свою жизнь подороже, не желая идти на виселицу. Эсэсовцы пытались его выманить, но у них ничего не вышло, пока что-то не случилось. В этот момент Гарри понял, что собой не управляет. Он послушно вылез из камеры, пытаясь взять под контроль свои руки и ноги, но это почему-то не получалось.

Мальчик стоял перед какой-то гестаповкой в черном, как и вся их форма, плаще. По команде этой твари он подал ей руку, через мгновение испытав то, что испытывает мясо в мясорубке, но не упал, а послушно шел за некоей МакГонагалл, назвавшейся профессором. В этот момент Гарри вспомнил все, что слышал о подобном, понимая — его отправят в лагерь, где фашисты ставят разные опыты над людьми. Почему ноги и руки ему не подчинялись, мальчик понять не мог, остро желая убить эту гестаповку.

Гоблины взглянули на мистера Поттера с интересом, и ненависть, спрятанная в глазах мальчика, встретилась с такой же, смотревшей из каждого гоблина. Затем была тележка и водопад, после которого Гарри обрел контроль над телом. Правда, помня науку ефрейтора Биденко, ничем не показал этого факта, на что гоблин в тележке одобрительно кивнул.

— Возьмите это кольцо, — гоблин, не пустивший профессора в сейф, показал на маленькое колечко. — Наденьте его на мизинец и пожелайте, чтобы оно было невидимым. Кольцо предохранит вас от зелий и ослабит действие подчиняющих.

— Благодарю, — кивнул мальчик. — А оружия никакого нет?

— Вы не удержите хорошее оружие, — хмыкнул гоблин, будто поняв, о чем думает Гарри. — Приходите, когда подрастете.

— Если доживу, приду, — пообещал мальчик, вызвав интерес сотрудника банка. Что-то было в Поттере такое, что вызывало у гоблина симпатию.

Ничем не показывая тот факт, что может управляться со своим телом сам, Гарри все ждал, когда вокруг будет поменьше фашистов, чтобы убить сопровождающую. Мальчик очень внимательно слушал политрука батареи, намертво запомнив, что враг должен быть мертв, а эта… профессор… однозначно была врагом. Так мальчик прошел по лавкам, изо всех сил держа себя в руках. Он жалел только о том, что здесь нет их батареи. Поставить орудия на прямую наводку, и…

Пугать «запасного героя» мистер Олливандер не решился. Мальчик смотрел с плохо скрытой ненавистью, причем это была именно ненависть, не злость и не обида. Артефактор понял, что с мистером Поттером сделали что-то такое, после чего он хочет только убивать. Впрочем, свое мнение мастер озвучивать не стал, ибо ему было по большому счету все равно. Быстро подобрав палочку из тиса с волосом фестрала, Олливандер даже не задумался о таком странном на первый взгляд сочетании, как будто что-то отвлекало его внимание.

Гестаповцы в том месте, где он «жил», вдруг потеряли интерес к Гарри, переселив из камеры в комнату на втором этаже, но мальчик не спешил этому радоваться, потому что очень не любил, когда что-то не понимал. То, что он увидел и услышал на Косой Аллее, продемонстрировало Гарри — он среди фашистов, относившихся к нему не слишком хорошо, но, по-видимому, не подозревавших о том, как он к ним относится. То есть мальчик ощущал себя за линией фронта, среди врагов, без прикрытия и без связи. Впрочем, связь как раз можно было и наладить… Нужно было только узнать, как… Впрочем, времени не оставалось… Впереди маячило первое сентября и отправка в лагерь, который фашисты называли «школой». Мысли на эту тему у Гарри были — ведь юных фашистов надо на ком-то тренировать…

Эта девочка была странной. В первую очередь — она пыталась изобразить уверенную в себе, но… мальчик помнил многое — медсестру, у которой убили всех родных, рассказы дяденьки ефрейтора, разговоры с замполитом, не гнушавшимся общаться с пацаном. Гарри видел, что девчонка испугана, но явно не понимает, куда попала, поэтому, когда та не спросясь уселась в кресло, мальчик только усмехнулся.

— Привет, меня зовут Гарри Поттер, — произнес Гарри, внимательно глядя на вздрогнувшую девочку. Она абсолютно точно не была из этих…

— Привет, я Гермиона Грейнджер, — постаралась весело ответить девочка, но сил у нее не хватило и на ресницах повисли слезинки.

— Страшно? — понимающе спросил мальчик. — Бояться уже поздно, шансов убежать нам не дадут.

— Убежать? Зачем? Мы же волшебники! — Гермиона как будто цеплялась за почерпнутые из книг знания, опасаясь признаться себе в том, что до ужаса боится.

— Ты сама увидишь… — вздохнул точно что-то знавший Гарри Поттер.

Поезд шел в неизвестность, девочке почему-то становилось все страшнее, а мальчик думал о том, что у фашистов нет возраста и пола. Ненависть была единственным чувством, полностью овладевавшим Гарри. Но при взгляде на Гермиону ее хотелось защитить, и именно это желание не давало мальчику совершенно озвереть. Тем не менее, в Хогвартс ехал затаившийся, но готовый в любой момент напасть… зверь.

Часть 4

Гермиона сама не могла объяснить, почему ей так страшно, и тогда этот мальчик, Гарри, подсел поближе, совершенно без спросу обнимая ее. Девочка хотела освободиться, возмутиться, но почему-то не могла. Такое непривычное тепло мальчика будто объяло, заставляя надеяться на лучшее, но вот потом Гарри заговорил. От его слов веяло даже не страхом, а первобытной жутью.

— Главное — не выделяться, — проговорил мальчик. — Старайся слиться с толпой, тогда фашистам не на ком будет остановить взгляд.

— Но Гарри! Фашисты — это история! — удивилась девочка, но мальчик продолжал говорить, и постепенно Гермиона начинала понимать, что он прав. Решив не делать поспешных выводов, девочка внимательно тем не менее слушала лекцию о выживании.

Незаметно пролетело время, Гермиона даже немного поспала по своим ощущениям, но вот поезд остановился. Оправив школьную форму и накинув мантию, девочка порывисто встала. Она была, конечно, напугана, но все-таки не могла поверить в то, о чем говорил этот мальчик. Решив, что он сгущает краски, Гермиона с надеждой смотрела в будущее.

Поход по лесу, затем озеро и красивый замок не мог никого оставить равнодушным, кроме, наверное, Гарри. Мальчик все так же смотрел вперед, слегка прищурившись, будто ожидал нападения. Но ничего не происходило, разве что другие дети толкались. Впрочем, это было обычным, можно сказать, даже привычным для Гермионы делом. Гарри держался рядом, будто защищая, и от этого на душе девочки становилось спокойнее.

Все-таки решившись быть смелой, Гермиона совершила самую страшную ошибку в жизни, как она потом поняла. Но в тот момент девочка устремилась на факультет храбрых, в надежде найти там друзей. Шляпа уговаривала, конечно, однако Гермиона уперлась.

— Рейвенкло вам подойдет больше, юная дева, — сообщил артефакт.

— Нет, я хочу на Гриффиндор! — настаивала девочка, и Шляпа сдалась, прокричав факультет.

Радостно улыбаясь, Гермиона уселась за стол, но встретила какие-то странные взгляды. Сидевшие за столом будто смотрели сквозь нее, с такой же брезгливостью, как… профессор МакГонагалл? Даже герой магического мира да и рыжий рядом с ним. «А вдруг Гарри прав?» — внезапно подумала девочка. Стало как-то очень холодно, но в следующее мгновение рядом с Гермионой оказался и Гарри.

— Ты зачем пошла сюда? Не видишь, что ли, как они на тебя смотрят? — спросил мальчик на ухо.

— Я думала… думала… благородные… друзья… — ответила девочка, тщательно давя всхлипы.

— Думала она… — вздохнул Гарри. — Ладно, будем живы — не помрем.

Эту фразу Гермиона не поняла. Внимательно осмотрев стол, она увидела, что часть школьников будто отделены от других — сидят в стороне и взгляды их уперты в стол. «Да нет, не может быть!» — подумала девочка. — «Мы живем в демократическом государстве! Откуда здесь…»

Гермионе опять стало страшно, но она взяла себя в руки, подумав о том, что если станет лучшей ученицей, то, наверное, ничего плохого с ней произойти не сможет? Ведь этот способ работал в обычной школе, значит… Гермиона спокойно ела, не думая больше ни о чем плохом, она старательно гнала от себя плохие мысли, не разрешая себе думать о плохом. Однако плохое пришло само…

— Грязнокровки должны заслужить еще право находиться среди нас, — сказал староста в заключении. — Только отличная учеба и баллы для факультета могут примирить нас с этими полуживотными среди нас.

Гермиона не понимала, что такое «грязнокровка», но вот то, что говорил большой рыжий староста — это было очень страшно. Потом их разогнали по спальням и девочке указали кровать прямо у двери, где было, скорей всего, не сильно уютно. Но когда Гермиона попыталась возмутиться, то староста девочек очень быстро объяснила девочке ее права.

— Молчать, грязнокровка! — сильный удар по лицу отбросил девочку на кровать. — Ты здесь никто! Ты полуживотное, из милости принятое в Хогвартс. Кровать ей не понравилась! Если я скажу, ты будешь пол языком лизать!

— Но… Так нельзя! Это расизм! — воскликнула девочка, в следующий момент почувствовав жгучий удар куда-то в область живота. Задохнувшись от боли, Гермиона пропустила момент, когда староста вышла. Происходящего девочка не понимала.

— Ты еще пожалеешь, что не сдохла в детстве, грязь! — прошипела соседка по комнате, укладываясь спать. Ошарашенная Гермиона плакала всю ночь, утром решив пожаловаться взрослым.

Декан факультета внимательно выслушала девочку, покивала в ответ на лекцию о нацизме, расизме, правах человека, а потом… Потом стало так больно, просто запредельно. Гермиона даже не подозревала, что может быть так больно. Пожалуй, это было ответом. Девочка помнила только, что она должна приносить как можно больше баллов факультету, иначе будет очень сильно жалеть об этом.

***

Глупая, наивная девочка Гермиона заставила Гарри только грустно улыбнуться. Увидев, что та едва сдерживает слезы, мальчик поступил так же, как делал дяденька Биденко — обнял ее. Девочка была такой наивной, что это граничило с откровенной глупостью, ведь понятно же, что кругом фашисты, разве может быть иначе? А Гермиона верила в какую-то демократию, не понимая, что это все игры врагов.

Когда поезд пришел, все случилось именно так, как рассказывал один мужчина как-то у костра: сначала их гнали по грязи и тьме, по лесу, потом была переправа, чтобы показать, что бежать некуда, а там и театр. Только встретившая детей та самая женщина была верна себе… Гарри видел таких за годы скитаний — сытые, они брезгливо смотрели на «унтерменшей», как на грязь. Точно так же эта «профессор» смотрела и на них. Не на всех, отнюдь не на всех, но мальчик же видел…

Гермиона проявила, по мнению Гарри, какую-то непонятную ему глупость, ведь понятно же, что на Хаффлпаффе было бы проще спрятаться, но нет, она полезла на Гриффиндор. Пришлось и мальчику идти туда же, ведь он не мог оставить наивную девчонку… Потом была речь старосты в гостиной…

Возможно, Перси Уизли и сам не понимал, что именно говорит, но Гарри услышал все, что ему было надо, убедившись в своих догадках. Эта «школа» была создана для того, чтобы юным фашистам было на ком учиться мучить и убивать. Ненависть всколыхнулась с новой силой, но мальчик очень хорошо помнил то, о чем говорили разведчики — нужно было смешаться с массой, притвориться, что ты свой, и ударить. Ударить в тот момент, когда гады не ожидают.

— Грязнокровок поднабрали, — брезгливо заявил «герой магического мира». — Лучше бы сразу уничтожили и все.

— Ну что ты, друг, — хмыкнул рыжий, имени которого Гарри знать не хотел. — А на ком тогда учиться? Да и от грязнокровок есть польза…

— Грязнокровки — это рожденные не-магами? — решил уточнить зеленоглазый и не сильно добрый мальчик.

— У тебя мамаша была такой, — хмыкнул рыжий. То, что он был сильно неправ, ему удалось почувствовать в следующее мгновение. Свою маму Гарри не знал, зато хорошо помнил маму Вани. Ее руки, ее ласку, ее тепло, потому и не сдержался, кинувшись на рыжего. Растащили их с большим трудом и только, когда явился староста. Пожалуй, этот момент и провел черту в сознании Гарри. То, что последовавшая сильная боль — дело рук старосты, мальчик понял очень хорошо. Не проронивший ни звука Гарри с ненавистью смотрел на рыжую тварь, точно зная, что его час придет.

На следующее утро мальчик узнал, что Гермиона решила все-таки искать справедливости. Сама пришла к гестаповке, ну и получила, конечно. Это было как раз очень хорошо понятно Гарри, нашедшего девочку на полу в коридоре. Гермиона рыдала, свернувшись в позу эмбриона. Девочка, судя по всему, впервые узнала, что такое «унтерменш». В первый раз примерила на себя.

— Но что же делать, Гарри? — затащенная мальчиком в класс девочка просто не понимала, что делать.

— Я выясню! — твердо произнес он, понимая, что находится здесь на более высокой социальной ступени, хотя таких слов Гарри и не знал. — Я во всем разберусь, а тебе нужно изображать смирение, а то от боли можешь сойти с ума.

— А ты? — Гермиона посмотрела на точно разбиравшегося в происходящем мальчика немного иначе.

— А я тебя вытащу отсюда, — хмыкнул мистер Поттер.

Теперь у него было две задачи. Первая — спасти девочку, и вторая — убивать фашистов. Начать стоило с близнецов, насколько Гарри слышал — по этим двоим точно никто бы не плакал. Мысль о том, что в школе происходит что-то ненормальное, в голову мальчика так и не пришла — для него все происходящее было ожидаемым, ведь он ожидал увидеть именно тех, на кого насмотрелся за три года. Гермиона же понимала, что происходящее для Британии ненормально, но единственные, у кого девочка могла спросить совета, были родители. Вот им она и написала…

Часть 5

Что чувствует человек, оказавшийся в одиночестве во враждебном окружении? А ребенок? Гарри через такое уже проходил, поэтому старался не оставлять девочку одну. Но вот Гермиона пыталась еще что-то кому-то доказать. Вызубривая учебники, она тянула руку, буквально выпрыгивая из-за стола, но профессора будто не замечали старания девочки, разве что Снейп…

Урок полетов чуть не закончился трагедией для «золотого трио», составившегося, разумеется, исключительно из чистокровок. Гарри, к удивлению многих, в свалку не полез и вообще держался подальше от основного действа, поэтому, наверное, о нем просто забыли. Иначе отсутствие попыток втянуть «запасного героя» в приключения, по мнению мальчика, не объяснялось.

— Запасной-то себе питомца завел, — услышала как-то Гермиона, сидя в туалете.

— Да у него мамаша такая же была, так что порченный он, — ответил более взрослый голос. — Так что пусть играется, пока жив…

Что означал этот разговор, девочка поняла не сразу, а поняв, длительное время не могла прийти в себя. Решив поговорить с Гарри, Гермиона совсем не задумывалась о том, что с ней сделают, если рядом не будет мальчика. Гарри, в свою очередь, искал возможность обезопасить девочку, поэтому состоявшийся с ней разговор оказался для него очень неприятным сюрпризом.

— Я не хочу, чтобы меня считали твоим питомцем! — кричала Гермиона. — Не подходи ко мне больше!

— Хорошо, — кивнул мальчик и, вздохнув, ушел.

— И больше чтобы я тебя не видела! Я не питомец! — продолжала кричать ему вослед девочка, но ответить уже было некому.

Искать возможность обезопасить Гермиону он не перестал, ведь в его понимании она была просто маленькой глупышкой. Но, конечно, девочка его обидела, хотя Гарри просто спрятал свою обиду поглубже, стараясь не встречаться с ней, но, тем не менее, страхуя глупышку так, как умел. Надежда на то, что у него может быть кто-то близкий, рассыпалась в прах.

Гермиона же почувствовала результат своей истерики. Гарри старался ей на глаза не попадаться, и без него ей стало как-то одиноко. Еще и родители пообещали девочке много всякого в ответном письме, даря понимание того, что она одна. Впрочем, Гермиона старалась держаться, не пытаясь извиниться перед мальчиком. Девочка извиняться вообще не считала правильным, ведь это он был виноват в том, что ее назвали питомцем. И убеждая себя в этом, терпя унижения в своей же спальне, Гермиона пыталась дожить до каникул.

Все изменилось на Хэллоуин. В этот день все валилось из рук Гермионы, у нее было ощущение надвигающейся опасности, как будто что-то страшное приближалось к ней. Объяснить эти чувства она совсем не могла, а тут еще и профессор Снейп не дал ей ответить, в очередной раз…

— Мисс Грейнджер, минус пять баллов Гриффиндору! — объявил злобный зельевар. — Заучек не любят, подумайте над этим, если у вас есть чем.

— Что, грязнокровка, даже Поттер уже с тобой общаться брезгует? — поинтересовался рыжий Уизли. — Наверное, и пахнешь ты отвратительно, а, грязь?

Как одно связано с другим, девочка не поняла, но она сорвалась. Точнее, в первый момент ей показалось, что она сорвалась, на деле же Гермиона свое тело не контролировала. Она добежала до женского туалета и уселась там, будучи не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Паника обуяла девочку, но ничего сделать Гермиона не могла. Прошли уроки, наступал вечер, а девочка сидела без движения, как приклеенная.

Гарри отлично понял, что произошло, правда, от его понимания ускользал смысл этого действия, поэтому спокойно войдя в женский туалет, мальчик не стал рассуждать, а, дернув девочку, свалил ее на не самый чистый пол. Гарри просто взял Гермиону за неестественно, по его мнению, согнутые ноги, как будто она продолжала сидеть, и потащил прочь, не обращая внимания на задравшуюся юбку, не до юбки было.

Гермиона понимала и чувствовала все, что с ней происходило, но почему-то не двигалась. Затащив девочку в какой-то класс, Гарри попытался привести ее в себя, но ничего не выходило. Он почти уже отчаялся, когда из коридора послышались тяжелые шаги, а потом треск выбиваемой двери. В этот момент девочка резко вскочила на ноги, ощутив свое тело, но была остановлена мальчиком. Медленно, очень медленно, они подошли к выходу из класса, при этом Гермиона оправляла юбку, задравшуюся чуть ли не выше ушей, по ее мнению. Дверь туалета оказалась скорее открыта, внутри что-то происходило, вдруг мимо пробежали двое из «золотого трио».

— Ну что, подохла? — поинтересовался Невилл у рыжего, заглянувшего внутрь туалета.

— Не видно, надо зайти, посмотреть, — ответил ему Уизли и зашел внутрь. В этот момент Гарри сделал незаметный жест палочкой, и дверь захлопнулась.

— Ты что? — удивилась Гермиона, ошарашенно глядя на мечущегося «героя».

— Тот, кто вошел в туалет, тебя убил, — ответил ей Гарри, пожав плечами. — Смотри, что бы случилось, если там бы оказался чистокровный.

Набежавшие учителя вытащили очень испуганного, но целого Уизли. Вслед за ним вылетела гигантская туша. Профессора обсуждали тот факт, что грязнокровки нигде нет, но дальше обсуждать это не стали. Тем не менее Гермиона убедилась, что убить хотели именно ее. Этот факт, вкупе с тем, что ее спас Гарри… Девочка идиоткой, все же, не была, сообразив, что, если бы не Гарри, то ее отскребали бы от стен. В этот день мир девочки почти окончательно рухнул, хотя, конечно же, добили ее родители.

***

— Смотри, что я нашел, — Гарри показал Гермионе книгу, в которой описывались некоторые законы Магической Британии. — Есть один вариант, который уравняет твой статус с моим, то есть ты перестанешь быть грязнокровкой.

— Но, Гарри, это же навсегда! — вчиталась в строки девочка. — Навсегда я не готова…

— Другого варианта нет, — вздохнул мальчик, внимательно изучивший уже довольно много литературы.

— Надо еще поискать… — делать такие шаги Гермиона не хотела, цепляясь еще за прошлую свою жизнь. — Давай после Рождества, если ничего больше не найдем?

— Хорошо, — Гарри понял, что убеждать упертую девочку просто бессмысленно. — Если доживем, то после Рождества.

Гермиона никогда не бродяжничала, не боялась до потери сознания, не видела, как вешают и как сжигают. Девочка привыкла планировать на годы вперед, а Гарри жил одним днем. Он считал, что его дело предложить, а уж принимать предложение или нет — проблема Гермионы. Навязываться Гарри не хотел, да и слово «навсегда» было лишено смысла для того, кто привык к ожидающей за каждой кочкой, каждым деревом смерти.

Поэтому мальчик просто продолжил поиски, вместе с девочкой, конечно. Но с каждым новым днем Гермиона понимала, что такими темпами до конца года просто не доживет. За каждую потерю баллов следовало жестокое наказание, причем не обязательно чарами, но сводившие с ума унижения и боль преследовали ее каждый день. Если бы не Гарри, девочка уже сошла бы с ума. К сожалению, понимать этого Гермиона не хотела.

Перси Уизли очень любил скакать по лестницам, а его «братья» — шутить над ним. При этом Уизли совершенно не заботило, кто еще попадет в ловушку. Наблюдательность у Гарри была на высоте, поэтому он и сумел стянуть у рыжих их новое изобретение, делавшее ступеньки очень скользкими. Место для подобной диверсии было хорошо изучено заранее. Перси назначал все свидания на Астрономической башне, там же любили собираться «чистокровки», там же они издевались над очередной своей жертвой… В общем, сделать ступеньки скользкими было настолько в духе рыжих, что никто б даже ничего не расследовал.

Пока все спали, мальчик смазал три нижние ступеньки новым средством, проведя скользкую дорожку к туалету. По его задумке, упавший Перси должен был травмироваться о дверь и, при удаче, переломать себе ноги, что на некоторое время исключало того из активной жизни. А при расследовании можно было бы проследить, как здесь принято, во-первых, расследовать, а во-вторых, наказывать. Это было необходимо мальчику, чтобы планировать акции по актированию, как говорил лейтенант из СМЕРШ. Твердо помня, что фашисты должны быть мертвыми, сидеть сложа руки мальчик не хотел.

Скандал разразился на следующий день, потому что в ловушку попался не только мистер Уизли, но и трое слизеринцев. Но как будто этого было мало, поспешивший на крики профессор Снейп упал лицом вперед и до сих пор в сознание не пришел. Так как никого из грязнокровок возле башни абсолютно точно не было, а автора изобретения вычислили моментально, то последовавший скандал показал Гарри, что убивать в стенах школы нельзя. Этот вопрос надо было обдумать.

По какой-то причине чистокровки унялись на время проведения расследования, что позволило Гермионе спокойно дожить до каникул, где, как она верила, ее ждало освобождение. Глупышка Гарри, скорее, забавляла, очень уж девочка была наивной. Там, где выжил мальчик, Гермиона, скорей всего, не прожила бы и месяца.

Наконец, братьев Уизли отчислили, Перси поселился в больнице, вместе со злобным зельеваром, а впереди замаячили каникулы. Гермиона ждала их, как праздника, она хотела обратиться в полицию, не понимая, что маги предусмотрели все, а она не первая. Глупой маленькой девочке, почему-то считавшей себя самой умной, еще только предстояло это узнать.

Часть 6

Рассказывать что-либо родителям было ошибкой. Гермиона это поняла сразу после того, как получила от мамы по лицу, в качестве отрезвляющей меры. Чтобы избавить дочь от «идиотских бредней», родители отвезли Гермиону в психиатрическую клинику, но тут девочке впервые повезло. Ей попался грамотный врач, попросивший родителей оставить его наедине с ребенком.

— Рассказывай, — устало попросил он. — Расскажи мне то, что ты наговорила родителям.

— У на-на-нас… в шко-коле… — заикаясь, начала говорить девочка. Страх быть запертой в клинике становился все сильнее, почти лишая возможности мыслить.

Врач слушал запуганного родителями ребенка, очень нехорошо думая о них. Скорее всего, школа для богатых, имеющая свою историю, терминологию и соответственно… А девочка от родителей из среднего класса и, конечно же, ко двору не пришлась. То есть вместо того, чтобы перевести дочь в более адекватную школу, родители привезли ее к психиатру, еще и запугав до трясучки.

— Так, — прервал девочку психиатр. — Ты рассказываешь мне об игре, принятой в вашей школе, запомнила?

— Д-да, — ответила Гермиона, сообразив, что врач решил ее по какой-то причине спасти.

— И чтобы держалась этой версии, поняла меня? — посмотрел на нее доктор, на что девочка закивала. — Позови родителей.

— Мы ее тут оставляем? — сразу же поинтересовался мистер Грейнджер, вызвав некоторую гадливость у психиатра.

— Ваша дочь абсолютно нормальна, а раз вы так реагируете на рассказ о детских играх, то я бы вас осмотрел, — произнес врач, задумчиво глядя на побледневшего мужчину. — Не хотите у нас недельку полежать?

— Нет-нет, что вы! — попятился отец девочки, в глазах его появился страх.

— Я бы на вашем месте не запускал, — продолжил развлекаться психиатр. — Такая мнительность и подозрительность может свидетельствовать о серьезных нарушениях.

В общем, из клиники Грейнджеры почти убежали. Приехав домой, мистер Грейнджер изволил уединиться с бутылкой виски, переживая испытанный страх, а Гермиона решила все-таки пойти в полицию. На самом деле девочка действовала в рамках навязанных установок, поэтому нет ничего удивительного в том, что Гермиона Грейнджер направилась в полицейское управление города, где жила, чтобы рассказать о попрании демократии в школе, где она учится. Только…

Стоило девочке рассказать о происходящем в Хогвартсе, как высокий полицейский чин безэмоциональным голосом вызвал какого-то «эксперта», попросив затем ничего не подозревающую девочку повторить при нем. Если бы Гермиона обернулась сразу, то увидела бы красную мантию того самого «эксперта». Возможно, тогда бы она промолчала, но девочка бойко рассказывала, пока не была прервана на полуслове.

— Грязнокровка поганая! — послышалось из-за спины. — Круцио! Обливиэйт! Круцио! — все существо девочки затопила невыразимая боль, от которой она кричала, срывая голос. Это длилось, казалось, вечность…

Обнаруживший ребенка на улице в состоянии болевого шока по неизвестной причине, полицейский вызвал парамедиков, которые тем не менее успели вовремя, хотя сердце девочки нагрузки не выдержало, но реанимация справилась. Несмотря на все предпринятые меры, в сознание Гермиона пришла только к концу каникул. Она смотрела на людей, ее окружавших, с ужасом, просто с запредельным ужасом, но это, как оказалось, никого не заинтересовало. Гермиону Грейнджер просто выписали домой.

***

Гермиона обнаружила себя стоящей на какой-то платформе, похожей на ту, с которой отправлялся Хогвартс-экспресс. Напротив девочки стояла высокая женщина, одетая в черную мантию. Незнакомка смотрела на Гермиону без привычной уже брезгливости, но с интересом, улыбаясь чему-то своему.

— Ты потрясающе наивна, — проговорила женщина. — Где-то твоя наивность граничит с глупостью. Но так ты не выживешь.

— Простите, а кто вы? — поинтересовалась девочка, ощущая себя как-то странно — не было ни страха, ни боли.

— Я Смерть, — представилась незнакомка, поднимая руку. — О нет, ты еще не умерла, хотя с каким-то фанатичным упорством стремишься к этому. Дважды отвергла руку того, кто хотел тебе помочь…

— Если я не умерла, что же я тут делаю? — удивилась Гермиона, оглядываясь.

— Я решила тебя вылечить от твоей наивности и глупости, — взгляд Смерти был страшен. — Ты узнаешь, что такое настоящий нацизм, истинная боль и безнадежность. В реальном мире тебя не будет две недели, а сколько пройдет для тебя самой, никто не сможет ответить.

— Гарри… он тоже? — внезапно поняла девочка.— Ты не выдержишь того, через что прошел этот мальчик… — Женщина смотрела равнодушно, что пугало до писка. — А теперь иди и прими свою судьбу!

Гермиона не успела ничего больше спросить, да и сказать… в следующее мгновение сильный удар в спину сбил ее с ног. Девочка упала в грязь, и в ту же минуту что-то свистнуло. Сильная боль прошлась по спине, отчего Гермиона вскрикнула.

— Aufstehen![*] — услышала она. Чьи-то руки быстро подняли девочку.

— Нельзя лежать — будут бить! — по-французски произнес женский голос.

— За что?! — спросила Гермиона, захныкав.

— За то, что лежишь, — француженка была явно не в настроении что-то еще объяснять.

Их гнали вперед, по сторонам слышался лай овчарок. Глядя по сторонам, девочка видела каких-то женщин в черной форме, смотревших на них, как профессор МакГонагалл. Множество женщин, девушек и даже детей загнали в какой-то барак, опять проорав что-то. Кто понял, начал быстро раздеваться, француженка, видимо, пожалела девочку, крикнув ей, что, если не хочет быть избитой — надо снять всю одежду. Гермиона замешкалась, не готовая обнажаться, но, увидев, что других уже бьют какими-то палками, заплакала, принявшись расстегивать оказавшееся на ней платье.

Голых женщин и детей остригли налысо, обмыли холодной водой и принялись осматривать. Гермиона здесь была даже чуть младше, чем в своей жизни, поэтому волос на теле не было, но это не избавило девочку от унизительного и крайне болезненного осмотра. Кажется, она кричала, ее за это били. Потом им всем выдали полосатые платья и никакого белья. А на ноги полагались деревянные сандалии. Оказавшись в каком-то бараке, Гермиона расплакалась. Ее не успокаивали, кто-то смотрел даже с жалостью…

— Что это? Где это? — девочка не могла понять, что случилось, кто эти люди в черном, и почему они так больно дерутся.

— Это концлагерь, дочка, — вздохнув, ответила какая-то женщина. Тут только Гермиона поняла, что говорит не по-английски. — Концлагерь Равенсбрюк.

— Какое сегодня число? — тихо спросила девочка. Услышав ответ, она упала в обморок.

***

Гарри понимал — нужна связь. Любой ценой нужно наладить связь со своими. Послать письмо дяденьке Биденко почему-то не получилось, не вышло и с капитаном Енакиевым, тогда мальчик задумался. В первую очередь надо было продумать первое донесение, а потом уже и кому его посылать. Букля была совой умной, но людей, которых назвал ее хозяин, просто не было в Магической Британии, а за рубеж совы не летали.

Гермиона уехала домой, «герой» остался в Хогвартсе, как и Гарри, кстати. Мальчику очень нужно было разобраться в том, что происходит. Уверенность наивной девочки в том, что такого быть не может, заставила задуматься Гарри. Для него происходящее было ожидаемым, а для рожденной не-магами, получается, нет. Вот именно об этом мальчик и написал в своем первом донесении. Он писал по-русски, чередуя слова с откровенным матом, отчего смысл его послания мог понять только русский. По крайней мере, так мальчик думал. Выйдя за пределы замка с Буклей в руках, Гарри внимательно посмотрел в глаза сове.

— Отнеси это письмо нашим, советским, — попросил мальчик, погладив птицу. — Мне очень важно, чтобы они получили.

— Угу, — ответила белоснежная сова, взлетая с места. Гарри смотрел вослед Букле с надеждой.

Мальчик не знал, дойдет ли письмо до «своих», но просто не мог сидеть и ничего не делать. Гарри надеялся на то, что родители девочки ее не забьют за каникулы, ведь она боялась именно этого. Впрочем, повлиять на ситуацию в целом, и на глупую наивную девочку в частности, мальчик никак не мог, поэтому занялся текущими проблемами, к которым относилась организация диверсий. Необходимо было так провести диверсии, чтобы они казались несчастным случаем. Потому что фашисты должны умирать за свой Рейх, так говорил замполит, а разведчик может умереть только в крайнем случае. Гарри чувствовал себя разведчиком, как дяденька ефрейтор Биденко. И как разведчик не смел отступать.

[*] Встать! (нем)

Часть 7

Гермионе повезло. Девочке повезло дважды: в первый раз, когда ей объяснили, что здесь делают с одинокими детьми, и второй — когда какая-то женщина кинулась к девочке с криком: «Леночка!»

В этот раз у Гермионы хватило ума не оттолкнуть руку помощи, она доверчиво прижалась к женщине, сообщившей черным о том, что девочка — ее дочь. От опытов, пыток и издевательств это не спасало, зато спасло от газовой камеры. Что такое «газовая камера», Гермиона не знала,[1] но узнавать почему-то не хотела. Потянулись дни, страшные по сути своей. Детей постарше, таких, какой была Гермиона, отрядили смотреть за младшими, так было принято в их восемнадцатом блоке.[2]

Девочка каждый день узнавала что-то новое. Она узнавала голод, унижения, издевательства. Хогвартс был очень мягкой версией этого лагеря, почти ласковой. Хотя и староста, и МакГонагалл очень походили на здешних ауфзеерок,[3] они все же не забивали до смерти. По крайней мере, так думала постепенно сходившая с ума от безысходности Гермиона. Кушать было почти нечего… баланда из картофельных очисток совершенно не утоляла постоянного голода, дети, особенно младшие, плакали. Плакали, казалось, постоянно. Только по воскресеньям этот плач перебивался громкой страшной музыкой,[4] включаемой тварями в черной униформе.

Наступил день, когда Гермиону выдернули из барака и, помогая хлыстом, загнали в какое-то белое помещение. Заставив девочку раздеться, ее привязали, а потом… Гермионе было сначала очень больно, а потом — страшно. Глазами, полными ужаса, девочка смотрела как что-то острое медленно движется к ее животу. Она билась в путах, пытаясь вырваться, но все было тщетно, и тогда что-то случилось.

Очнувшись, Гермиона обнаружила себя совсем в другом бараке. Кроме нее здесь было еще два мальчика и постоянно плакавшая девочка лет пяти. В этом новом бараке они провели почти неделю, а потом их закинули в какой-то фургон, ехавший очень долго. Гермиона чувствовала себя так, как будто из нее выдернули все кости — сил не было ни на что. Плакавшая пятилетняя девочка затихла. Или умерла, или уснула, ни у кого, казалось, не было сил, чтобы проверить. Грузовик остановился, дверь щелкнула, и в фургон были заброшены еще четверо сильно истощенных детей.

Так они ехали… Пока наконец не приехали. Грузовик остановился, похоже, за самыми воротами нового лагеря. Надпись на воротах заставила одного из изможденных детей всхлипнуть. Он прошептал слово, от которого у Гермионы земля ушла из-под ног. Это название знала даже домашняя девочка из конца двадцатого века. Страшное название лагеря, в котором они точно останутся навсегда.

Здесь их переодели, вымыв под душем ледяной водой, потом была большая очередь. Остановившимися глазами Гермиона смотрела на цифры, появившиеся на ее левом предплечье. Эти цифры следовало помнить наизусть, потому что имени у девочки больше не было. Только шесть цифр и… и все. Эти шесть цифр и были теперь той, что когда-то звалась Гермионой Грейнджер. Им дали месяц, чтобы привыкнуть к этому.

В большом бараке было много детей разных возрастов. Здесь жил страх, ежедневный страх грыз в бараке полном детских слез. Каждый день то одного, то другого ребенка забирали куда-то. Иногда их возвращали, иногда нет. Иногда дети умирали в страшных муках на руках заботившихся о них детей. Это было просто жутко. Прошло бесконечно много времени, и за Гермионой пришли. Она теперь была всего лишь номером и хорошо знала это. Если она запиналась при произнесении, то следовала боль.

Девочку привели в помещение, в котором было кресло, диван и кушетка. Гермиону раздели, внимательно осмотрели, а потом поставили перед кем-то очень знакомым. Девочка чувствовала, что уже видела этого человека, одетого в черную форму. Он был здесь кем-то очень важным, это было заметно по тому, как перед ним стелились другие… черные. Гермиона с ужасом смотрела на это существо, потому что человек не будет смотреть таким взглядом на ребенка… Они все здесь были существами… И с номерами, и без. Люди остались где-то далеко, правда, Гермиона не была уверена, что люди вообще существуют. Девочка понимала, что Гарри был прав от начала и до конца, а она была просто дурой. Жаль, что ничего изменить нельзя…

— Hier, Herr Gruppenführer, der Slawe. Gutes Material![5] — Произнес один из черных. Лиц их Гермиона не видела, впрочем, в лица им смотреть запрещалось.

— Versuchen Sie, sie zu stimulieren, mal sehen, was sie tun kann,[6] — ответил сидевший. Если бы у девочки были волосы, они встали бы дыбом, потому что этот голос она знала. Она его слишком хорошо знала, навсегда запомнив его первого сентября.

— А-а-а! — громко закричала Гермиона, почувствовав разряд тока, направленный в чувствительное место. Все резко смазалось и погасло.

— Nein, Friedrich, sie ist nutzlos. Dieses Tier muss entsorgt werden. Sie können sie nach Belieben verwenden,[7] — покачал головой говоривший голосом Альбуса Дамблдора мужчина. Что-то опять ударило девочку, сознание погасло и…

Очередной барак… Номер… Гермиона, каким-то чудом еще помнившая свое имя, провела в этом бараке совсем недолго. Она и еще один мальчик заботились о младших, помогали поесть, рассказывали сказки и почти совсем не плакали, когда дети уходили туда, где нет лагеря, нет боли, нет черных. Просто не было сил уже плакать. На малышах ставили опыты каждый день, каждый день они кричали, кричали, кричали… Мальчик, уже не помнивший своего имени, провел в лагере два года, он пытался помочь Гермионе, поддержать ее, зачастую прикрывая своим телом, но это помогало мало — дни шли за днями, крики малышей отдавались в голове девочки, на которой тоже ставили опыты — что-то кололи, что-то резали… Она уже и не понимала, что с ней делают, просто живя в своей боли, заполнявшей существование девочки.

А потом… мальчик заболел. Гермиона поняла, как это страшно — заболеть. Но даже умереть ему не дали. Черные вдруг забегали, что-то, видимо, случилось, но Гермионе уже было все равно. Желания не было. Ни желания жить, ни желания что-то делать, девочка просто устала, очень сильно устала, принимая лагерную действительность, как единственно возможную. А потом она оказалась голая в душевой. Увидев рядом и заболевшего мальчика, Гермиона все поняла. Трудно было бы не понять.

В небольшой камере «душевой» были только дети. И малыши, и те, кто постарше. Поняв, что все заканчивается, Гермиона кинулась к малышам, усаживая голые тельца вдоль стены. Она принялась рассказывать сказку, и дети сгрудились вокруг нее. Они, конечно же, все понимали, но вот сам факт того, что теперь они были не одни… Девочка рассказывала сказку, когда с лязгом захлопнулись двери, она рассказывала о волшебной стране, где не может быть этих черных, и дети улыбались. Когда зашипел газ, Гермиона подняла голос, будто желая заглушить это шипение, заглушить своим голосом. Девочка рассказывала сказку…

***

Резко вдохнув, номер… Гермиона раскрыла глаза. Она лежала в кровати, где-то над головой что-то пиликало. Все вокруг совсем не походило на барак, но что-то не давало ей поверить. Вошедший мужчина в белом вызвал подсознательный ужас. Девочка была слабой, но все же сделала движение, как будто желала убежать. Впрочем, в следующее мгновение номер два-девять-и так далее вспомнила, что выхода нет. Из лагеря не сбежишь, а если сопротивляться, то будет только хуже. Но этот… в белом… обратился не по-немецки, а на, казалось, полузабытом английском языке.

— Мисс Грейнджер, очень хорошо, что вы очнулись, — оскалился одетый в белое мужчина. — Как вы себя чувствуете?

— С-слабость… — почти прошептала девочка, обреченно закрывая глаза. Ей не хотелось видеть, что с ней сделают, она просто устала.

— Слабость — это нормально в вашем состоянии, — ответило это существо в белых одеждах. — Вы долгое время пробыли без сознания.

— Какое… сегодня… число… — в три приема прошептала Гермиона, хотя на самом деле ее интересовал только год, услышав который, девочка лишилась чувств. Она вернулась… Освенцим остался позади, зато впереди ждал лагерь Хогвартс, ничем, по сути, не отличаясь. Теперь она понимала, насколько щедрым было предложение Гарри. Теперь она многое понимала, как и то, что ничего не закончилось и выхода у нее нет.

Задумавшись, девочка поняла, что родителей могли заколдовать или… просто купить. Все знала о своих родителях Гермиона Джин Грейнджер. Как они отличались от той женщины, на короткий срок ставшей «мамой». Пусть не родная, взявшая девочку, чтобы спасти, та, лагерная мама была намного теплее ее родной. Понимать это было больно. Также больно, как и знать, что впереди ее ждет такой же лагерь, полный черных, готовых избить, замучить, убить только за то, что она другая… Теперь Гермиона понимала Гарри. Нелюди… мальчик был прав от начала и до конца.

Через несколько дней ее, еще слабую, тяжело державшуюся на ногах, просто выписали, отправив «домой», тем самым подтвердив мнение девочки. Еще пара дней ее ожидала дома, а потом — поезд в личный ад Гермионы. Хотя и «дома»… Глядя в глаза своего отца, девочка не чувствовала его родным. Сытый, что-то зло выговаривавший едва стоявшей девочке мужчина был так похож на блок-капо. И так не похож на близкого человека. Гермиона едва сдержалась, чтобы не ответить «яволь», как было принято в лагере. Была ли она дома? Девочка не могла однозначно ответить на этот вопрос.

Принимая теплую ванну, Гермиона внезапно увидела свидетельство того, что это был не сон. Шесть цифр на руке… Поблекшие, едва различимые, особенно если не приглядываться, но… шесть цифр, которые и были Гермионой Грейнджер. Теперь, осознавая, что все произошедшее не было сном, девочка окончательно приняла ту действительность, о которой говорил этот мальчик, Гарри. Шесть, не замеченных родителями, цифр. Для мистера и миссис Грейнджер этих цифр будто не существовало, но Гермиона не хотела задумываться. Она больше не принимала этих людей родителями, ощущая себя, как в том, последнем бараке… Смертном блоке… У нее отныне не было никого, кроме, может быть, Гарри?

[1] Это факт. Дети 80х-90х в Европе крайне мало знали о подобном

[2] «Семейный» блок концлагеря Равенсбрюк — матери вместе с детьми

[3] Надзирательницы, жаргон

[4] В концлагере Равенсбрюк по воскресеньям во второй половине дня включали громкую музыку. Чаще всего марши, но бывало, что и Моцарта с Бахом, по воспоминаниям узниц

[5] Вот, господин группенфюрер, славянка. Хороший материал! (нем)

[6] Попробуйте ее простимулировать, посмотрим, что она может (нем)

[7] Нет, Фридрих, она бесполезна. Это животное нужно утилизировать. Вы можете использовать это по своему усмотрению

Глава 8

Изменения, произошедшие с кинувшейся к нему Гермионой, Гарри заметил сразу же. Девочка совершенно изменилась за каникулы. Обняв мальчика, Гермиона что-то бессвязно бормотала, а из глаз ее текли слезы. Понимая, что на каникулах случилось что-то страшное, Гарри увлек девочку в сторону заброшенного класса. Гермиону стоило успокоить немедленно, чтобы не навлечь на нее беду.

— Прости меня, Гарри, я была дурой, — произнесла девочка. — Если твое предложение еще… ну… в силе… Можно?

— Что же с тобой случилось? — вгляделся в глаза Гермионы Гарри, внезапно понимая, что девочка побывала… там. — Можно, маленькая, — с неожиданной даже для себя лаской произнес мальчик. — Пойдем…

— Пойдем… — тихо проговорила многое понявшая девочка. — Я тебе верю.

— Вот и умница, — вытащив из кармана кусочек хлеба, Гарри протянул его девочке. — Кушай, это все тебе.

— Спасибо… — прошептала та, откусывая подарок маленькими кусочками. И видя, как она это делает, Гарри понял, где побывала Гермиона. Кто бы не заставил пройти девочку через такое, был, по мнению мальчика, запредельно жесток.

Ритуал был прост и обнажения не предполагал, но Гермиону это бы уже не смутило. Все ее смущение и стыдливость остались там — в холодных бараках. Там же осталась и детская наивность… Теперь девочке хотелось только выжить. Про газовые камеры в Хогвартсе Гермиона не слышала, но это не значило, что их нет. От осознания этого простого факта, а также того, что директор — это… девочке было холодно, просто запредельно холодно. И Гарри как-то понял это, обнимая девочку.

— Я выяснял, газовых камер здесь нет, — вдруг заговорил мальчик, прижимая расслабившуюся Гермиону к себе. — И крематория тоже. Здесь убивают как-то иначе, но не на людях, значит…

— Надо держаться вместе, — поняла девочка. Она чувствовала тепло Гарри, так хорошо ее понимавшего. — Нам же теперь можно вместе, да?

— Да, — улыбнулся мальчик, погладив Гермиону. — Надо связь с нашими наладить, а то у меня пока односторонняя и без подтверждения.

— Хорошо, — кивнула девочка, прижимаясь посильнее, сейчас ей было важно совсем другое. — Получается, что у меня теперь есть только ты…

Гарри понял, что хотела сказать ему Гермиона. По-видимому, родители девочки сделали что-то такое, что навсегда вычеркнуло их из числа родных людей. Как так может быть, мальчик, к сожалению, понимал. Много рассказов он у разведчиков слышал. Разных рассказов, очень разных, потому и понимал, что произошло. Гарри уже хотел предложить отправляться в гостиную, когда Гермиона вдруг заговорила.

— Я, номер два-девять-три-три-пять… — начала девочка, но мальчик сразу же накрыл ее губы ладонью.

— Ты не номер, — произнес Гарри. — Ты человек.

— Я человек… — как завороженная повторила Гермиона и, не выдержав, тихо заплакала, выталкивая сквозь слезы слова.

Она говорила не о бешенных собаках, загрызающих человека и не менее бешенных надзирателях, могущих забить до смерти, девочка говорила о блоке, полном плачущих от страха и боли детей. Она рассказывала о том, как мучают, как кричат малыши, умирая и… Гарри будто видел все это своими глазами, прижимая к себе Гермиону. А ей нужно было просто выговориться, рассказать, мальчик очень хорошо понимал это.

— Гарри… Там был Дамблдор, — вдруг очень тихо произнесла она. — Он был в черном… такой холеный, сытый… страшный…

— Как к нему обращались? — поинтересовался сразу же насторожившийся мальчик, для которого предатели сюрпризом не были — полицаев он повидал достаточно.

— Грюппенфюрер… — тихо проговорила девочка. — Но это точно был он! Его глаза, его голос! Но разве так может быть?

— В лагере? — Гарри прочитал ответ в наполнившихся страхом глазах девочки. — Надо будет написать…

— А толку-то, мы же все равно ничего доказать не сможем, — вздохнула Гермиона, на что Гарри просто улыбнулся.

— Наши найдут как, — улыбка мальчика стала немного кривой. — Главное, чтобы до них дошла информация. А сейчас мы пойдем в гостиную, надо о твоем новом статусе объявить.

— Хорошо, Гарри, как скажешь, — девочке не хотелось ничего решать самой. Сейчас она доверилась Гарри, потому что, если он предаст, то у нее никого не останется, как и воли к жизни.

Мальчик гладил Гермиону, прижимая ее к себе. Кушать не хотелось, хотелось тишины. Просто тишины, без взрывов, без криков на чужом языке, без плача детей. И в этой самой тишине заброшенного класса сидело двое детей, уже прошедших сквозь ад. За что девочку прогнали через такой, Гарри не понимал. Она была, конечно, наивной, в чем-то глупенькой, но именно такое… Это было просто ничем не оправданной жестокостью по отношению к ребенку, из глаз которой навсегда ушло детство. Потом уже, когда тяжело поднявшийся мальчик взял за руку Гермиону, рукав на левой руке задрался и Гарри замер, таким мертвенным холодом повеяло на него от шести цифр, едва проступавших на руке девочки. «Они заплатят».

***

В гостиной девочка опустила голову, не желая видеть одетых в черное… Мантии были черными, да и сами дети в гостиной факультета ничем не отличались от капо и надзирателей, особенно староста девочек. Она была очень похожа на саму страшную женщину Равенсбрюка — фрау Грезе, попасться которой на глаза… Вот и староста смотрела так, как будто сейчас кинется на кого-то, избивая. Правая рука Гермионы опустилась на рукав левой, но Гарри просто прижал девочку к себе,

— Слушайте, факультет Гриффиндор! — начал он официальное представление, как было описано в книге. — Гермиона Грейнджер является невестой Гарри Поттера. Оскорбление ее есть оскорбление Поттеров, любое действие по отношению к ней равно действию против семьи Поттер. Да будет наказан покусившийся на дитя рода отныне и навсегда! Да будет магия мне свидетелем! — яркая вспышка зафиксировала право мальчика на эти слова. И в этот момент гостиная как-то переменилась.

Улыбнулась Гермионе староста, будто и не смотревшая минуту назад, как на дерьмо, помахала рукой соседка по комнате, сама атмосфера стала другой, как по мановению волшебной палочки. Девочка ошарашенно посмотрела на Гарри, будто смотревшего на каждого в гостиной. Мальчик запоминал, а Гермиона просто не понимала происходящего. Получалось, что и в этом Гарри был прав — помолвка с ним сделала ее кем-то вроде капо или даже… Но Гермиона не хотела быть такой, как Грезе! Ни за что на свете!

Вспоминая надзирательниц, девочка понимала: свои чувства показывать нельзя, а не то забьют насмерть или дадут по голове и затолкают в печь крематория. Гермиона слышала о таких случаях, не желая опять умирать. Девочка держала себя в руках, старательно улыбаясь, хотя внутри ее все сжималось от страха. Гарри, казалось, понимал, что чувствует Гермиона. Взяв ее за руку, мальчик увлек девочку на диван, стоявший в самом углу гостиной, усадил, обнимая так, чтобы закрыть ее ото всех собой. Гермиона просто приняла тот факт, что она теперь «капо», поэтому ее не будут бить и издеваться, но и от нее этого пока не требуется. От этого «пока» было страшно.

— Нам нужно прожить до лета, — тихо произнес Гарри, поглаживая очень испуганную девочку по спине.

— Я представлю, что это другой блок… — ответила ему Гермиона. — Тогда будет не так страшно, потому что все равно.

— Номер не показывай никому, не дай бог до этого дойдет, — попросил мальчик. Девочка отлично поняла, кого именно имел в виду Гарри. Могло ли быть так, что черный запомнил номер девочки, Гермиона не знала, но и проверять не хотела.

— Я не покажу и буду вести себя тихо, — пообещала она Гарри. — Ты… откуда ты знаешь, как объявлять надо было?

— В книге прочел, — улыбнулся мальчик. — Я же искал, как тебя спасти, ну вот и нашел…

— А я была дурой… — вздохнула Гермиона, прижавшись носом к его мантии. — Прости меня…

Девочке казалось, что все происходящее, происходит не с ней. Не она была среди серых бараках, не она бежала по острым камням, подгоняемая надзирателями, не она занималась бессмысленным трудом — передвигала камни или грузила в вагоны песок ладонями. Не ее били, не кормили, издевались. Просто это произошло не с ней. Не в состоянии принять еще раз изменившуюся действительность, Гермиона уцепилась за Гарри также, как цеплялась за лагерную маму. И также она успокоилась, понимая, что ничего из того, что ей уготовано не избежит. Хотя было страшно, но это «страшно» было привычным.

В спальне ей улыбнулась Лаванда так, как будто еще недавно не желала избить. Мисс Браун вела себя так, как будто всеобщий нацизм Гермионе только приснился. Ну не могло же быть такого резкого перехода из-за простой помолвки или… Или не в этом было дело? Возможно, она изначально не знала чего-то важного.

— Хорошо, что ты перестала быть грязнокровкой, — произнесла Лаванда, когда они укладывались спать. — Бить тебя мне совсем не нравилось.

— А зачем тогда? — не удержала в себе вопроса кудрявая девочка.

— Грязнокровок нужно учить, — жестко ответила мисс Браун. — Собака понимает слова, но грязнокровка все постигает только через боль. Так всегда было!

— Через боль… — прошептала Гермиона. — Мне тоже надо будет… да?

— Нет, — помотала головой Лаванда. — Это вообще не обязательно, только если хочешь помочь стать кем-то разумным, тогда да, надо, а если все равно…

Логику надзирателей мисс Грейнджер слышала впервые. Оказалось, что и у этих холодных зверей была своя логика, своя правда и свои объяснения. Вот только Гермиона была уже по ту сторону колючей проволоки, по ту сторону «брамы» с надписью «работа делает свободным»… На ее руке был номер, а на одежде — винкель. Мисс Грейнджер осознавала, что принять логику палачей просто не сможет.

Глава 9

В письмах, отправляемых, фактически, «на деревню, дедушке», Гарри рассказывал о происходящем в Хогвартсе, о проведенных диверсиях, просил прислать оружие и гранаты. Очень мальчику не хватало именно гранат, чтобы эффективнее убивать тех, кого он считал врагами. Но вот последнее письмо, полученное вскоре после рождества тем же способом, заставило офицера, ранее читавшего послания на странной бумаге, более похожей на пергамент, как чью-то неумную шутку, напрячься. Тон письма отличался от предыдущих посланий. В нем был описан немецкий офицер, узнанный девочкой, и приводился даже номер…

— Прошу установить носителя номера… концлагерь Освенцим, — диктовал шифровальщику необычайно серьезный офицер. — Года нахождения, номер блока и дату ликвидации.

— Я знаю этот номер… — тихо произнес шифровальщик посольства Советского Союза. Пожилой сотрудник смотрел на записанный номер, не скрывая слез. И глядя на бегущие по лицу всегда спокойного мужчины, офицер госбезопасности почувствовал себя нехорошо. — Это была девочка… Нам она казалась взрослой, хотя было ей, наверное, лет двенадцать… — шифровальщик гладил написанные цифры, а взгляд его был устремлен куда-то вдаль. — Она ухаживала за нами, а меня… когда нас закидывали в «газовку», она сумела выкинуть меня в какую-то яму… Как будто отдала мне свое везение.

— Вас нашли заключенные и каким-то чудом смогли спрятать, — историю малолетнего заключенного, которому повезло, офицер, разумеется, знал. Невозможная история пацана, считавшегося уничтоженным и только поэтому выжившего. — Значит, это та девочка…

Пергаменты, полученные за несколько месяцев, немедленно отправились дипломатической почтой в Союз, потому что игрой это, похоже, не было, что и подтвердила моментальная реакция Родины. Обычно реакция следовала или незамедлительно, или спустя недели. На этот раз Центр молчал четыре дня, капитан госбезопасности уже настроился на долгое ожидание, но однажды утром на его стол легли две депеши. Первая была о запрошенной девочке, а вот вторая…

«…направляется сотрудник Специального Управления, полковник Енакиев. Просьба принять все меры по организации…» — депеша требовала установить двустороннюю связь и извещала о прибытии сотрудника самого загадочного управления КГБ СССР. Сова, принесшая очередное сообщение, унесла с собой первый привет с Родины. Он был короток, но это был ответ, что Гарри должно было порадовать. Так, по крайней мере думал офицер безопасности посольства. Кто этот пацан, поднявший такую волну, сотрудник не знал, да и не положено ему было знать такие вещи.

Полковник из Центра прибыл рейсовым самолетом на следующий день, начав с расспросов. Пожилой — за шестьдесят — мужчина был взволнован. Полвека ждал он весточки от английского мальчика, взявшего на себя большую часть тяжелых испытаний самого Солнцева. Именно благодаря Гарри сейчас и жил Союз, а не стал осколками, как в прошлой истории. Получалось, что историю удалось изменить, правда, возможно, ситуация в Хогвартсе и была результатом этого изменения.

— Значит, девочка такая была… — задумчиво проговорил Иван, теребя мундштук папиросы. Курить ему запрещали врачи, но привычка была неистребима. — То есть, возможно, она узнала и «группенфюрера». А учитывая наши подозрения — дети находятся в опасности.

— Мальчик просит оружия и гранат, — прокомментировал сотрудник посольства.

— Разведчики рассказали, — кивнул товарищ полковник. — Но, если ему дать гранаты, он Хогвартс под ноль зачистит, своих у него там нет.

— Чтобы заминировать знания нужны, — пренебрежительно хмыкнул посольский безопасник.

— У него этих знаний столько, что тебе и не снилось, — вздохнул Енакиев. — Поэтому пулемета мы ему пока не дадим… Надо подумать, как эвакуировать детей.

— Есть, — ответили ему.

Начались согласования, планирование боевой операции, ведь учитывая, кто сидел во главе школы, было бы хорошо и эту проблему решить. Мелькавший в концентрационных лагерях группенфюрер эсэс фон Бродд с окончанием войны будто растворился в воздухе, хотя его искали, искали даже до сих пор. И вот теперь появилась возможность не просто напасть на след, а захватить. Под это дело Родина была готова на многое.

***

Только закрыв глаза, Гермиона оказалась… Как будто все произошедшее было сном, лишь сладким сном, а вот теперь… Закричали капо, выгоняя из барака. Гермиона знала, что нужно бежать и вставать в строй, а иначе изобьют или сделают чего похуже. На ней было только платье из мешковины, да на голове колпак, который можно было бы принять за косынку, из такой же грубой ткани. Вокруг было темно и очень, очень холодно. ГольцшугиДеревяная обувь узников только добавляли холода голым ногам. Началась перекличка и пересчет. Это могло длиться часами, на холодном, пронизывающем ветру, под снегом или дождем. Гермиона знала, что если оступиться или упасть, то в лучшем случае изобьют, а ведь могут и собаками затравить или сразу же в крематорий, даже если человек еще жив.

Напротив стоявшей дрожащей девочки остановился тот самый группенфюрер. Он как-то очень жестко усмехнулся, поднимая свой стек, похожий сейчас на волшебную палочку, упер его в грудь Гермионы. Все существо девочки затопила неконтролируемая паника.

— Ну что, девочка моя, — проговорил группенфюрер таким знакомым голосом. — Думала, я тебя не узнаю?

— Гермиона, Гермиона, проснись! — тормошила девочку Лаванда Браун. Наконец кудрявая ее соседка, так страшно только что кричавшая, раскрыла свои глаза, в которых был даже не страх — ужас. — Что с тобой? — прошептала Лаванда.

— В-все в по-порядке, — отчего она заикается, Гермиона не поняла. Перед глазами девочки таял аппельплатц и тот… черный, готовый, казалось, убить Гермиону. Казалось, еще секунда и…

— Ты так кричала… — мисс Браун в то, что «все в порядке» не верила, но увидев ужас в глазах соседки, решила не лезть.

А Гермиона лежала почти до утра, боясь уснуть. Ей было очень страшно, просто жутко, как будто она снова оказалась в том бараке, как будто ее снова собирались мучить, чем-то колоть, сажать у стенки, что-то делая со ртом. Страшно было просто сомкнуть глаза. Девочка просто дрожала, не в силах взять себя в руки. Наконец, Гермиона вздохнула и пошла в душ, чтобы потом одеться и спуститься вниз.

Чего девочка совсем не ожидала — это теплых рук Гарри, поймавших ее, когда Гермиона покачнулась на лестнице. Тут только девочка увидела седые пряди в его волосах — доселе прятавшиеся в копне волос, они внезапно бросились в глаза Гермионе. «Значит, ему тоже снятся такие сны», — подумала девочка, почти прячась на груди мальчика. Уткнувшись носом в рубашку Гарри, будучи укутана в его мантию, Гермиона расплакалась. Мальчик усадил девочку себе на руки, чего она, кажется, даже не заметила, и, оперев на себя, обнял, как мог крепко, даря уверенность в том, что все будет хорошо.

— Я боюсь спать, — прошептала Гермиона. — Глаза закрою, а там — аппельплац и он. И страшно так, что я, наверное, умру от ужаса.

— Давай попробуем так подремать, — предложил Гарри. — Ты попробуй, а если будет страшно, я тебя сразу же разбужу.

— Хорошо, — кивнула почему-то абсолютно доверившаяся мальчику кудрявая девочка. — Я попробую…

— Сон приходит на порог, крепко-крепко спи ты…Колыбельная из к/ф «Цирк», 1936 г. — тихо запел Гарри. Эту песенку ему пел дяденька Биденко, когда мальчик не мог заснуть и когда снились страшные кошмары. Гарри надеялся, что песенка поможет и Гермионе, как-то очень быстро засопевшей у него в руках.

Отпускать девочку он не желал, даже несмотря на то, что руки начали неметь, да и ноги тоже. Мальчик понимал, что Гермионе надо поспать, иначе она просто будет падать от усталости. Выучив эту простую истину в своих скитаниях, Гарри сидел, почти не шевелясь, иногда только начиная поглаживать девочку по голове, и Гермиона спала сладко, видимо, без снов. По крайней мере, без кошмаров.

Когда в гостиной стало людно, Гарри осторожно разбудил Гермиону, прижав ее к себе и погладив. «Какие у нее глаза красивые», — подумалось ему. Девочка действительно, на вкус мальчика, была очень красива, странно, что он этого раньше не замечал. Проснувшаяся Гермиона обняла Гарри за шею, шепча слова благодарности, а он, поддавшись порыву просто поцеловал замершую от такой ласки девочку в кончик носа.

— Ничего ж себе! — удивился кто-то, на кого Гермиона внимания не обратила. Ей было тепло и хорошо в объятиях мальчика. Но вот мысль о том, что надо вставать и куда-то идти снова пахнула ужасом.

— Я с тобой, я рядом, — Гарри все понял по тому, как вмиг задрожала девочка. — Просто опусти голову, и никто ничего не поймет.

— Я постараюсь, — прошептала она, понимая, тем не менее, что если не сможет выйти сейчас, то неизвестно, чем это кончится. Понимал это и мальчик, продолжив уговаривать Гермиону тихим голосом.

— Если будешь сильно бояться и это увидят — могут зельем напоить, — задумчиво произнес Гарри, отчего девочке стало настолько страшно, что она решила просто стараться не показать.

Входила Гермиона в Большой зал, держась за Гарри, и уперев взгляд в пол. Мальчик внимательно оглядел зал, отметив, что директора нет, о чем сразу же поставил в известность и девочку, но та голову не подняла. Усадив Гермиону за стол, Гарри пододвинул ей то, что она любила кушать на завтрак, заметив, как девочка сцепила руки. Положив ей на тарелку немного каши и хлеба.

— Кушай медленно, — попросил он. — Нужно тщательно жевать, так быстрее наешься. Я знаю, что хочется схватить все и засунуть себе в рот, но нужно терпеть.

— Ты знаешь… — прошептала Гермиона, беря ложку дрожащей рукой. Девочка начала медленно есть, вцепившись левой рукой в мантию Гарри, чтобы не обнять тарелку. Казалось, что прямо сейчас набегут другие и отнимут, все отнимут, отчего кушать медленно было просто страшно.

Как же отличалась эта каша от цельного овса, который кушать было просто невозможно, да и от лагерной баланды из картофельных очисток! Мягкий белый хлеб, а не заплесневелый кусочек чего-то неопределимого. Сосиски, сколько хочешь сосисок из настоящего мяса! Гарри очень хорошо понимал Гермиону. Обнимая девочку, он контролировал ее на случай, если Гермиона сорвется, ведь девочка попала сюда почти прямиком из очень страшного места. Так они и кушали вдвоем, а со стороны казалось, что Поттер просто обнимает невесту, что никакого возмущения не вызывало — имеет право.

Мальчику понадобилось все его самообладание, чтобы не заорать от радости — Букля принесла письмо. Написанное на белой бумаге, это письмо было дороже даже хлеба, но читать его прямо в Большом зале Гарри, разумеется, не стал. То, что выживает лишь осторожный, мальчик знал даже слишком хорошо.

Идти на занятия было еще страшнее — но вдоль стены, держась за Гарри… Гермиона с трудом, но справлялась. Она шла медленно, пока почти не наткнулась на обер-надзи… на декана факультета Гриффиндор, едва найдя в себе силы присесть в книксене, а не убежать с визгом. Профессор МакГонагалл была страшной, просто очень страшной, отчего девочка вцепилась в мантию Гарри, будто ища защиты и тот сразу же защитил, встав между женщиной и своей невестой. Это был, в глазах девочки, Поступок. Настоящий. Мальчик поступил совсем, как тот, забывший свое имя номер… Защитил девочку собой. Как Гарри.

Глава 10

Рассматривая новые письма, Иван понимал, что дети находятся в критической ситуации. Мальчик, неизвестно каким чудом держащий себя в руках, и девочка — только-только из газовой камеры. Что-то смущало товарища полковника в письмах, пока он не понял, что именно: «Маги!». Теперь надо было вызывать мага-эксперта из Союза и опять ждать.

Пацану как-то удалось уравнять статусы, отчего девочка перестала быть «унтерменшем», но решение это было явно торопливое и временное. Офицеру было понятно — одна ошибка и ситуация скатится в совершенно неконтролируемую фазу. Если бы Гарри не был так нацелен на убийство, можно было что-то придумать и с оружием, но полковник Енакиев знал: как только оружие окажется в руках пацана, тот начнет убивать. Для Гарри Поттера не было детей и взрослых, для него мир делился иначе, а что творится в голове девочки, товарищ полковник даже представить не мог.

— Варя, — позвал он молодую женщину, работавшую вместе с военными товарищами. — Представь ситуацию: вокруг нацисты. Ты как-то спаслась из концентрационного лагеря. Тебя принимают за свою. Как долго ожидать срыва?

— Если я одна, то неделя максимум, — вздохнула женщина. — Тут есть шанс, что мальчик ее удержит, но вот как надолго, я не знаю.

— Ах да, ты же в курсе, — вспомнил Енакиев. — Не могу придумать, как им помочь, чтобы не рисковать ни ими, ни исходом операции.

— Если бы их выпускали из школы, что-то можно было… — задумалась Варвара Георгиевна. — Что нам известно о девочке?

— Гермиона Грейнджер, родители… — покосившись на женщину, полковник вздохнул. — В общем, лучше быть сиротой. Оказалась в теле нашей девочки, была переведена откуда-то в Освенцим, ну и сама понимаешь… Опыты, голод, страх… Заботилась о малышах, спасла одного из них, в газовой камере, по воспоминаниям надзирателя, рассказывала сказку, чтобы успокоить… детей…

— Господи… — прошептала, представившая все это Варвара. — Ее согреть бы, она же не выдержит…

— Как бы Гарри не сорвался первым, ведь для него там все, кроме нее — враги, — проговорила Иван, пытаясь представить себя на месте мальчишки, вот только почему-то совсем не представлялось. Его-то спасли, вытащив из подвала гестапо, а потом сделали воспитанником. Товарищ капитан усыновил, поэтому полковник был Енакиевым, а не Солнцевым. А у этого пацана, Гарри, не было совсем ничего. И до этой девочки, Гермионы — еще и никого. — Но самое плохое то, что они маги.

— Нужно ждать эксперта, — поняла женщина. — Разрешите, я им напишу?

Думая, что написать двоим потерянным деткам, Варя просто представила, что на месте Гермионы — она сама. Что бы ей подарило силы и надежду? И вот тогда женщина принялась писать. Строка ложилась за строкой, Варя вкладывала душу в написанное, что ощущалось даже на расстоянии. А в это время представитель Советской Страны в Международной Конфедерации Магов раскрывал тайну личности правой руки Геллерта Гриндевальда, группенфюрера СС Брайана Лама фон Бродда. Международные маги занимались привычным делом, желая утопить информацию в словесном мусоре и были явно не помощниками, о чем представитель доложил в Москву.

Эксперт прибыл на рассвете, сразу же затребовав все материалы. Выглядел он типичным волхвом — белая ряса, посох, внимательный пронизывающий взгляд. Внимательно читая написанное на листах пергамента, мужчина понимал, что дети там совсем одни, для них ничего не кончилось, да и ждут они беды в любой момент, а именно это могло закончиться очень плохо. Добытые медицинские записи говорили о том, что у девочки уже один раз останавливалось сердце.

— Спешить нельзя, — констатировал эксперт. — Поспешим если, фон Бродд скроется, и тогда дети будут в постоянной опасности.

— Что вы предлагаете? — поинтересовался товарищ полковник.

— Они заключили помолвку, — задумчиво проговорил волхв. — Я передам вам книгу, ее нужно будет переслать. Если решатся, то Хогвартс будет обязан предоставить детям отдельные покои.

— Можете рассказать подробнее? — попросил Енакиев, замерла и что-то писавшая Варвара.

— Все очень просто, товарищи, — улыбнулся маг. — Есть такой ритуал… Он использовался для создания семьи. При этом возраст роли не играл, так вот… Если решатся, то будут одной семьей, супругами, а по уставу школы…

— Должны ночевать вместе, — поняла Варвара. — Тогда девочке будет спокойнее, да и мальчику тоже.

— Принимается, — кивнул товарищ полковник, готовясь отправить сову стойкому пацану, по-прежнему писавшему обо всем, что видел, а потому временами приносившему очень интересные сведения.

***

На уроках Гарри с Гермионой отмигрировали в самый конец класса, но девочке все равно было страшно. Снейп отсутствовал, потому свою лепту не вносил, но хватало и Маккошки, как ее называли старшие курсы. Женщина с замашками надзирательницы просилась в крематорий, по мнению Гермионы. Иногда девочка почти видела, как она заталкивает в разверстое зево печи связанную МакГонагалл, так ее пугала эта женщина. Гарри, в свою очередь понимал, что профессора нужно выводить из строя, но вот как именно, не знал, поинтересовавшись у старших товарищей. В ответ те прислали небольшую книгу и какое-то очень теплое письмо.

«Доченька и сыночек, вы меня еще пока не знаете, я просто решила написать вам, чтобы вы знали, что вы не одни. Вас любят и ждут, деточки. Я очень жду вас. Совсем скоро придет срок, и мы будем вместе. Вас никто больше не предаст и не бросит. На Родине вас, дети, ждет наш дом. Вокруг него много деревьев, есть и сад. Захотите, будете ходить в обычную школу, а захотите — и в школу юных ворожеев. Главное: продержитесь совсем немного, дети. В книге вы найдете ритуал, который поможет вам быть вдвоем, может быть, доченька сможет лучше спать, да и сыночек. Я люблю и жду вас…»

Это письмо от неизвестной женщины, так похожее на то, как говорила лагерная мама, заставило Гермиону буквально рыдать, хотя и Гарри не удержал себя в руках. Такого тепла он не знал почти никогда, только когда-то очень давно мама Вани была такой. Искренней, доброй, настоящей… Прочитав письмо, мальчик сморгнул слезы, принявшись вчитываться в описанное там. Этот ритуал обнажение как раз предполагал, потому что «чистыми и непокрытыми войдете вы в новую жизнь». Не зная, как отреагирует на такое Гермиона, Гарри, тем не менее, попробовал объяснить, но девочка просто отобрала книгу. Правда тот факт, что она читала по-русски, оказался сюрпризом даже для нее самой.

Быстро просмотрев описание, Гермиона задумалась. Предложенный им ритуал связывал их, но ведь они и так были связаны, но к тому же, он заставлял выделиться, а вдруг этот заинтересуется? Девочка вчиталась внимательнее, увидев, наконец, то, что ускользнуло от ее внимания в первых раз — до совершеннолетия их был обязан защищать сам замок. Ритуал предназначался именно для таких, как они — потерявших все и вся, так как своих биологических родителей близкими, да и вообще родными людьми, Гермиона больше не воспринимала.

— Тут нужно будет раздеваться, — обратил внимание девочки Гарри, но она только невесело усмехнулась.

— После того, что со мной делали в Равенсбрюке, это уже не страшно, — и мальчик обнял Гермиону, сразу же спросившую: — А ты?

— После трех лет… да и подвала гестапо… — вздохнул Гарри, мотнув головой. — Выглядит привлекательно, ты как?

— Я согласна, — кивнула девочка, обнимая мальчика, готового быть с ней навсегда. Именно это слово воспринималось очень хорошо, потому что «навсегда» для Гермионы имело свой, особенный теперь смысл.

— Тогда пошли, — предложил Гарри, утягивая девочку за собой. Откладывать смысла не было — очень тяжело спала Гермиона, будя свою соседку каждую ночь, потому что каждую ночь к ней в сон приходил лагерь. Плачущие дети. Умирающие малыши. МакГонагалл, чье лицо почему-то носила во сне самая страшная из палачей Равенсбрюка. И девочка кричала, кричала каждую ночь, в которую разрешала себе уснуть.

Гермиона побледнела, спала с лица, у нее не было сил даже расчесаться, хотя после возвращения она будто бы забыла, что есть волосы. Гарри понимал, что еще немного и девочка, которой он уже очень дорожил, просто не сможет подняться, и тогда… Что будет тогда, мальчику было страшно даже представить. Именно поэтому, он взял за руку абсолютно не сопротивлявшуюся Гермиону, отправляясь в привычный уже заброшенный класс.

Заблокировав стулом дверь, Гарри вздохнул, принявшись раздеваться. Кроме обнажения, от них обоих требовалась лишь готовность идти до конца и все. Гермиона неожиданно всхлипнула. Перед ее глазами встали длинные столы, толпы женщин, девушек и девочек, надзирательницы, поигрывавшие хлыстами… Она будто услышала жесткую команду: «Аusziehen!»,Раздеться! (нем) отчего руки задрожали. Девочка опустилась на корточки, силясь взять себя в руки и не могла. Перед ее глазами вставал Равенсбрюк.

— Что случилось? Плохо? — полураздетый мальчик кинулся к Гермионе, смотревшей сейчас таким взглядом, что будь у Гарри автомат — никто бы не ушел из школы, ни одна фашистская сволочь.

— Я сейчас, я смогу… — когда мальчик обнимал ее, становилось легче, уходил в туман Равенсбрюк, позволяя девочке раздеться. Впрочем, на свое обнаженное тело смотреть Гермиона по непонятной ей причине все еще опасалась.

— То, что ты вспомнила, оно прошло, — произнес Гарри. — У нас теперь другой лагерь, но тот — он ушел.

— Он ушел… — прошептала Гермиона, беря за руку также, как и она не смущавшегося мальчика. Первые слова упали в тишину заброшенного класса. Первые слова, первые капли магии, первые эмоции двоих.

Гарри всей душой хотел защитить Гермиону, но и уничтожить всех фашистов, посмевших сделать такое с девочкой. Посмевших вообще существовать. Прощать их мальчик не собирался. Гермиона хотела спрятаться от черных, защитить Гарри, и чтобы никто, никогда не гнал голых людей по снегу… Почему-то именно эта ассоциация приходила первой. Магия формировала новую семью…

Глава 11

Полковник Енакиев докладывал по защищенной связи прямо в свое управление, рядом стоял волхв, давая свои объяснения. Москва, в общем, предпринятые меры одобрила, приступив к разработке операции изъятия, что детей, что того, кого так боялась девочка. Нелюдя, на руках которого была кровь не только советских людей.

— Как докладывает «Ваня», во время ритуала девочка вспомнила происходившее до Освенцима. Именно слова «Грезе», «надзирательницы» и тому подобное, позволяют сделать вывод, что девочка была переведена из лагеря Равенсбрюк. Таким образом, мы можем сделать вывод о целенаправленном отборе магически одаренных детей, с дальнейшим их уничтожением в Освенциме, — доложил товарищ полковник.

— То есть у нас есть с чем выходить на Международную Конфедерацию, — добавил волхв. — У них там, конечно, говорильня, но в нашем случае это хорошо.

— Поясните свою мысль, — попросил голос куратора всей операции с далекой Родины.

— Разговоры — это время, — объяснил эксперт по магической теме. — Во время таких заседаний фон Бродд обязан присутствовать, как «почетный председатель».

— То есть его не будет в школе… — понял далекий начальник. — Отлично, мы дадим команду. Постарайтесь изъять детей до возвращения основного фигуранта, если это будет возможно.

Разговоры с Москвой были не слишком просты, но и вся ситуация простой тоже не была. Бывший Солнцев, а теперь Енакиев, Иван понимал, что у пацана скитания, а потом и гестаповский подвал были только-только, учитывая родственников и условия проживания, своих у Гарри, получившего оперативный псевдоним «Ваня», просто не было, кроме этой девочки. Оставалось только надеяться на то, что девочка удержит мальчонку от громких акций.

— Пацан практически за линией фронта… — тяжело вздохнул товарищ полковник. — Еще и девчонка — только-только из лагеря…

— Я отогрею, — пообещала Варя, неожиданно близко принявшая истории двоих детей. — Им очень нужна мама, Вань… До слез нужна.

— Девочка написала про лагерную маму, видела? — поинтересовался Енакиев.

— Видела… — вздохнула женщина. — Вань скажи мне, как, ну как они так живут? У Девочки этой есть мама и папа, а для того, чтобы получить ласку и тепло, ей понадобилось попасть в самое страшное место на земле?

— Не знаю, Варь, вот совсем не понимаю я этого, — товарищ полковник посмотрел в окно, будто пытаясь там что-то увидеть. — Мальчик-то тоже единственное тепло в жизни получил от разведчиков, да сестричек санбатовских…

— Как-то я к ним… — для Варвары все было просто: есть двое потерянных детей. В ее понимании, поступить иначе она просто не могла. — Как родные, представляешь, хоть вживую и не видела ни разу.

— Ничего, спасем мы детей, — уверенно произнес товарищ полковник.

Международная Конфедерация Магов забурлила. Полученные сведения о целевом уничтожении именно магически одаренных детей, взбаламутили эту говорильню, отвлекая Дамблдора от «воспитания Избранного», поэтому на некоторое время директор из школы исчез, переложив всю административную работу на заместительницу. Задыхавшаяся в потоке бумаг МакГонагалл не обратила внимания на то, что «запасной герой» со своей грязнокровкой ночуют в специальной спальне, не открывавшейся очень давно. Это дало необходимое время.

— Итак, товарищи, меня интересует только один вопрос — обязаны ли дети находиться в этом… — товарищ полковник очень хотел выразиться грубо, но точно.

— Строго говоря, нет, — хмыкнул волхв. — Мальчик менялся душой, как и девочка, что исключает любые контракты, даже если бы они и были. Но Хогвартс изначально школой вовсе не был, потому и контрактов нет никаких.

— То есть «доучиться до пятого курса» они не обязаны? — удивилась Варвара. — Почему тогда дети в этом так уверены?

— По той причине, по которой когда-то дети одной страны были уверены в том, что дети другой — животные, — пожал плечами эксперт. — Пропаганда и не более того. Мы можем выдернуть их почти в любой момент.

— Но лучше подождать до конца года, чтобы сделать это тихо, — понял Енакиев. — Хорошо, так и решили.

Так они и решили. Вырвать Гарри и Гермиону из лап местных магов можно было, но товарищ полковник оставил это решение на крайний случай. На самый-самый крайний, потому что в таком случае Дамблдора пришлось бы не «брать», а «уничтожать», а советской стране было важно, чтобы этот палач открыл рот и признался в том, кем был. Но и детьми никто рисковать не желал, поэтому решение оставалось на совести Вани Енакиева.

***

Гермиона полностью обнажила душу, рассказывая. После ритуала ей это было просто необходимо. Она рассказывала о детстве Гермионы Грейнджер, об отношении «родителей», о том, почему была такой первого сентября. Самым странным для девочки и мальчика оказалось то, что никто не заметил, как оказалось, новой двери в гостиной. За этой дверью, на которой было нарисовано солнце так, как его рисуют дети, и оказались новые покои Гермионы и Гарри — небольшая комната для занятий и спальня. Сейчас девочка сидела на кровати по-турецки, обнятая своим навсегда теперь уже мальчиком, и рассказывала.

— Знаешь, оказавшись в Равенсбрюке, я поняла, что Хогвартс — это очень легкая версия лагеря, — невесело улыбнулась Гермиона. — Здесь меня всего лишь били и делали больно чарами, а вот там…

— Не вспоминай, милая, — как-то совершенно неожиданно после ритуала дети перешли на русский язык. Девочка Маша, ставшая номером… она подарила Гермионе родной язык, видимо, умерев просто от страха. Правда и самой кудрявой девочке было не сильно хорошо.

— Это невозможно забыть… — покачала головой Гермиона. — Здесь ко мне относились, как надзирательницы там, а стоило нам заключить помолвку, и я будто бы стала капо. Это так страшно, Гарри, просто не сказать, как.

— Я знаю, родная, — эти слова из уст мальчика будто бы выскакивали сами собой. Непривычный к русскому языку, мальчик говорил с акцентом, как, собственно, и девочка, но они оба говорили между собой по-русски, будто отрицая все британское.

— Браун вела себя со мной… как… — Гермиона всхлипнула. — А потом сказала, что это для воспитания… Какие же они все твари, Гарри…

— Как тебя звали до того, как? — поинтересовался мальчик, вдруг понявший, что не хочет быть Гарри. Несмотря на три года скитаний, те самые пару месяцев, которые ему подарили тепло и заботу, навсегда сделали мальчика Ваней.

— Маша… — прошептала девочка и это слово будто что-то всколыхнуло в памяти. Перед внутренним взором сначала возникла лагерная мама, обнимавшая, гладившая, шептавшая «живи, дочка», а потом протянулись из какого-то тумана руки… И было что-то в них такое родное, что девочка просто расплакалась в руках своего Гарри.

— Ма-шень-ка, — проговорил мальчик, смакуя имя, подходившее настрадавшейся Гермионе гораздо больше ее собственного.

— Машенька… — проговорила Гермиона. — А ты… А тебя как звали?

— Ваней… Ваней Солнцевым, — ответил Гарри. — Можно, я наедине буду звать тебя Машей?

— А я тебя — Ванечкой, да? — девочка с надеждой посмотрела в глаза мальчика и, увидев там ответ, как-то очень добро улыбнулась. — Счастье, что ты есть…

Почему-то ночью, когда она спала в объятиях своего Ванечки, Гермиона совсем не боялась. Она не кричала, а просто сладко спала до утра. Начав высыпаться, девочка немного успокоилась. Задумываясь о том, что будет дальше, но как оказалось, у мальчика был ответ на этот вопрос. Находиться в Британии было для обоих уже просто невозможно.

Гарри решил, что борьба может быть разной, поэтому «грязнокровки» разных факультетов начали находить у себя в сумках листки пергамента: «Товарищи! Не сдавайтесь! Не опускайте руки! Прокляты фашисты только и ждут…». Берущие за душу слова, дающие надежду строки. Они начали появляться повсеместно и писали их теперь не только Гермиона и Гарри. Вскоре и другие «грязнокровки» приняли участие в этом деле, стараясь поддержать товарищей, особенно младших. Как правильно организовать восстание, Гарри, разумеется, не знал, но что-то вспомнила Гермиона, что-то он слышал сам, что-то подсказали старшие товарищи.

Незримо, незаметно для «чистокровок», в Хогвартсе набирала силу подпольная организация униженных. Тех, кто считал себя узниками. Тех, кто был виновен только в том, что родился вне Магического Мира. Не встречаясь лично, переговариваясь посредством пергамента и специального кода, мальчики, девочки, юноши и девушки, коих было не так уж и мало, начали объединяться. И далекая Родина не оставляла их одних, не бросала, помогая советом, прислав методички, разработанные еще в ту войну.

— Значит, мы можем бороться? — получив подробное описание принципов и даже почти алгоритма организации подпольной организации на примере Освенцима, Гермиона не могла поверить в то, что это реально.

— Мы можем бороться, поддержать других «грязнокровок», возможно, кого-то спасти, — кивнул Гарри, понимая, как был наивен, считая, что пара гранат решат дело. Тут нужно было восстание, но восстание — значит много жертв. Теперь уже мальчик это понимал очень хорошо. Очень грамотно была составлена методичка, очень внимательно рассматривались в ней прошедшие восстания и их результаты.

— Почему-то боюсь кушать, — неожиданно произнесла девочка. — Почему-то кажется, что еда отравлена.

— Не кажется… — вздохнул Гарри, которому кольцо регулярно сообщало о посторонних примесях. — Но у меня есть возможность определить, что можно кушать.

— Поэтому ты мне всегда накладываешь! — поняла Гермиона, осознавая, что мальчик о ней заботился изначально. Это было… необыкновенно. Не привыкшая к заботе девочка с каждым днем все больше влюблялась в этого спокойного, внимательного, но яростного пацана. Ведь Гарри, в ее понимании, пережил не меньше ее самой, а где-то и больше…

Мальчик о годах скитаний рассказывал скупо, ибо бывало с ним разное, но вот после исповеди Машеньки, не мог не рассказать. А потом они сидели в обнимку и плакали, плакали без слез. Если бы не то письмо, что Ване, что Маше было бы намного, намного тяжелее. Именно написанное незнакомой пока «мамой» и дало стимул жить. Не «убить всех» и «все равно, что будет», а жить, защищать самого близкого человека, не рисковать зря. Ну и методичка, конечно же, помогла.

Глава 12

Северус Снейп смотрел на класс. Слизеринцы отдельно, гриффиндорцы отдельно, все вроде было, как всегда, вот только заучка с «этим П-потером» сидела, почему-то на самом последнем столе. Внимательно разглядывая эту пару, Северус поймал себя на мысли о том, что мальчишка защищает девочку от него. Но сегодня у зельевара было плохое настроение.

— Грейнджер! Быстро за первый стол! — буквально гавкнул он, удовлетворенно увидев, как побледнела «заучка», но не двинулась с места.

— Спокойно, — произнес почувствовавший, как его захлестывает волна ненависти, Гарри.

— Такая заучка не может выучить свою фамилию? — издевательским тоном произнес профессор Снейп, заставив удивленно переглядываться свой же факультет. — Или же грязнокровка себя считает самой лучшей?

— Фашист проклятый… — перед глазами моментально озверевшего мальчика встал тот худой гестаповец, говоривший точно таким же тоном.

Гарри оттеснил Гермиону себе за спину, наклоняя голову. Он был готов к бою. А перед глазами девочки стояли надзиратели со стеками… рвущаяся с поводка овчарка… она чувствовала, что еще немного, и в кабинет войдет тот страшный группенфюрер. В глазах девочки потемнело, она пошатнулась, вцепляясь в мантию мальчика и вот в этот момент Снейп сделал свою последнюю ошибку — он решил силой вытащить девочку, начав целенаправленное движение. Но дойти ему было не суждено. Видимо Хогвартс как-то чувствовал состояние своих подзащитных, отчего с потолка сорвалась ветвистая молния, поразив потерявшего связь со здравым смыслом профессора.

— Защита Хогвартса! — ахнула не удержавшая себя в руках мисс Гринграсс. — Значит, профессор хотел причинить вред. Какой вред может мужчина причинить девочке?

— Ты хочешь сказать… — мисс Браун с враждебного факультета посмотрела на тело с ужасом.

— Тише, тише, тише, — успокаивал Гарри дрожавшую Гермиону. — Здесь нельзя, фашисты кругом, потерпи до спальни…

— Я… я… я… — девочка не могла говорить, ее так трясло, что просто не было возможности даже разговаривать. Осторожно усадив Гермиону, мальчик обвел глазами, полными ненависти, класс, остро жалея о том, что у него нет хотя бы пистолета. Ситуация, по его мнению, была критической. Понимали это и слизеринцы.

— Давайте договоримся, — встал кто-то из слизеринцев. — Об этом случае промолчим. В противном случае, мы будем говорить о том, что на профессора напал герой магического мира. Ну что?

— Договорились, — мрачно произнес Невилл, отлично понявший, что произошло. Хогвартс защищал, судя по тому, как ударило профессора, жизнь уже-не-грязнокровки, а это пахло совсем плохо для всех них. — Пошли отсюда.

Быстро вернувшись в свои покои, Гарри аккуратно раздел находившуюся в прострации Гермиону, укладывая ту в постель, а сам сел писать письмо. Идеальным вариантом был бы побег, но кто даст им убежать? В то, что малолетние фашисты промолчат, Гарри не верил, а это значило, в свою очередь — Гермиона в опасности. Девочка же просто смотрела в потолок, не замечая текущих по лицу слез. Дышалось ей очень тяжело, а перед глазами опять вставали серые бараки… И восемнадцатый, и одиннадцатый…

Написав и отправив отчет о произошедшем, Гарри улегся рядом с девочкой, обнимая ее. Чувствуя дрожь Гермионы, мальчик понимал, что уроки у них почти полностью исключаются, а ведь еще есть декан… Что делать, Гарри просто не представлял, чувствуя себя просто в тупике.

— Я боюсь, — озвучила девочка то, что было видно и так. — Так страшно…

— Вообще боишься, или… — мальчик искал выход, не находя его.

— Вообще, кажется, — тихо всхлипнула Гермиона. — А еще, мне кажется, он пытался влезть ко мне в голову. Они такое умеют?

— Палачи проклятые… — с отчаянием в голосе протянул Гарри. Ответа на этот вопрос он не знал, что девочка поняла. Она повернулась набок и прижалась так, как будто хотела спрятаться от всего Хогвартса. Старые кошмары оживали в памяти Гермионы, страх снова овладевал девочкой…

Северус Снейп был обнаружен Аргусом Филчем и доставлен в Больничное Крыло, вот только привести его в сознание так и не удалось. Сознание зельевара сейчас вновь и вновь проходило короткий круг — поезд, ворота, раздевание, газовая камера. Раз за разом, сопровождаемый криками «Юдэ!» он умирал вместе с десятками паникующих людей. Выхода их этой ловушки просто не было, ибо наказание Хогвартса последовало тогда, когда Снейп полез в голову «заучки». Чуть позже зельевар оказался в Мунго, где помочь ему все также не могли… или не хотели?

Произошедшее со Снейпом отвлекло МакГонагалл от Поттера и Грейнджера. Пропустив все мимо ушей, и так перегруженная женщина уже подумывала о том, чтобы возложить зельеварение на директора, поэтому за Поттером не следила, несмотря на просьбы Дамблдора. Желание сорвать на ком-нибудь злость росло не по дням, а по часам.

***

Ситуация у детей резко осложнилась, товарищ полковник это очень хорошо понял. Девочка не могла держать себя в руках, проваливаясь в память, что было, в общем, ожидаемо, а мальчик держался только на страхе за нее, да на ненависти. Варя, прочитав письмо, построжела, взглянув на полковника потемневшими от гнева глазами.

— Ты, Иван, как хочешь, а детей надо убирать оттуда, — на товарища полковника смотрела не просто женщина, такой взгляд был у Родины-матери на старых плакатах. — Любой ценой, полковник!

— Любой ценой… — проговорил офицер, резко поднимаясь. — Пойду с Москвой поговорю.

— Иди, Ваня, иди, но помни — это наши дети и я не позволю! — вдруг сорвалась Варвара, неожиданно даже для себя принявшая и девочку, и мальчика. Она отправилась туда, где отдыхали прибывшие накануне офицеры Главного Разведупра. Женщина хотела поговорить с людьми, объяснить им. Ведь они наши, советские, так неужели не поймут?

— Значит, считаете, нужна эксфильтрация? — поинтересовался голос далекого куратора, который сейчас должен был принимать решение.

— Это дети, Арсений Палыч, просто дети, — попытался объяснить полковник Енакиев. — И они могут погибнуть в любой момент. У девочки зимой останавливалось сердце, а пацан жил и рос в таких условиях, что не каждый концлагерь…

— Ладно, вы меня убедили, товарищ полковник, — вздохнул Арсений Палыч Муромцев, не желавший чувствовать себя сволочью. — Вы правы, дети важнее, готовьте операцию. Наличных сил хватит?

— Должно, — кивнул аппарату защищенной связи советский офицер.

— Приказ они получат через час по своей линии, — заключил куратор операции. — Работайте.

В том, что дети для Родины были важнее высокопоставленного эсэсовца, была и заслуга Ивана, поэтому ничуть не сомневавшийся в итогах разговора офицер отправился писать письмо мальчику. Нужно было как-нибудь вытянуть детей из замка, но, в самом крайнем случае, можно было и с инфильтрацией. Об этом стоило поговорить непосредственно со специалистами.

Варя рассказала собравшимся на совещание офицерам о двоих детях. О том, как мальчик побывал в той самой войне, да и том, что сделали с девочкой. Сейчас она не была офицером-психологом, Варвара была матерью. Она говорила, как мать, чувствовала, как мать и требовала. Женщина требовала от офицеров — спасти и защитить ее детей. Именно это пробирало до глубины души.

— Не волнуйтесь, спасем мы ребятишек, — вздохнул командир группы, поднимаясь на ноги. Акцию следовало согласовать с Управлением. Правда, его ждал сюрприз, заставивший офицера улыбнуться.

— Спасибо, ребята, — просто ответила Варя, сердце которой совершенно неожиданно прикипело к детям, ранее ею даже не виденным.

Началось планирование операции по эксфильтрации. Желание поймать эсэсовца никуда не делось, но он мог подождать. Все-таки, полвека ждал, а вот дети ждать не могли. Ведь одиннадцати-двенадцатилетние дети просто не могут жить с такой страшной нагрузкой, хватит и того, что они уже пережили.

***

«Доченька и сыночек, потерпите, совсем скоро вы будете свободны…» — новое письмо не только содержало вопросы, но и приписку, заставившую испуганную до ужаса Гермиону найти в себе силы, чтобы выйти из спальни. С большим трудом девочка смогла поесть в Большом зале, а вот на «помыться» сил уже не было. Какая-то необъяснимая слабость накатывала на Гермиону, лишая способности двигаться. Пока девочка лежала, все было в порядке, а вот стоило встать — и становилось страшно. Испуганная этим Гермиона лишь теснее прижималась к своему мальчику.

— Все будет хорошо… — погладил ее Гарри. — Главное, выйти из замка… ты сможешь?

— Из этого лагеря я, если нужно будет, поползу… — очень тихо ответила девочка, погружаясь в дрему. Мальчик сидел, гладя тронутые сединой волосы девочки. Он очень надеялся на то, что старшие товарищи смогут спасти хотя бы ее…

Глава 13

В субботний день, уточнив время, группа офицеров военной разведки собиралась на «выход». Доставить их на место обещал волхв. С ними шла и Варя, хотя против этого возражали все — и товарищ полковник, и офицеры, но иногда женщину переубедить просто технически невозможно. Поэтому ее экипировали, объясняя, какая часть снаряжения для чего предназначена.

— Варя, двигаешься за Змеем, — инструктировал командир группы с позывным Штырь. — Из укрытия не выскакивать, это понятно?

— Понятно, товарищ капитан, — кивнула женщина. — Учти, девочка может быть почти нетранспортабельной. Сердце.

— М-м-мать! — отреагировал офицер. — Ладно, вариантов все равно нет.

— Товарищи, напоминаю, задача — эвакуация детей, — произнес товарищ полковник. — При необходимости можете открывать огонь на поражение.

— Интересное кино, — кивнул командир группы. — Потопали.

Этому дню предшествовали активные перелеты совы между Хогвартсом и советским посольством. Нужно было выбрать день, в который можно было бы покинуть замок без опасности быть задержанными по какой-либо причине. Субботний день, вскоре после обеда, был идеальным временем для эксфильтрации, так как профессора были заняты, а школьники занимались своими делами, то есть могли отдохнуть и заняться уроками.

Волхв высадил группу на окраине деревни, называемой Хогсмид. Стараясь не попадаться никому на глаза, товарищи военные углубились в зеленые насаждения, почти полностью в них растворившись. Варвара едва поспевала бы за офицерами, но за женщиной присматривали. На сердце Вари было не очень спокойно, ей казалось, что время убегает как-то слишком быстро. Теперь им оставалось только ждать.

— Сидишь тихо, — шепотом объяснил Змей. — Не шевелишься и дышишь через раз.

— Страшно за деток, — вздохнула Варвара. — Такое ощущение… Что-то страшное надвигается.

— Справимся, — уверенно ответил офицер. — Нужно ждать.

Потянулось время, медленно падали минуты в тишину, но дети все не показывались. Варвара волновалась все сильнее.

Наконец, появились дети. Девочка почти висела на мальчике, стараясь хоть как-то передвигать ногами. Ее неестественная бледность была заметна издали. Варя всхлипнула, заглушая звук рукавом. Ситуация действительно была очень тяжелой, женщина видела, что и Гермиона едва стоит, и Гарри неизвестно как держится. Командир группы уже хотел подать сигнал, когда за спиной детей появилась та самая женщина. Она злобно закричала на них, поднимая оружие и тогда ситуация перестала быть контролируемой.

— Огонь! — спокойно произнес командир, начиная движение. На то, что стало с головой напавшей на объекты операции, смотреть было бессмысленно — Шмель промахиваться просто не умел.

***

Гермионе становилось все хуже с каждым днем, девочке все труднее было двигаться, да еще и приступы неконтролируемого страха участились. После каждого такого приступа девочка почти не двигалась, что пугало самого Гарри, поэтому в пятницу он решил, что «кошка перетопчется». Мальчик сам сбегал в Большой зал, набрав побольше хлеба и сосисок, которые всегда были безопасными, то есть добавок не содержали.

— Я такая слабая… — тихо проговорила Гермиона. — От этого очень страшно. Как будто я умираю.

— Ты не умрешь, — уверенно проговорил Гарри, погладив девочку по голове, что той очень нравилось. — Совсем скоро мы будем свободны.

— Я тебе верю… — Гермиона с трудом брала себя в руки. Слабость усиливалась, казалось, с каждым часом, поэтому девочке было тяжело. Она чувствовала, что еще немного — и совершенно ослабнет, отчего становилось вдвойне страшней, потому что тех, кто ослабевал настолько, что не мог поднять головы, ждала даже не газовая камера, а сразу крематорий. Ей даже приснилось однажды… Гермиона тогда так кричала, что перепугала Гарри чуть ли не до заикания.

— Давай покушаем, — отчего девочка так ослабела, мальчик не знал. Но он кормил ее почти насильно — небольшими кусочками. — Понемногу, давай, чтобы жить, надо кушать.

— Хорошо, — Гермиона с трудом брала себя в руки, но на каждую попытку даже встать и куда-то пойти, сразу же отзывался страх, слабость и боль. Болело где-то в груди, иногда даже перехватывая дыхание, отчего девочка почти падала. — Очень страшно, Ваня, просто невозможно как…

— Мы справимся, — убеждая свою девочку, Гарри старался убедить в этом и себя. Письмо от старших товарищей он уже получил, время для побега было назначено, отчего появлялась уверенность, что все пройдет хорошо. — Завтра нам помогут убежать. Ты сможешь дойти до озера?

— Я доползу, — всхлипнула Гермиона. — Куда угодно, только бы подальше отсюда!

Ночь прошла тревожно — девочка задыхалась во сне, плакала, почти не могла говорить и держалась за грудь. Гарри помогал дышать Гермионе так, как умел. Волосы мальчика поднимались дыбом от одной мысли, что она может умереть. Наконец, наступило утро. Последнее их утро в этом лагере, Гарри верил в это всей душой. Задумав то, что старшие товарищи назвали бы идеологической диверсией, Гарри перевел на английский язык те самые стихи, которые удержала память Вани Солнцева, не полностью, только избранные строфы, заменяя «фашиста» на «чистокровку». Пергаменты с этими строками должны были появиться в гостиных и большом зале после того, как они уйдут. Никому и ничего прощать мальчик не собирался.

— Очень тяжело? — спросил Гермиону Гарри, на что слабо улыбнулась.

— Я дойду… — пообещала девочка, оперевшись на мальчика. — Я обязательно дойду!

— Ну тогда пошли, — Гарри поднял ее, позволив опереться на себя. Теплые мантии предполагали прогулку на природе, что было разрешено правилами школы.

— Страшно… — прошептала Гермиона, боясь даже оглянуться на Большой зал. Сейчас ее пугало абсолютно все. Впрочем, если бы девочка оглянулась, она увидела какой-то очень злой взгляд профессора МакГонагалл.

Выйдя из замка, дети направились к Черному озеру, изображая обычную прогулку. Казалось, что все идет по плану, только Гермиону приходилось почти тащить, девочка теряла силы с каждым шагом. Гарри уже начал нервничать, когда они подошли к условленному месту. Теперь нужно было немного подождать и погнать условленный сигнал, хотя мальчик был уверен, что старшие товарищи уже тут.

— Мистер Поттер! Мистер Грейнджер! Как вы посмели покинуть замок! — раздался злой голос профессора МакГонагалл откуда-то сзади. Гермиона вздрогнула, вцепившись в мантию Гарри, который, развернувшись, закрыл ее собой. — Вы думаете, что помолвка вас защитит?

— Что вам угодно? — почти прошипел мальчик. — Выходить из замка — наше право. Или вы отрицаете устав?

— Здесь я устав, а вы сейчас же пожалеете о своем поведении! — закричала взбешенная женщина, которая нашла себе подходящую, как она думала, жертву. За этих детей ей точно никто мстить бы не стал. Минерва начала поднимать палочку, когда мир внезапно разбился на осколки и исчез.

— Змей, эвакуация, срочно! — раздался чей-то выкрик.

Из кустов выскочили какие-то мужчины и женщина, сразу же взявшие детей на руки, не слушая никаких возражений. Гарри почувствовал, что это свои. Эти люди держали мальчика осторожно и как-то очень бережно, отчего Гарри понял — это свои. Только свои могли так держать ребенка, никто больше, по мнению мальчика, этого не умел. Повернув голову, Гарри тихо произнес:

— Это наши, Машенька, свои это, понимаешь? Свои!

***

Когда Гарри открыл глаза, он сразу же принялся искать взглядом Гермиону, то есть Машу, еще даже не сообразив, где находится. Вокруг все было белым, он лежал в кровати, а рядом с ним обнаружилась и искомая девочка. Она тяжело дышала, несмотря на прозрачную маску, надетую на ее лицо, но абсолютно точно была жива.

— Итак, мальчик, Гарри Поттер, — по-русски проговорил чей-то голос откуда-то сзади. Почему-то повернуть голову мальчику было очень сложно. — Недостаточное питание, по мнению врачей, подвергался пыткам. Нервное истощение, переутомление, но ничего нерешаемого.

— Я Ваня… Ваня Солнцев… — проговорил Гарри, которому было почему-то тяжело разговаривать.

— Я знаю, сыночек, — очень ласково произнес женский голос. Откуда-то сбоку появилась явно женская рука, погладившая мальчика. Ощущение было… скорей, забытым. Так Ваню гладила мама, когда была жива, отчего мальчику вдруг всхлипнулось. Он потянулся непослушными ладонями к этой руке, ловя ее и прижимаясь губами к ней. — Все будет хорошо, малыш…

— Что с Машей? Ну… С Гермионой, — сообразив, что здесь могут не знать ту, кем была девочка, Гарри поправился.

— Машенька поправится, — произнесла… пожалуй, мама. Никем другим говорившая так ласково быть просто не могла, по мнению мальчика.

— Девочка… Мария Солнцева, так? — поинтересовался мужской голос. — Сердечная недостаточность, стресс-индуцированная аритмия… — он помолчал и добавил с горечью. — И оба ребенка седые.

— Машенька была в лагере, — объяснил Гарри. — А я…

— Мы все знаем, малыш, — почему-то это слово: «малыш», совсем не вызывало никакого возмущения. Это было, скорей, очень тепло и ласково, как в детстве… Вани, ведь в детстве Гарри такого не было совсем. — И о тебе знаем, и о Машеньке…

В этот момент Гермиона открыла глаза, немного испугавшись, но сразу же почувствовала руку своего мальчика, поэтому успокоилась, потянувшись к нему. Появившаяся перед детьми женщина гладила Гарри и Гермиону попеременно, глядя на них с такой нежностью, что девочка расплакалась, прошептав «мама». Гарри собрался с мыслями, по крайней мере, попытался.

— Что с нами теперь будет? — задал он самый важный, по его мнению, вопрос.

— Домой поедем, дети, — улыбнулась их новая мама. Она действительно была мамой, такой же, как в детстве Вани, такой же, как в лагере у Гермионы. Ласковой, заботливой… мамой. — Меня зовут Варварой, примете меня?

Глава 14

Разлучать детей было нельзя, это показывали и приборы. Ваня, а Гарри теперь называли Ваней, потому что так сказал товарищ полковник, ну а Гермиона вернула свое имя — Машенька. Нежное и ласковое имя, позволявшее девочке отрешиться от Британии. Маша не принимала Британию, отторгала само название страны, но страшнее всего для нее, как и для Вани, была немецкая речь. С детьми работали врачи, понимая, что их нужно эвакуировать в Союз.

— Девочка очень нестабильна, — доложил товарищу полковнику врач посольства. — Как она смогла дотянуть до сих пор, для меня загадка. И, главное, непонятно, откуда такой стресс.

— Видно, что вы материалы на нее не читали, — Енакиев вздохнул. — Вот представьте, что вы внезапно просыпаетесь в немецком концлагере, проходя все круги ада до газовой камеры.

— Но этого же не может быть! — воскликнул врач, а потом задумался, вспоминая данные физикального осмотра. — Цифры на руке… — понял он. — Они… настоящие?

— Настоящие, настоящей некуда, — полковник тяжело вздохнул. — В момент остановки сердца, душа девочки оказалась в Равенсбрюке. Если бы не женщина, имени которой не сохранилось, там бы ее путь и закончился, но у девочки появилась лагерная мама. Настоящая мама, не сомневайся, доктор, — неожиданно перешел на «ты» офицер. — Но у девочки обнаружили специфические способности и перевели ее в Освенцим. К Менгеле. Мы с тобой даже представить не сможем, что с ней там делали… В момент смерти она без перехода, моментально оказалась в реанимации. Ни реабилитации, ни помощи какой-никакой, родители — холодные твари… Да если бы не пацан, она бы и недели не прожила!

— А пацан-то готов на все ради нее, — вздохнул врач. — Вот почему она так боится, после Менгеле-то… Зови самолет, полковник, тут мы ничего сделать не сможем.

В тот же день товарищ полковник связался с Родиной, предупредив о медицинских манипуляциях, да и о том, что разлучать нельзя. Москва Енакиева успокоила, там сидели понимающие люди, уже получившие материалы на обоих детей. Опыт работы с такими сохранился с той войны, так что можно было быть спокойными. Указав, что детей сопровождает мать, причем именно так, товарищ полковник принялся ждать борт с Родины.

В Магической Британии тем временем, в результате расследования Гарри Поттера и Гермиону Грейнджер объявили утонувшими, их родителям и опекунам стерли память, вот что касается Минервы МакГонагалл, мнения разделились, но так как волхв, уходя, тело уничтожил до состояния праха, то женщину искали по всей Магической Британии. Кто-то из «грязнокровок» услышал, что профессор, выходя на улицу бормотала что-то вроде «она пожалеет, что на свет родилась», о чем рассказал вовсе не аврорам.

Получивший информацию об этом, товарищ полковник посчитал, что операция прикрытия больше не нужна и сосредоточился на детях. Машенька чувствовала себя не очень хорошо, но смотрела на врачей с таким ужасом, что все манипуляции пришлось проводить Ване. Своему мальчику девочка доверяла полностью и безотчетно, отчего уколы делать ей мог только он. Стоило кому-то взрослому в белом халате приблизиться к кровати, у Маши начиналась неконтролируемая паника, отчего работать врачам было очень непросто. Даже Варя не могла сделать укол девочке — та боялась любого взрослого. Если у женщины не было шприца в руке или чего-то, что идентифицировалось, как медицинский инструмент, то Машенька охотно подпускала Варвару к себе. Ваня же не роптал, он просто уговаривал свою девочки. Уговаривал поесть, попить, в туалет сходить…

— Разве тебе не противно? — спросила его Маша однажды, когда мальчик аккуратно вытянул из-под нее судно.

— Глупая ты у меня все-таки, — улыбнулся Ваня. — Это же ты, как мне может быть противно?

— Прости… — девочка подумала, что обидела его, но мальчик просто поцеловал свою Машеньку. — Я тебя люблю, — призналась она.

— Я тебя тоже люблю, — ответил ей Ваня. — Мы вместе навсегда.

— Навсегда, — согласно кивнула девочка, — обними меня, пожалуйста.

Обед сегодня принесла Варя. Дети уже начали называть ее мамой, привыкая к тому, что она у них есть. Им обоим это было очень нужно, просто очень, что Варвара, конечно же понимала и сама, прикипев сердцем к так много испытавшим «малышам». Разложив порции, женщина присела на кровать, чтобы покормить доверявшую ей уже Машеньку. Ваня внимательно смотрел за тем, как мама кормит девочку.

— Скоро прилетит самолет для вас из Москвы, — проговорила женщина, осторожно кормя девочку. — И мы все полетим домой.

— Из самой Москвы? — округлил глаза мальчик.

— Из самой Москвы, — улыбнулась ему Варвара. — Доченька с сыночком полежат в самой лучшей больнице, где их никто не разлучит, быстренько вылечатся и поедем уже совсем домой.

— Точно не разлучат? — серьезно спросил Ваня. Тот факт, что Маша без него не выживет, мальчик запомнил накрепко. Но мама, конечно, пообещала, успокоив обоих детей. Теперь нужно было дождаться самолета, и согревать двоих детей, впервые за очень долгое время узнавших тепло материнских рук.

***

Весть сначала об исчезновении, а потом о смерти Грейнджер и Поттера, пронеслась среди тех, кого в Британии презрительно называли «грязнокровками». О помолвке этих двоих слышали все, как и о том, что девочка боялась всех и всего. Представить, что с ней могли сделать опасались даже почти сломленные, не первый год учившиеся в Хогвартсе школьники. А потом появились листовки… и те самые стихи. Берущие за душу и говорившие, по мнению многих, правду.

— Маккошка хотела сделать так, чтобы Грейнджер пожалела, что родилась, — тихо произнес один из рожденных не магами. — Видимо, Поттер защищал ее до самой смерти…

— Поэтому она и сбежала? — поинтересовалась девочка со второго курса факультета Хаффлпафф, почему-то верившая еще в доброту.

— А кто сказал, что она сбежала? — грустно усмехнулся юноша, уже месяц не получавший от родителей писем. — Может, она в этот момент убивает наших родителей… А потом наступят каникулы… и нас тоже. Как Грейнджер.

— Не хочу… — заплакала моментально поверившая девочка. — Спасите!

— Нас никто не спасет, кроме нас самих… — жестко ответил пятикурсник. — Как там было — «знай: никто ее не спасет, если ты ее не спасешь»… Поттер погиб сражаясь, а мы, как овцы пойдем под нож, как сносили издевательства все эти годы!

— Надо объединиться, — произнес мистер Агрин, — надо объединиться, спасти родителей и уничтожить чистокровок!

Слухи разносились, подобно пожару. Вскоре «грязнокровки» забурлили. Их было немного, гораздо меньше всех остальных, но никто из них не хотел быть уничтоженным. Ни один не желал увидеть мертвой мать или сестру. Мистор Агрин, пользуясь листовками и стихами, неизвестно, как появившимися у многих, очень хорошо и правильно говорил о том, что нельзя быть послушными овцами. Ситуация медленно накалялась, пока не произошел взрыв.

Восстание началось почти незаметно… Кто-то из слизеринцев захотел «воспользоваться» девушкой, рожденной не-магами. Не она была первой, но когда тот приказал девушке раздеться, «а то хуже будет», посчитавшая, что терять нечего, та ответила пыточным. Бросив извивающегося слизеринца, девушка прибежала к Агрину, и вот в этот момент все и началось. Сначала получили свое все те, кто не успел убежать — их били жалящими, за все, что те успели натворить. Затем в замок нагрянули авроры и началась действительно битва, потому что «грязнокровки» считали, что их загнали в угол и сдаваться не собирались. Их бы, наверное, просто перебили, но дети и подростки сумели забаррикадироваться в подземельях барсуков, куда вход был ровно один. Ситуация застыла бы в шатком равновесии, если бы не предусмотрительные советские товарищи, моментально поднявшие вопрос в международной говорильне.

— Англичане под предводительством Дамблдора убивают одаренных детей в так называемой школе, — сообщил советский представитель. — В случае, если реакции не будет, Советский Союз оставляет за собой право…

Это было страшной угрозой. В школу вместе с Дамблдором отправились представители МКМ — швейцарцы, немцы, французы. Русских, разумеется, с собой не взяли, ибо опасались провокаций. На первый взгляд все было в порядке, пока представители не спустились в Больной зал.

— Что здесь произошло? — жестко спросил Великий Светлый, увидев разруху, а кое где и следы крови.

— Грязнокровки озверели, — сообщил кто-то из авроров. — Вместо того, чтобы склониться, принялись атаковать…

— Вы все неправильно поняли… — заговорил Альбус. — Мне нужно самому с ними поговорить…

— Оставайтесь на месте, Дамблдор, — Великому Светлому не повезло — среди немцев оказался тот, кто помнил прошедшую войну. Через мгновение он вызвал подмогу, переведя конфликт в совершенно другое русло и плотно заняв Альбуса Дамблдора.

Великий Светлый знал, что все закончится ничем, ну, разве что взбесившихся «грязнокровок» куда-нибудь переведут. Он был осведомлен о самой сути Международной Конфедерации, но, чтобы все закончилось именно ничем, нужно было поработать, что отвлекло Дамблдора от других задач. Впрочем, если бы вместо немцев здесь оказались русские, все могло закончиться для волшебника намного, намного хуже.

Глава 15

Поездку на посольском транспорте Маша не запомнила — ей было очень нехорошо, а еще она снова боялась. Страх накрывал девочку всегда неожиданно, как будто на нее давил сам факт того, что она в Британии. Осторожно уложенная на лежанку госпитального самолета, Маша вцепилась в своего Ванечку, не отпуская его ни на секунду, что создало проблемы при посадке, но улыбчивые врачи, заранее предупрежденные о белых халатах, справились. Девочка смотрела вокруг глазами испуганного котенка, успокаиваясь только от гладивших ее рук Вани и мамы Вари.

Наконец зашипел кислород, на экране появилась кривая кардиограммы, а доктора ушли в свой салон, чтобы не пугать ребенка. Маша устало прикрыла глаза, ощущая, как большая белая птица начинает движение. Осознание того, что скоро ее унесет из этой страны туда, где точно нет лагеря, наполняло девочку радостью.

— Отдохни, доченька, — погладила ее Варвара, для которой все было ясно. Прикипевшая сердцем к детям женщина не задумывалась, почему так произошло. А вот принятие детьми… Варя ожидала долгого привыкания, но вот такое — это было для нее чем-то необычным.

— Да, мамочка, — кивнула Маша, послушно задремывая. Впереди предстоял долгий путь, потому что летел госпитальный самолет не так высоко, как обычные борта — для сердечников это было важно.

Ваня думал примерно о том же, о чем и его новая мама. Варвара очень походила на маму Вани Солнцева, ореолом святости, обрамленной в памяти. Не внешне, нет, лаской, добротой, материнским теплом. Образ новой мамы наложился на ту, что была убита фашистами. И теперь мальчик был готов на все, чтобы защитить ее. Ваня, так и не ставший после прошедших лет Гарри, понимал, почему его Гермиона, Машенька, приняла маму. Варвара была настоящей, все-таки, для прошедших через многое детей, англичане, их менталитет, их подход детям, был, скорее, чужд. А вот Варвара…

Самолет летел под облаками, задремал и мальчик, контролируя руку девочки, а во врачебном салоне переговаривались друг с другом и госпиталем военные врачи. Госпитальный самолет бывал много где, опаленных войной детей они повидали достаточно, но вот именно так опаленных — это было впервые. Мальчик и девочка, будто сошедшие со страниц учебников…

— Видел номер у нее на руке? — поинтересовался у коллеги доктор, снявший белый халат перед тем, как работать с ребенком. — И страх у нее тот, который описывали.

— Освенцим… — о том, где именно наносили такие номера, образованные люди, разумеется, знали. — Полвека прошло, а у нас на борту девочка из Освенцима. Как так?

— Секретно, говорят, — вздохнул первый доктор. — И пацан в одиннадцать лет с сединой. Через что же они прошли в этой Британии?

— Учитывая, что нас подняли по тревоге… Оп-па, смотрите! — сидевший у монитора врач подскочил на месте, узнав характерный ритм. — Сообщите на землю!

Маша тихо заскулила, мгновенно разбудив бросившегося к ней Ваню. В открывшихся глазах девочки медленно таял ужас. Серые бараки, Лагерштрассе, аппельплац с рядами узников, что были уже почти не в состоянии стоять, но все знали — упадешь и все. Во сне девочки причудливо сплелись Равенсбрюк и Освенцим. То самое кресло, жуткая, просто невозможная боль, удары током, какие-то уколы… Голод и страх… Днем и ночью.

— Мама, можно кусочек хлебушка попросить? — спросил Ваня, прижимая дрожащую девочку к себе. — Маше сейчас надо… хоть корочку пососать.

— Лагерь приснился… — поняла Варвара, обнимавшая в этот момент обоих. — Товарищи! — крикнула она куда-то вглубь салона. — Кусочек хлеба дайте ребенку, пожалуйста.

Вцепившаяся в хлеб девочка. Уговаривавший ее не спешить, чтобы не подавиться мальчик. Он точно понимал, что говорил, сопровождавший самолет психиатр видел это. Мужчина думал о том, что после этого рейса, профессиональная помощи понадобится уже ему. А самолет летел.

— Если я не лежу рядом, то у нее кошмары, — объяснил Ваня. — Не знаю, почему так, но, чтобы она спала, нужно, чтобы мы были вместе.

— Это нужно обязательно учесть, — произнес незнакомый мужчина, не подходя близко, страх девочки он видел. — Мы известим госпиталь.

— Спасибо… — проговорила Варвара. Женщина понимала, что легко не будет, такие испытания совсем не предназначены для детей и что теперь будет с ними…

— Мы справимся, — улыбнулся мальчик, прижимая к себе уже успокоившуюся Машу. — Мы обязательно справимся.

От самых границ на сопровождение самолета с огромными красными крестами на бортах и крыльях, поднялись краснозвездные истребители. И глядя на мелькающую за иллюминатором большую красную звезду, Ваня не замечал, как по его лицу текут слезы. «Свои» были рядом, они приветствовали, защищали также, как в далеком военном году его защитили разведчики батареи капитана Енакиева.

***

Специальная палата военного госпиталя принимала двоих детей и сопровождавшую их женщину. Поднятые практически по тревоги врачи и медсестры слушали сотрудника той самой конторы, которая славилась своими длинными руками. Но сегодняшний инструктаж был необычным. Фотографии одиннадцатилетних детей буквально били в сердце. Девочка, в глазах которой был не просто страх, а ужас. И шесть цифр на руке. Мальчик, с негасимой ненавистью в глазах. Вера Федоровна, пожилая медсестра, заплакала, увидев эти фотографии. На нее будто пахнула та, давно прошедшая война.

— Белые халаты не надевать, — жестко произнес сотрудник госбезопасности. — Девочка помнит Освенцим, и белый халат для нее…

— Мы помним, — сидевший в первом ряду семидесятилетний ветеран-профессор действительно помнил. Он помнил малышей, спасенных из страшного лагеря, помнил их ужас, поэтому просто кивнул. — Не беспокойтесь, товарищ. Сколько она там пробыла?

— По индивидуальному времени, порядка трех месяцев в Равенсбрюке, — ответил офицер, заглянув в бумаги. — И около полугода… там. От татуировки до газовой камеры.

— И она все это помнит?! — Вера Федоровна держалась за сердце.

— Помнит, — кивнул сотрудник госбезопасности. — Если бы не пацан этот, да не женщина, ставшая матерью…

— А что пацан? — внимательно посмотрел на офицера профессор, понявший, что с мальчиком не все так просто, ибо ненависть, сиявшая в глазах пацана…

— А пацан… — вздохнул сотрудник, раздумывая, как рассказать историю мальчика. — Он помнит другое. Руки убитой немцами матери, умершую от голода сестренку, три года скитаний, унижений, страха и пусть маленьких, но диверсий. Он помнит заботу наших солдат, и гестаповский подвал. Пацан держал на себе девочку, защитив ее… Во враждебном окружении.

— Мамочки!.. — всхлипнула молоденькая медсестра, мама которой прошла и партизанский отряд, и концлагерь, выжив только чудом. Девушка слышала мамины рассказы и даже представить себе не могла, что когда-нибудь увидит ребенка, что только что… оттуда.

— Самолет сядет через час, — вздохнул офицер. — Никаких белых халатов, черной одежды, пижаму из детского отделения.

— Итак, — взял слово профессор. — Детей укладываем в одну постель, все поняли? Девочка никого из нас к себе не подпустит.

— А как тогда? — удивилась кто-то из докторов.

— Через пацана все, — вздохнул вспомнивший давно прошедшее врач. — Уколы, манипуляции — все через пацана, даже судно. Девочка в таком состоянии, что любой стресс может стать последним.

Врачи и медсестры расходились по своим местам, где возможно, объясняя ходячим больным, почему в этот коридор нельзя. Совсем нельзя, потому что состояние мальчика, державшегося на своей ненависти, тоже было не слишком веселым. Стоит закончиться его личной войне и организм ребенка жестоко отомстит за все. Это был специальный военный госпиталь и доктора в нем работали опытные. Теперь оставалось только ждать. Как дети примут новое место?

***

— Вот и прилетели, — задумчиво произнес сопровождавший самолет врач. Его задумчивость была объяснима — девочка нестабильна, как ее передвигать…

— Давайте я доченьку на руки возьму, товарищ доктор? — предложила Варвара, понимая, что происходит с Машей. — Тогда мы не будем бояться, правда?

— Правда… — прошептала девочка, крепко державшаяся за Ваню. — Только, чтобы Ванечка…

— И сыночек с нами пойдет, — мягко улыбнулась женщина, поднимая на руки несмело улыбнувшуюся Машу. От усилия повязанный ранее на голову платок сполз, но Варвара этого не заметила.

На опустившейся аппарели стояла женщина с большой уже девочкой на руках и смотрела так, что встречавшие самолет офицеры и военные доктора просто взяли под козырек, приветствуя мать. Варя слегка улыбнулась, увидев, что все в порядке и детям никто не угрожает. Она двинулась к санитарной машине, выглядевшей немного футуристично из-за зализанных обводов, Ваня поспевал за женщиной, внимательно глядя по сторонам. Вскоре автомобиль в сопровождении милиции двинулся туда, где детям абсолютно точно помогут.

Маша чувствовала себя необыкновенно. На душе вдруг стало как-то очень спокойно, куда-то спрятался мучивший девочку страх. Таких ощущений она еще не испытывала, поэтому лежала рядом с Ваней, прижавшись к нему, блестя глазами. Разговаривать не хотелось, а за окном проносились троллейбусы и автобусы, весело прыгали дети и сияло солнце.

Ваня чувствовал себя… пожалуй, дома. Ненависть, желание убивать, как-то растворились, исчезая, отчего накатила сильная слабость. Уложенный на лежанку рядом с прильнувшей к нему девочкой, мальчик чувствовал себя каким-то очень маленьким. Почему-то захотелось плакать, как в детстве Вани Солнцева. Просто выплакать все, что с ним случилось, и чтобы это все исчезло в серой хмари.

Варвара увидела слезы на глазах мальчика, все сразу поняв. Она встала со своего места и, балансируя в салоне стремительно движущейся машины, подошла к детям, чтобы обнять их. Откуда с улицы донеслось: «Прижаться к обочине, пропустить колонну», звуки музыки, непонятно, как пробившиеся сквозь вой сирены санитарного транспорта. Родные звуки заставляли улыбаться.

— Мы теперь дома? — тихо спросил Ваня, наслаждаясь руками мамы. Пожалуй, он в этот момент полностью принял Варвару, как маму, без задних мыслей и без страха.

— Мы дома, сынок, — очень мягко, ласково произнесла Варя, прижимая к себе мальчика. — Мы теперь навсегда дома.

Автомобиль остановился, его задние двери открылись, показались четверо солдат-медиков в своей форме. Халатов на них не было, зато были пилотки с красной звездой, отчего Ваня заулыбался. Глядя на него, несмело улыбнулась и Машенька, вдруг почувствовавшая себя маленькой-маленькой. Ей улыбались военные в форме, смутно похожей на ту, что иногда мельком появлялась во снах, а красные звезды дарили какую-то необыкновенную уверенность.

Девочка знала, что их привезли в госпиталь и заранее старалась не пугаться, но вокруг были военные и никого в белом халате. Их с Гарри, не расцепляя сдвоенную каталку, провезли по двору, а затем на руках подняли на первый этаж, переложив затем в широкую кровать. Какая-то женщина подошла к обоим, заглядывая в глаза и было столько доброты на ее лице, что Маша и не подумала пугаться.

— Меня зовут бабой Верой, — произнесла Вера Федоровна. — И вы так зовите. Сейчас мы вас в пижаму оденем, девоньку Ванятка, да?

— Да, — кивнул мальчик, глядя на так похожую на бабушку из жизни Солнцева женщину. — Я переодену, только… Помогите подняться.

— Вера Федоровна, я переодену, — Варя, разумеется, знала эту женщину. Пожилую медсестру в госпитале знали все, скольким она веру в себя подарила, на ноги поставила — не счесть. — Деть не будут пугаться, а то Ванечка ослаб чего-то.

— Война его отпустила, дочка, — назвавшаяся бабой Верой отлично знала, как оно бывает. — Вот и ослаб. Сейчас мы деток переоденем, покормим, а там и доктора придут поглядеть на наших героев.

— А разве мы герои? — удивилась Машенька, ничего героического за собой не помнившая.

— Вы герои, деточки, — погладила ее Вера Федоровна. — Настоящие, даже не сомневайся…

Переодевала Варвара медленно, осторожно, но Ваня не знал, что нужно смущаться, а Маша тоже уже не умела. Она была в безопасности, среди своих, понимая, что Британия и Хогвартс остались где-то вдали. Девочка спокойно принимала руки мамы, переодевавшие ее так мягко и ласково, что этим действием хотелось просто наслаждаться. Вот тело ее на прикосновения реагировало, конечно… Пожилая медсестра отлично знала, что время лечит, но видеть узнаваемый номер на руке совсем юной девочки, ей было просто страшно.

Глава 16

Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор совершенно не ожидал произошедшего. Только-только разобравшись с «бунтом грязнокровок», которых пришлось перевести в европейские школы, поработав с памятью, Альбус считал, что для завершения скандала, достаточно только заговорить ассамблею Международной Конфедерации, и можно заниматься привычным делом. Но вот помещение, куда ступил Дамблдор, отличалось от привычного зала ассамблеи.

Что-то сильно ударило Великого Светлого в бок, взметнулись в воздух антимагические цепи, намертво фиксируя тело в кованном кресле. Тут-то Дамблдор понял, что его смутило в этом зале. Место, куда его пригласили, не было Залом Ассамблеи, чего задумавшийся маг не заметил. Это был Трибунал, не собиравшийся очень давно. В первых рядах сидели хорошо знакомые ему русские маги из Специальной Группы. Те, самые, что захватили Геллерта за мгновения до начала срежиссированного спектакля с «дуэлью». И присутствие здесь именно этих русских было для Дамблдора страшным.

— Высокий Трибунал собирается нечасто, — негромко проговорил председатель Международной Конфедерации Магов, с брезгливостью глядя на уже испуганного Дамблдора. — Сегодня мы собрались, чтобы поставить точку на давних событиях.

— М-м-м-м! — попытался что-то сказать Альбус, но понял, что ему права слова не давали, что испугало еще сильнее.

— Еще в сорок пятом году русские требовали выдачи Дамблдора… — пожилой маг, потерявший всю семью в той войне, тяжело вздохнул. — Тогда мы посчитали их доказательства недостаточными. Что же, мы ошиблись… — он поднял голос. — Сейчас мы просмотрим воспоминания заключенной номер… магически одаренной девочки двенадцати лет. Она жила и погибла в концлагере Освенцим. И только благодаря воле высших сущностей ожила в наше время… Смотрите.

— Но разве могут воспоминания погибшей девочки… — удивился какой-то итальянец, затем резко замолчав. — Я понял, извините.

Все, находившееся в зале внезапно оказались в бараке. Узнаваемый блок, нары, плачущие от боли и страха дети. Они смотрели на происходящее явно глазами одного из узников. Аппель, скудная еда, все, что многие видели в немецкой хронике, теперь — будто своими собственными глазами. Страшный блок, какой-то голубой свет… и сидящий в кресле высокопоставленный эсэсовец, голубые глаза и черты лица которого вызвали вскрики присутствовавших.

— Hier, Herr Gruppenführer, der Slawe. Gutes Material! — произнес услужливый голос. Судя по дрожанию изображения, узнице было холодно и страшно.

— Versuchen Sie, sie zu stimulieren, mal sehen, was sie tun kann, — ответил высокопоставленный чин. Не узнать этот голос было невозможно. В генеральской эсэсовской форме перед собравшимися сидел Альбус Дамблдор. Картинка потемнела, узница громко закричала чуть хриплым голосом, отчего стало понятно, что это ребенок. Взметнулась тонкая рука с татуировкой, видимо, в попытке прикрыться, последовал удар, потом еще один. И все тот же узнаваемый голос Дамблдора произнес, приговаривая ребенка: — Nein, Friedrich, sie ist nutzlos. Dieses Tier muss entsorgt werden. Sie können sie nach Belieben verwenden.

Картинка сменилась, барак, малыши, мальчик, пытавшийся помочь и защитить… Умиравшие дети и, наконец, газовая камера.

— Сейчас мы уснем, а когда проснемся, не будет ни лагеря, ни этих черных, ни голода, — произнес голос девочки.

— А что будет? — спросил какой-то мальчик с криво зашитой раной, еще сочащейся чем-то темным.

— Будет много хлебушка, молока и солнышка, — объяснила девочка, подтягивая других детей поближе. — Давайте, садитесь поближе, я расскажу вам сказку, чтобы спалось сладко.

Когда иллюзия воспоминаний погасла, многие плакали, слушая голос, рассказывавший волшебную сказку под шипение газа…

— Мы обвиняем Альбуса Дамблдора, также известного, как группенфюрер эсэс Брайан Лам фон Бродд, в экспериментах над магически одаренными детьми и уничтожении их с целью ослабления магически одаренных народов! — падали в напряженную тишину слова русского обвинителя. Если бы речь шла только о русских, но нет — и французы увидели специфические винкели, и поляки, и даже немцы… Потому в тишину зала камнем упал вердикт: «Виновен!»

О казни сказать никто ничего не успел, ибо под свой дикий крик, свидетельствовавший о сильной боли, Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор медленно рассыпался в невесомый пепел. В Британию выехали специалисты для того, чтобы исправить все то, что натворил называвший себя светлым волшебник, пропустивший изменение представительского состава Международной Конфедерации. Тысячи детей были отомщены.

***

Стоило только расслабиться и на Ваню накатила слабость, очень сильная, она лишала возможности двигаться, желания шевелиться. Сердце недокормленного, испытавшего очень многое ребенка работало не сильно хорошо. Случилось давно ожидаемое — организм мальчика отомстил ему. Это было бы не такой большой проблемой, если бы девочка так не боялась взрослого со шприцом. А разлучать детей было нельзя.

— Что будем делать, товарищи? — поинтересовался пожилой профессор.

— Простите, товарищ, — задумчиво проговорила Варвара, отлично знавшая историю Вани Солнцева. — А можно я папу приведу? Он, я думаю, найдет нужные слова.

— А сможет прийти ваш папа? Ему ж под восемьдесят? — спросил пожилой мужчина.

— Сможет, — кивнула женщина. — Думаю, сынок порадуется встрече.

— Ну, вам виднее, — кивнул врач, давая свое разрешение. Состояние детей было таким, что могло помочь что угодно. Ваня двигался через «не могу», потому что Машенька боялась…

Машенька боялась. Это совсем не зависело от девочки, страх поднимался откуда-то из глубин сознания, совсем не завися от нее. Иногда Машеньке казалось, что этот страх создан в том самом месте, где сидел Дамблдор, ведь она узнала его по голосу. Как избавиться от этого ужаса, девочка не понимала, зачастую ведя себя, как очень маленький ребенок, прячась от всего мира за своим Ваней. Несмотря на то, что Маша видела бледность мальчика, она ничего не могла с собой поделать.

Этот очень пожилой человек, с наградами, казалось, покрывавшими весь его пиджак, показался чем-то знакомым Ване. Мальчик вглядывался в лицо почти старика, пытаясь понять, что же тянет его… Внезапно Ваня понял. Еще раз вглядевшись в глаза человека, когда-то спасшего и обогревшего измученного пацана, мальчик всем существом потянулся навстречу.

— Дяденька Биденко! — воскликнул он, не замечая своих слез. С трудом поднявшись, Ваня сделал два шага навстречу старику обнимая его. Будто перенесясь на полвека назад, мальчик все шептал имя разведчика, а тот прижал ребенка к себе до боли знакомым жестом.

— Пастушок… — прошептал, как-то моментально узнав мальчика, старик. — Пастушок, как же так? Как так вышло?

— Так получилось, дяденька Биденко, — вздохнул мальчик, тяжело усаживаясь на кровать, отчего Маша прерывисто вздохнула. Ваня обнял девочку, успокаивая ее. — Теперь я вот… И Машенька болеет…

— Из подвала гестапо, да? — понял товарищ Биденко, вспомнив, когда изменилось поведение пастушка. — Теперь я тебе, наверное, дедушка Биденко уже.

— Дедушка-дедушка, — улыбнулась Варвара. — И Ване дедушка, и Машеньке дедушка. Мои это деточки, папа, навсегда мои. Видишь, у сыночка сердечко устало, а доченька все никак не может принять мир.

— Ты для этого Алену позвала? — понял старик. Он подошел к кровати, присев рядом с детьми. — Вот, дети, войны полвека уже нет, а вы… — тут он увидел задравшийся рукав на левой руке девочки, схватившись за сердце. — Что это? Варвара? Как?

— Вот так, папа, — тяжело вздохнула Варя, поправив рукав, сразу же прикрывший номер на руке. — Потому и Алена…

Маша сумела сесть, опираясь на подушки. Девочка прижималась к Ване, стараясь не думать о плохом. Об ефрейторе Биденко она знала, потому что мальчик совсем ничего не скрывал от нее, как и Маша от Вани. Девочке было интересно, о какой такой Алене говорят взрослые, но опасности Маша не чувствовала, расслабившись, никак при этом не реагируя на новую гостью.

Новая женщина в накинутом на плечи халате сначала заставила Машу, тем не менее, замереть, но потом, будто вспомнив что-то, скинула белую тряпку на пол, шагнув к кровати. Правая рука этой незнакомки опустилась на руках левой, задирая его. Маша расширенными глазами смотрела на цифры, узнавая эту женщину. Кивнув, девочка задрала свой рукав, показывая номер.

— Ну, здравствуй, мама, — произнесла женщина. — Здравствуй…

— Здравствуйте, — пискнула Маша, с интересом глядя на взрослую женщину. — Ваш номер…

— Ты нас кормила, ухаживала… Не только ты, но ты была такой доброй, — женщина всхлипнула. — Даже непонятно, как смогла быть такой… Когда тебя забрали, мы все плакали… Меня Алена зовут, а тебя навсегда — мама. Если бы не ты, меня бы и не было.

Проплакавшись, они сидели все вместе на кровати, вспоминая и рассказывая друг другу, а за закрытыми дверями кусали губы взрослые люди, никогда не думавшие, что услышат такое спустя полвека.

Глава 17

Алена и дедушка Биденко, вместе с Варварой сумели сделать то, чего не могли сотворить все врачи на свете — дали уверенность и покой девочке. Смотревшая на Машу, как святую женщина в возрасте, добрый старик, обнимавший обоих детей, Варя, казалось, вообще не спавшая и, конечно, Ваня… Мальчик почувствовал себя дома, среди близких людей, сердце его справлялось с многолетней нагрузкой, с трудом, но справлялось. Ваня начал чаще улыбаться, и врачи выдохнули.

Вот с Машей… Сердце ей стабилизировали, но основные проблемы жили в голове, отчего было неясно, сможет ли девочка ходить. Собираясь на ежедневные консилиумы, врачи искали выход, но не находили его. Тогда Елена Юрьевна, педагог со стажем, внесла свое предложение.

— Давайте-ка отправим детей домой, — спокойно предложила женщина. — У Вари там лес, тишина, покой и совсем нет людей. Отец ее после войны захотел тишины, так почему бы и нет? Маме… — она запнулась, но продолжила: — Маше там будет спокойно, я семью привезу, покажу детям ту, без которой не было бы никого из нас. Биденки соберутся… Будут вокруг деток люди, которые точно не враги, так и отойдут.

— Девочка, в общем-то стабильна, — задумчиво проговорил профессор. — А то, что пока не ходит, так в голове у нее все проблемы, время и тепло решат.

— Доктора есть у Биденко в семье, — улыбнулась та, кого звали Аленой, а когда-то очень давно — малышкой. Ласку девочки с запомнившимся на всю жизнь номером, женщина запомнила на всю жизнь.

— Хорошо, давайте попробуем, — кивнул профессор. — Другого выхода я все равно не вижу.

Для перевозки двоих детей выделили большой автобус с красными крестами, в котором было все — от палаты интенсивной терапии до душа. А Маша просто улыбалась — ее переносила Аленка, отвоевавшая это право у мамы Вари. На душе было как-то спокойно и легко-легко. Хогвартс казался просто страшным сном.

— Там ты меня носила на руках, теперь моя очередь, — сказала девочке женщина в возрасте. — Я знаю, что это была ты, пусть ты сейчас и другая, — оборвала возражения женщина.

— Спасибо, Аленушка, — Маша прикрыла глаза, просто отдаваясь ощущению тепла и покоя.

— Как в сказке, — вздохнул Ваня, будучи уложенным рядом со своей навсегда девочкой. — Помнишь, ты рассказывала?

— Про хлеб, молоко и сосиски из настоящего мяса? — солнечно улыбнулась Маша, уже совсем переставшая быть Гермионой. Все, связанное с Британией, казалось девочке просто дурным сном. — Помню… Хорошо, что мы дома.

Автобус ехал не очень быстро, его провожали глазами люди в деревнях и селах, а города он объезжал по окружным дорогам, имевшимся у каждого города. Дети давно уснули, взрослые же собрались за столом в кружок, тихо разговаривая. Алена рассказывала, рассказывала, рассказывала и не могла остановиться. Потом и старик принялся говорить о пастушке.

— Гарри прошел весь путь Вани, — начала свой рассказ Варвара. — С детства у мальчика не было ни тепла, ни любви — только тесный чулан. Лет в восемь что-то случилось, он поменялся местами с самим Ваней, который только сообразив, где находится, не сплоховал, сумев затем изменить историю. А пока душа Вани в теле Гарри работала, он сам… Сначала он узнал, что такое — настоящая семья, а потом его маму убили, умерла от голода сестричка и, видимо, бабушка. Он скитался, бродяжничал, видел такое… и даже испытал.

— А потом мы его нашли в какой-то канаве, — понял старик Биденко. — Я ефрейтором был. Пацана хотели отправить в тыл, да сбежал он. Я тогда думал, пастушок мстить хочет, а он, оказывается…

— Да, папа, — всхлипнула Варя. — Ты его обогрел, заботился о нем, разве мог он просто так уйти? Ну а потом ваша разведка и гестаповский подвал, где каждый вернулся в свое тело. Только вот капитан Енакиев поверил пацану, ставшему воспитанником батареи, а Гарри почти сразу из того подвала оказался в британской школе, прости господи, магии. А это очень специфическая школа — там не любят рожденных не магами, называя их «грязнокровками». Ну и понятно…

— Господи… — прошептала Алена. — А как мама? Как она оказалась?

— Маша тогда была Гермионой, — продолжила рассказ Варвара. — Девочка ехала в волшебную школу с радостью, но наткнулась на такое отношение, чуть не погибла, как-то дотянула до каникул с помощью пацана, хотя помощи сопротивлялась изо всех сил.

— Дурная была, — улыбнулась женщина в возрасте, все поняв. — И что?

— Родители у нее холодные, отвезли дитя к психиатру, — хмыкнула ставшая мамой детям молодая женщина. — Потом что-то случилось — подвело ее сердце, и душа малышки оказалась в нашей девочке, Машеньке, доставленной в Равенсбрюк, это женский лагерь был, ну а дальше вы знаете.

— О Маше ничего не известно? — поинтересовалась Алена. — Откуда-то же она взялась?

— Совсем ничего, — вздохнула Варя. — Мы ищем, конечно, но даже не знаем, как она выглядела, поэтому пока вот так… Сможет ли она учиться? Что делать с магией детей?

***

Что делать с магией, думал и Ваня. Миром магии он наелся до упора, подозревая, что Машенька тоже. Магии не хотелось, хотелось нормальной школы, нормальной жизни, подальше от «волшебников». Могут ли их принудить заниматься магией, заколдовав или даже убив родителей, мальчик не знал, решив вынести этот вопрос на обсуждение взрослых.

— Вань, — тихо позвала Маша, не зная, спит ли ее мальчик, но пришедший в голову вопрос очень беспокоил девочку. — Спишь?

— Нет, милая, — улыбнулся Ваня, поворачиваясь к Маше, чтобы обнять девочку.

— Я вот думаю… А как здесь с магией? — поинтересовалась она, заползая на плечо мальчика. — Ну… нас же могут заставить…

— Тоже об этом думал, — вздохнул Ваня, поглаживая свою Машеньку. — Могут родных заколдовать, чтобы заставить, но я тогда живых вообще не оставлю. Я за тебя местный Хогвартс по кирпичику разберу.

— Никто вас ни к чему не принудит, — послышался голос Варвары. — А заколдовать нас нельзя, потому что за это в нашей стране делают очень больно и отправляют снег волшебной палочкой убирать.

— Точно нельзя? — поинтересовался уже напрягшийся мальчик и, увидев мамин кивок, чуть расслабился.

— А я бы вообще эту магию выключила, если бы было можно, — призналась девочка. — Ничего в ней хорошего нет, одни беды.

— Да и я бы… — вздохнул Ваня. — Маша права — нет в этой магии ничего хорошего.

— Мы поговорим об этом дома, — пообещала Варя, подходя к своим детям. — Если решение ваше твердо, то выход найдется.

В этот момент автобус остановился. Выглянув в окно, Варвара увидела околицу села, на самой окраине которого, в окружении дубов, стоял ее дом. По раннему времени любопытных было немного, поэтому детей можно было вынимать, без боязни напугать. Первым, впрочем, из автобуса вышел отец женщины, оглядевшись. Подозвав кого-то, он коротко переговорил с незнакомым мужчиной и через минуту, будто по мановению волшебной палочки, все любопытствующие испарились.

— Ну вот мы и дома, дети, — улыбнулась Варвара, осторожно беря на руки Машеньку, что пока не могла ходить, но вот пугать девочку инвалидной коляской не хотелось, ибо кто знает, как бы она отреагировала бы. — Ванечка, пойдем со мной.

— Да, я сейчас, — кивнул мальчик, тяжело вставая. Ходить ему было непросто, и состояние это пока никак не объяснялось. Но Ваня все равно ходил, даже через «не могу». Казалось, такого слова мальчик вообще не знал.

— Как здесь красиво! — обозрев окрестности из маминых рук, Маша почувствовала что-то знакомое, как будто была здесь уже. Это было какое-то внутреннее узнавание, необъяснимое словами.

— Мама, Маша узнала что-то, — прокомментировал внимательный Ваня. — Может быть, она из этого села?

— Разберемся, — улыбнулась Варвара, двигаясь с ребенком на руках к дому.

Алена, услышав слова мальчика, задумалась. Выяснить, не из этого ли села девочка, было и просто, и очень сложно, потому что многие уже ушли, но какие-то варианты были. Кроме того, женщина хотела бы встретиться с волхвом, чтобы поговорить о своей лагерной маме. Девочке Маше можно было помочь и умели это именно волхвы, потому план был рабочим. Назавтра должны были приехать ее дети, а там и Биденки соберутся. Глядишь, отогреют детей.

Стоило только войти в дом, Ваня почувствовал что-то такое, что было только в раннем детстве — будто теплая волна омыла его, стирая горести и беды. Внезапно захотелось парного молока, как до…

Глава 18

Услышавший про концлагерь волхв согласился сразу. Мужчина в белых одеждах выглядел лет на сорок, а сколько ему было на самом деле, Алена не знала. Желая помочь своей лагерной маме, женщина не подумала о том, как Маша воспримет белые одежды, ибо ее от страха когда-то давно избавил именно этот волхв, и выглядел он также. Она была маленькой, почти не помня уже о том, что было.

— Нет-нет-нет… — широко раскрытые глаза Маши с ужасом следили за мужчиной в белом. Девочка сидела на печи, которую Варя держала теплой — время от времени дочка начинала мерзнуть.

— Стойте! — приказал Ваня, становясь перед девочкой, чтобы закрыть ее от мужчины. Голова мальчика опустилась, кулаки сжались, в глазах появилась та самая ненависть, что помогала ему жить все это время. — Не подходите!

— Не простой концлагерь был, значит, — покачал головой волхв. — Белое и черное, да?

— Да, — кивнула Варвара, подбежав к Маше и Ване, чтобы обнять детей и успокоить обоих — готового броситься на защиту девочки мальчика и саму доченьку.

Волхв вышел и куда-то ушел, вернувшись одетым в военную форму той войны. Ваня ощутимо расслабился, да и Машенька не реагировала страхом, а, скорее, с интересом, не ассоциируя мужчину с тем, кто ее напугал, из чего следовало, что она лица даже и не видела — только белые одежды. Сейчас одежды были зелеными и совсем не пугали девочку. Волхв медленно подошел сначала к мальчику, будто не замечая Машу, присев перед Ваней на колено.

— Дай мне свои руки, отрок, — попросил не представившийся мужчина. Подумав, мальчик протянул руки мужчине. Почувствовав исходящее от волхва тепло, Ваня прикрыл глаза. Остро пахнуло детством, он будто бы услышал голоса мамы, папы и сестренки, почти ощущая их прикосновения. Из глаз мальчика потекли слезы, отчего Маша, пискнув, потянулась к своему Ване. — Не бойся, дитя…

— Не делайте больно Ванечке, — попросила девочка, отчего волхв отпустил руки мальчика, внимательно вглядываясь в обоих детей.

— Вот как… — проговорил он. — Вы единое целое уже. Иди ко мне, дитя, — обратился он к Маше.

— Я не могу… — всхлипнула она. — Ножки не ходят.

— Ходят, — улыбнулся мужчина. — Ты просто не пробовала, иди ко мне.

Уже спущенная на стул Маша растерянно оглянулась и попробовала подняться, что у нее неожиданно получилось. Неуверенно стоя на ногах, девочка сразу же вцепилась в стоящего совсем рядом Ваню, сделав первый шаг, чтобы оказаться в объятиях своего мальчика. Это было как-то очень неожиданно, но Маша, которую очень пугало ее состояние, просто расплакалась от облегчения. Быть беспомощной ей было просто страшно, ибо в лагере таких просто уничтожали.

— Скажите, пожалуйста, — очень тихо поинтересовалась девочка. — А можно как-то выключить магию?

— Много боли вам принес этот дар… — увидел волхв, тяжело вздохнув. — Можно «выключить» магию.

— А как? — деловито поинтересовался Ваня. — Это сложно? Больно?

— Это не сложно и не больно, — покачал волхв головой. — Через две седмицы, если желание ваше будет твердо, то магия уснет.

— Здорово! — заулыбалась вполне стоявшая на ногах Маша. И вроде бы мужчина не касался ее, а лагерь подернулся дымкой. Скрылись в тумане серые бараки, сгладились, пропадая, крики и плач и будто растворился в тумане памяти дикий ужас ребенка.

Варя смотрела на то, как оживают дети, улыбаясь сквозь слезы, а рядом с ней стояла и Алена, что-то шепча. Волхв улыбался, будто озаряя своей улыбкой все вокруг. Он знал и умел очень многое, видя, в том числе, почему дети прошли свой путь. Как-то вдруг все оказались за столом. Пришло время покушать и поговорить. Мужчина рассказывал о том, почему детей провели через тяжелые испытания, давая Ване понять, а Маше — отпустить.

— Детям в школу-то можно? — поинтересовалась Варвара, видя, как вздрогнула и прижалась к сыночку дочь.

— Отчего ж нельзя? — удивился волхв. — Даже нужно, только в самую обычную школу, ибо волшбу творить они не хотят.

— Значит пойдут в ту же, куда ходила и я, — решила женщина, погладив успокоившуюся Машу. — Здесь у нас не так, как в Англии, вы увидите, — улыбнулась она детям.

— Главное, чтобы магов не было… — прошептала девочка. — Я им не верю.

***

— Здравствуй, Алексий, — проговорила женщина в черном, взглянув на позвавшего ее волхва. — Чего звал?

— Спросить хотел, — хмыкнул обрядившийся в привычные одежды мужчина. — Зачем?

— Зачем мальчик или зачем девочка? — поинтересовалась Смерть.

— Мальчик твой потомок, это заметно, — хмыкнул волхв, названный Алексием. — Жить не хотел?

— Тяжело ему было, вот и решил он уйти, — спокойно объяснила женщина. — А он был нужен, чтобы жила девочка. Ты же знаешь, что творил с людьми этот бородатый. Он готов был отправить ко мне много невинных не ко времени.

— Вот ты девочке и показала ад на земле… — все понял мужчина. — Почему?

— Она была мертва несколько мгновений, но при этом такой дурной оказалась, что чуть все планы не нарушила… — вздохнула Смерть.

— То есть девчонка оказалась в твоей власти, но мальчишка-то свой ад прошел раньше, нет? — поинтересовался волхв.

— Что для меня время… — женщина в черном устремила взгляд куда-то. — Как и для тебя, Алексий, ведь так?

Память девочки стала тем камнем, который перевернул ситуацию в Магической Британии, но Смерти не важны страны, а лишь души. А множество невинных душ продолжили свой путь, не отправившись к ней раньше времени. Мальчик Риддл, разорвавший свою душу, стал просто призраком, так и не поняв, что сделал не так. Маги Британии, получив по сусалам от испугавшихся возвращения Гриндевальда международников, сразу же изменили свою риторику, потому новой войны можно было не опасаться. Ну а то, что дети пережили, так что для Смерти две души, по сравнению с сотнями. Было ли это правильным, нет ли…

Алексий думал о детях, которым он скрыл самые острые моменты памяти. Девочка больше не будет бояться врачей, мальчик не бросится на врага, вцепляясь в его горло, но помнить они, разумеется, будут. Полностью эти события уже не стереть, как не стереть шесть цифр с руки девочки, совсем ребенка…

***

Не сумев создать Люмос, Маша замерла. Поверивший волхву Ваня внимательно смотрел на девочку, улыбаясь в темноте. Своей магии он больше не чувствовал, ощущая себя освобождено. Мальчик уже незаметно проверил и теперь следил за тем, как меняется выражение лица самой любимой на свете Машеньки. Надежда, неверие и, наконец, счастье, сменяли друг друга, пока девочка не поверила. Счастливый визг ребенка поднял на ноги Варвару, сначала испугавшуюся, а потом все понявшую.

— Ваша магия уснула, как Алексий сказал, — улыбнулась Варя, обнимая детей. Женщина в одной ночной рубашке искренно радовалась за сына и дочь. И, конечно же, Маша нашла время для мучившего ее вопроса.

— Мама, у нас на стенах висят фотографии, где ты с мужчиной, а где он? — поинтересовалась девочка.

— Я вас скоро познакомлю, — мечтательно заулыбалась женщина. — Сереженька вернется из экспедиции, и познакомлю.

— У нас будет папа, — понял Ваня. — А из какой экспедиции? Он полярник?

— Он астронавт, — хихикнула Варвара. — Через пару дней возвращается Вторая Марсианская, вот и вернется домой…

— Ой… А если я ему не понравлюсь? — испугалась Маша. — И он нас не захочет?

— Успокойся, доченька, — погладила ее Варя. — Наш папка уже все знает и ждет, не дождется встречи с вами. А вы-то его примете?

— Ну… если не будет делать больно Маше… — начал привычно не думавший о себе мальчик. Девочка прижалась к нему, замерев.

— Сережа никому больно делать не будет! — строго произнесла женщина, но потом заулыбалась. — Он у нас хороший, сами увидите.

Папа действительно оказался хорошим. Через три дня мама начала суетиться и бегать по дому, что-то собирая, к чему-то готовясь. Дедушка Биденко куда-то уехал, обещая прибыть со всем семейством, и даже сказав, когда, а о ночном разговоре Ваня позабыл. Мальчик привычно не строил планы, как и девочка, кстати. Все-таки прошлое ушло не полностью, напоминая о себе маленькими деталями, отчего Варе иногда хотелось плакать.

Наконец, женщина собрала детей, усаживая их в подъехавшую какую-то черную длинную машину, взревевшую мощным двигателем, и они поехали. Ваня думал о том, что послезавтра приедет дедушка Биденко, а к лету соберется и родня тети Алены, называвшей Машу мамой. Не думая о том, куда их везут, мальчик мечтал о том времени, когда они с девочкой вырастут, выучатся и забудут Британию навсегда. Ване не хотелось думать о Британии, даже вспоминать ее, не было у мальчика хороших с ней связанных воспоминаний, совсем не было.

Автомобиль ехал, а в его салоне дремали прижавшиеся друг к другу дети, совершенно не думая о том, куда их везут.

Глава 19

Сергей Володин возвращался домой. Еще почти год назад, улетая во вторую Марсианскую, предназначавшуюся для установки первых постоянных куполов на красной планете, он пообещал Варваре Биденко, своей невесте, что по возвращению они немедленно распишутся. Новости о двоих детях, взятых молодой женщиной, поначалу удивили, но с помощником начальника экспедиции поговорил обладавший более полной информацией начальник службы безопасности. Сергей помнил этот разговор так, как будто он был вчера.

— Это не простые дети, Сережа, — вздохнул тогда офицер, рассказавший о душах девочки и мальчика. — Девочка всего боится, а пацан готов за нее биться со всем миром.

— Значит, будет у меня дочь и сын, — Варваре мужчина верил, как себе, потому даже вопросов особых не возникло.

И вот теперь он возвращался домой. Корабль, оснащенный новыми двигателями на ионной тяге, подходил к причальной платформе орбитального лифта, ибо на планету садиться межпланетный кораблю не мог. Оставались считанные часы. Экипаж чуть ли не подпрыгивал от нетерпения, готовясь встретиться с родными. Для Сергея это была, пожалуй, последняя экспедиция — двое детей полностью исключали длительные отлучки папы. Мужчина покатал на языке это слово… «Папа». Для двоих опаленных совсем не детскими испытаниями, именно ему предстояло стать каменной стеной, за которой можно спрятаться. Спрятаться, а не идти войной на весь мир. «Как там Варя?» — с теплотой подумал летчик-астронавт.

— Осевая, отклонение ноль, — доложил второй пилот, виртуозно выводивший судно на стыковочный курс.

— Понял, осевая — ноль, двигатели на торможение, — отозвался первый пилот, занимавшийся при этих маневрах общим руководством.

— Расстояние пять, четыре, три, два, один, касание, — комментировал второй, держа руки кнопках управления маневровыми двигателями. — Есть стыковка! — наконец, воскликнул он.

— Ну, пошли, товарищи, — скомандовал улыбающийся начальник экспедиции.

Астронавты, лязгая магнитными ботинками, двинулись к переходному шлюзу, чтобы потом опуститься на бетонную поверхность космодрома «Центр-3» посредством орбитального лифта, пущенным в эксплуатацию совсем недавно, но значительно облегчившим подъем и спуск с орбиты. Оставалось совсем недолго, всеми овладело радостное предвкушение — они возвращались домой.

***

Автомобиль остановился на каком-то большом, сколь хватало глаз, поле. Неподалеку стояло большое приземистое здание. Вылезшие из машины дети, увидели большую толпу народа неподалеку, отчего Маша сразу же спряталась ща Ваней. Хотя лагерь ушел в туман, людей девочка по-прежнему боялась, и что с этим делать не знала ни Варя, ни Ваня. Была надежда на то, что время отогреет, но вот сейчас подойти к людям Машенька просто не могла. Перед глазами снова встали овчарки, рвущиеся с поводка, отчего девочка тихо-тихо заплакала.

— Ну что ты, малышка? — взяла Варвара на руки не самую легкую уже девочку, судорожно вцепившуюся в ее платье. — Что случилось?

— Боюсь… — сквозь слезы прошептала Маша, прижимаясь к маме, будто желая раствориться в ней, спрятаться.

— Стойте! — следивший внимательными недетскими глазами за людьми Ваня, остановил какого-то направившегося к ним мужчину. Тот был одет в черный костюм, увидев которой, девочка задрожала так, что Варя ее чуть не уронила.

— Что случилось? — напряженно поинтересовался остановленный мужчина.

— Вы в черном, — объяснил мальчик. — Не приближайтесь, пожалуйста.

Женщина усадила детей обратно в машину, присев у раскрытой дверцы. До посадки лифта было еще время, но вот что делать, Варвара просто не понимала. Подумав некоторое время, она подошла к стоявшему поодаль мужчине, о чем-то переговорив с ним. Внимательно посмотревший на женщину человек в возрасте, кивнул, а затем повернулся и куда-то быстро ушел.

Выдав Маше и Ване какую-то микстуру, предназначавшуюся для таких случаев, Варя попросила водителя подъехать поближе к основной массе народа, а потом села к ним. Маша все никак не могла успокоиться, дрожа в руках Вани. Девочка сама не понимала, что происходит, но память доставала из тумана картины, подбрасывая их Маше. Черный барак «детского блока номер одиннадцать», рвущиеся с поводков овчарки, стоящие вот также люди, отправляемые в газовую камеру. Все снова вставало перед глазами не способной справиться со своей памятью девочки, отчего она просто рыдала, уже находясь почти в истерике.

Успокоить Машу удалось с большим трудом, но Варе было понятно, что девочка из машины просто не выйдет, да и школа под очень большим вопросом теперь. Если бы можно было как-то выключить эту память, как была выключена и магия! Как это сделать, Варвара не знала, надеясь на то, что Алексий сможет помочь еще раз.

Пока она успокаивала детей, на небе зажглась звездочка, оставались считанные минуты. Ваня видел, что мама разрывается между ними, желая одновременно пойти туда, где стояли люди. Он тихо вздохнул, и осторожно вытянул Машеньку из машины.

— Давай ты закроешь глаза и представишь, что здесь никого нет? — поинтересовался мальчик у девочки. — А я тебе скажу, когда можно открывать.

— Давай попробуем, — всхлипнула Маша, послушно закрывая глаза и всеми силами вцепляясь в Ваню, отчего идти было не очень просто.

— Идите вперед, дети, — произнес чей-то мягкий женский голос. Мама обняла обоих, помогая двигаться, а встречавшие экспедицию люди видели бледную, буквально белую, дрожавшую девочку в руках мальчика. Люди видели и седые пряди, и ужас, написанный на лице ребенка, потому старались податься в стороны, чтобы не пугать еще сильнее непонятно отчего так дрожавшую Машеньку.

Сергей увидел Варю, а затем и двоих детей, цеплявшихся друг за друга. Обняв и поцеловав невесту, мужчина взял на руки Машу, сначала взвизгнувшую, а потом неожиданно успокоившуюся. Девочка прижалась к мужчине, вдыхая какой-то очень знакомый ей запах.

— Здравствуй, доченька, — произнес Сергей. — Здравствуй, сынок. Как вы тут?

— Машенька очень боится, — вздохнула Варвара, прижавшись к любимому. — Даже не знаю, что делать.

— Зато я знаю, — улыбнулся астронавт. Он вел себя так, как будто и не отсутствовал целый год. — Мы сейчас едем в ЗАГС.

***

Ошеломленная Варвара только и смогла произнести свое «Да» в ответ на вопрос государственного регистратора. Женщина совершенно не ожидала такой скорости от… теперь уже мужа. А мужчина, по-прежнему держа на руках Машу, отчего та почему-то совсем не боялась, так же очень быстро оформил документы на усыновление детей. Точнее, астронавт куда-то позвонил и через полчаса Мария и Иван Володины с удивлением рассматривали свои новые свидетельства о рождении.

— Значит, мы не сможем быть вместе, когда вырастем? — задал мальчик самый главный, по его мнению, вопрос.

— Ну почему? — удивился Сергей. — Вы не родные по крови, отметка об этом есть, так что вполне сможете.

— Ура… — прошептала ощущавшая себя совсем маленькой Маша. Девочке хотелось просто спрятаться. Ване было тоже не слишком весело, хотя он в этом и не признавался.

— Сережа, а что теперь? — заторможено спросила совершенно ошарашенная женщина.

— Ну как что? — поцеловал ее муж, как-то умудрившись сделать это с дочкой на руках. — Будет праздник. Но вот до праздника мы поедем в одно интересное место.

— Очень интересное? — поинтересовалась девочка, заглядывая в лицо папе.

— Тебе понравится, — прижал девочку к груди Сергей.

Автомобиль сорвался с места, Варвара прижималась к мужу, тот обнимал ее, не забывая поглаживать устроившихся у них на коленях детей. Ваня чувствовал себя, как в детстве — хотелось оставаться на руках родителей, и чтобы совсем ничего страшного в жизни не было. Машенька смотрела вокруг большими наивными глазами, демонстрирующими тот факт, что психика девочки не справляется.

— Кроме Алексия, у нас есть целый институт, — как астронавт, мужчина, конечно же, знал и о магах, и о том, что они могут. — Вот туда мы и едем.

— Ты что-то придумал, — улыбнулась Варвара. — Но их магия уснула.

— Это неважно, — вздохнул Сергей, погладив доверчиво прижавшихся детей, выглядевших, скорее, как малыши. Как очень бледные малыши. — Главное, что там точно помогут.

— Ванечка, что с тобой? — женщина прижала к себе застонавшего ребенка, но в этот момент транспорт остановился. К нему уже спешили люди, остановленные жестом мужчины.

Дети, находившиеся, как будто не здесь, были переложены на каталку, совершенно на это не среагировав, что очень не понравилось ни Сергею, ни Варваре. Как оказалось, не понравилось это и врачам, сразу же погрузившим обоих в глубокий сон. Спустя час в Институт начали прибывать люди в форме, в костюмах и даже одеяниях волхвов. Сергей держал Варю в руках, не позволяя скатиться в истерику, ведь женщина очень волновалась за детей.

— Алексий все правильно сделал, но не учел, что у ребенка и вне лагеря жизнь была не сахар, — вздохнул вышедший к молодым супругам выглядевший очень пожилым мужчина. — Поэтому у нас только два выхода.

— Какие? — поинтересовался очень серьезный Сергей. Он предполагал, каким будет ответ, но опасался услышать неутешительный вердикт.

— Сдвинуть по возрасту, — просто сказал маститый профессор. — Или вверх, или вниз, иначе они свой пубертат не переживут.

— А если станут, например, пятилетними? — поинтересовалась Варвара, на что очень пожилой мужчина только кивнул.

— Три-пять лет, тогда мозг сумеет приспособиться, — объяснил тот.

Нужно было обдумать, взвесить все «за» и «против», ведь будить детей было нельзя. И Машенька, и Ванечка не выдержали, и если бы их сейчас разбудили, то, скорее всего, получили бы что-нибудь очень невеселое. Невеселого взрослым людям не хотелось, а хотелось, чтобы дети были счастливы.

***

— Если сдвинуть по возрасту вот сюда, то у них смажется память о травмирующих событиях, — объяснял один из волхвов. — То есть что-то усилится, конечно — отношение к теплу, к еде, друг к другу, к родителям.

— То есть исчезнет группа ассоциаций, потому что детский мозг? — невролог задумчиво смотрел на трехмерную диаграмму. Это было, пожалуй, выходом.

— Не забывайте, коллеги, что у них самих уже начался откат и отторжение своего тела, — прокомментировал еще один специалист, форма которого выдавала принадлежность к структурам госбезопасности.

— Два года побудут с родителями, начиная все сначала… — задумчиво проговорил профессор. — Связь друг с другом не нарушится, магия будет спать, раз она их так травмирует… А там и школа.

Нужно было принимать решение, но это могли сделать только родители детей, или сами Маша и Ваня, которые сейчас находились в состоянии сна. Сергей, как почувствовал, появившись в институте за мгновение до того, как стало поздно. Не выдержала психика Маши, а вслед за нею и связанного с девочкой Вани. Закончиться это могло летально, отчего решение надо было принимать срочно. Теперь дело было за родителями детей.

Глава 20

Сладко потянувшись, Маша открыла глаза. Ваня, с которым девочка почти совсем никогда не расставалась еще сладко спал, слегка приоткрыв рот, что казалось ей очень милым. На улице светило яркое солнышко, пробивавшееся сквозь занавески. Настроение было просто прекрасным, но вылезать без мальчика не хотелось. Повернувшись на бок, Маша обняла своего Ванечку. Несмотря на то, что им было по пять лет, и мальчик, и девочка твердо знали, что они есть друг у друга и это навсегда. А еще у них были самые лучшие мамочка и папочка.

— Ты такая солнечная, — не открывая глаз, проговорил Ваня. — Просто чудо.

— Это ты чудо, — хихикнула Маша, прижимаясь к мальчику. — Встаем?

— Встаем, — согласился Ваня. Память ребенка воспоминания о голоде, холоде и фашистах просто заморозила, давая детям жить полной жизнью.

— Доброе утро, деточки, — в детскую вошла самая лучшая мама на свете, по крайней мере и мальчик, и девочка были в этом уверены.

Дети прыгнули на Варвару, улыбавшуюся им. Женщина внимательно слушала рассказ о волшебных снах, что приснились обоим. И Ване, и Машеньке всегда снились одинаковые, хоть и очень сказочные сны. Номер на руке девочки исчез, хотя была опасность, что он появится, когда она все вспомнит, но вот сейчас Машенька была обыкновенной девчонкой пяти лет от роду. Очень счастливой и радостной. И поднявшиеся дети побежали умываться. В чем-то их поведение было похоже на поведение близнецов — всегда все вместе. Умываться, кушать, заниматься, играть…

И Ваня, и Маша очень бережно относились к тому, что они едят, всегда съедая все до крошки, даже когда не очень хотелось. А еще дети часто мерзли, особенно зимой, поэтому укрывались теплым одеялом. Очень смышленые, девочка и мальчик любили своих родителей так, как будто никого на свете не было кроме них. Ну и, конечно, слушались, как же иначе.

— Сегодня мы поедем в «Луна-парк», — сообщил Сергей, так же, как и Варя, принявший детей всей душой.

— Ура! «Луна-парк»! — запрыгали от радости Ваня с Машей.

— А еще у мамы для вас новость, — хмыкнул мужчина, радостный от того, что детям удалось помочь.

— У вас будет еще братик или сестричка, — улыбающаяся Варвара не увидела ревности в детях — только счастье, написанное на лицах.

Пронеслось два года и малышей встретила школа. Маша немножко волновалась, но свято верила в Ванечку, отчего совсем не боялась, вот совершенно не боялась и все. И потянулись школьные годы, позволяя детям вырасти, окрепнуть телом и разумом. Неразделимые, неразлучные и без родителей не представлявшие себе жизни. Но не только родители были в жизни детей. Громадная семья Биденко, дядья, двоюродные братья, тети, дедушки и бабушки — все они согревали, даря уверенность в будущем.

— Они вспомнят, когда обоим исполнится шестнадцать, — в далеком прошлом объяснил Сергею и Варе профессор. — К сожалению, иначе нельзя.

— Тогда они уже смогут справиться сами? — тихо спросила женщина.

— А это зависит от вас самих, — очень хитро улыбнулся пожилой мужчина.

— Я понял вас, — кивнул Сергей.

Это действительно зависело от родителей и родственников. Настоящая теплая семья, много радости и уверенность в завтрашнем дне. Конечно же, и Маша, и Ваня знали о том, что было. Когда им было четырнадцать, подростки побывали на некоторых мемориалах, поняв весь ужас, но и увидев — этого больше нет и никогда не будет. И именно эта уверенность помогла потом обоим.

— Ваня, я тебя так люблю! — призналась Маша, хотя это было в понимании Вани само собой разумеющимся,

— Я тебя тоже очень люблю, — им было почти шестнадцать, подростков тянуло на эксперименты.

Целовать Машу для Гарри было очень приятно, просто не объяснимо, как приятно, да и девушке их поцелуи, поглаживания, ласковые слова очень нравились. Ощущения при этом возникали просто необыкновенные, а родители просто объяснили, что и где, выдав, что положено. И это было просто волшебно, потому что и мама, и папа понимали подростков, казалось, с полуслова.

***

Ее сбил с ног сильный удар в спину, будто ожегший огнем. Девочка упала в грязь и в ту же минуту что-то свистнуло. Сильная боль прошлась по спине, отчего Маша вскрикнула.

— Aufstehen! — услышала она. Чьи-то руки быстро подняли девочку.

— Нельзя лежать — будут бить! — не по-русски произнес женский голос.

— За что?! — спросила Маша, захныкав.

— За то, что лежишь, — женщина была явно не в настроении что-то еще объяснять.

Их гнали вперед, по сторонам слышался лай овчарок. Множество женщин, девушек и даже детей загнали в какой-то барак, опять проорав что-то. Кто понял начал быстро раздеваться, та женщина, видимо, пожалела девочку, крикнув ей, что, если не хочет быть избитой — надо снять всю одежду. Машенька замешкалась, не готовая обнажаться, но, увидев, что других уже бьют какими-то палками, заплакала, принявшись расстегивать оказавшееся на ней платье.

Голых женщин и детей остригли налысо, обмыли холодной водой и принялись осматривать. Маше здесь было лет одиннадцать, поэтому волос на теле не было, но это не избавило девочку от унизительного и крайне болезненного осмотра. Кажется, она кричала, ее за это били. Потом им всем выдали полосатые платья и никакого белья. А на ноги полагались деревянные сандалии. Оказавшись в каком-то бараке, Машенька расплакалась. Ее не успокаивали, кто-то смотрел даже с жалостью…

— Что это? Где это? — девочка не могла понять, что случилось, кто эти люди в черном, и почему они так больно дерутся.

Маша кричала, плакала и буквально выла во сне. Поймав отголосок сна девушки, Ваня проснулся рывком, принявшись тормошить и будить свою самую любимую. Проснувшись, Машенька горько расплакалась, дрожа всем телом. На звук прибежала Варвара, все сразу поняв. Женщина сразу же обняла и юношу, и девушку, как-то очень быстро их успокоив.

— Память твоя проснулась, доченька, — вздохнула Варвара, гладя Машеньку по голове.

— Если проснулась, значит, это было? — тихо спросил Ваня. — Когда?

— Это было очень давно, деточки, — объяснила женщина. — Выша психика, сердце, голова не справлялись, поэтому стали пятилетними, но…

— Но в шестнадцать все возвращается, — что-то вспомнил юноша, он был очень начитанным. — Значит и мое?

— И твое, сыночек, и твое, — вздохнула Варвара.

— Спасибо тебе, мамочка, — сквозь слезы проговорила Машенька, все сразу поняв. — За эти счастливые годы спасибо!

Память возвращалась, мучая Машу, а потом и Ваню ночами, но она оставалась именно в снах. Пусть спалось страшно, иногда даже очень, но вот днем была их семья — все Биденки, и приехавшая тетя Алена со своей семьей. Тетя Алена называла Машеньку «мамой», рассказывая о том, как оно было на самом деле, отчего сны переносить стало легче. Страх был только во сне, нет, конечно, девушка стала серьезней, видя все ужасы, но…

Стоило открыть глаза, и Маша оказывалась среди тех, кто ее любил. Искренно, беззаветно, как только и можно любить ребенка. Во сне приходил серый барак, но даже там, в том ужасе, она помнила, что это прошло и больше никогда-никогда не повторится. Не повторится!

— Знаешь, мне не страшно, — проговорила девушка, открыв глаза после последнего сна. — Грустно, плакать хочется, но я не боюсь, потому что у меня есть ты.

— А у меня есть ты, — улыбнулся ей Ваня, пройдя в снах свою историю. — А еще есть мама и папа, дедушка с бабушкой и много-много родственников.

— А еще — наша страна… — прошептала Маша. — Во сне иногда очень страшно, просто до визга, но вот…

— Я тебя люблю, — абсолютно искренно произнес юноша. — Просто невозможно выразить, как.

— Я тебя тоже люблю, — улыбнулась ему девушка. — И тоже… А завтра у нас, между прочим, что?

— Ка-ни-ку-лы! — воскликнул Ваня, искренне радуясь тому, что сны закончились. Юноша как-то очень хорошо понял это — больше снов не будет. Память в этих снах была яркой, но все-таки, ничто не мешало помнить о том, что такого больше не будет.

— Мне кажется, все-таки, что сны были не такими ярками, какой была реальность, — задумчиво произнесла Маша. — Как сквозь мутное стекло.

— Это уже ты сама, доченька, — папин голос заставил улыбаться.

Маша не забыла страх и ужас лагеря, но она каждую минуту в тех страшных снах помнила — она не одна и если будет очень страшно, то придет ее Ванечка, появится папочка, улыбнется мамочка, прогоняя ужас. Нет, она ничего не забыла, она просто уже не боялась, совсем не боялась того, что вот сейчас, в любой момент…

Глава 21

Сидя на скамейке во дворе дома, тезки говорили о прошлом и будущем. Иван рассказывал Ване про то, как прошла его жизнь после того, как он стал Гарри, а Ваня слушал. Одно было непонятно мальчику — за что девочку, Машу, провели через этот ужас? И вот тогда Иван объяснил о Дамблдоре, о том, что делали из юных магов и как сложно оказалось все исправить, перевоспитать искренне считавших себя правыми детей. Маша в разговоре участия не принимала, она просто прижималась к своему юноше, закрыв глаза.

Внезапно двор будто выцвел, став каким-то призрачным, отчего девушка вздрогнула. Она помнила теперь многое, скорбя по тем, кто не дожил, но, тем не менее, в ее душе не было страха. Перед двумя молодыми и одним пожилым человеком появилась ничуть не изменившаяся женщина в черном. Мягко улыбнувшись, она создала себе удобное черное кресло, с удобством усаживаясь напротив людей.

— Гарри Поттеру нужно было почувствовать тепло и научиться ненавидеть, — объяснила эта женщина, — без него Гермиона Грейнджер просто не выжила бы.

— А ее поместили в лагерь, чтобы она увидела Дамблдора? — поинтересовался все понявший уже Ваня, прижимая к себе чего-то испугавшуюся Машу.

— Я дура была, — призналась девушка. — Не понимала сути того, что происходит в Хогвартсе.

— Да, девочка, ты права, — кивнула Смерть. — Без этого понимания, ты не смогла бы осознать всего ужаса происходящего.

— Но зачем это было? — не понял Иван. — Дети же…

— Ты спас свою страну, — объяснила женщина. — Это хорошо, потому что альтернатива так себе, Гарри спас свою девочку, а она спасла мир.

— Что значит «мир»? — удивилась Машенька.

— Смотрите, дети, — тяжело вздохнула Смерть. — Вот мир, которого не будет.

Перед людьми побежала история… Забитый озверевшими родственниками Гарри Поттер, труп которого обнаружили на городской свалке, впрочем, Вернона это не спасло. Умершая в душе, а затем и в реальности Гермиона Грейнджер — не выдержало сердце очередного пыточного. Дамблдор, сумевший сделать то, что планировал, но ошибшийся в конце. Какой-то «Лорд», убивший «Великого Светлого», установивший свои порядки, и… концлагеря для магглорожденных, но в реале, порабощение магглов и, как результат, всеобщая война. Замерев, почти не дыша, девушка смотрела на встающие гигантские грибы по всему миру, ядерный гриб над Хогвартсом…

— Если бы не Маша, — произнесла женщина в черном. — Вы так и нашли того, кто проводил опыты в лагере, аккумулируя силу детей. Если бы не Ваня — она бы погибла.

— А если бы не я, — проговорил Иван. — То спасать детей было бы просто некому, я помню…

— Да, Иван, ты изменил мир, — кивнула Смерть. — Он, возможно, не стал добрее, но точно стал лучше и стабильнее.

— Значит, все это было не зря? — спросила Машенька, но ответил ей Ваня. Одним только поцелуем ответил.

— Эта история стала возможна только потому, что где-то давно существовал такой пастушок, — улыбнулась женщина в черном. — А в совершенно другой стране, полвека спустя, двое садистов, сошедших с ума на почве ненависти к волшебникам, убивали ни в чем не повинного мальчика.

— А мои родители? — тихо спросила Машенька, когда-то бывшая Гермионой Грейнджер.

— А твои родители… — Смерть вздохнула. — Их, конечно, заколдовали, чтобы не мешали магам, но они и сами были не самыми правильными людьми.

— Были? — спросила девушка.

— Были. — не стала ничего объяснять женщина, и Маша кивнула, принимая это.

Давно уже ушла объяснившая все Смерть, ушел в дом Иван Енакиев, а на скамеечке сидели в обнимку Маша и Ваня. Они вспоминали прошлое, каждый свое, пытаясь оценить, стоило ли оно всего того, что удалось исправить и понимали — стоило. Ради того, чтобы не случилось мировой войны, чтобы не повторялись лагеря, чтобы не плакали сироты — стоило.

— Значит, правильно все, — поняла Маша. — Это было действительно надо, просто необходимо.

— Конечно, правильно, — улыбнулся ей в ответ Ваня. — Хотя я бы тебя от такого опыта уберег. Можно же было меня вместо тебя…

— Ну, значит, нельзя было… — девушка потянулась губами к юноше, прерывая разговор. Они были друг у друга, что оказалось самым главным. Где-то в Британии обрел родителей Избранный и больше не плакала беловолосая девочка, но молодые люди просто не знали ни самой Британии, ни происходящего там. Им это было неинтересно.

— Маша! Ваня! Вы где? — раздался голос мамы, зовущей молодых людей кушать. Оторвавшись друг от друга, Маша и Ваня некоторое время смотрели в глаза друг другу, а потом юноша легко поднял девушку на руки, относя в дом. Они были вместе, едины. А еще у них были мамочка, папочка, Биденки и тетя Алена, звавшая Машеньку «мамой», ее семья и много-много друзей в огромной стране, обещавшей более не допустить такого ужаса.

Прошли годы. Долгие счастливые годы большой семьи. Маша, не вспоминавшая больше имя «Гермиона» и Ваня, навсегда забывший, что был «Поттером», выросли, выучились, став учителями. Казалось бы, путь Ване был в военные, но не расстававшиеся почти ни на минуту супруги решили учить. Злодеи ими не рождаются, а потому людей можно воспитать. Двое всегда любимых детьми учителей, внимательно смотрели на своих учеников, уча их быть добрыми — несмотря ни на что. И их ученики даже после выпуска не раз приходили к своим педагогам — чтобы в пояс поклониться. Ведь именно Мария Сергеевна учила детей сопереживать, рассказывая о далеких событиях так, как будто пережила их сама. А Ваня, тоже получивший свое отчество, учил мальчиков быть мужчинами, а девочек — самому важному в жизни любой девочки.

Их собственные дети также любили своих родителей, видя перед глазами живой пример того, как правильно. Пусть были неудачи, были поражения, но пережившие когда-то нечто намного более страшное, их родители не сдавались, в конце концов побеждая. Как победил само время зеленоглазый пастушок. И его навсегда любимая девочка. Потому что так правильно.

***

Закончилась очередная сказка. Это сказка. С лубочным Советским Союзом, с добрыми, понимающими людьми, со злодеями и уверенными в своей правоте магами. Как много таких историй существует… Когда-то давно, людей, особенно детей, мучили и убивали за то, что они «не такие». Одиннадцатого апреля десятки людей приезжают в Освенцим, Саласпилс, Дахау, Бухенвальд, Красный берег, Треблинку… Десятки людей, которые не согласны забывать. Которые детям и внукам говорят: «Смотрите, так было! Так было на земле! Смотрите и не смейте повторять!»

Взрослые люди и дети со слезами на глазах ходят по гулким баракам, смотрят в лица тех, кого не вернуть на за какие деньги. Кто убирал от боли и страха в этом самом месте. Они смотрят на тысячи пар обуви, очки всех мастей, тюки волос на фотографиях, иногда не в силах представить себе, что так было. Но кроме лагерей были и другие… десятки, сотни детей, затерянных в лесах, в партизанских отрядах, спасшихся и… не спасшихся. Тысячи воспитанников различных частей на фронтах — от санитаров до летчиков. Это нельзя забывать.

Дети, малыши и подростки — они дети. У них должны быть мама и папа, хлеб и молоко, голубое небо над головой, потому что они дети и так правильно. Мы никогда не забудем не только аппельплац,Плозадь на которой проводили ежедневную поверку заключенных лагерштрассеГлавная улица лагеря и мор-экспресс,Тележки для перевозки трупов мы не забудем голодные детские глаза, в которых уже нет детства, ужас и боль тысяч… Мы не имеем права забывать это. Помните и детям своим завещайте — помнить.

Пусть никогда не будут забыты эти глаза, полные ужаса, застывшие в немом вопросе: «За что?»