Зайчик и Клубника

Глава 1

Я шёл, вслушиваясь в собственные шаги, в хруст снега под подошвами ботинок, в дремучий и неслышный голос леса. Теперь он не привлекал меня, как раньше. Некогда близкий, казавшийся мне таким родным, он в одночасье превратился в царство вечного кошмара и холода, где обитали жуткие, кровожадные чудовища, а чувства безопасности и какого-то необъяснимого счастья, которые я испытывал, убегая в тёмные ночные чащи, бесповоротно сменились на постоянную настороженность и опасения. Каждый более-менее крупный куст, каждая неравномерно кривая тень теперь мне казалась оскалившейся волчьей пастью, любое корявое дерево - блеющим лесным ужасом, напоминавшим о даденном прошлой ночью обещании. Было невыносимо думать, что в скором времени мне придётся стать убийцей, а ведь всё равно придётся, как ни крути.

"Если я выполню договор, если всё же смогу принести тем монстрам мяса, то непременно возьму на душу один из тяжелейших грехов, которые вообще есть на свете - непременно стану убийцей. А если нет, то..."

Я нервно взглотнул и тут же заозирался по сторонам, будто бы забоявшись, что лес раздастся скрипучим, зловещим смехом, обнаружив испуг на моём лице. Мысль о том, что из-за меня могут погибнуть мои родные, вновь ледяным катком прошлась по мне, заставив всё тело вздрогнуть. Да, я не хотел никого убивать, но...

"Тоша, скажи, ты хочешь спастись?"

Передо мной вдруг всплыла лисья морда девочки, принявшей от меня имя Алисы.

"Мой милый, скажи, ты хочешь спасти свою сестру?"

— Да, — ответил я, на сей раз твёрдо и безэмоционально.

Она знала, о чём говорит. Перед моими глазами время от времени всё ещё возникала Оля, с тёмным, бесформенным и невещественным пятном вместо ног и живота. И пусть в итоге это и не было правдой, я не желал, чтобы было наоборот. Всё же, угроза моей семье леденила душу намного сильнее, чем страх собственной смерти или страх перед возможностью стать чьим-то палачëм. Но, даже если бы я решился на столь отвратительную вещь, как убийство, всё ещё стоял вопрос, кого принести в жертву? Ни Ромка, ни Бяша, ни тем более Полина на эту роль не подходили, а значит... Впрочем, закончить мысль мне не удалось.

Что-то металлическое с тихим эхом скрипнуло спереди меня и глаза невольно поднялись на источник странного шума, оторвавшись от созерцания ближайшего сугроба. Передо мной, прямо у дороги на повороте стоял Чёрный гараж. Неприятный холод пробежался по моему телу, сковывая его и не давая возможности пошевелиться, или, хотя бы, сомкнуть широко раскрытые веки. В одно мгновение мне показалось, будто бы кто-то невидимый с силой сжал меня, не желая, чтобы я скрылся, чтобы с криком убежал отсюда. В следующую секунду я осознал, что этот же кто-то насилу повёл меня прямо к воротам гаража, отпустив только тогда, когда я стоял к ним уже практически в упор. И вновь я замер, в нерешительности глядя на чёрную входную дверь, практически не ощущая собственных ног ниже бёдер. Ненадолго мне показалось, что гараж тоже замер, напрягся в ожидании, будто бы кот, стерегущий мышку.

Металлическая дверь ещё раз скрипнула, неприятно лязгнув по моим ушам. Постояв ещё немного перед воротами, я протянул руку вперёд, вместе с тем осознав, что страх, липкой смолой облеплявший меня с ног до головы ещё несколько минуту назад, внезапно куда-то исчез, уступив место пустоте, какому-то внутреннему неощущению самого себя. Было такое чувство, будто бы я совсем и не из мяса и костей сделан, скорее из ваты или, вообще, из воздуха, по какой-то причине ставшего тяжёлым.

Дверь вновь неприятно скрипнула и стоило мне только коснуться её, как она, словно сама собой, отворилась, открыв передо мной абсолютно чёрное ничего. Казалось, гараж, как будто бы он был разумным существом, приглашал меня войти внутрь, в чёрную пустоту, возвышающуюся надо мной, готовую накрыть меня с головой, поглотить без следа. Возможно, оно было бы к лучшему? Внезапно мне пришла мысль, что если я не смогу найти другого мяса, то, может быть, звери согласятся принять моё? Если я исчезну в их чревах, возможно, ни с Олей, ни с мамой и папой ничего такого и не произойдет?

Я шагнул вперёд. Каким-то образом мне ещё удавалось контролировать тело, отказывающееся повиноваться, желавшее убежать отсюда как можно скорее, не быть сожранным заживо стаей кровожадных монстров. Но это было необходимо. Через секунду я уже стоял на пороге гаража, пытаясь разглядеть хоть что-то впереди себя, но темнота, начавшая постепенно окружать меня, упорно не желала показывать мне содержимое помещения. Совершенно не чувствуя руки, я вслепую начал щупать стену в поисках рубильника и, задев несколько коробок и ещё какие-то предметы, наконец нащупал его. Прозвучал щелчок. Где-то за стеной загудел генератор и в глаза ударил свет, заставив зажмуриться, а после проморгаться. Когда же я привык к освещению, на деле не столь яркому, то вновь осмотрелся. Гараж, вопреки моим опасениям, оказался самый обыкновенный: у стен стояли стеллажи с инструментами, в углах заплесневелые коробки, канистры, тряпки, да накрытая брезентом машина. С плеч будто гора свалилась. Страх и внутренняя пустота мигом улетучились, уступив место чувству стыда и смятения. Эх, видел бы меня сейчас Ромка, так только у виска покрутил бы! Но, это ничего. Сколько раз надо мной смеялись в школе? Привык ведь.

Пожав плечами и ещё раз осмотрев гараж, - не пропустил ли чего важного, - я уже было пошёл на выход, но тут моя правая нога вдруг зацепилась за непонятно откуда взявшееся ведро и я с грохотом рухнул навзничь. Глухое эхо прокатилось по помещению, отражаясь от стен и крыши. Нецензурно выругавшись, я уже стал подниматься, как вдруг из-под брезента донëсся какой-то странный звук, как будто бы кто-то скулил. Мигом вскочив на ноги, я прижался к ближайшему стеллажу. Рука тут же нащупала какой-то продолговатый предмет и в следующую секунду он уже был выставлен передо мной. Это был заржавелый лом, плясавший в моей руке, как заводной. Я дрожал. Почему-то сейчас мне уже совсем не хотелось умирать.

— К-кто там, — неуверенно спросил я, ещё больше вжимаясь в стеллаж.

Ответом мне послужила тишина, перебиваемая тихим потрескиванием лампочки. Постояв ещё несколько секунд в нерешительности, я всё же начал движение к автомобилю. Шаг за шагом, на трясущихся от страха ногах, держа лом перед собой двумя руками, будто бы крест на молитвенном ходе.

Всё ближе и ближе. И вот он, автомобиль, накрытый брезентом, прямо передо мной. С трудом отняв руку от лома, я потянулся к чехлу, скрывающему машину от мира, и дёрнул его на себя. Ткань оказалась ничем не закреплена. Она упала прямо к моим ногам, являя на свет то, что закрывала от посторонних глаз и... Мой рот открылся от изумления. Под брезентом не было автомобиля. Вместо него передо мной появилась огромная, покрытая ржавчиной и какими-то странными чёрными пятнами, мясорубка. Когда-то мне доводилось видеть такие по телевизору в программе "От шестнадцати и старше". Они стояли на разных комбинатах и использовались для перемолки на фарш различных туш. Но что эта махина делала тут, в старом гараже, посреди леса?

Снова раздался странный жалобный звук. Кто-то или что-то издавало скулящие звуки внутри мясорубки, то ли от боли, то ли взывая о помощи. Всё ещё крепко держа в руке лом, я аккуратно поднялся на небольшой выступ, видимо, рядом с пультом управления, и заглянул внутрь. В огромном квадратном желобе, больше похожем на разинутую пасть монстра из ночного кошмара, сидела Катя. Её руки и ноги были связаны, колготки в нескольких местах порваны и заляпаны чем-то бурым, на лбу и коленях красовались ещё кровоточащие ссадины. Во рту был белый, в пятнах, кляп. Я встал, как вкопанный, таращась на Смирнову, словно на привидение. Судя по взгляду, она тоже была сильно удивлена моим присутствием. Но вскоре удивление в зелёных глазах сменилось страхом, вперемешку с надеждой. Она что-то промычала, я не понял что именно. Кляп мешал ей нормально говорить. Но даже без голоса, весь её вид кричал, молил о помощи.

— Катя, — тупо выдохнул я, не то вопрошая, не то констатируя факт.

И тут внутри меня что-то натужно щëлкнуло.

— Кать, погоди, я сейчас!

Кинув лом внутрь желоба, я схватил Смирнову под локти и дёрнул на себя, пытаясь вытащить из мясорубки, но она практически не двинулась с места. Её будто бы кто-то держал за ноги. Не понимая в чём дело, я потянул её ещё раз, пока Катя настойчиво мычала что-то нечленораздельное.

— Сейчас, сейчас, погоди. Я тебя выта... Ой!

Видимо, снег на ботинках успел растаять и я поскользнулся, потому что вдруг почувствовал, что мои ноги больше не стоят на выступе, а тело постепенно начинает падать. Отпустив Смирнову, я замахал руками, желая восстановить равновесие, и тут же мой локоть уперся во что-то. Повиснув на правой руке, я поспешил подняться.

— Фух! Чуть не...

Рычащий звук не дал мне договорить. Мясорубка внезапно ожила. Загудел механизм, приводя в движение шестерни и валы с ножами. Видимо, я локтем случайно нажал на какую-то кнопку! В ужасе от того, что наделал, я схватил Катю под плечи и потянул на себя изо всех сил, стремясь вытащить её из желоба, но что-то не давало мне этого сделать. Мясорубка будто затягивала её. Алчущие крови жернова адской машины пришли в движение. Я услышал сдавленный крик Кати, но не вблизи, а, словно, из далека, будто бы мне в уши вбили две огромные пробки. Снова потянул на себя, но и сейчас безрезультатно. Ржавый монстр медленно засасывал Смирнову, не желая уступать мне свою добычу. В бессильной злобе заорав матом, я со всей силы рванул одноклассницу вверх, но в этот момент машину сильно встряхнуло и подошвы моих ботинок соскользнули с выступа. Меня словно выкинуло в лязгающую пасть мясорубки. Я хотел удержаться от падения, попытался схватиться за край желоба, но не успел и моя правая рука угодила прямо между валов. Рукав куртки тут же начало тянуть вниз. А через секунду мои уши пронзил Катин крик. Переведя взгляд, я увидел, что ступни Смирновой медленно плывут между уже окрасившихся кровью валов, неумолимо тянущих её к себе, а сама она с ужасом наблюдает эту картину. Её крик был воплем отчаяния и боли, доносящимся сквозь кляп. Она дëргалась из стороны в сторону, словно в конвульсиях, пытаясь вырвать ноги из захвата железного монстра, но этим лишь усугубляла своё положение. Крикнув что-то нечленораздельное, я попытался встать, вырвать рукав из зубьев механического чудовища, но все было без толку.

"Это конец? Нет! Нет! Не может быть! Я не хочу умирать в этой вонючей штуке!"

Вдруг моя левая рука нащупала под ногой какой-то предмет. Лом - догадался я. И сразу же вытащил, подняв над собой, чтобы в следующую секунду вонзить его между жерновами. Резкий скрежет металла больно ударил по ушам. Мясорубка, будто раненый зверь, взвыла, загудела, залязгала своим механизмом, силясь стереть тонкий ломик в порошок и затем сразу же продолжить кровавое пиршество. Однако, лом каким-то чудом держал напор ощетинившихся ножами валов, давая мне несколько мгновений. Уперевшись коленями в пол, я снова рванул руку, желая освободить её от захвата зубьев. В какой-то момент ткань куртки не выдержала и начала рваться по рукаву, но тут лом стал издавать хрустящие звуки. С таким звуком хворост трещит в пламени костра. Затем он вообще начал посвистывать, будто бы его резали под прессом. Катя не переставала истошно выть, ещё больше вбивая меня в панику. Кровь, хлещущая из ступней, уже заляпала её колготки и юбку.

Яснее ясного, что это был конец. Лом начал дрожать, словно готовясь сдаться, сломиться под напором безумствующей адской машины, жаждущей крови и страданий. А как только это случится...

— Да твою ж мать, отпусти, — взвыл я, будто раненый зверь угодивший в капкан.

Дёрнул на себя рукав. Ничего! Толстая ткань куртки отказывалась рваться дальше. В отчаянии я схватил Катю за липкую от крови ногу и потянул вверх, надеясь вытащить хотя бы её, где-то внутри себя и понимая, что это уже бесполезно.

— Какого черта?

Резкий голос заставил на мгновение остолбенеть. Кому ещё понадобилось лезть сюда? Через пару секунд сзади меня раздался громкий звук. Кто-то с силой ударил мясорубку. В этот же момент лом окончательно сложило пополам. Верхняя его часть, торчавшая между жерновов, отлетела в угол желоба, нижняя же оказалась в урчащем чреве металлического чудища. Свободная теперь ото всех препятствий, машина смерти тут же принялась за свою жатву. Валы снова провернулись, ещё сильнее сдавив Катины ноги, но тут раздался скрип, чем-то походивший на хриплый стон. Мясорубка задрожала. Жернова резко сбавили обороты и вскоре совсем остановились.

Тяжело дыша, я непонимающе смотрел на зубья валов, все ещё державших меня за рукав. Почему они остановились? Их кто-то выключил?

— Петров?

Вновь раздавшийся мужской голос заставил обернуться. Надо мной стоял Тихонов. На лице старлея перемешавшись застыли ужас и непонимание.

— Что... Здесь...

— Помогите, — чуть ли не плача крикнул я.

С секунду милиционер ещё смотрел на меня, затем развернулся к пульту управления и быстро ткнул какую-то кнопку, затем дёрнул какой-то рычаг. Механизм вновь загудел и я уже хотел крикнуть что-то про ум Тихонова, но тут жернова начали медленно крутиться уже в обратном направлении. Старлей взял Смирнову под локти и потянул на себя, потихоньку вытаскивая её ноги из капкана мясорубки. Машина будто отплëвывала свою добычу. Рукав мне удалось вытащить самому. Его словно пережевала и разодрала в клочья беспокойная собака. Освободив руку, я попытался встать, но ноги не желали держать меня. Только сейчас я почувствовал, что всё тело сильно дрожит, словно пружина, которая только что распрямилась после долгого сжатия, а правая рука совсем онемела. Опёршись на край желоба левой рукой, я кое-как встал на колени и выглянул наружу.

Тихонов стоял на коленях, склонившись над Катей. Его спина закрывала ноги Смирновой, но остальное туловище было видно. Её кожа была совсем белая, лицо искривляла гримаса жуткой боли. Из глаз постоянным ручьём текли слезы. Она походила на рыдающего призрака.

— Ты ранен, — спросил старлей, повернув ко мне голову.

— Я? Нет...

Мой голос дрожал.

— Тогда выползай сюда. У неё сильное кровотечение, нужно ноги пережать. Давай быстрее!

Голос Тихонова тоже дрожал. Не сильно. И не так, как у меня.

Собрав последние силы, я кое-как поднялся на ноги и вылез из желоба. Когда я подошёл, милиционер уже встал и убрал в карман что-то, что напомнило мне Ромкин нож, только меньше, а затем снял со штанов пояс.

— Ты свой тоже снимай. Сейчас жгуты сделаем.

Я послушно расстегнул пряжку ремня и торопливо вытащил его из петелек джинсов. В это время Тихонов вновь склонился над Катей, но в этот раз его спина не загораживала её ноги, больше теперь походившие на подëргивающиеся недоделанные палки колбасы. В помигивающем свете лампы ступни Смирновой казались кровавым месивом. Рваные колготки скрывали некоторые детали, но я был уверен, что её пальцы, все до единого, переломаны. Было больно смотреть на эти увечья, но я не мог отвести глаз. Да и какой смысл? Даже, если зажмурюсь, звук ведь все равно не выключить. Не выключить стонов и судорожных всхлипов, уже не сдерживаемых грязным кляпом.

Тихонов аккуратно взял Катину ногу, обернул её своим поясом и застегнул, туго сжав лодыжку. Катя несколько раз слабо дëрнулась, её лицо ещё больше скривилось, а с губ вырвался особенно громкий вздох, резанувший уже не уши, а, казалось, саму душу.

— Больно, — прохрипела она, не в силах больше кричать. — Больно...

— Потерпи немного. Антон, давай его сюда!

Я протянул старлею ремень, который тут же оказался на другой ноге Смирновой. Затянув последний импровизированный жгут, Тихонов встал и то ли с тревогой, то ли с грустью глянул на Катю.

— Бледная какая. А я-то без бобика! А если её на таком морозе без одежды тащить...

— Давайте я куртку дам! Она и по размеру подойдёт, и нести легче будет!

Я сам не понял, зачем это сказал. Наверное, глупо было сейчас строить из себя самоотверженного героя, но какое-то тупое ощущение настойчиво твердило: "именно так, и никак иначе!".

— Тогда кутай её, только быстро, — отрезал лейтенант, к моему удивлению не ставший возражать. Только глянул на меня так, будто я только что прочитал его мысли.

Быстро стащив с себя пуховик, я принялся надевать его на Катю, пока Тихонов держал её в сидячем положении. Тут же в кармане обнаружились трижды мною забытые шерстяные варежки, которые немедленно оказались на ледяных руках Смирновой. Довершила процесс шапка с надписью "Спорт", натянутая мною однокласснице практически на глаза. Закончив с её утеплением, мы оба встали. Старлей взял Катю на руки и направился к выходу. Я шёл следом. На улице было холодно. Начался снегопад.

— Вот чёрт, - нахмурился Тихонов, -- только пурги сейчас не хватало!

Сбоку от меня раздался собачий лай. В свете внешней лампы показалась морда мелкой дворняжки, радостно тявкающей мне.

— Жулька, — удивленно воскликнул я, глядя на собаку, — а ты тут откуда?

— Это она меня сюда привела, — повернул голову лейтенант, уже успевший отойти от меня на некоторое расстояние. — Прибежала и ну лаять! Всё тянула куда-то, чуть штанину не порвала!

Он ещё с секунду подозрительно смотрел на гараж, после чего быстро двинулся по дороге, постепенно утопая во мгле. Катины ноги безвольно болтались у него на локте, как у большой тряпичной куклы.

— Не отставай, Петров!

— Д-да, сейчас!

Дверь гаража неприятно скрипнула, словно бы он напоминал мне о только что пережитом кошмаре. Жулька сердито зарычала, начала лаять на чёрную махину, но тут же жалобно заскулила и поспешила убраться к ближайшим кустам.

"Её что, лампочка напугала? Или она знает, что это за преисподняя?"

Я смотрел в след убежавшей дворняжке, мысленно благодаря её за спасение, как вдруг краем глаза заметил невысокую тень у ближнего от себя дерева. Хоть свет туда практически и не проникал, я точно мог бы сказать, что тень была темно-рыжей. Мои глаза немедленно рванулись на поиски непонятного явления, желая разглядеть его поподробнее, но кроме мутных очертаний деревьев ничего видно не было.

"Алиса? Но, как? Зачем?"

— Пацан! Ты там заснул?

Голос Тихонова доносился из непроглядного снежного мрака. Опомнившись, я бегом побежал следом.

— Бегу! Уже бегу!

До участка мы шли быстро. Мне часто приходилось переходить на бег, чтобы не отстать от старлея. Холод и ветер больно кусали уши и нос. Мне даже пришлось прикрыть их руками, чтобы хоть как-нибудь согреть. Может отдавать одежду Смирновой было не лучшей идеей? Но вот перед нами вырос милицейский участок. Жёлтые от света окна манили к себе теплом и уютом.

— Михалыч, — крикнул Тихонов, стоило только нам войти в здание, — ты где? Бегом сюда! В коридор откуда-то сбоку вышел тучный пожилой мужчина. В руках у него была чашка с чем-то горячим и какие-то листы бумаги.

— Что такое, — спросил Михалыч, глядя на старлея. — Ты... О боже мой! Костя, что с ней?

— Бегом Скорую вызывай!

Участковый на мгновение задумался.

— И аптечку сюда тащи. Нужны бинты с обезболом. Немедленно!

Пожилой милиционер ошалело смотрел на окровавленные Катины ноги. Затем спешно метнулся туда же, откуда пришёл и через несколько секунд до меня долетело: «Алло! Скорая?». Тем временем Тихонов аккуратно положил Смирнову на лавку, стоящую под окном, и попытался снять рваную ткань колготок пониже колен. Катя тут же задергалась и застонала.

— Больно! Хватит! Больно!

Милиционер ничего не ответил, лишь прижал её локтем к лавке. Вскоре в коридоре вновь появился Михалыч с оранжевым чемоданчиком и стаканом воды в руках. Под подмышкой у него была какая-то фляга.

— Держи, Костя, — сказал он, поставив стакан с чемоданчиком на лавку и протянув старлею металлическую ëмкость. Сам милиционер с явным беспокойством смотрел на Смирнову. — Ох, боже, бедная девочка!

— Что это? — поднял бровь Тихонов.

— Твой спирт.

Лейтенант перевёл взгляд с фляги на Михалыча, затем обратно, потом принял её из рук пожилого мужчины и откупорил.

— Доронин, держи-ка ты её покрепче, — сказал старлей, беря из чемоданчика какие-то таблетки и кусок ваты. Затем он склонился над Смирновой.

— А ты сейчас выпей вот это и потерпи, ладно? Постарайся не дергать ногами. Ты ведь сильная? Терпеть умеешь?

Катя нервно дёрнула головой, затем проглотила предложенные таблетки, запив водой. Дождавшись, пока Михалыч водрузит свои руки ей на плечи и убедившись, что она не будет сильно дергаться, Тихонов смочил вату спиртом и начал ею протирать ступни Кати.

— Ой, — заскулила Смирнова, — Ой, больно! Пожалуйста... Пожалуйста...

Она начала крутиться и всячески извиваться, пытаясь вырвать ноги из захвата лейтенанта, но тот был непреклонен. Закончив кое-как обрабатывать раны и сменив за этим занятием штук двенадцать кусков ваты, Тихонов достал бинты из того же чемоданчика и под аккомпанемент всхлипов и душераздирающих воплей принялся туго перематывать Катины ступни. Ткань сразу же окрасилась в красный, и даже, по окончании перевязки, кое-где выступали небольшие алые пятна. Старлей тяжело вздохнул, расстегивая оба ремня и вставая в полный рост.

— С этим, считай, покончили. Петров, этот, вроде, твой?

Он протянул мне мой ремень, одновременно поворачиваясь к Доронину.

— Михалыч, сколько сейчас в участке наших?

— Так ведь, я, Косорев и ты. Надежда уж часа два как ушла, а остальные...

— Проклятье, -- скрипнул зубами лейтенант. — Ладно. Бери сейчас Косорева и готовьте машину! Где он?

— Дрыхнет.

— Так разбуди его! Бегом!

— Да что случилось-то, Костя?

Доронин выглядел совсем растерянно.

— Я нашел его! Нашел нашего пациента! А даже, если не его, то его логово, уж точно. Да что ты встал, как вкопанный, ей-богу? Давай за Косоревым!

Всё ещё потерянно глядя на участкового, Михалыч все же кивнул и торопливо пошаркал дальше по коридору.

— Ах, да, — окликнул его старлей, будто бы о чём-то вспомнив, — у нас суп тот остался ещё?

— А? Ах, да! На кухне!

— Петров, — сказал Тихонов, беря полуживую Катю на руки, -- за мной.

Мы вошли в кабинет, находившийся в середине коридора. Внутри пахло сигаретным дымом и ещё чем-то непонятным. Посадив Катю на небольшую лавку, лейтенант повернулся ко мне.

— Значит так, Антон, пока мы не вернёмся, стереги Смирнову, понял? Закройтесь на ключ, на всякий пожарный.

Он ещё несколько секунд молча смотрел на меня, потом глянул на Катю.

— Изголодалась, поди? Да и ты, я думаю, от супа не откажешься?

— Я не голоден, — ответил я удивительно спокойным голосом. И тут же добавил, будто боясь, что Тихонов мне не поверит, — Я в школе поел.

Выдавив из себя скованную улыбку, участковый кивнул и вышел из кабинета, чтобы вернуться уже с тарелкой супа и с белой металлической чашкой, над которой вздымался пар.

— Проследи, чтобы она хотя бы чай выпила, — бросил мне старлей, спешно выходя наружу.

Хлопнула дверь. Через полминуты на улице глухо заревел мотор внедорожника, а ещё спустя полминуты стало совсем тихо. Как и просил старлей, я закрыл дверь на ключ, оставленный им на столе. Затем повернулся к Смирновой. Она всё также сидела на лавке, тупо глядя куда-то в пространство. Из её глаз тихо текли редкие слëзы. Особых вариантов тут у меня не было. Я подошёл к столу, взял кружку с чаем и аккуратно протянул ей, в безмолвном предложении. Катя не сразу обратила на меня внимание, но кружку приняла, хоть и не стала пить. Только сейчас стало видно, что варежек на её руках нет.

— Есть будешь, — произнёс я, сам не понимая, вопрос ли это был или утверждение.

Смирнова мотнула головой в жест отказа. Пожав плечами я сел рядом, с таким чувством, что чтобы я не делал, постоянно выходит какая-то лажа. Практически мёртвая тишина, разбавляемая лишь мерным тиканьем часов, воцарилась в кабинете. Изредка цокот стрелок на циферблате дополнялся Катиными всхлипами. Краем глаза я отчётливо видел, что чашка чая дрожала в её руках, словно какое-то маленькое белое существо стремилось высвободиться из захвата её тонких пальцев, и дрожь эта передавалась от рук всему остальному телу.

— Ты как, — неуверенно спросил я, поворачиваясь к ней. — Всё ещё не отогрелась? Может, обратно варежки наденешь?

— Н-нет, — запинаясь ответила Катя, — всё хорошо...

Вновь повисла тишина.

— Антон...

— Да?

— С... Спасибо...

— Да ладно тебе. Тебе не меня, а Тихонова благодарить нужно! Если бы не он, мы там оба...

Я не стал договаривать. Мы вдвоем отлично понимали, что было бы с нами, если бы старлей не пришёл нам на выручку: фарш для котлет, да очередная серая фотография с моим изображением, с надписью "Пропал ребёнок".

Однако, сейчас меня волновало иное: та тень, что мелькнула меж сосен, когда мы выходили из гаража и вслед за которой убежала дворняжка. Я точно мог бы сказать, что она была рыжая или около того. А сколько существует на свете вещей рыжего цвета у которых в друзьях водится Жулька? Неужели Тихонова привела к нам Алиса? Если так, то зачем ей это? Не лучше ли было оставить нас с Катей умирать в грохочущем чреве железного монстра? Зачем ей было спасать нас?

Из раздумий меня выдернул очередной судорожный всхлип Кати. Он был громче остальных. Повернувшись в её сторону, я увидел, что она опять плачет, силясь сдержать в себе очередную истерику.

— Катя, ты...

Она не дала мне договорить.

— Антон, — просипела Смирнова сквозь слезы, — почему ты полез спасать меня?

Этот вопрос застал меня врасплох. А ведь и правда, почему? Если вспомнить, сколько всего вытворяла Катя в школе, сколько дряни она наговорила одноклассникам в мой адрес совершенно логично было бы предположить, что я, как минимум, не стану рисковать своей жизнью ради её спасения. Однако же, я рисковал, и даже когда мой рукав зацепился за зубья мясорубки, я пытался вытащить Смирнову. Что же тогда, в гараже, на меня нашло? Приступ храбрости, благородства или чистого безумия? А может всё вместе?

— Я....

Я прокашлялся в кулак, стараясь собрать разрозненные мысли в одну охапку.

— Я не знаю. Может, это просто было по-человечески? Папа поступил бы также.

Ответом мне был новый приступ рыданий.

— По... Ч-человечески?

В Катином взгляде промелькнуло что-то зловещее, что-то безумное.

— По-человечески с такой как я? Не смеши! С такой, как я, нельзя, невозможно просто как с человеком! Я не верю. Не верю, что ты просто так полез меня спасать! Это не правильно...

— Катя, ты чего? Тебе никто ничего не... Ты обычная девочка! Самая обычная! И ненавидеть тебя никто не ненавидит!

— Да неужели!?

Катя подняла на меня мокрые от слез глаза.

— Ты думаешь я не знаю, как меня в школе называли? Думаешь, я не слышала? "Стерва", "Гадюка драная", "Сучка"...

Она резко отставила кружку на стол, расплескивая половину её содержимого на пол, затем вцепилась в мой свитер, всё также глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Я не такая, Антон, — практически прокричала Смирнова, попытавшись встряхнуть меня, но из-за слабости в руках у неё это вышло неважно. — Я не хочу быть такой. Я не хочу! Но я не могу по иному! Поняв, что трясти меня у неё не выходит, Катя уткнулась своим заплаканным лицом мне в грудь, сбивая мою шапку себе на затылок. Я начал чувствовать, как её горячие слезы начинают жечь мне грудь сквозь свитер.

— Я должна, — продолжила она говорить, постоянно прерываясь на очередной судорожный всхлип, — просто обязана всегда быть сильной! Перед тобой, перед классом, перед мамой, перед всеми! Любой ценой! Всегда должна быть лучше остальных, умнее, смелее! Это всё только ради мамы. Ради того, чтобы мама мною гордилась, понимаешь, Антон?

Катя вдруг смолкла и теперь лишь плакала, всё также упершись лицом мне в грудь. И тут она вновь подняла на меня мокрые, расширенные и раскрасневшиеся от истерики глаза, выражавшие буквально всю ту боль, всё то отчаяние, что хранились в её маленьком сердечке всё это время. На мгновение я заметил в них ещё кое-что: какую-то странную решимость, будто бы только что Катя решилась на что-то, что давно хотела сделать.

— Антоша, — тихо просипела она, практически переходя на шёпот, — я люблю тебя!

Такое неожиданное заявление окончательно повергло меня в шок, заставляя изумленно посмотреть на одноклассницу. Катя меня любит? Та самая Катя Смирнова, что с самого моего первого дня в школе постоянно говорила про меня только самое плохое? Та самая Катя Смирнова, что всё время делала мне самые разнообразные подлости, как тогда, с журналом, вот эта Катя меня любит? Немыслимо! Это было больше похоже на очередную подлую шутку, нежели на что-то, хотя бы отдалённо, похожее на правду, и на секунду я представил, как Катя неожиданно отталкивает меня, заливаясь своим обычным злобным смехом, а из-за стола, из-за часов и из тёмного угла под окном выглядывают мои одноклассники, строя мне дебильные рожицы и улюлюкая на весь кабинет. Но мгновение спустя я понял, что никто из-за часов не вылезет и что Смирнова сейчас совсем не шутит, ведь в таком состоянии шутить было просто невозможно.

— Относись к этому как хочешь, — вновь раздался голос Кати. Она всё ещё смотрела на меня. — Лучше всего просто забудь. Просто не верь мне! Но я не могу больше молчать! Я хочу, что бы ты это знал! Я люблю тебя, Антоша!

Её голос, от слёз и без того хрупкий и тонкий, стал ещё сильнее дрожать, заставляя хозяйку постоянно делать паузы в предложениях.

— Я не хотела, чтобы это кто-то знал. Не хотела, чтобы это вообще было правдой! Я боялась этого, хотела забыть всё, забыть, что ты вообще есть! Я только из-за этого постоянно говорила про тебя гадости, подставляла тебя. Думала... Я думала, что если тебя будут ненавидеть все, мне будет проще тебя забыть, но я ошибалась! Я только делала всё ещё хуже! Ты меня теперь ненавидишь, в школе все отвернулись...

Катя вновь спрятала лицо в свитер, а её руки наконец разжали свой захват и безжизненно опустились мне на колени.

— Я никому не нужна, — прошептала она, сотрясаясь мелкой дрожью. — Никому. Бесполезная слабая девчонка...

— Неправда, — воскликнул я, хватая её за плечи и поднимая на один с собой уровень. — Ты совсем не права, Катя! Ты много кому нужна! У нас пол класса хотела тебя искать, только объявление повесили. А мама твоя? Лилия Паловна чуть с ума не сошла, когда ты пропала! Да и мы с Ромкой тебя искали.

Я глянул в Катины глаза со всей серьёзностью, на какую только был сейчас способен.

— Ты всем нужна, — сказал я ей прямо в лицо. — И ты совсем не слабая девочка! Ты одна из самых сильных людей, кого я знал. И хватит плакать, я тебя прошу. Не порти образ.

— Антоша, я...

— Ничего. Всё в порядке.

Катя всё ещё сильно дрожала, будто бы её мучила лихорадка, и судорожно дышала, но плакать прекратила. По крайней мере мне так показалось.

— Х-хорошо... Постараюсь.

Попытавшись улыбнуться, я достал из кармана штанов носовой платок и вытер её слёзы, попутно убирая прилипшие золотистые волосы с её лица.

— Ну, вот. Теперь ты на себя похожа.

В ответ Катя лишь шмыгнула носом, отводя взгляд в сторону окна и протирая разорванным рукавом куртки всё ещё влажные глаза. И вдруг она обхватила мои плечи своими озябшими руками, вновь прижимаясь ко мне, уже в объятиях. Я, в который раз за этот вечер шокированный происходящим и не совсем отдавая себе отчет, обнял её в ответ, чувствуя прерывистое горячее дыхание, жар, исходивший ото лба, дрожь её тела. Я чувствовал исходившую от неё слабость. Через несколько секунд Катя, будто бы не в силах больше держаться за меня, сползла вниз, положив голову мне на бедро. Шапка совсем уже слетела с её головы, повиснув на растрёпанной косе. Немного помедлив, я не нашёл более лучшего варианта действий, чем начать гладить Катины светлые волосы, сдвигая их с лица на затылок, время от времени расчесывая спутавшиеся локоны.

— Кать, у тебя жар, — заметил я, приложив ладонь к её лбу.

Она ничего не ответила, лишь сильнее сжалась в комочек, прижимаясь ко мне. В какой-то момент Катя показалась мне замерзшей кошкой, стремящейся прижаться к чему-то тëплому и ласковому. Почему-то такая мысль вызвала у меня на лице улыбку, которая, впрочем, быстро прошла, стоило мне только позволить себе задуматься над своими же словами: сказал ли я правду, когда уверял Катю в том, что она всем нужна, или в том, что она сильная? Скорее нет, чем да. По большому счету она была нужна только Лилии Паловне, в школе на неё явно всем было всё равно, если не хуже. А что же на счет сильной? Мог ли я называть сильной ту, что демонстрировала свою силу унижая более слабых, подобно тому, как это делал Семён? Нет! И, надо отметить, в способах демонстрации собственного "я" они были почти идентичны. Тем не менее я сказал Кате именно это, и лишь потому, что она нуждалась в этих словах. Пускай я, от части, и соврал, но даже так ей стало легче, а значит, в чём-то я, всё-таки, был прав.

Так прошло некоторое время, точнее сказать никак не получится. Я всё гладил Катины волосы, а мои глаза уже довольно давно смотрели на циферблат часов, висевших над входной дверью, на их цокающие стрелки, которые своим боем то ли напоминали мне о скором свидании с настоящим адом, то ли, напротив, пытались взбодрить меня, настроить на решительные действия. В прочем, никакой моей решимости не хватило бы, сойдись я раз на раз с любым из лесных чудовищ, не то, что со всеми разом.

От тяжёлых мыслей о, весьма вероятно, скорой и довольно жуткой кончине меня отвлекла Катя, вернее урчание в её животе.

— Кать, — сказал я, переводя взгляд с часов на светлые локоны одноклассницы, — может, всё-таки, поешь?

— Я не хочу, — пробурчала в ответ Смирнова, ещё сильнее скукоживаясь и неприятно морща лицо. — Говорила же, что аппетита нет.

Видимо, её желудок был совершенно иного мнения. Он продолжал недовольно урчать, требуя насыщения пищей, будто был отдельным живым и разумным существом. Хищником. На мгновение перед глазами опять всплыла глухо рычащая мясорубка, окрапленная ржавчиной, кровью, с сидящей в ней связанной Катей, и я немедленно замотал головой, стараясь отогнать назойливое видение.

— Катя, не капризничай! Организму нужна энергия, а то ещё сильнее болеть начнёшь! Давай, хотя-бы пару ложек съешь, а потом попробуй поспать. Тебе полезно будет.

Пробурчав в ответ что-то невнятное и с явным недовольством, Катя всё же поднялась, держась при этом крайне неуверенно, убрала оставшиеся волосы за уши, пододвинула к себе тарелку и дрожащей рукой взялась за ложку. Сразу же стало ясно, что Катины руки не шибко-то слушаются хозяйку: ложка, стоило только ей оказаться вне тарелки, начала трястись так, что её содержимое довольно быстро начало выливаться обратно. Смирнова удрученно глянула на свою конечность, будто бы поражённую болезнью Паркинсона.

— Слушай, — сказал я пододвигаясь ближе, — давай...

Я сам не понял, как мне взбрела в голову эта дурацкая мысль. С другой стороны, сама себя Катя, будучи в таком состоянии, явно бы не накормила, так что выбор у меня был невелик. Наконец , собрав мысли и чувства в кулак, и стараясь не замечать проступивший у меня на щеках румянец, я довершил фразу.

— Давай я тебя... Покормлю.

— Что?

Катя уставилась на меня в недоумении. В её глазах, в изящно изогнутых ресницах, да и на всëм остальном лице читалось крайнее удивление, а я лишь нервно сглотнул, понимая, насколько неловкое это было предложение. На секунду я даже отчётливо представил, как Катя громко посылает меня по всем известным ей адресам, одевая мне на голову тарелку с супом и выбегая из участка обратно в лес, к его ужасам, скрытым в тенях деревьев. Да, это было бы в её духе, даже если учесть, что сейчас она вряд ли бы выбежала хоть куда-нибудь. Но вместо стереотипной истерики Катя лишь покраснела, сменив удивление во взгляде на крайнюю степень радости.

— Да, — громко воскликнула она, чуть ли не подпрыгнув, однако тут же осеклась, сменив тон на намного более привычный всем, кто знал её до исчезновения. — Ой, в смысле, можешь попробовать, если руки откуда надо растут. Меня такая перемена в её тоне, почему-то, развеселила, в особенности из-за того, что, буквально, только что она признавалась мне в любви, а сейчас общалась так, будто бы мы который раз пересеклись в школе, а не сидим в милицейском участке, час назад чуть не съедёные ржавой мясорубкой. Не успев сдержаться, я прыснул.

— Чего смеëшся, — возмутилась Катя, делая недовольное личико и ещё больше краснея. — Я что-то смешное сказала?

— Нет, — ответил я, стараясь убрать улыбку с лица, что выходило у меня скверно, — нет, ничего. Просто одну Ромкину шутку вспомнил.

— Он умеет шутить?

— Эм... Знаешь... Иногда.

Ещё немного помедлив, я наконец взял ложку, зачерпнул в неё бульон с кусками мяса и поднес к Катиным губам, готовясь в любую секунду провалиться сквозь землю от собственных действий.

— Ну... Давай, ешь, что-ли.

Я заметил, что не один я всё ещё чувствую неловкость от собственных действий: Катя продолжала краснеть, нервно теребя кончик косы тонкими пальцами. И всё же, угукнув, она быстро сомкнула свои губы, заключая ложку в некоторое подобие капкана, и тут же сглатывая всё её содержимое. При этом, глаза Смирнова, зачем-то, держала закрытыми. Секунду спустя Катя вновь открыла рот, явно требуя продолжения кормешки, и, повинуясь желанию голодающей, я приложил к её губам новую ложку с бульоном. В этот момент Катя начала напоминать мне маленькую Олю, которую мне также приходилось кормить с ложечки, когда она начинала капризничать и отказывалась есть мамин суп или запеканку. Тогда я был вынужден идти на разного рода ухищрения, вроде того, что гипнотизировать сестру хлопаньем собственных губ, будто бы играя с ней, и, подловив удачный, момент вставлять ей ложку в рот. Это было давно, ещё до переезда, но то время я помню, до сих пор, довольно чётко.

За мыслями об Оле и нашем беззаботном городском детстве я не заметил, как Катя съела весь суп. Всё-таки правду говорят, что аппетит приходит во время еды. Облизнув губы, Смирнова как-то странно глянула на пустую тарелку.

— Я и не думала, что простая похлебка может быть настолько вкусной, — сказала она, глянув на меня.

— В каком смысле, — удивленно спросил я.

— Ну, я в принципе супы не люблю, по этому мама их не часто готовит. Я больше люблю более сухую пищу, если так вообще можно сказать.

— А я вот суп люблю. Мне с Олей мама его часто готовит.

Про то, что что-то кроме супов и манной каши с комочками в нашем доме, в целом, не часто готовили, я решил не упоминать.

— Понятно.

Какое-то время Катя ещё сидела, поочерёдно глядя то на угол стола, то на дверную ручку, но вскоре глубоко вздохнула и положила голову мне на плечо.

— Антош, — сказала она ласковым и усталым голосом, — можешь ещё меня погладить по голове?

Я, в этот раз не сильно задумываясь, положил ладонь на её пшеничного цвета локоны и машинально начал гладить их, хотя даже в таком состоянии умудрялся сохранять какую-никакую нежность, по крайней мере Катя недовольства не выражала. Мысли же мои вновь вернулись к лесу и его обитателям. Отведённого рогатым чудовищем времени оставалось не так уж и много, от силы два с половиной часа, а требуемого мяса я так и не нашёл. С другой стороны, на моей стороне, как никак, была Алиса, а это уже хоть что-то. Но вступится ли она за меня и в этот раз, или будет стоять в стороне, наблюдая за мучительной смертью меня и моих близких? Тут я вдруг понял, что совершенно спокойно рассуждаю про собственную смерть, да и про смерть в принципе. Совсем недавно такие мысли повергали меня в тревогу и отчаяние, но сейчас я мог судить об этом с такой же лёгкостью, как о прогулке с Алисой после школы. Что же со мной стало? Неужели близость собственной кончины в жерле лязгающего заострёнными валами монстра так на меня подействовала, или дело здесь было совсем в ином, в том, что сидело внутри меня, что тяготело к лесу и к его тайнам? Я вздохнул, понимая, что ответа я, скорее всего, так и не получу.

За очередным витком размышлений я почти проглядел тот момент, когда голова Кати сползла с моего плеча вниз, заставляя меня поддержать её второй рукой за плечо. Судя по мерному сопению, она успела задремать, так что я аккуратно положил её голову себе на колени, словно на подушку, продолжая поглаживать по лбу. Всё это было похоже на очень странный сон, на ведение, насланное каким-нибудь волшебником, но оно было настолько реальным, что хотелось верить во всё происходящее, даже не смотря на некоторую его абсурдность.

Тем временем в коридоре послышался топот нескольких пар сапог...

(Типа, конец, ибо дальше автору писать лень. :3 )