Зарисовки в заморозке. (Фанфы и не только)

Калейдоскоп - ч. 1 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

Калейдоскоп Зимнего Блэка

(Марвел + ГП)

Из Зимнего Солдата в Регулуса Блэка

Тут есть: Джен

Баки Барнс, Барнс Баки!Регулус Блэк, Регулус Блэк, Стив Роджерс, Брок Рамлоу, Вальбурга Блэк, Том Марволо Реддл, Северус Снейп, Антонин Долохов, Беллатрикс Лестрейндж

Метки: AU Блэкигуд Верность Волдигуд Дружба Мифы и мифология Нецензурная лексика ООС Обоснованный ООС Отклонения от канона Родомагия Темная сторона (Гарри Поттер) Чистокровные AU (Гарри Поттер) Элементы гета Элементы дарка Элементы драмы Элементы психологии т Элементы юмора / Элементы стёба

Описание:

Танос щелкнул стразиками. Зимний Солдат благополучно помер, успев даже порадоваться настоящей свободе. Только не срослось, у магии Древнейшего и Благороднейшего Рода другие планы...

Примечания:

Пока миди, а там... хз Я за темную сторону! Пожалуйста, здесь НЕТ слэша. Совсем НЕТ. Я, честно говоря, устала, что тут направленность путают по всем фэндомам. Работа о другом, о дружбе и верности (без сексуального подтекста).о долге, т.е. о других эмоциях, не о сексуальных.

Калейдоскоп Зимнего Блэка

Очередное утро в Ваканде.

Джеймс проснулся сам, чувствуя учащенный пульс от ночного кошмара. Посмотрел в потолок спальни, почти физически ощущая внимание скрытых камер. Эти ощущались иначе, чем прошлые… новая разработка, наверное. Правда, на потолке их не было, и потому сейчас глаза выражали именно то, что и должны выражать, а не «страх» от кошмара, вбитого сценарием. Опустились веки. Сел с закрытыми глазами, провел рукой по волосам, незаметно проверяя собственные метки от ногтей, что оставлял собственноручно перед сном. То же самое проделал и языком по правой щеке, ибо ранки от зубов полностью заживают меньше чем за сорок часов. И если бы его усыпляли, то их бы уже не было.

Вывод: его не усыпляли; не обнуляли; не воздействовали (возможно). Да, лишь возможно, ибо такие ебнутые мозголазы, как Ванда, тут, в Ваканде, тоже были. Пусть и не того масштаба, но были.

И с ним работали. Он это чуял, как его Альфа чуял разнос у Пирса.

Еще один день…

Калейдоскоп прокрутился. С выраженным скрипом и треском осколки разноцветных зеркал сложились в новую картину.

Зимний открыл глаза.

Живые. Полные эмоций. Немного потерянные. Здесь и сейчас новый день проживал именно «Баки» Барнс, а не кто-то еще… из многочисленных осколков.

Душ и завтрак. Он устроился в плетеном кресле у озера с целой горой местных фруктов и соком. Оставленная вчера в кресле книга о современной философии потребления лежала чуть не так, как он оставлял ее почти ночью. Это можно было бы счесть случайностью, но не тогда, когда оставлял страницами к озеру, а нашел ими же к спинке.

Ни один мускул не дрогнул на лице, как и взгляд не задержался на книге, когда протезированные пальцы легко подхватили светлую обложку и опустили ее на столик, рядом с фруктами. Здоровая рука подхватила стакан с соком. Вкус апельсинов смыл привкус зубной пасты.

Джеймс растекся по креслу так, чтобы смотреть в небо сквозь листву местной разновидности пальмы.

Ему очень хотелось рассмеяться. И где-то глубоко внутри, так глубоко, чтобы даже мышцы пресса не напрягались, как и плечи, он действительно давился гомерическим хохотом.

Ему всегда, почти ежедневно, точно ежегодно и часто ежемесячно хотелось спросить у своих «хэндлеров», «создателей» и прочих «хозяев», какими глазами и с какими словарями они все читали инструкцию по Активу?

Как можно вести диверсионную деятельность, будучи при этом тупой машиной?

Как можно заниматься разведкой так, чтобы не растворяться в толпе? А ведь «робот» будет виден даже в компашке укуренных в хлам хиппи, что уж говорить про иные сообщества людей.

Как возможно быть киллером, будучи полностью оторванным от социальной среды «жертвы»? Да будь «Призрак» в реальности таким, каким Актива видели все, его бы убрали после первой же операции.

«Призрак» был признан лучшим убийцей всеми ведущими разведками мира, и при этом ни одного его хэндлера никогда не настораживало, как Актив может, выполнив миссию, тут же не быть в состоянии даже вымыться самостоятельно. «Призрак» устраивал кровавые перевороты, да и тихими не брезговал. Список задач, готовых им к реализации, согласно инструкции, был настолько внушительным, что Роджерс и четверти не вывез бы. Хотя нет, если светоча чести Стива поместить в его условия, он бы свихнулся окончательно за год. «Призрак» знал более двадцати языков, а ведь язык - это не просто слова, но и понятия культуры. «Призрак» умел управлять всеми видами техники. «Призрак» в совершенстве владел взрывным делом, а значит и химию понимал, да и с физикой был знаком. «Призрак» владел навыком хакинга на уровне программиста-практика, а не пользователя, как та же Шлюшка Романофф. «Призрак» умел подделывать документы практически любой сложности буквально на коленке и походя. "Призрак" обязан был содержать и чинить оружие в полевых условиях. Оказание первой помощи тоже было в списке умений "Призрака", как и ориентирование на любой местности...

Этот список можно было бы продолжать часами.

Без подобных знаний просто не стать "лучшим", сколько бы литров сыворотки не вкололи.

Список его обязанностей по "заводским" настройкам прокручивался, словно на планшете, в осколках зеркала где-то на самой периферии зрения. Барнс отметил это, как и всегда, когда вспоминал о директивах.

И как, скажите на милость, это состыковалось с тем фактом, что Актив все операции был, в глазах хэндлеров, то ли животным, то ли сумасшедшим, то ли ребенком по развитию?

Вот как этот парадокс должен был работать? Ведь та же Мэй из стаи Альфы была уверена, что он и побриться самостоятельно не в состоянии. Ага, вчера, значит, мозги были охранника изображать, чтобы до цели добраться, а сегодня уже всё - откат до трех лет отроду, а то и до планки обезьяны.

Новая рука медленно перелистывала страницы, пока зрачки заученно скользили по строчкам. Все наблюдатели должны быть уверены, что "робот" медленно исцеляется, почитывая современную литературу, купаясь в озере и питаясь свежайшими фруктами.

Джеймс Барнс должен был признать, что крайние его "владельцы" оказались почти людьми. Ему починили руку, сделав ее удобнее и легче. А то, что за это он тренирует "воинов" гвардии Ваканды, так это же "по-дружески", как выразился Т'Чалла. И совсем неважно, что бойцы слишком похожи на СТРАЙК на минималках, а Т'Чалла все чаще хочется посоветовать большое кресло, как у Пирса и черный плащ, что так любил его лысый ставленник.

Двуличный лицемер.

А впрочем, - Барнс снова перелистнул страницу, - уж не ему злиться на чужую подлость, ведь личностей, как и масок к ним, у него много больше, чем у местечкового "монарха" в резервации. Желание же получить за меньшее много больше - это... привычно, да.

И все же, Барнсу было смешно. Он родился в очень забавном мире. А осознание того, что его смех никто никогда не услышит и не поймет, делало его жизнь еще смешнее.

Нынешняя клетка, в отличие от прошлых, больше походила на просторный вольер. Вакандцы, с их царственной семейкой во главе, были весьма вежливы. Ему выделялся корм куда обильнее, чем раньше. Его не наказывали, как раньше. Его пока не натаскивали на новую дичь. Его, в смысле, «Баки» Барнса даже пытались лечить, заранее уверенные, что ничего не получится. И ждали его срыва, конечно.

Только вот...

Пластины протеза на пальце чуть приподнялись, надрезав очередную страницу книги.

... нет разницы: шипастый на тебе ошейник, что крючьями вырывает куски мяса,

или бархатные веревки, что мягко сдавливают, прежде чем сломать хребет.

Вопрос лишь в способе дрессировки.

И «Баки» Барнс догадывался, что жив он лишь потому, что приглянулся Стиву - Свету - Роджерсу. Он - та самая цепь, на которой жестко держат Капитана Америку. Да и не только его, если уж совсем быть честным. Очень многим нужен Актив, и не о Мстителях речь.

И пройдет совсем немного времени, как появится новый хэндлер.

И новые коды.

И новые триггеры.

Мистер Барнс, которого тут уже по углам называют Белым Волком, ощущал это так же четко, как и во все прошлые разы. Он не знал, как они будут выглядеть, и даже не догадывался, только это и не важно.

Это только мелкий самовлюбленный щенок Стиви мог с полной убежденностью видеть разницу между ГИДРой и ЩИТом. Для него же разница между головами была лишь в основном цвете парика. И одноглазый мудак различий имел со старым лишь в цвете кожи.

Впрочем, примерно то же и так же мистер Барнс мог сказать и про ФБР с ЦРУ, как и про демократию с монархией или коммунизмом. Лишь смена букв, не более, особенно в мире, где есть подобные Стиви или Железному Человеку.

Есть верхушка, которой нет дела до управляемой паствы. Как и паства всегда будет хотеть большего, сколько бы благ не было предложено. И это не изменится, что бы и как бы ни говорили, ибо человеческую природу не изменить. А значит, и его работа будет востребована всегда.

Барнс поднялся из кресла и принялся раздеваться, чтобы искупаться. В одном из осколков вспыхнуло воспоминание.

"Баки" прекрасно помнил, как обвиняли Мстителей в смертях после читаури. И как все забыли, что город должен был быть уничтожен ядерным ударом. Особенно забавно, если вспомнить, как тому же Тони было стыдно за гибель гражданских.

Люди... такие люди, даже если они - сверхи.

Калейдоскоп - ч. 2 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

Калейдоскоп Зимнего Блэка

ч. 2

Вода сомкнулась над головой, а «Баки» в три гребка оказался у дна. Развернул тело так, чтобы сесть. Протезом ухватился за камень, дабы не всплывать.

Да, «Баки» сильно сбросил вес в Ваканде, демонстрируя все признаки тяжелого восстановления от множества душевных болячек, но сброс массы был не критичен, а сценарий «психологической поломки в замороженных мозгах» не предполагал отсутствия тренировок. И по задержке воздуха тоже. Здесь, под водой, тоже можно было особо не прятаться, поэтому отработанная до автоматизма последовательность сокращений всех мышц началась сама. Отличная вещь, разработанная еще в шестидесятые специально для тех, кто стеснен в пространстве. Для снайперов и диверсантов — самое то. И хоть прошли десятки лет, а лучшего так и не придумали.

Самое время подумать.

Джеймс Бьюкенен Барнс родился аж семнадцатого марта семнадцатого года двадцатого столетия. Если сравнивать с современным миром, как в другой вселенной. Тогда все было другое: и воздух, и язык, и еда, и люди. Другие взгляды, другие убеждения. В чем-то то время было страшнее нынешнего, а в чем-то современные люди поражали «Баки» своей наивностью, если не тупостью. И верой непонятно во что.

Родился он хоть и в небогатой, но достаточно обеспеченной семье. Он не голодал. И назвать себя обычным человеком «Баки» не мог даже тогда, когда и говорить не умел, да и не должен был еще сравнивать себя с окружающими. Он знал, что отличается, как и его родители. Он не говорил до пяти лет.

В современном мире это не проблема, а вот век назад — приговор. Психиатрия, как и психология, только-только зародились как науки и носили исключительно карательный характер. Почему его не сдали в приют, «Баки» понял много позже. Говорить не говорил, а вот человеческую речь понимал прекрасно.

Первым его Альфой (хоть тогда и титула такого не имел) стал его собственный отец. Он учил маленького сына всему, показывал картинки в книжках, пытался учить читать и писать, но больше использовал «Баки» для задушевных бесед, то ли был уверен, что сын никогда не передаст его слова кому-то еще, то ли просто использовал как молчаливые уши. Мама в их беседы никогда не лезла.

Именно отец проговаривал, что важно иметь друзей и не предавать их доверие, если выбрал. Если выбрал женщину, то навсегда. Если друга, то насовсем и с концами. Если дело, то до могилы. Именно это, верность, и определяет настоящего мужчину. Жизнь слишком изменчива, чтобы мотаться вместе с ней, а не то быстро превратишься в то говно, что плывет по течению.

«Баки» слушал. И запоминал. И понимал. Именно в этих беседах по вечерам сын Барнсов сообразил, что с ним что-то не так. Он мог дословно повторить слова отца, сказанные неделю назад. А вот другие, мама, например, не могли. Этому еще не придумали название и не оболгали в многочисленных сериалах, но его память была феноменальной. Чуть позже «Баки» сообразил, что легко понимает всё, что говорил отец. Ему не нужно было уточнять и переспрашивать, как другим, соседским детям. Будто внутри него уже был словарь со всеми словами и понятиями, который другие получают лишь с опытом.

И однажды он его увидел, этот «словарь». Ему приснился сон. Этот сон он запомнил четко и ясно. В нем не было ничего страшного, но много непонятного. Того, чему приходилось подбирать блеклые синонимы из человеческого языка.

Он был всем. Ощущал себя чем-то огромным и разным. Он был чернотой этого сна, и она была везде. И внутри этого «всего», что и было им, были осколки. Семь больших, просто огромных разноцветных зеркал.

Точнее, цвета были одинаковые, но маленький ребенок был уверен, что цвета должны быть разными. Оттенки осколков лишь интуитивно подходили под какой-то цвет. Например, он знал, что один красный, а другой желтый, хотя на деле, если смотреть глазами, все оттенки были другими. Не такими, как бусы мамы или цветы на клумбе. Это было именно ощущение, а не картинка. Но и по картинке будущий Агент не мог назвать цвета зеркал. Знал, что они разные, но назвать какой-то конкретный, нет. К примеру, что все осколки «серые» или «черные», не мог. Не подходил ни один из известных под то, что видел «Баки», и всё тут. Он знал, что когда-то все зеркала были единым целым. Как знал и то, что и сейчас они едины, но по-другому.

Знал, что теперь зеркала объединял он, та пустота и безбрежность, которой он стал.

Как знал и то, что любой из осколков можно разбить, и тогда новый кусочек тоже разобьется на семь частей. И каждый из новой семерки тоже будет разных цветов.

Он знал, чувствовал на каком-то интуитивном уровне, что это — его особенность. Не от мамы или от отца, но... от чего-то или кого-то похожего. Как знал то, что такое дробление не дано другим людям. Он уникален. И, как любая уникальность, одинок.

Был, есть и будет один. Его никто и никогда не поймет, просто потому что даже не сможет осознать, в чем разница.

И это знание не пугало. Не заставляло гордиться. Оно просто было. Он с момента рождения и до смерти, и после нее будет чуть более одинок, чем все остальные. С разноцветными и одновременно бесцветными осколками зеркал внутри, которые хоть должны быть из одного полотна, но разные, как металл и дерево, как свет и песок.

А потом он проснулся.

Достаточно скоро эти зеркала станут его частью не только во сне.

Ему было пять, когда его повезли в другой город. Ему было пять, когда он впервые столкнулся с мистикой. Новый Орлеан маленького Барнса не поразил. Ему было плевать, ибо устал. Отец спустил его с рук в просторной гостиной какого-то дома, но как они добрались сюда от вокзала, «Баки» не мог вспомнить и сейчас.

Она была стара. Негритянка в цветастых юбках и с толстой сигарой в желтых зубах. Она была седа и страшна. А еще у нее были толстые, будто чем-то залитые желтые ногти, которые больше походили на кору.

- ...Плату ты знаешь, - прохрипела старуха, языком перекатывая сигару из одного уголка рта в другой.

Отец только кивнул.

- И я ничего не обещаю, чужак! - подняла она палец на уровень лица. - Не в моей воле.

- Главное, чтобы он смог быть как все, - выдохнул отец, так и стоя рядом с сыном.

Сильно бросилось в глаза, что старуха сидела, а двое белых стояли. Такое «Баки» видел впервые.

Старуха рассмеялась, что больше походило на хрипы умирающего животного.

- «Как все», говоришь...

Она всмотрелась блеклыми глазами в «Баки». Ему казалось, что именно куда-то внутрь него, туда, куда никакие глаза не смогут пролезть.

- Этого не будет, белая кость. Он никогда не будет «как все», и лучше бы смириться тебе с этим сейчас, а не потом, когда поздно будет.

Отец переступил с ноги на ногу. «Баки» видел, как сжались его руки в кулаки, даже слышал, как скрипнули суставы.

- Мне нужно, чтобы он заговорил, мог учиться, понимаешь?

Старуха легко вскочила и тут же оказалась рядом с «Баки». Она присела на корточки возле него, грубо запрокинула ему голову и залезла пальцем в рот, ощупывая язык. Все случилось так быстро, что «Баки» опешил и не успел как-то среагировать, а старуха уже вернулась в кресло. Во рту ощущался тяжелый привкус сигары и чего-то сладкого.

- С речью у него нормально, - усмехнулась она, смотря на отца.

- Но он не говорит!

- Бывает, - пожала она худыми плечами. - Я говорила, что могу сделать, а уж тебе решать, за что ты платишь и за что рискуешь собственным сыном, чужак.

"Баки" тогда посмотрел на отца. И столкнулся с глубокими глазами в ответ.

- Согласен, - сказал он и посмотрел на старуху. - Мне нужны гарантии.

Старуха снова рассмеялась, снова поднимаясь с кресла. Длинные юбки полностью скрывали ноги, из-за чего казалось, что она не шла, а парила. А еще "Баки" был уверен, что пожилые люди, тем более те, которые выглядят как скелеты, обтянутые кожей, не могут так двигаться. В этой странной негре всё было неправильно. Он чувствовал это буквально каждой порой.

- Какие гарантии, м? - смеялась она, запрокинув голову. - Я - каплата*, а не страховка. Как решит Барон, так и будет.

Старуха легко подхватила "Баки" на руки.

- Сядь здесь, чужак. И ничего не трогай, кроме мебели, лоа** не оценят, если ты проявишь неуважение.

Она принесла его на кухню. Кухня оказалась маленькой и грязной, заваленной всевозможной посудой и прочим хламом. На маленьком окне и под потолком висели какие-то травы. На полу были темные пятна. Одной рукой старуха откопала на столе какую-то мутную рюмку. Дунула в нее, словно пыль сдувала. Перевернула. "Баки" пронаблюдал, как из нее выпал на стол трупик мухи. Все с той же легкостью, с какой и передвигалась, старуха достала из шкафчика бутыль темного стекла и ловко зажала подмышкой на манер курицы.

- Сигару подержи, личинка, - добродушно попросила она.

"Баки" аккуратно забрал изо рта негритянки сигару. Она оскалилась, демонстрируя желтые зубы, но удивительно ровные и крепкие. Ловко перехватила бутыль и зубами вытащила пробку. В грязную рюмку полилась темная, почти черная жидкость, гуще, чем масло. На секунду ему даже показалось, что это кровь. Пробка вернулась на место, когда наполнилась примерно половина рюмки.

Шершавые пальцы забрали сигару.

- Пей, - приказала старуха.

В руки "Баки" пихнули рюмку.

Пить не хотелось совсем.

- Пей, а то хуже себе сделаешь, - повторила старуха.

"Баки" все так же смотрел на нее. Она ухмыльнулась, что смотрелось жутко.

- Как хочешь, - она развернулась и пошла куда-то вглубь дома.

Сейчас, вспоминая, "Баки" точно был уверен, что с размерами этого коридора, как и лестницы в подвал, явно было что-то не так, но в тот день его не смущали размеры этого места. А еще он не слышал ее шагов.

Из рюмки одуряюще пахло чем-то вкусным. Рука сама поднялась. Странно, но факт: густая жидкость не имела вкуса, лишь легкий привкус чего-то травяного, как сильно разбавленный чай.

- Отлично! - обрадовалась старуха, ловко вырывая пустую рюмку. - А сейчас, как мы спускаемся, и пока ты не уснул, выбери слово.

Удивленный взгляд старуха поняла правильно.

- Да, одно слово, которое много значит для тебя. Самое главное. Единственное слово, которым можно себя назвать, но не имя. Если бы тебя спросили, кто ты, чтобы ты ответил этим словом. Понял? Только одно. Единственное. Понял? То слово, которое выражала бы тебя, - она ткнула его в грудь, - вот здесь. Понял? Держи это слово в голове, повторяй его, рассматривай, думай только о нем. Ты же можешь мысленно повторять одно слово и не забыть его?

"Баки" тогда кивнул. то слово пришло само. Просто всплыло в голове, будто всегда там было, с первого вздоха, хоть тогда он и не знал его значения.

И тогда, и сейчас этим словом "Баки" выбрал бы "Верность". С большой буквы.

_____

* Каплата - старшая жрица Вуду.

** Лоа - невидимые духи в религии Вуду. Они аналог ангелов, как посредников между человеком и богом. Так и аналог демонов, потому как могут убивать, проклинать, пытать.

Калейдоскоп - ч. 3 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

Подвал оказался... подвалом. Кучи коробок и ящиков, какой-то хлам. "Баки" рассмотрел рулон ковра и черенки от лопат или грабель. Старуха прошла дальше, за деревянные большие коробы, в которых, как он слышал, перевозили что-то большое, но хрупкое: зеркала или картины, например. Глаза закрылись. "Баки", как заведенный, повторял одно и то же слово, уже вполне самостоятельно загоняя себя в транс, хоть и не знал такого понятия. И именно это состояние почему-то наводило на странные ощущения-не-ощущения, мысли-не-мысли.

Первое, что понял "Баки". Не сам решил, а именно понял, как то, что всегда было с ним.

Ему не нужна верность. Он не хотел стать предметом чьей-то верности. Откуда-то пришло знание: он никогда не верил в то, что люди могут быть верными. Не верил и очень сильно обжегся на этой вере. Как кошка соседки, что сунулась к горячей кастрюле с рыбным супом, обожглась и теперь избегала любого предмета, который хоть отдаленно похож на кастрюлю. Так и "Баки". Он просто знал, что больше не желает быть предметом верности, потому что люди никогда не смогут быть настолько верными, насколько это нужно ему. А боль от разочарования... страшная. Настолько, что даже сейчас, вспоминая, Барнс помнил свой почти животный ужас от ощущения предательства, который прочувствовал в том пограничном состоянии. Нет, больше ни с кем и никогда он не будет ждать верности в ответ. Как, собственно, и других положительных эмоций от людей. Люди опасны. Не поступками, нет. Они опасны той болью, что испытает "Баки", доверившись.

Забавно, как те мысли-ощущения легко легли во всю его следующую жизнь. Только и того ужаса, от смерти доверия и надежды, как в пять лет, Актив никогда больше не испытывал, потому что ничего и ни от кого не ждал.

Второе, что понял "Баки". Если он не хочет верности, то... будет отдавать свою... Он не может, именно не может отдать свою верность чему-то абстрактному. Он не понимал слов: "любовь" или "вера в бога", или "дружба", или "честь". Не понимал ясно, что значат абстрактные понятия. Мистер Стетсон, молочник с соседней улицы, часто говорил, что "нужно любить страну", но "Баки", сейчас мысленно рассматривая слово "Верность", никак не мог понять, как можно отдать ее, свою Верность, стране или чему-то такому же огромному и непонятному? Отец Билл по воскресеньям на службах в церкви тоже говорил, что "нужно любить бога, как он любит всех нас". И снова "Баки" не знал, как можно отдать верность тому, кто всегда и везде. Как это сделать на практике, как показать, да ни один раз, а всю жизнь, как отдать себя чему-то или кому-то такому непонятному?

"Баки" не знал, сколько прошло времени. Размышлял он долго, ища кому вручить свою Верность. Этот поиск казался крайне важным. Почему-то крепла уверенность, что если сейчас и здесь он не создаст необходимое объяснение своего же слова, то глаза не откроет. Это не пугало. Мальчик отметил этот факт, не переставая повторять и мысленно рисовать свое слово. Ему тогда даже удивиться не удалось, ведь никто его не учил этому слову. Его учили писать свое имя, имена родителей и адрес, но не эмоции.

И в какой-то момент "Баки", наконец, сообразил, что раз он не может отдать свою верность чему-то такому большому, как Бог, мир или страна, то можно выбрать что-то... менее крупное и более понятное. Животное, например. Отдать верность животным, конечно, можно было. И он даже примерно представлял, как это сделать. Пока не понял, что тогда он станет ведущим. Станет главным для тех, кому верен. Ведь нет таких людей, которые бы не кормили и не заботились о своих животных. Он будет все за них решать. А это уже противоречило первому, что он понял и запомнил. Нужно выбрать человека. Святой отец учил верности жене и детям, как и сыновьей верности (когда дети должны быть послушны родителям). Это "Баки" пусть смутно, но уже понимал. Да, он выберет человека, которому и отдаст свою верность. Он докажет самому себе, что был неправ, решив, что люди не могут быть верными. Он сможет. Сможет быть верным, даже против собственных убеждений.

Зачем ему это нужно, «Баки» не интересовался. Он хотел доказать это сам себе. Поэтому и Верность выбрал. Он хотел показать самому себе, что можно быть верным несмотря ни на что.

Нос забил странный запах, и глаза распахнулись сами. Он лежал на деревянном полу в центре какого-то рисунка из закорючек, заключенных в круг. На некоторых знаках стояли странные свечи, будто уже кем-то пожеванные и перекрученные.

Старуха стояла на коленях за кругом и завывала, иначе эти звуки назвать «Баки» просто не мог. Они походили и на хрипы, и на вой, и при этом имели некий ритм, как у очень странной песни. Он не мог пошевелиться, кроме как вертеть головой, но это почему-то не пугало.

А вот удивило его... отсутствие стен и потолка. Свет от свечей так исказился, что рассмотреть можно было только круг, ну и старуху за ним... и больше ничего. Кромешная тьма, абсолютная, окружала со всех сторон. Эта неправильность так удивила, что «Баки» на несколько секунд забыл про слово.

И в тот момент, когда он уже был готов испугаться, прямо из темноты вышел... скелет. Или труп. Во фраке, с тростью и в белых перчатках. А на голове у него был цилиндр.

«Баки» открыл рот. Наверное, ему стоило бы закричать, но из горла опять ничего не вышло, даже сипа. Как и всегда, когда он хотел заговорить. Если не обращать внимания, то получалось издавать звуки, а иногда и целые слоги, но вот если целенаправленно хотеть, то тишина. Он мог кричать, если ему было больно, но не мог сделать этого, если просто захотелось покричать.

Скелет в одно мгновение оказался рядом, навис над самым лицом будущего Солдата. И только сейчас, когда гость был так близко, ребенок понял, что это не скелет. Это был... почти человек. Только его кожа была настолько черной, что пропадала на фоне белого рисунка скелета на лице.

- Пойдем-ка, - прошептал некто, схватив его за горло.

«Баки» и моргнуть не успел, как оказался в собственном сне с зеркалами. Только здесь он не был пустотой и «всем». Здесь он был собой.

Мужчина оказался невероятно высоким. И худым.

- Барон, малыш, - представился он, чуть приподняв цилиндр. - Но ты можешь звать меня Самди, Тот-Кто-Приходит-В-Ночи.

- Здравствуйте, - робко улыбнулся ребенок.

Его не удивило, что теперь он может говорить. И это именно слова, а не мысли. Во сне, он уже знал, можно всё.

- Здравствуй-здравствуй, - покивал мужчина, прогуливаясь между осколков зеркал. - Ты новая душа, малыш.

Пальцы в белой перчатке щелкнули по одному из зеркал.

- Интересное у тебя кара, малыш: «Познать рабство до утраты души». Кто-то хотел сделать из тебя живого зомби в этой жизни. - Голос был приятным. Этому Самди явно нравилась чья-то задумка.

Скелет легко ударил тростью по второму осколку.

- Кто-то наложил кару на так и не правившего Властителя по праву... Интриги я люблю так же, как ром. Особенно, когда ко мне попадают интриганы, малыш. Неужто ты проиграл битву за трон?

«Баки» не знал, что ответить. Он не понимал, о чем речь. Зато чувствовал, как хорошее настроение стекает с существа, как вода.

Уже второй рукой Самди так же щелкнул по третьему осколку зеркала.

- Я не знаю, мистер, - произнес "Баки".

- Ну конечно же, ты не знаешь. Я бы тоже память растерял, окажись с таким подарочком в другой вселенной, - существо рассмеялось настолько заразительно, что будущий Солдат тоже улыбнулся.

В белоснежной перчатке прокрутилась трость.

- Только вот... - "Баки" почувствовал подступающий страх, потому что голос существа был очень далек от веселья. Сейчас в нем чувствовалась невероятная сила. - Я не люблю, когда в мою вотчину подкидывают такие подарочки.

Ярость, направленную не на него, но все равно чудовищную, "Баки" буквально мог потрогать. Даже огромные зеркала задрожали.

- В-вы меня убьете? - пискнул ребенок, падая на колени.

- Убить? - Самди наклонил голову. - Тебя? - Он присел на корточки, нависая над ребенком. - Уже чистую душу, прошедшую очищение? Только потому, что кому-то захотелось поиграть в Богов? Нет, дитя. Смерти ты не получишь еще очень долго. Кару я с тебя не сниму, но, - он снова расхохотался, - изменю правила.

Самди коснулся своего лица ладонью, а затем сложил пальцы щепотью, будто что-то потянул. За перчаткой потянулась сизая дымка такой же, как у него, маски черепа.

- Ты не станешь рабом, зато сможешь играть любую роль. Все поверят, что ты раб, когда придет время, но это будет лишь игра. Игра длиною в жизни, малыш.

"Баки" почти уже дотронулся до призрачного черепа. От этого Самди исходила очень приятная сила. Он не смог бы ответить, если бы спросили, почему ему нравилось общество этого существа и почему рядом с ним ему было спокойно, но так было.

Существо с интересом наблюдало за детской ладошкой.

- А ч-что я за это буду должен? - неуверенно спросил "Баки".

Существо рассмеялось.

- Всегда знал, что души полностью не очистить от опыта! - Смеялся скелет. - Чуешь, волчонок, даже через морок чуешь! Отлично, звереныш! Правильно, потомок ушедших, правильно! Никому не верь, даже тем, кто должен тебе служить по праву договора, будущий Высший...

- Я не понимаю, - признался мальчик.

- Я уверен, что когда-нибудь ты поймешь все, что случилось сегодня. А еще я не верю, что ты не снимешь кару. И тогда ты станешь одним из нас. Повелителем Кошмаров, например. Или Дланью Мести. И тогда я хочу договор о ненападении, малыш. Просто пообещай, что не тронешь этот мир, когда придет время твоего гнева.

Мальчик тогда нахмурился. Он и в пять не мог пообещать не мстить, и сейчас, спустя век, не мог бы кому-то пообещать нечто подобное. Век, а ничего не изменилось.

Глядя на него, Самди расхохотался еще громче, хотя куда уж больше.

- Ты невероятен, чистая душа! Душа в осколки, разум стерт. Проклят. Оболган и забыт. Заброшен подыхать в иную реальность, где неспособна поддержать память предков, и все равно скалишь зубы. Настоящий волк, что там одинокому Фенриру до тебя...

Самди потрепал мальчика по волосам второй рукой. Ладонь с призрачным черепом там и оставалась все в том же положении. Он все так же протягивал подарок.

- Хорошо, будущий Кошмар, очень хорошо. Тогда я дарю тебе свою Игру за смерти. Много смертей. Мне нужны стражи, малыш. И новые лоа. И мясо для лоа. Ты будешь убивать. Отдай их часть мне, пока ты в этом мире. В моем мире. А я за это подарю тебе бесконечность масок.

- Я не хочу убивать! - Почти расплакался "Баки".

Вот теперь ему стало страшно. Но не из-за непонятных слов и снов, а из-за ощущения, что этот Самди ни словом не соврал.

- Действительно? - существо наклонило голову к плечу.

Будущий Зимний думал, а Самди молчал. Он был терпелив.

Наконец, обе руки потянулись к призрачному черепу.

- Если ты лжешь, - сказал «Баки», и серые глаза на миг превратились в ярко-синие, - то я ничего не теряю. Это хороший сон.

- А если говорю правду? - спросило существо.

- То мне нужна помощь, - кивнул «Баки».

Призрачный череп впитался в ладони.

В следующие мгновение все вокруг изменилось. «Баки» оказался где-то над этим местом, где бы оно ни было. Осколки зеркал сложились в круг. В самом центре, точно в точке между осколками, стоял Самди. Его лакированные туфли отражались сразу во всех семи осколках.

- А теперь... сделаем так! - он крутанул тростью, чтобы тут же ударить себе под ноги. В центр, прямо над которым парил «Баки». Между всеми осколками и вокруг них выросли прозрачные зеркала, заключая «цветные» как бы в коробочку.

Пришло понимание, что это — защита. Защита его, защита его памяти, его решений. И еще что-то, чему маленький ребенок не мог подобрать названия. Знал, что поймет позже... когда будет нужно.

Картинка с высоты была красивой. Ему нравились новые «рамы» для его зеркал.

- А так? - рядом с мальчиком соткался из теней Самди. Он щелкнул пальцами — и они оказались еще выше. Так высоко, что огромные зеркала... казались стеклышками. Причем видны были только его, разноцветные, но не прозрачные стенки.

Что-то это «Баки» напоминало...

Стеклышки чуть крутнулись вправо. Рисунок изменился, полностью меняясь. А ребенок внезапно понял, что может вернуть прошлый рисунок. Просто может, по желанию. Достаточно оказаться здесь.

- Твой личный калейдоскоп, малыш! - торжествующе хлопнул в ладоши скелет. - Бесконечное число масок, бесконечная память. Ты можешь быть любым. А если решишь сломать одну личность, то можешь сотворить и новую. Неизменным будет только это... - кончик трости указал на маленькую черную точку в центре. Это ты — Верность. Это не поменяется, чтобы ни случилось и сколько бы жизней ни прошло.

Калейдоскоп - ч. 4 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

Первое четкое и осознанное «папа» прозвучало уже в поезде.

Чего мужчине стоило «исцеление» собственного ребенка, «Баки» понял много позже. Да, сущности с Гаити была выгодна сделка с будущим Солдатом, но и не взять плату Самди не мог.

Дальнейшие годы можно назвать вполне счастливыми. Будущий Актив учился легко, даже слишком легко. Занимался боксом и не только. Ему было десять, когда «Баки» четко осознал, что ему нравится пыл схватки. Ему нравилось чувство победы, будь то драка или высокая оценка знаний. Ему нравилось молчать и наблюдать за людьми. Ему нравилось читать и узнавать новое. Иногда казалось, что мозг буквально млеет от получения новой информации.

Он был красив, успешен и популярен, и не только у девочек. Мальчишки тоже тянулись к нему, как к лидеру. Сверстники летели к нему, как мотыльки к тому огню. Вот это уже не нравилось «Баки». Он не хотел быть на первых ролях. Не хотел вести за собой, даже в играх. Не хотел нести ответственность за чужие жизни, даже если эта ответственность заключалась в мелочах, вроде выбора ведущего в салки.

Его отец работал, как и мать.

Да, до тех лет, когда люди будут выходить из окон, а женщины умирать от голода, как и убивать своих детей, чтобы те не страдали от болезней, еще было время, но легкое дыхание того, что позже патетично обзовут Великой Депрессией, уже чувствовалось в воздухе.

Ему было одиннадцать, когда Волчонок впервые пошел на работу: красил заборы и оконные рамы.

Ему было двенадцать, когда Волчонок впервые украл.

Ему было тринадцать, когда Волчонок впервые выйдет на арену, чтобы драться на потеху толпе.

И всегда рядом с ним был подарок могильной сущности. Самди не счел нужным оставить инструкцию к «подарку». Выяснять пришлось методом тыка и какой-то матери. Больше ни разу он не видел во снах гигантских зеркал. «Подарок» Самди изменил восприятие того места. Теперь там не было семи осколков. Их были сотни. Каждый орнамент, как и в настоящем калейдоскопе, был уникален и неповторим. На каждый орнамент можно было что-то записать, превращая память в бесконечную библиотеку.

Если в орнаменте преобладали красные стеклышки, то открыв глаза, «Баки» становился крайне агрессивным и нечувствительным к боли.

Если преобладали желтые, то «Баки» накрывало невероятное спокойствие, когда разозлиться просто невозможно.

Цвета можно было менять по желанию. Он мог написать свою личность так, как того требовали обстоятельства. Если нужно быть воспитанным и скромным, то лучше больше голубых стекол.

Он знал, что где-то глубоко внутри осколков осталось семь, но благодаря зеркалам Самди их стало бесконечно много. И чем старше становился «Баки», тем больше знал о собственных способностях. Зеркала были не только хранилищем памяти или актерскими масками для окружающих, они же влияли и на физическое тело. Зеленые стекла научили останавливать кровь. Вывихи, ссадины и синяки сходили за дни, а не за недели. Не болели суставы, если переработать на стройке или угольной станции. Он больше не травился испорченным мясом или рыбой. У него не было бессонницы, как и того, что много позже назовут перевозбуждением, даже в состоянии бешенства, когда он был готов зубами вырывать глотки таких же волчат на арене в клубе, где-то внутри он оставался наблюдателем.

И чем больше проходило времени, тем больше Барнс ощущал себя иным. Тогда о понятии «мутант» знали лишь на самом верху, но если бы мальчику кто-то рассказал, что такие есть, он бы сам выбрал резервацию. Да, у «Баки» тогда еще хватало воспитания и церковной веры, чтобы ясно осознавать, что он опасен, а люди перед ним...

Только все его способности были направлены на разум и лишь в меньшей степени на тело, потому и внешних проявлений мутации и не было. Он был просто чуть сильнее других злобных детей, был умнее их, чтобы скрывать собственные характер и желания.

Сейчас, на дне озера, в двух шагах от маленького домика, напичканного жучками, как муравейник в голодном лесу, бывший Кулак Гидры мог честно признать, что всё пошло по пизде с момента знакомства с блондинистой истеричкой.

"Баки" слышал самые разные версии своих отношений с Роджерсом. Сначала их называли друзьями, потом братьями, а позже и любовниками. Версий было слишком много. Все знали, что Роджерс "привязан" к "Баки", а уж подробности... Тут каждый думал в меру своей испорченности, включая самого Роджерса.

Чтобы там ни писали разные агенты и аналитики, но никаким Альфой Роджерс никогда для Барнса не был. Они познакомились, когда после очередной воскресной службы отец Билл вручил ему бумажные пакеты. В одном было две копченые рыбы. В другом — чуть стоптанные ботинки. Это он попросил отнести их в дом одинокой прихожанки с больным ребенком.

Стиви больше всего напоминал злобную дворнягу с помойки около станции. Такой же мелкий, худой до прозрачности, невзрачный и крайне агрессивный.

Детская версия Стивена Роджерса была так же далека от Капитана Америки, как сам "Баки" был далек от, скажем, какого-нибудь старичка-историка, что тяжелее собственных очков ничего не держал. Стиви ненавидел всех и вся, включая себя. Он не мог спуститься даже по лестнице, чтобы не схлопотать приступ удушья. Его преследовали проблемы с кишечником из-за лекарств. А когда не поносило, то его рвало. Постоянные, как он сам говорил, головные боли варьировались лишь по степени остроты.

Он не мог позволить себе буквально ничего: ни игр, ни нормальной учебы, ни нормальной еды до полного насыщения без риска следующие два дня провести в туалете с потерей сознания от рези в кишках, ни нормального сна. Любое неловкое движение гарантировало синяк на недели.

И от всего этого букета Стиви получился крайне агрессивным, просто потому что все они, люди и дети, так не страдали, как он.

Честно говоря, и это тоже стоило признать, теперь уж точно, что тогда, еще не полностью осознавая собственные особенности, "Баки" его просто... пожалел. Да, пожалел, потому что понял. Очень сложно быть "хорошим человеком", когда каждый день — борьба без особого смысла, без шанса на победу.

Именно из-за него, Стиви, Барнс и лез на арену, потому что тех сумм, что были нужны этому щенку, никогда бы не получилось получить от родителей или на "законных" работах. Именно там, на арене, точнее среди тех, кто там бывал, "Баки" впервые взял в руки револьвер. И начал стрелять. Именно оттуда, с арены, пошли и другие делишки Барнса, не совсем законные и совсем незаконные.

Окончательно "Баки" понял, что влип в этого больного задохлика, как та муха, когда увидел, как злобный Стиви скалился окровавленными зубами на трех парней, чуть его крупнее. Когда Барнс застал драку, у Стиви уже была рассечена бровь и губа.

Именно тогда, заталкивая щенка себе за спину, Волчонок сообразил, что не сможет пройти и забыть, если его убьют. А то, что убьют — факт. Такие психи никогда до тридцатника не доживали и своей смертью не помирали. "Баки" знал, чуял, как та гончая, что без него щенок не жилец. Его либо доконают болячки, что плодились, как грибы после дождя, либо он сам нарвется, как та псина.

Мысль о псине и натолкнула на... приручение.

Да, Роджерса он именно приручал к себе, к своей помощи, к тому, что рядом.

Что бы там кто ни говорил и на что бы ни намекал, но никаких романтических чувств ни у одного из них не было никогда. Из Роджерса просто не мог вырасти психически здоровый человек, ни с его анамнезом, ни с его средой. И да, сейчас "Баки" мог это признать. Мелкий относился к той породе собак, что ревнуют хозяина, уничтожая любого, кто претендует на внимание того. Он, будущий Актив, стал собственностью Роджерса.

Самого "Баки" такое заякорение не напрягало, как и мнение Стиви о нем, как о вещи. Не напрягало по одной простой причине: ему было плевать на людей. Он не видел в них равных себе и в их обществе не нуждался. Родись "Баки" на век позже, и со стопроцентной вероятностью стал бы одним из тех, кто месяцами не выходит из квартиры.

"Баки" любил тишину и чтобы ему не лезли в душу. Эгоист Роджерс никогда не интересовался его внутренним миром, как и не стремился развивать ум. Их интересы просто не пересекались. Никак, а потому они составляли прекрасный дуэт, не мешая друг другу.

Иногда "Баки" пытался донести до щенка необходимость знаний, но получал лишь отмахивания, а то и злобное шипение.

Они росли. Великая Депрессия все больше превращала людей в тот скот, каким они и были, демонстрируя всю гниль душ.

Барнса заметили. Забавно то, что он не запомнил имени и лица того, кто обеспечил ему первую учебу на снайпера. Просто после очередного боя, когда он забирал свои деньги и уже прикидывал, что нужно купить в дом родителям, а что щенку, к нему подошел человек. Обычный и неприметный. Такой, с каких позже вылепят образ Бонда и прочих разведчиков. Может, он рассмотрел в поджаром молокососе хороший материал, а может, и почуял его необычность.

Сейчас "Баки" не мог быть уверенным, что тогда умело скрывался. Уж пластика у него была, как у зверя или хорошего танцора. Ему предложили уроки. Он согласился.

Однако окончательное решение "Баки" принял в тридцать шестом, когда застал мать щенка харкающей кровью в старую раковину.

Теперь ему нужны были не только деньги, но и дело, что обеспечит будущее щенку, ибо он скоро останется один.

Да, Стив учился, но через задницу. Сложно учиться, когда тебя затапливает бешенство, это "Баки" понимал, ибо и на себе прочувствовал не раз. Много бы он смог выучить или записать, если бы все его стекла были красными?

Сара Роджерс сгорела буквально за несколько месяцев. Похоронами занимались его, "Баки", родители. Оставлять щенка одного в квартире будущий Солдат даже не думал. Щенка нужно было держать под присмотром. Ну а ему нужны были деньги. Такие, чтобы хватило и родителям, и этому недоразумению на учебу.

С возрастом щенок стал еще более гордым, чем в детстве, поэтому озвучивать свои мысли Барнс не стал. А организовать прием этого двоечника в художественный колледж оказалось проще, чем сдать зачет по праву. Всего две победы, три сломанных ребра и один разговор с одним посетителем уже более закрытой арены. Щенок получил свое место, а "Баки" мог выдохнуть и приходить на могилу Сары без угрызений совести.

Щенок все так же ревновал его. А "Баки" все так же было плевать на то, что "друг" держит его за вещь. К ним, пусть и по разным причинам, нельзя было примерять общепринятые мерки.

Много позже, уже после плена, когда он рассмотрит блондинистого бугая, "Баки" сообразит, что поддерживал "дружбу", потому как знал, что ему нужно напоминание о людях. Обычных людях. Их хрупкости и слабости. Щенок стал для него и напоминанием, и учебным пособием об "обычности". А внутренний то ли кодекс, то ли черт знает что решил отплатить мелкому защитой.

Только понял бы это Агент много позже, когда знания социологии станут куда более обширны, чем курс коротких лекций. А тогда он просто думал, что не хочет как-нибудь найти труп щенка. Это настолько поломает личность "Баки", что придется создавать новую маску.

Проще было сочетать учебу, работу и арену.

А затем...пришла война.

Нет, все кому надо знали, что она грядет. С прибылью именно для старушки Америки, ибо не может так быстро наладиться жизнь там, где десять лет царила разруха, страх, болезни и голод. Да и резкая, буквально по щелчку, постройка заводов, куда уезжали работать даже из Нью-Йорка, как бы намекала, да.

Только эти намеки, похоже, видел только он. Для всего его окружения, за малым исключением, война стала неожиданностью.

Сороковой год "Баки" еще думал, что как-то удастся соскочить с крючка арены и тех, кто ее представлял. Да, тогда у него еще были наивные представления о жизни.

Но сорок первый расставил все по своим местам. Армия была отличным выходом. Позволяла улизнуть от пристального внимания фальшивомонетчиков и наркоторговцев.

И да, "Баки" действительно планировал попытки обеление своей уже вполне замаранной репутации. Раз уж само государство решило сделать оружие основным экспортом, то почему бы и не перейти к законникам. В те годы что ЦРУ, что ФБР были весьма аморфны. "Баки" всерьез выбрал именно стезю офицера.

И когда его однозначно определили в сто седьмой пехотный, "Баки" почти радовался. Все-таки связывать свою судьбу с теневой стороной ему претила гордость.

Не учел он только щенка. И его шиложопость.

____

* Автор тут ничего не преувеличивает. Резкий скачок строительства военных заводов в США можно найти даже в вики со 150 тыс. дол. до 10–11 миллионов на 45-й год (хотя по разным источникам, разные данные, очень большой разброс цифр). Под конец тридцатых это было обусловлено поддержкой Германии (заводы «Форд», например, но там были десятки компаний). Ну а позже, с 41-го, уже ленд-лиз СССР и прочих, точнее, первые ручейки денег, драгметаллов и прочего дали ошеломительный пинок экономике США. И да, миграция «на стройки» была не только в СССР, но и в США (штат Техас, например, хотя стройки и запуски заводов были почти по всем штатам). Вторая мировая обеспечила миллионы рабочих мест в США.

Калейдоскоп - ч. 5 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

- Мелкий, это что за хрень?! - прошипел «Баки» натуральной коброй.

Как удержался и не кинул ему в лицо конверт из плотной бумаги - будущий Актив и сам не знал. Маска «старшего брата» буквально в голос орала, что именно так и стоило бы поступить, когда прочел содержимое конверта. Отказ от призыва вместе с медицинской карточкой, пришедшие на адрес родителей, неприятно удивили, мягко говоря.

Настоящего Бьюкенена, а не маску «Баки», не волновали устремления Стивена к самоубийству. Он наблюдал за его саморазрушением с детства, так что... ничего нового тут не было, и быть не могло. Разве только вариации этого саморазрушения. Да, с возрастом Роджерс стал несколько спокойнее, научился некоторой сдержанности и лжи. Благодаря «Баки» тот осознал, какое впечатление производит, если не ведет себя, как бешенная псина. А вид скромного, даже пугливого блондина, при правильной подаче, располагал к себе на инстинктивном уровне. От него просто не ждали угрозы. Ему хотелось помочь, ему хотелось доверять, потому что когда "надо" Роджерс был "правильным мальчиком" из какого-нибудь католического лицея.

Будущего Зимнего беспокоил другой момент: подобная подделка документов - подстава для его родителей, которых Барнс берег в любой из масок. Его родители кормили этого эгоиста, одевали и заботились о его нуждах наравне с собственным сыном. И как тот ответил? Вернул хоть доллар из затрат? Его заботило будущее двух уже немолодых людей, если оба «ребенка» уйдут на фронт?

И если у «Баки» выбор был не велик, то у Роджерса он был. И Барнс был уверен, что разговоры дали свои плоды, и парень будет учиться, а заодно и заботиться о тех, кто старался заменить ему семью.

И что же, по итогу, Барнс видит? Очередной пример человеческой подлости... и черной неблагодарности.

Стивен вскинул подбородок, смотря на «друга», вытянув цеплячью шею.

- Ты идешь на войну, так почему я не могу?

«Баки» закрыл глаза, имитируя сдержанность. Ноздри хищно раздулись.

- Стиви, - проникновенно начал будущий солдат, - я даже не желаю знать, какими извилистыми тропами петляла твоя уверенность в черепе, чтобы решить, что это, - рука в перчатке сжала злополучный конверт, - хорошая идея.

- Я должен там быть, как и ты!

- Кому должен, мелкий? - спросил Барнс, открыв глаза. - Я чемпион по боксу, Стиви. Троекратный, позволь напомнить! Я знаю, что такое исполнять приказы! Я знаю, что такое дисциплина! И это дает мне шанс выжить там, где другие будут только умирать. А ты? Ты о моих родителях подумал? Если меня убьют, то у них останешься ты...

Судя по глазам... нет, не подумал. Даже и в мыслях не было подумать о тех, кто столько сделал для его благополучия. Сука неблагодарная.

- Это подделка документов, Стиви! - продолжил изображать змею "Баки". - Это тюрьма!

- Ой, да прекрати, Баки! Я знаю, что ты тоже кое-что скрыл, - продолжил Стивен изображать идиота.

А может и не "изображать"...

"Баки" потер переносицу.

- Ты не можешь быть таким кретином, каким прикидываешься, мелкий! Тебя же убьют!

- Тебя тоже могут! - Упрямо набычился сопляк.

- Твою мать! - натуральным лосем взвыл "Баки".

Официальное письмо-отказ было брошено на стол, а сам "Баки" принялся расхаживать по кухне-столовой родительского дома, где они и жили.

Хотелось просто удавить "друга", без затей и разговоров, а просто свернуть тощую шею. Злость легко ложилась в маску "брата", а со стороны смотрелась беспокойством.

- Твою мать! - повторил "Баки". - Тебе нельзя на фронт! Ты не пройдешь подготовку! У тебя учеба!

- Многие отказались от привычной жизни, чтобы защищать... - начал было этот цыпленок.

- Вот только не надо со мной разговаривать цитатами с плакатов, Стиви! Если бы ты был здоров, то и вопросов бы не было, но ты нездоров! Тебе нечего делать на фронте!

- Баки, как ты не понимаешь...

- Да, твою мать, я не понимаю и не хочу понимать! Я был уверен, что ты присмотришь за родителями, Стив! Я думал, что за последние годы ты отрастил мозги и начал думать! Фронт - это не стычки банд, мелкий! Там нужно исполнять приказы! Там нужно сдавать нормативы, в конце концов! Там нужно влиться в коллектив, чтобы не пристрелили в спину!

- Я должен сражаться за людей, Баки! - упрямо гнул свое Роджерс. - А не отсиживаться в тылу...

- Боже, какой же бред ты несешь, мелкий! - снова зашипел Барнс. - Какой тыл?! Война за океаном! На другом континенте! А это, если тебе мозги окончательно отбило, ни хрена не "тыл", мать твою! И с каких пор тебе не насрать на других людей?!

- Не говори так, - примирительно произнес Роджерс.

- А что я не так сказал? Тебя никогда не волновало самопожертвование или помощь другим. Будь иначе, ты бы выбрал другую профессию, а не художника. Пошел бы во врачи, например. И прекрати уже разговаривать со мной лозунгами. Мы не дети, чтобы верить в сказки "отомстим за Перл-Харбор"*.

Стивен сел на стул.

- Неужели тебе не хочется остановить все это? - удивленно сказал он, смотря на единственного друга. - Отомстить?

- Отомстить за что, мелкий? За уничтожение военных на войне? Ты сам-то понял, что за чушь спросил? Этому даже название придумали, тактика и стратегия, слышал такие слова? Это не наша война, мелкий! За свои дома сражаются те, чьи дома эта война и поглотила. А мы там из-за денег, из-за карьеры, и из-за политиканов**. Из-за пайка, в конце концов! Но уж точно не из-за того, что какому-то американцу есть дело до бомбежек на другом конце света!

- Не говори так...

- А ты прекрати говорить словами вербовщиков! - перебил "Баки". - Им методички законники пишут!

Молчание длилось недолго, потому что лицо Роджерса стало уж очень выразительно.

- Только не говори, - ухватив догадку за хвост, начал "Баки", - что ты из-за меня...

Стиви залился краской и стиснул челюсти.

- Это пиздец... - выдохнул Барнс, буквально падая на другой стул. - Ты совсем ебанулся что ли?!

- Нам лучше быть вместе, Баки! - признался, как в омут прыгнул, щенок. - Я не представляю, как буду жить без тебя.

- Ну охуеть просто, мелкий! - откинулся на спинку стула пораженный Барнс.

Нет, он знал, конечно, что заякорение мелкого щенка на нем было, мягко скажем, не совсем здоровым. Сложно это не понять, когда четко знаешь, что парень и нормально говорить может только с тобой, но чтобы так... "Я жив, пока жив ты". Было в этом что-то... что-то такое, о чем когда-то и где-то мечталось "Баки". Эта привязанность в чем-то походила и на его Верность.

Только вот...

"Баки" слишком хорошо знал Роджерса. Тот просто не мог настолько привязаться к кому-то, кроме собственных желаний, как разыгрывал. Его привязанность исходила из собственного эгоизма. И что-то, возможно, что и осколки зеркал, подсказывало Барнсу, что полукровка-ирландец больше боялся не за друга и его благополучие, а за собственный дискомфорт от одиночества.

Да, Роджерс был тем еще психом, эгоистом и ленивой задницей, но не полным кретином.

Он уже очень хорошо знал, что таких спокойных "друзей" у него не будет. Знал, потому что умел видеть, слышать и наблюдать. Потому и ревновал "друга", отпугивая от него любого, кто мог бы показать Барнсу, что есть настоящая дружба. Потому и отношения у него были короткими, как утренний туман, чтобы друг, что всегда решал все проблемы и потребности Роджерса, не решил, что тот вырос и надо бы уже свалить в сторону и не мешать.

- Ты же знаешь, что у меня просто нет иного выхода, мелкий. - заговорил Барнс. - Меня либо законники за задницу прихватят, либо кто еще постарается. А вот героя, хоть бы и с "Пурпурным Сердцем"***, уже так не прихватят, да за это время, глядишь, и потеряется ко мне интерес. Зачем тебе привлекать внимание властей? Ты - законопослушный гражданин. Аресты за драки не в счет.

- Я слышал кое-что, - отвел в сторону взгляд щенок. - Говорят, что есть разные отряды добровольцев. И со слабым здоровьем тоже.

Барнс нахмурился. Да, в их не слишком чистом окружении ходили разные слухи. И о том, что нужны добровольцы на самые разные направления, а не только в пехоту. "Баки" и сам слышал шепотки, что некоторых сирот забирали люди в форме. Слышал, что кто-то где-то, из законников, изобретает лекарства, чтобы быстрее ставить на ноги раненных. Много этих слухов всегда ходило, а уж с началом войны этих слухов стало много больше.

- Ты серьезно веришь, что, подделав документы раз двадцать, привлечешь внимание не полицейских, которым звания захотелось или премии, а тех, кто отбирает подопытных для панацеи от всех болезней? Это же смешно, мелкий.

Барнс говорил, а мысленно едва не кривился. Вот тебе и «дружба», вот тебе и верность, а стоило чуть ковырнуть, как вылезло очередное эгоистичное желание. Теперь мелкий жаждал здоровья на халяву, прикрывая хотелки лозунгами для наивных обывателей. С его лицом даже Барнс поверил, пусть и на минуту, что «друг» действительно близкий человек, а не ебнутый на голову пиздабол.

Наконец, «Баки» решил, что хватит играть в переживающего старшего брата, закрыл лицо руками, чтобы скрыть гримасу отвращения. Потер лицо, чтобы расслабить мышцы.

Иногда даже его опыта не хватало, чтобы удержать себя от перехода в иную, более опасную маску.

- Стив, я запрещаю тебе рисковать собой! - сказал он веско.

Мелкий насупился.

Честно говоря, стоило бы догадаться, что проблем Роджерс принесет еще немало, но будущий Зимний тогда еще надеялся, что какие-никакие мысли в этой блондинистой башке все же есть.

Как показали дальнейшие годы, нет. Мозгов там не было никогда.

____

*Перл-Харбор — военно-морская база сил США на Гавайских островах. 7 декабря 1941 состоялась комбинированная атака воздушных и морских сил Японии на базу. Это нападение стало официальным поводом для вступления США во Вторую Мировую. Она же стала поводом (по мнению некоторых мировых журналистов, политологов и историков) для ядерной бомбёжки 6 и 9 августа 1945 года двух японских городов Хиросима и Нагасаки.

**По мнению политологов и историков, основным бенефициаром во Второй Мировой Войне (ВОВ) были именно США, сначала спонсируя вместе с британской разведкой Гитлера, Германию в целом и союзников, а затем обеспечивая военные заказы всем сторонам конфликта. В пользу этого говорят многочисленные посты, которые занимали американские граждане в Германии, многочисленные контракты на поставку, постройку и развитие именно военной инфраструктуры Германии. Со стороны противников фашистской Германии самым известным считают лэнд-лиз (договор с СССР на поставку техники, боеприпасов, еды и прочего). Например, достаточно известная фирма «Спам» стала многомиллионным активом именно из-за поставок своих консервов в СССР. Забавно это потому, что консервы «Спам» советские солдаты есть не могли и отдавали пленным. Даже в письмах прадедушки автора данного фанфика есть строчки о том, что «хуйню есть невозможно, ее даже кошки не едят».

***Награда армии США «Пурпурное сердце». Вручается любому раненому или убитому от действий противника. В сериале «МЭШ», например, есть серия высмеивания получения данной награды. Снаряд попал в ведро, а осколок этого ведра в ягодичную мышцу врача. Врач награду получил, что вызвало лишь насмешки, потому что ситуация не предполагала героизма. Сердце и сейчас вызывает много обсуждений, поэтому причин ее получения принято не обсуждать в кругу армии США. Имеется открытый архив с именами всех, кому награда присуждалась, поэтому это награда одна из немногих в мире, которую не подделывают.

Калейдоскоп - ч. 6 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

Та беседа старых друзей закончилась побегом Джеймса из дома. До вечера требовалось многое сделать. Вечером же его ждал очередной бой на незаконной арене. Очередной клуб. Очередные раунды. И очередные беседы с самыми разными людьми.

Ручной зверюшке, что выступала им на потеху, сильные города не отказывали в сплетнях и намеках. Вот и сейчас дядя известного банкира пригласил бойца к себе за стол, чтобы отблагодарить за победу. Вид мужчина под пятьдесят имел самый благодушный, из чего Барнс сделал два вывода. Первый: родственник банкира выиграл на ставках, поставив на него. Второй: возвращаться опять придется с боем, ведь отомстить бойцу казалось проще, чем себе запретить играть.

Этого, любви к азартным играм, Зимний не понимал. Одно дело, когда азарт схватки, страх за собственную жизнь и кипящий в жилах адреналин. Этот вкус Барнс ценил, как сомелье сорта вина. И совсем другое — азарт от игр и ставок. Какой в них, вообще, был смысл? Вот тут ум пасовал, несмотря на то, что на таких Барнс и зарабатывал уже годами.

Барнс привел себя в порядок после двух боев. Принял душ и переоделся в чистое. И только после этого оказался за столом пригласившего господина. Сегодня у него было что спросить, потому под нежнейший стейк и повел беседу, где-то нахваливая совсем непростого человека, где-то скромничая, подчеркивая собственную тупость, а где-то и просто слушая.

Пока, наконец, не начал задавать вопросы предметно.

— Знаешь, малец, а ведь ты прав. Обычно как? Армейцы что-то крутят, и только по их линии можно что-то узнать. А вот последние несколько лет ходят шепотки про разное. В конгрессе очень заинтересованы в Старке. Под него даже с десяток трастовых фондов открыли, под разными именами, конечно. Все указывает на то, что конгрессменам не нужно банкротство Говарда. А это многое скажет понимающему человеку.

Барнс кивнул, скопировав самодовольную усмешку собеседника.

— Думаете, Старк изобрел что-то убойное? Это бы сейчас пригодилось на фронте.

— Не только, малец, не только. Шепотки разные. - Мужчина неопределенно повел кистью в воздухе. - Вроде бы президента не так давно поставили перед фактом, что нужно создавать еще одну службу.

— Наподобие ЦРУ, что ли? — хохотнул Барнс. — Вечно этим некуда деньги девать. Что, решили, наконец, черножопых, как красномордых, по резервациям разогнать?

— Это да, — покивал собеседник. — Только сейчас речь идет о создании службы по примеру Аненербе у коричневых.

— Будут за наши деньги всякие сказки изучать? — скривился Джеймс.

Собеседник пожал плечами, делая хороший глоток кофе.

— Без понятия. Слышал только, что нашим удалось кого-то из их ученых переманить. И те что-то такое с собой притащили, что на самом верху бегают от счастья. Вот под эти наработки и будет создаваться новая структура.

— Теперь не только за ворьем бегать будут, но и за ведьмами? — состроил самое скептическое выражение лица Барнс.

— Разное говорят. - Собеседник закурил сигару, поощрительно наблюдая за тем, как Барнс аппетитно насыщался, заглатывая мясо большими кусками. — Знаю точно, что люди пропадать стали.

Вот тут Барнс перестал жевать и внимательно посмотрел в очень умные глаза, как казалось раньше, «престарелого денди», который только и мог, что тратить деньги родственника.

— Люди всегда пропадают, — уклончиво протянул Джеймс, обводя зал взглядом, как бы намекая, что тут даже официанты не совсем законопослушные. — В опасном мире живем.

- А речь и не о настолько простых людях, малец, - усмехнулся собеседник. - Речь о необычных.

Взгляд мужчины стал еще острее.

- Знаешь, таких, которые лучше других, - он демонстративно медленно осмотрел Джеймса. - Тех людях, которые могут всякое. Например: не потеть во время драки. Или... получить по лицу так, что и перелома носа не будет, и даже синяка не появится.

Наверное, лицо в этот момент у Барнса стало уж очень враждебным, потому что собеседник примирительно поднял руки.

- Волк, я тебе не враг, - сказал он спокойно, чем лишний раз подтвердил, что ни разу не «денди», каким рисовался в глазах всех местных последние четыре года. - Я отвечаю честно, потому что это никакой не секрет. Мутантов много, Волк. И у коричневых, и у красных, и у узкоглазых, и, как сам понимаешь, у нас. Просто в связи с войной в верхах решили ускорить... - Мужчина замялся и только сейчас отвел глаза.

- Изучение, - внутренне похолодел Барнс.

Буйное воображение нарисовало врачей, которые с любопытством ребенка отсекают ему пальцы.

- И контроль, - кивнул мужчина. - Наши точно знают, что у коричневых есть целые штурмовые отряды в Аненербе. Как известно и то, что красные кровью умываются, отдавая города. Сам понимаешь, это огромная сила. И у кого она будет, тот и станет диктовать правила. И мне бы не хотелось, чтобы такой талантливый боец, как ты, погиб из-за нелепой секретности. Еще немного - и всему миру станет ясно, что мутантов не скрыть под ковриком, как расходы военного ведомства.

Барнс прикрыл глаза, мысленно призывая тот рисунок осколков, где больше половины были желтого оттенка.

- Зачем вы мне столько рассказали?

- Может, потому что давно за тобой наблюдаю, Волк. А может быть, потому что ты очень похож на моего сына, а я на старости лет стал чуточку сентиментальным. Или потому что уверен, что люди - не конкуренты мутантам, и когда-нибудь вспыхнет самая страшная гражданская война, в которой такие, как я, погибнут. Хотя, может, и потому что просто сошел с ума.

Беседа продолжалась. Собеседник Барнса рассказал достаточно, чтобы будущий Актив уловил несколько главных моментов. Его способности, насколько мог судить собеседник, слишком слабые, чтобы тратить на него силы и деньги, а потому боец «Волк» имел все шансы проскочить мимо вербовки, как и мимо участи стать подопытной крысой. Власти отдавали предпочтение либо детям, чтобы было больше времени на ломку и подготовку армии мутантов; либо более сильным, чем Барнс особям. Так и сказал «особям». Собеседник не относил мутантов к человеческому виду, как и сам Барнс не чувствовал себя человеком.

«Баки» родился, рос и вырос не в самом благополучном районе, как и не в самом благополучном классе общества, поэтому у него и не было наивности. Он собственными глазами видел отношения к чернокожим врачей. Читал статьи именитых ученых, где с аргументами доказывалось, что раз у негров большие половые органы, значит, ограничен мозг, поэтому и не питал никаких иллюзий относительно общества, в котором родился. Чернокожие были людьми, но это не мешало остальным людям доказывать "наукой" их "животность", что уж говорить о мутантах. Барнс был уверен, что те и до планки "полезных животных" никогда не дойдут. Их максимум - "опасные звери".

Тут его собеседник абсолютно прав, гражданке быть. И будет она ровно до тех пор, пока мутанты не уничтожат или не поработят простых людей. Люди - не та раса, что склонна к симбиозу. Отрицать подобное могут только крайне наивные люди... или дети. Как нельзя отрицать того, что люди крайне пугливы, и в своем желании контроля «опасных тварей» пойдут на все и даже больше.

И да, щенок был прав. По Нью-Йорку действительно поползли слухи о том, что кто-то ищет добровольцев для некоего лекарства от болезней. Стиви, правда, не уточнил, что также бродят слухи о том, что эти добровольцы не возвращаются никогда. И "Баки" был уверен, что вот последнее - точно не слухи, а факты.

Вспоминая тот разговор сейчас, Барнс мог лишь усмехаться. Догадывался ли Стивен Гранд Роджерс, скольких подопытных уничтожил Эрскин вместе со Старком?

Задумывался ли хоть раз, о том, что у Говарда таких задохликов и атлетов был легион? И о том, что весь этот легион лег в безымянные могилы после вивисекции? Выебистому миллиардеру «Баки» Барнс мог пиздеть всё что угодно, только Зимний Солдат никогда не жалел об убийстве Говарда Старка. На руках этой твари крови было едва ли меньше, чем на ученых из Гидры, если не больше. Будь на то воля Зимнего, Говарда стоило бы убивать куда медленнее, чем просто выстрелом.

А в ту ночь, когда «Баки» вернулся домой, на кухне его ждал отец. Он был полностью седым, лицо покрывали глубокие морщины, хотя ему и пяти десятков еще не было, но смотрел он цепко, как в детстве.

Говорили они недолго. И даже спустя столько лет «Баки» не хотел бы вспоминать тот разговор, потому что его первый Альфа «отпустил» сына. Хотя другие, обычные люди сказали бы, что «попрощался». Самди дал ему двадцать лет, и его время подходило к концу.

Утром следующего дня на столе кухни осталось завещание Джеймса Барнса, акции «Старк-Индастрис» и толстая стопка купюр. Его матери предстояло одно из самых страшных событий в жизни - похороны любимого мужа, когда единственного сына не будет рядом. Барнс не мог ее защитить, но мог максимально облегчить ее труд, поэтому и оставил всё, что скопил в доме.

По пути на вокзал «Баки» заскочил к старой подруге мамы, миссис Ферт, настоящей чопорной англичанке, и оставил ей такую же пачку купюр, на тот случай, если мамины деньги закончатся или пропадут.

Нельзя сказать, что подобные действия "Баки" успокоили, совсем нет. Но они позволили относительно легко сменить маску на ту, где было больше синего, а значит холодной рассудочности, если не рассудительности машины.

____

* Американские ученые действительно проводили исследования взаимосвязи размера полового члена у негроидного населения и соотносили размеры с размером мозга, обосновывая первобытность и звериность негроидов.

Таких, якобы научных, исследований было много и продолжались они вплоть до 70х годов по самым разным вопросам.

Лично автору больше других (потому что девочка) запала в душу биография Д,М, Симса, который проводил операции женской гинекологии (удаление матки, например) без обезболивающих средств или наркоза на негритянках, обосновывая это тем, что негритянки менее чувствительны к боли.

Равноправие в самой свободной стране оно такое, да.

Калейдоскоп - ч. 7 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

Под мирный стук колес до штата Висконсин, а конкретно до Милуоки, можно было подумать.

С этого момента рядом с ним больше не будет никого знакомого, а значит, и про маску «Баки» Барнс мог забыть, но перед этим стоило подвести итоги. Что-то внутри шептало, что сейчас он на пороге новой жизни.

Она не будет лучше или хуже старой, а просто новой. А перед новым этапом стоило поразмышлять о себе.

Да, будущий Солдат питал надежды на Роджерса, точнее на то, что тот сможет позаботиться о родителях, теперь только о матери. Ведь многого от него не требовалось, благо жили они в одном доме. Позаботиться о питании, возможно, нанять кого-то в помощь, помочь с врачами или лекарствами. Те вещи, которые могут делать и соседи, но Стивен показал уже себя как неблагодарная скотина. Оставалось только надеяться, что мать сможет пережить похороны отца. Еще у него были некие надежды на друзей отца, как и на подругу матери.

К сожалению или к счастью, но у самого Барнса не было близких друзей, даже приятелей не было. За десятилетия жизни он понял, что полный одиночка. Он мог заботиться о ком-то, но вот подпускать к себе — нет. Заботиться о нем больше, чем позволительно приятелям, мог бы только Альфа.

Он не мог вспомнить, когда именно заинтересовался волками. Возможно, во всем виноваты те слова потусторонней сущности, что с таким удовольствием называл его волчонком. А возможно, виноваты сказки и легенды, что так любили в его семье. Только к пятнадцати годам он уже знал, что заворожен структурой волчьих стай, их взаимодействием друг с другом, их иерархией, в которой, если хорошо подумать, было больше смысла, чем во многих человеческих ритуалах и обычиях. Его удивляло, что волков существовали десятки видов и подвидов, а структуры их стай не менялись. Изменения могли быть лишь с отколовшимися особями или одиночками, но в самой их природе была заложена стайность. И верность.

Он помнил, с каким любопытством рассматривал в зоопарке волчицу, что приняла в свою стаю собачьих щенков.

Удивительно и то, что несмотря на маски, люди все равно чувствовали его инаковость.

Да, Самди был первым, кто сравнил его с Фенриром, но далеко не единственным. Волчьи клички преследовали его всегда и везде. И в школе, и в колледже, и в спорте, и на арене.

Это было как клеймо, которое Барнса полностью устраивало.

Он не любил, хотя и мог, врать самому себе. Он любил опасность, в полностью красной маске не испытывал боли или мог снизить ее до минимума. Он умел и мог подчиняться. Не испытывал особого страха перед смертью. Наверное, из-за близкого знакомства с одним из ее представителей. Он уже знал, что не испытывает угрызений совести от убийств. Более того, искренне считал, что мужчина не может страдать херней, отнимая чужую жизнь. Отец учил, что мужчина — это, в первую очередь, защитник, а уже потом всё остальное. Если для благополучия семьи нужно убивать, то почему нужно из-за этого страдать?

Период «относительной гуманности», в который он родился, не отменял веков истории человечества, где есть свои, а есть чужие. Где, если убили тебя, то ты слабак, а если убил ты, то так нужно. Поэтому и мандража, как у других добровольцев в этом поезде, у него не было. Он даже был почти уверен, что его не заметили другие парни с такими же мешками. Когда надо, Барнс умел быть незаметным.

Именно из-за своей ебанутости, а Барнс понимал, что его мышление слишком отличается от большинства того, что принято в обществе, он и предпочитал молчать, создавать спокойные, даже флегматичные маски, пусть и не всегда.

Другие люди любят самообман, но не маски. Другие любили выражать сочувствие тем же голодным беспризорникам Бруклина, но почему-то не стремились хоть как-то помочь. Тот же отец Билл, которого было за что уважать, ни разу на памяти Барнса не окорачивал прихожан, когда те рассуждали о чернокожих, хотя, если верить его проповедям, все люди равны в любви господней. Люди любили лицемерить. И глядя на них, Барнс совершенствовал свои маски, четко зная свое положение в обществе.

С расистами он был расистом, с эгоистичным Роджерсом иногда таким же эгоистом, а иногда и старшим братом, с матерью любящим сыном, который никогда не совершал преступлений. С девушками он мог быть как нежным влюбленным юношей, так и балагуром. Со шпаной из мелких банд мог быть и хищником, которому чужую голову открутить, что сигарету выкурить.

Он чувствовал себя актером, который никогда не выйдет из роли, потому что она никогда не закончится.

Да, его маски становились всё лучше и правдоподобнее, что другие принимали за взросление, но сам Барнс понимал, что совершенству нет предела, сколько бы он не прожил, а идеальной личности он так и не нарисует, ибо такие шедевры, как характер, рисуются всю жизнь. И чем больше он узнавал, чем больше читал, видел и наблюдал, тем больше в этом убеждался.

Сидя в вагоне поезда, подпирая собственный мешок с вещами, он мог ясно признаться самому себе, что власть его не интересует. Никак и ни в каком виде. Да, диплом по праву давал ему некий шанс на карьеру, но Барнсу казалось, что власть он уже попробовал, и она ему не понравилась.

Люди слишком неблагодарные, ведомые и тупые твари, чтобы ими управлять, даже ради приличной оплаты такая работа его, Барнса, не стоила, и точка. Он мог бы, но нет. Это только такие, как Роджерс, могут думать, что взобравшись на вершину можно ощутить себя в безопасности.

Тот, кого окрестили Волком, четко знал, обонял всем внутренним чутьем, что власть, какой бы крупной она ни была, безопасности не даст. Благодарности — тоже. Оплаты? А какой смысл рвать жилы, если благами оплаты и насладиться толком не получится? Его не интересовали пьянки, роскошь ресторанов или автомобилей, как и секс с любой партнершей. Все его «наслаждение» властью закончится после покупки пары автомобилей, пары-тройки домов и через десяток красоток.

Слишком низкая цена для власти.

Он любил тишину и одиночество так же ярко, как и пыл схватки. Казалось, если хорошо покопаться в себе, что Барнс состоял из противоречий, а потому и хотя бы помечтать о будущем толком не мог. Не выходила у него картинка будущего, какую бы маску на себя не надеть. Точнее, картинка-то выходила.

Причем любая картинка. Он мог стать наемным убийцей. В этом проблем не было. С моральной точки зрения точно. Его мораль вполне допускала убийства людей, и проблемы тут не было. Кроме заказчиков. Его эго, эго «Баки» Барнса, как и эго Волка, не хотело служить тем же наркоторговцам.

Что-то, что было даже глубже его Верности, кривилось в омерзении при мысли, что приказы будут отдавать итальяшки, что разжирели на продаже белой смерти, или лимонники со своим опиумом.

Не видел себя Барнс и на какой-нибудь тихой должности, вроде хранителя архива библиотеки, потому как это была бы уже другая крайность. И хватило бы его очень ненадолго.

Не представлял себя Барнс и в виде кого-то известного или популярного. Роджерсу всегда нравилось чужое внимание и восхищение. Будь он чуть симпатичнее и чуть здоровее, то наверняка попробовал бы себя в Голливуде. Самого же Барнса чужое внимание не смущало, он мог бы спокойно отнестись к вниманию толпы, что и делал на тех же чемпионатах. Только в такие моменты, когда ему аплодировали и восторгались его достижениями, в голове звучали слова его отца. Альфа говорил, не приказывал, как будут делать другие его Альфы, а именно говорил, что мужчине не к лицу вести себя, как попугай, а именно так Барнс ощущал себя, будучи звездой, пусть и бокса.

Нет, известность не могла стать его будущим.

Вот и выходило, что с перспективами всё было ясно. Служба в большой войне обещала стабильное будущее, обещала и риск, которого требовала авантюрная жилка.

А вот с мечтами о будущем было сложно. Не знал Барнс, чего желает. Зато знал, чего не желает.

В очередной раз, наблюдая за людьми вокруг и за собственными мыслями, Барнс признался, пусть и мысленно, самому себе, что ни разу не Альфа. Он — ведомый, а не ведущий. У него по-прежнему не было особых желаний, а только четкий контур нежеланий. Ничего не поменялось с пяти лет. Менялись маски, нарабатывался самый разный опыт, приобретались знания, тело зарабатывало силу, а суть его Верности так и осталась незабвенной, как горы. Даже его желание избежать преследования законников или криминала было продиктовано не страхом за свое будущее, а нежеланием разочаровывать отца, не более. Отношение Альфы было для Барнса важнее собственного будущего. И что-то, возможно, что и та чуйка, что спасала при драках с бандами, подсказывало: он еще не раз получит от такой преданности.

Барнс понимал, что подобное мышление неверно. Понимал, что его должно заботить собственное будущее, но... нет, не заботило. А вот мысль о том, что Альфа будет жить с клеймом сына-преступника, приносила почти физическую боль. Его Верность не могла нанести такой удар по отцу. Никак. Поэтому-то Барнс сделал всё и даже больше, чем всё, чтобы вывернуться из почти затянувшейся удавки.

Мысль о том, что отцу осталось совсем немного не особо беспокоила. Ему не хотелось плакать, как тому же Роджерсу, что неделями оплакивал мать и даже сейчас приходил на кладбище с красными глазами. Барнс откуда-то знал, что того, кто привел к нему когда-то ребенка, Самди не... обидит, как бы смешно подобное ни звучало, но Волк был уверен, что с отцом там, за гранью, всё будет хорошо.

А он, как сын и... бета, сделал всё, что мог. Его отец видел здорового и успешного во всех смыслах сына, чего и желал. Барнс верил, что отец не лгал, когда говорил, что он справился. Он будто чувствовал, что и как сказать сыну. А может, и правда знал, что его ребенок необычный. Его слова и правда отпустили что-то внутри Барнса.

Теперь ему оставалось только верить, что мать сможет перенести утрату. Барнс идиотом не был и прекрасно видел, что мать его любила, но примерно так же, как и сам Барнс ее, то есть поверхностно. Она его любила как сына любимого мужа. И он любил ее как женщину, которую любил его Альфа. Он легко мог умереть за мать, защищая. Мог ночами не спать, чтобы у нее было всё для жизни. Мог наизнанку вывернуться, если бы ей что-то нужно было, но... матерью в том смысле, какой в это вкладывают другие, ее не считал. И она это чувствовала, каким-то мифическим материнством ощущала, потому что никогда не лезла в их отношения с Альфой и никогда не душила своей любовью.

Забота о ней была последней волей его Альфы, и Барнс очень надеялся, что сделал достаточно.

Создание новой маски требовало взвешенности и фантазии. Барнс пытался представить всевозможные ситуации, с которыми может столкнуться солдат, и мысленно прикидывал, какие качества ему понадобятся больше всего, кроме очевидных.

Создание новой маски в глазах Зимнего и тогда, и сейчас больше всего походило на создание картины, только не красками, а осколками зеркал. И красоту сочетаний мог оценить только он сам.

Создание новой маски всегда выматывало, как и любое рождение.

В лагерь Маккой прибыл уже Джеймс Барнс. Это про него будут писать многочисленные досье и характеристики. Это ему посветят целый интерактивный стенд на выставке, который спустя десятилетия увидит его последний Альфа - Брок Рамлоу.

Благодаря фотографиям именно этой маски его Альфа решит рискнуть всем: и собой, и своей стаей, и их близкими, чтобы «спасти» многомиллионный уникальный эксперимент.

Брок Рамлоу не производил впечатление наивного святого из библейских историй, но именно таким и оказался, поставив ради чужого существа на кон всё.

И именно в тот день, когда его Альфа смотрел на эти снимки, только уже в интернете, затем переводил взгляд на него, и снова на эти бесполезные картинки, Зимний понял, что придется идти на обнуление.

Это только люди могли думать, что могут что-то скрыть от Солдата.

Барнс себя человеком давно не считал, поэтому в тот день, когда в американце итальянского происхождения Рамлоу играла благородная кровь римских патрициев, толкая его к последней ошибке в жизни, Зимний понял, что пора спасать своего Альфу.

А чуть позже, уже Актив в кабинете Пирса и произнес ту проклятую фразу, надеясь, что обнуление остановит благородные порывы главы СТРАЙКа. Ведь какой смысл спасать того, кто тебя не помнит? Того, кто уже фактически мертв?

Тогда казалось, что это - верное решение.

Ошибка, за которую Зимний себя никогда не простит.

Калейдоскоп - ч. 8 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

Первые три месяца в лагере Маккой пролетели быстро.

Сначала Джеймсу всё было ... странно. Да, он был одним из немногих, кто уже представлял, что такое армейская дисциплина. Только те, кто знакомил его с высоким искусством устранения с дальней дистанции, готовили из него, если так можно выразиться, «гражданского снайпера». Да, его наставники пусть и были в гражданке и званий своих не называли, но погоны точно имели. Однако натаскивали его именно на гражданские цели: политиков, преступников, банкиров.

Да, точно он не знал, кому из законников приглянулся, мог только догадываться. Первые же цели ему выдавал именно криминал Нью-Йорка, а не большие люди в высоких кабинетах.

Спустя годы было забавно узнать в одном архиве Гидры, что догадки имели под собой основание, ибо удачливого чемпиона по боксу застолбила за собой структура, которую через десяток лет пафосно обзовут АНБ. И отбирали они себе оперативников так же, как и ФБР, то есть замарывая кровью. Посадить на поводок шантажа будущего пса проще, чем подманивать благами и уговорами.

Именно это досье с первыми характеристиками и стало решающим для выбора подопытного. Даже с их текучкой подопытного материала гидровцы абы с кем опыты не проводили, как и щитовцы, как и Советы, как и МИ-6. Все умные люди хоть и хотели карманные армии суперсолдат, но так же и думали, кому сыворотку дают. Зола имел доступ к чужим наработкам, как и любой реальный ученый, а не ворье породы Эрскина.

Он своих мышей отбирал, как опытная хозяйка овощи на рынке. Поэтому чужое мнение учел, потенциальный ликвидатор госслужбы США его устроил. Уж больно хвалебно его обрисовывали на страницах желтоватой бумаги, а фамилия генерала в качестве подписи на вербовку только окончательно убедила маньяка от науки, что Барнс достоин сгинуть от очередной вариации сыворотки раньше прочих, и пойдет в первой сотне будущих трупов.

В любом случае его опыт был другим, и первый месяц Джеймс присматривался, запоминал негласный язык и никем не озвученные правила игры «в армию».

Да, он побывает на множестве баз во множестве стран в будущем. Его опыт будет однозначно утверждать, что разница между правилами игры, конечно, будет, но относится скорее к культурному коду и географии, чем к чему-то еще. А в целом все армии (если армии настоящие, а не местечковые) в чем-то очень похожи.

И первые правила едины для всех.

Толпу молодых и не очень кретинов требовалось поломать через колено, приучить к выполнению приказов и спаять из аморфной массы самоуверенных ублюдков то, что может, и будет исполнять поставленные задачи.

Для этого еще гражданских требовалось вымотать для начала. Хотя бы для того, чтобы не допустить большого побоища или бунта. На мелкие конфликты старались не обращать внимания. Если только это не показательные порки. Показательно же пороли, если обычные кретины трогали кого-то из золотой элиты, вроде отпрысков клана Кеннеди.

В этом Джеймсу повезло, в сто седьмом не было такой золотой элиты, которых трогать можно было только через собственный труп.

Их гоняли, приучали к уставам и морально накачивали, расписывая все ужасы чужой войны. И это работало. Особенно на тех, кто и первые классы школ не закончил. А впрочем, верно и обратное, работало и на тех, кто имел дипломы.

Много позже Джеймсу придется сделать неутешительный вывод: его родина очень наивна. Американцы, если сравнивать их с лаймами или азиатами, что уж про Советы упоминать, были слишком доверчивы и слишком наивны. Такими и остались, несмотря на сверхов, инопланетян, богов и прочую дичь.

Возможно, благообразные старички из «Левиафана»*, что в пятидесятые читали ему лекции по социологии и управлению массами, а позже и психологии масс, были правы, утверждая, что для культурно-социального кода необходимы века формирования, чего в Америке не было. И место культуры заняли социальные мифы, вроде свободы выбора и равноправия. А возможно, дело было в доверии к властям, что у простого обывателя (хоть и термина тогда такого будущий Актив не знал) норма.

Джеймс выматывался на тренировках, слушал лекции, изучал оружие.

И сам не понял, как оказался... как бы отдельно от основного состава новобранцев сто седьмого. Это происходило постепенно и незаметно. Просто в какой-то момент его и еще троих перевезли уже в другой лагерь, хотя формально он все еще был в составе сто седьмого, как и его сослуживцы, которых ранее он видел раз десять, не более.

И начались новые тренировки. Более интенсивные. И более разнообразные. Барнс сомневался, что ему, как рядовому бойцу, нужны знания о галлюциногенных веществах... или способах полутрансового прохождения первых степеней допроса.

Снайперское дело никто не отменял. По нему подготовка шла все так же активно. Поиск точек обстрела, поиск оптимального пути отхода на разной местности, разные уловки работы при разных погодных условиях.

Были и совсем странные лекции. Например: способы диагностики адекватности вверенного состава (если те попали под воздействие веществ или в стрессовой ситуации). Как и чем это должно помочь снайперу, то есть по определению не командиру подразделения, а одиночке, Барнс не понимал.

Складывалось неприятное во всех смыслах подозрение, что готовят его ни разу не против рядового противника. И работать ему предстоит ни разу не в обычном поле или на дороге против колонны техники, например, при засадах. А это, уже в свою очередь, подводило к мысли, что риски в его жизни резко возросли.

Среди новобранцев, которые вроде бы тоже проходили подготовку, постоянно шла ротация. Одни приходили, другие уходили. К концу третьего месяца, когда их набралось двадцать человек, по именам он мог назвать не более пяти. Да и сам не стремился представиться.

С ним иногда, как и с другими солдатами, беседовали. Сейчас, когда в его жизни мозголазов больше, чем волос на голове «Баки» Барнс, уже знает, что тогда его тестировали на профпригодность, устойчивость к стрессам и стабильность сознания, но тогда, впервые, эти странные разговоры смешили Джеймса Барнса, внося в тяжелые тренировки нотку юмора.

Пока их не привезли на очередную базу. Лично Джеймс уже даже не интересовался, в каком они сейчас штате. Будущий Зимний мог только головой качать, вспоминая собственную беспечность и какую-то наивную веру в собственную страну. Как же, ведь он - солдат армии. Он - гражданин. И собственное государство его не может использовать «втемную» в чем-то аморальном, бесчестном и незаконном.

Ту свою наивность нынешний Зимний мог списать только на собственную молодость. Ну еще на культ «гражданских свобод», что так любили и любят на его исторической родине, зато стабильно нарушают все кому ни лень, но никого этот парадокс не смущает, что сейчас, уже в новом тысячелетии, что тогда, когда «свобода» прекрасно соседствовала с лютым расизмом и мифологией исключительности "настоящего американца".

- Я сержант Эндрю Мертон, - сообщил после четырех месяцев отбора подтянутый брюнет с мертвыми глазами элитного убийцы. Его британский английский, как и интонации истинного принца в изгнании, заставляли ощутить всю свою никчемность всех в короткой шеренге отобранных «счастливчиков». - Вы - безымянные. У вас нет имен. И не будет, потому что официально вы сейчас проходите подготовку вместе с остальными гражданскими. Моя задача сделать из вас что-то похожее на... А впрочем, неважно. Главное, что у меня приказ превратить вас во что-то удобоваримое.

Мертон, если это было настоящее имя, стал вторым мистическим явлением в жизни Барнса. И первым настоящим Альфой. Барнсу было двадцать четыре, когда он четко осознал, что именно этот человек достоин его верности.

Он учил всему: от выживания в самых разных условиях, от способов наблюдения до того, как на коленке с помощью того, что под рукой, сделать большой «БУМ» и тихо утечь туда, где никто не найдет.

Именно Мертон научил отслеживать свое состояние. Лишь потом это умение органично вписалось в маску Зимнего, подчеркивая механичность личности «киборга». Стиль боя, которому он учил, нельзя было однозначно отнести к какому-то конкретному. Его приемы были короткими и простыми, рассчитанными на скорость и неожиданность.

- Подпусти врага на расстояние удара, - учил он. - Позволь ему поверить в скорую победу. Большинство людей любят упиваться победой и любят глумиться. Играй на этом.

Барнс стоял напротив Альфы, кончик ножа упирался тому в живот. Молниеносный рывок, будто он хочет сам насадиться на его, «Баки», нож. Какая-то десятая доля мига — вот Барнс лежит, а у его глаза его же нож. Боль в руке, по которой командир успел ударить, пришла позже. Все случилось настолько быстро, что даже подготовленный мозг не успел осознать нападения.

- Как? - только и смог выдохнуть Барнс.

- Инстинкт, - просто отозвался Альфа. - В людях прописано непринятие самоубийства. Толкнувшись на нож, я спровоцировал у тебя реакцию «не хочу убивать». Это первая реакция - отступить. У христиан хорошо вбито в подкорку, что убивать лицом к лицу, тем более безоружного — плохо. Ты удивился, ослабил захват. И вот, ты - уже труп. Да, работает не со всеми, но если противник неопытный или слишком самоуверенный... - Альфа поднялся с Барнса и вернул ему нож, а затем продолжил, чтобы все в зале его слышали: — И дьявол с вами, если вы умрете. Жизнь несправедлива и никогда и никому не обещала быть сладкой и комфортной. А вот если вы сдохнете и не выполните приказ. Вот это трагедия. И вдвойне она печальна будет, если вы еще и своих подчиненных за собой на тот свет унесете. Запомните, свора: потеря бойца — ваша самая большая ошибка!

Мертон иногда говорил, как самый настоящий британец, причем из тех лимонников, которые «потомственные пэры». А иногда и с французким акцентом, да таким, будто у него все зубы свело.

Мертон не был лучшим Альфой Зимнего Солдата, но уж точно уникальным. Лишь позже, много позже, уже в архивах Гидры Барнс найдет отчеты и узнает, что их искали, тех, кто имеет хотя бы намек на способности. И тренировали его именно с таким расчетом.

Тот дядюшка банкира был все-таки неправ. Правительству были нужны все сверхи, даже те, чьи способности незначительны. И он уже попал не только «на карандаш».

Все они в том безымянном отряде, что вел Мертон, были непростыми людьми. И у каждого была своя специальность.

- Никогда не смотри прямо на цель, - учил Альфа, лежа рядом с ним, пока Барнс целился. - Ощущение опасности - не миф, а факт. Остаток в крови, как подарок с первобытных времен, как и ощущение взгляда. И никакие футы, кусты и укрытия не маскируют внимание. А если все-таки надо смотреть прямо, то никогда не злись. Лучшая маскировка твоего внимания - безмятежность. Тебе должно быть плевать на цель чуть более, чем полностью. На такое внимание интуиция большинства людей не реагирует. Цель - это просто цель. Она может ходить, говорить, но остается просто целью.

Мертон не оставлял их без внимания никогда более чем на час. Он тренировал их, говорил с ними, спал с ними в одной казарме, тренировался с ними, ел с ними.

- ... Так, признаки нестабильности психики записали? - спрашивал Мертон в маленькой комнате, где читал лекции по медицине и не только. - Отлично, а теперь записываем самые простые способы чужой стабилизации. Самый простой: приказ. Абсолютное большинство инстинктивно тянется исполнять приказы, потому что ничего не знает и не понимает, поэтому возможность переложить ответственность на другого желанна для любого.

Кто-то из своры насмешливо фыркнул.

- Не веришь, третий? Самый яркий пример: подчинение пациента врачу. Боль, болезнь - измененное состояние сознания, то есть нестабильность психики. Мозг не знает, что делать, и тут приходит тот, кто знает. Объективно, это не так. Врач может быть неумехой, просто тупым или специально лгать, но пациент не сомневается в его праве отдавать приказы. Более того, окружение пациента тоже не сомневается.

Ответом была тишина.

- Второй вариант: дело. Лучше физическое. Уставший от нагрузок организм не может морально страдать. Третий вариант: переключение на того, кто без нестабильного не сможет. Ярким примером тут может быть вдова, которая из-за детей не будет страдать по умершему супругу, но этот вариант работает только с ответственными людьми, которые при душевной травме способны воспринимать реальность, а не концентрироваться на своем горе. Был в моей жизни эпизод: старик один выжил при пожаре. Казалось бы, он лишился всего, но в ответственный момент на пепелище откопалась кошка с котятами. Думаете, у старика случился сердечный приступ от потери дома? Нет, кошкам он оказался нужнее, чем собственным переживаниям.

Мертон незаметно для самого будущего Зимнего формировал образ Альфы. Его темные глаза никогда не выражали отвращения, брезгливости или чего-то негативного. Казалось, что он всегда спокоен... или ненавидит всё в этом мире совершенно одинаково.

- Спокойная уверенность, свора, - учил он, - это не просто спесивая самовлюбленность. Это, в первую очередь, главный залог вашего выживания. Всегда и при любых обстоятельствах. Вы можете истекать кровью, блевать, но уверенность важно сохранять при любой ситуации. И хладнокровие. Иначе - смерть. Действия на эмоциях сгубили больше жизней, чем просто незнание.

- Уверенность в чем, командир? - Решил уточнить Барнс, наблюдая по лицам «своры», что они явно не понимают, что хочет донести до них лайм.

Мертвые глаза палача осмотрели Барнса всё так же бесстрастно, как и всегда.

- В том, что вы достойны жить. Вы заслужили это больше, чем враги, цели, болезни и прочая мерзость, что подкинет вам жизнь. Вы заслужили жить — выбейте это себе, как девиз, на подкорке черепа изнутри. И тогда, возможно, капля уверенности вытащит вас из задницы.

Все почтительно молчали от пафоса командира.

Только вот Джеймс видел, что это был не пафос, а реальные, максимально практичные советы. Как та же дыхательная гимнастика, чтобы быстро уснуть или быстро согнать сонную одурь.

- А еще, — после паузы продолжил Альфа, — не стоит забывать, что люди — животные. И основной орган восприятия у людей — зрение. Люди считывают глазами множество знаков, и язык вашего тела в том числе. Ваш противник будет анализировать вас, пусть и сам этого осознавать не будет. Спокойная уверенность создает у наблюдателя ощущение, что вы либо безопасны, либо что-то такое знаете, либо опасны. Все три вариации чужого мнения о вас вам же на руку. Не работает это только с маньяками. Уверенность у маньяков может вызвать как доверие к вам, ведь вы не осуждаете, не боитесь и не лебезите перед ними; либо, наоборот, вызовет желание вас сломать, чтобы утвердить свое главенство над вами. Однако маньяков мало, поэтому учитесь мыслить с позиции достойнейшего жить на этой земле. Без привязок к чужому мнению, статусам, благам.

Барнс видел, что эти слова что-то сдвинули в головах бойцов, но далеко не всех и далеко не всё, что стоило бы сдвинуть.

На самого будущего Зимнего эти слова, как и другие наставления Альфы, оказали ошеломительный эффект. Возможно, потому что Мертон облек в слова то, что Актив и так знал, но не мог сформулировать. А возможно, потому что это были слова Альфы, который действительно желал научить свору мыслить иначе. А возможно, и из-за того, что Барнс ощущал интуитивно: лайми не лгал, он верил в то, что говорил, и знал, что это необходимо бойцам.

Он учил бить так, чтобы не оставлять следов или не наносить сильных повреждений. Показывал, на какие точки на теле нужно нажать, чтобы снять усталость, головную боль или тошноту.

Учил. Учил. И снова учил.

И они менялись. Каждый по-своему, но неотвратимо.

И они стали сворой. Его сворой.

А затем стали приходить приказы. Их свору раздергивали по одному. Барнс остался один на базе и проходил индивидуальные тренировки с Альфой, когда ему пришел приказ о возвращении в сто седьмой, а заодно и разрешение на отпуск.

- Прощай, сержант Джеймс Барнс, — сказал Мертон перед его отъездом. — И молись, чтобы мы с тобой больше не встретились.

Барнс молча кивнул.

И наклонился за мешком с пожитками, а когда выпрямился, то столкнулся с яркими, медово-карими глазами Альфы, слишком необычными, будто сверкающими, как солнечные лучи свозь янтарь и клиновый лист сразу. Нечеловеческими.

Миг — и Джеймс рассмотрел, как слишком необычный, для "ореховых" зрачков, оттенок заволакивает почти черная, а точнее темно-каряя «человеческая» радужка.

Перед ним был мутант.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Альфа его перебил.

— Не ищи меня, последний из своры.

____

*Левиафан или Левиафанская Орда — вымышленная советская террористическая организация (или секретная государственная, созданная Сталиным) в комиксах Марвел.

Инфы про нее мало, и она противоречит сама себе, как и вся вселенная Марвел, так что авторским произволом решаю, что у меня так же, то есть может и сотрудничает она с Гидрой, а может секретная-секретная контора Самого по принципу "Мертвая Рука", секретная на уровне Гидры в Гидре или ЩИТа в ЩИТе))

Калейдоскоп - ч. 9 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

Короткая поездка домой почему-то не вызвала эмоционального отклика. Казалось бы, его год не было дома. Джеймс должен был соскучиться по матери, просто по городу, в конце концов, но нет. Не соскучился. Мать вполне неплохо жила, занимаясь двумя детьми владельца книжного магазина, что открылся через три улицы от дома. Вдовец, француз благополучно бежал за океан. Обеспеченный, что было очевидно, потому как абы кто не смог бы оказаться в Штатах. Низенький, с очень умными глазами и вкрадчивым голосом добродушного врача. Он имел двоих детей разного возраста.

По всему выходило, что мать оправилась от смерти отца. И это было прекрасно с человеческой точки зрения. С точки зрения внутреннего Я Барнса — это было предательством. Мать тоже дала понять, что ему нет места в доме. Так бывает, теперь у нее другая жизнь. А первый ребенок вырос, так что было бы прекрасно, если бы он жил своей жизнью и не вмешивал в нее новых членов ее семьи.

Нет, прямо она подобное не говорила, но «Баки» умел в намеки.

Эту страницу можно было перелистнуть.

Стивен съехал почти сразу после отъезда Барнса. Оказалось, что мать поделилась с ним некой суммой из тех средств, что оставил «Баки». Нашел его будущий Зимний в подворотне недалеко от нового адреса. Опять драка, и снова провокатором выступал цыпленок. Подправил Барнс лица парням, отряхнул взъерошенного Стиви и повел на посиделки. Хотелось выпить и девушку. Выпивку, поразмыслив, пришлось отложить до лучших времен. А вот прогулка состоялась, по «Старк Экспо». Как и девушки. Правда, мелкий так и остался девственником.

В глаза бросилось, что Роджерс стал еще более «благородным идиотом», чем до службы Барнса. Зачем и с чего бы Роджерс заигрался в ангела на Земле, Барнс выяснять не стал. Если быть честным, то «Баки» было плевать.

После бурной ночи с девушкой и плотного завтрака Барнс успел заскочить на кладбище к отцу. Это было неким ритуалом, наверное. Имелось у Барнса ощущение, что на это кладбище он больше не вернется. Хотелось попрощаться по-человечески.

Это было верным решением, потому что человеческие традиции будут отмирать со всех масок «Барнса» со скоростью успешности опытов, проводимых с его многострадальной тушкой.

В Лондоне его с чего-то вдруг перекинули в другой отряд, где Джеймс с большим трудом узнал Грейба Джонса, одного из тех, с кем проходил первый отсев, и который так и не попал в свору его Альфы. Там же, под Лондоном, непонятно с чего к ним присоединился некто Тимоти Дуган. Этот экземпляр беспокоил интуицию «Баки», как та крошка в ботинке, и вроде ходить можно, а что-то не так всё равно.

Сейчас-то, вспоминая, можно признать, что молодой ЩИТ, в силу собственной юности, наверное, не особо-то и маскировался.

Крупный рыжий мужик, который то ли англичанин, то ли дьявол знает кто, вызывал стойкую неприязнь у маски Джеймса. Вел себя этот индивид так, что будь на лице Джеймса маска «Баки», его бы уже нашли со свернутой шеей. Он хамил, вел себя как тот, кто может отдавать приказы, хотя полномочий ему никто не давал. Одновременно с хамством и претензией на главенство Дуган еще и «друга» разыгрывал. Будь Джеймс старше, то посоветовал бы засланцу ЩИТа не работать многостаночником. Ты либо лидер, либо свой парень, либо тупой вышибала из самого задрипанного клуба, но не всё сразу и вместе. И при этом он уступал абсолютно всем в отряде. А впрочем, выкормыши ЩИТа всегда были такими, стартуя с Фьюри, если вспомнить новое тысячелетие. Но и на заре своего становления, еще при змее Картер, щитовцы хамели. От самомнения и у рядовых агентов планку сносило, должно быть.

Если сравнивать щитовцев с другими секретками, то ничего кроме испанского стыда щитовцы вызвать не могли, что тогда, что сейчас. Дуган принялся устанавливать свои порядки в отряде на правах непонятно кого.

Их перекинули на континент. И пошли миссии. То, что угодил Барнс в какую-то пародию на военное подразделение, пришлось признать быстро. Их гоняли по театрам военных действий до октября, нигде надолго не оставляя, не позволяя сойтись с местными, не позволяя собрать слухи.

Да, Барнс, как и его отряд, видели войну. Успели и провонять ею. Видели и бомбежки, и штурмы. Но... Барнс не мог избавиться от ощущения, что всё происходящее — игра. Чья-то постановка. К ним словно привлекали чье-то внимание. Пошли слухи, что Барнс очень успешный снайпер. Да, на его счету было уже больше сотни целей. И эти цели нельзя было назвать рядовыми.

Только Альфа не зря ел свой хлеб с икрой, потому что учил на совесть, а полученные знания в голове Джеймса в голос орали, что кто-то очень усиленно раскручивает известность отряда и его, Барнса, в частности. Есть самые успешные летчики. Есть самые результативные танкисты. Есть лучшие врачи. А есть самый лучший снайпер на всей этой войне, и это Барнс. И кого ни возьми в их отряде, каждый в чем-то гений и талант. Только не настоящий гений (спасибо Мертону за пример), а как бы надуманный. Такой, каким бы мог быть гений войны в глазах обывателей, которые никогда не видели сражений и смертей.

К концу лета сорок третьего Джеймс окончательно уверился, что, несмотря на грязь, ранения, усталость и боль, он участвует в каком-то фарсе, пока где-то там люди гибнут тысячами и миллионами. А потом их отправили в Италию.

Нет, Аззано нельзя было назвать боем. Это была бойня. Их просто перемололи в фарш. Сто седьмой перестал существовать. Как много позже выяснилось, перестал не только полк, но и документы полка. Теперь можно было написать про полк всё что угодно, или не писать.

Для «Баки» же Аззано стало очень интересным опытом. Впервые за жизнь уже возгордившийся парень получил ощутимый щелчок по носу. С кровью по стенам. Хорошая прививка от самомнения оказалась. Нужная, но не настолько, чтобы сломаться.

Он изредка приходил в себя, хотя больше был в бреду. Очухался Джеймс уже на секретном то ли заводе, то ли лаборатории того, кого скоро обозначат Красным Черепом.

Слушая разговоры надсмотрщиков и ублюдков в белых халатах, с Барнса словно шоры упали. Сто седьмой подставили совершенно осознанно. Да и внимание к «героям» войны тоже привлекали специально.

Иоганн Шмидт клюнул на наживку, которую ему предложили. Много позже, когда старики из Левиафана рассказывали об изучении сыворотки, часто приводили Красного, как пример гормональной нестабильности из-за слишком опасных компонентов той сыворотки, что модифицировала гидровца. Шмидт хотел уничтожить, а позже и поработить тех, кого рекламировали на каждом углу как самых сильных и опасных.

Да, все пленные что-то там делали на минизаводе, но основная их задача была не в черной работе, а в приеме разных растворов, которые, если сопротивляться, вливали насильно. У них собирали кровь, измеряли, что-то записывали. Пленные мерли как мухи, галлюцинировали. Кто-то был слаб, и отнюдь не потому, что кормили плохо. Кто-то, наоборот, был крайне агрессивен. Кто-то не мог спать. Были и те, кто постоянно рыдал.

У Джеймса возникло ощущение, что лаборанты просто экспериментировали с химией. В те дни Джеймс четко осознал, что нет более страшного чудовища, чем врач. Чудовища с интеллигентными лицами в белых халатах были куда опаснее любого маньяка и любого политика, просто потому что эти твари мыслят совершенно иначе. Для них человек даже не ресурс, даже не расходный материал, а просто кирпичик от лестницы к открытию, не более. Маньяки или политики хотя бы осознают, что пытают и убивают. Врачи-учёные — нет. Они этого не видели. Люди — это они, это те, кто не в лаборатории.

Глядя на них, точнее на их отношение, охреневали от безнаказанности и те, кто охранял. Конвоиры тоже добавляли ощущений.

Джеймс старался сохранять здравость рассудка, но...

Сейчас «Баки» мог сказать, что ему не хватало опыта. В судьбе Актива были моменты и много хуже, чем экспериментальные составы сыворотки на минималках.

А тогда... тогда его накрыло толстое одеяло отупения. Ему бы отметить, что он реагирует на вещества не так, как соседи по бараку. Ему бы хотя бы изобразить самые часто встречающиеся симптомы, но нет, не додумался.

В какой день ему стали вводить другой состав, Барнс не зафиксировал. Просто в какой-то момент он обратил внимание, что цвет в пробирке другой, белесый, как разбавленное молоко. И доставали пробирку из другого отдела проклятого чемоданчика. Он тогда вскинулся, попытался сопротивляться.

Получил под дых прикладом. Удар оказался столь удачным, что не только отбил потроха, но и сломал ребро. Рвота на следующий день была ожидаема. А может, это была реакция на новый состав. Полковник Ломер решил, что подобное нуждается в наказании. Били его долго и с чувством.

Снова стерлась грань между реальностью и бредом. Волк отсиживался в собственном подсознании, лишь изредка контролируя маску, и пытался понять, что именно делают составы с его телом, кроме регенерации. Точно можно было понять только то, что состав лечил. Именно лечил, а не подстёгивал регенерацию. Если бы жидкость подстёгивала, то он бы терял массу, тут этого не было.

Будь его условия чуть лучше, то решил бы, что ему вкололи амброзию, потому что внутренние микроразрывы и гематомы проходили слишком уж быстро... для человека точно.

А потом в его ад пришёл Стивен Гранд Роджерс.

Прямо как тот пернатый с небес, примерно с тем же пафосом великого спасителя. И с таким же благообразным выражением на белобрысой морде.

Калейдоскоп - ч. 10 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

Маска поменялась сама, почти без участия внутреннего Я.

Барнс настолько привык, что для каждого, кто его знал, у него была своя маска, что даже гипотетическая возможность раскрытия заставляла резко применять меры. «Баки» хотелось бы сказать, что блондинистый херувим два на полтора и без крыльев, но с зависимым взглядом прирученного щенка ему привиделся, но нет. Роджерс каким-то чудом или проклятьем оказался здесь.

— Мелкий, — прохрипел «Баки», чувствуя, как гортань будто теркой обдирают, а на слипшихся губах появляется слабая улыбка. Даже если видение Стиви ему почудилось, терять игру никак нельзя.

— Слава богу, Баки! Я тебя нашел! Держись! Не отключайся!

Сознание маски благополучно сползло в сумеречное состояние, поэтому всё дальнейшее «Баки» наблюдал, как очень, ну очень плохо смонтированный фильм в черно-белых тонах. Если прибавить жар, боль во всем теле, головокружение, тошноту и муть в глазах, то становилось ясно, почему, даже имея его память и таланты, история спасения из первого плена больше походила на глюки алкоголика. «Баки» был уверен, что идти, да даже сидеть самостоятельно он не мог, и его на своем горбу тащили двое пленных ребят, тогда как Роджерс работал тараном. Ну или носорогом, который видит цель, но не видит препятствий. Он точно знал, что своего положения «особо ценного мешка» не терял, но с чего-то видел и другое.

Из сероватых теней сплетались до боли знакомые фигуры. Полупрозрачные, что рассыпались и растворялись в стенах и реальных людях силуэты его самого. Это он настоящий висел на плечах двух других пленных. Это он не мог поднять голову или полноценно опереться на ноги, но прозрачные фантомы Джеймса Барнса двигались и действовали.

Он видел, как бежал почти целым рядом со Стиви, на что-то указывая. Видел, как помогал тому зачищать базу-завод-лабораторию. Видел себя с какой-то тряпкой на пол-лица, что двигался с грацией истинного хищника, плавно и аккуратно. Этот в маске сплетался из теней коридоров за спинами солдат, чтобы с легкостью ломать шеи и вскрывать чужие глотки. Стреляли другие Барнсы тоже метко, как из огнестрела вроде автоматов Томпсона, так и из Вальтера. Образы другого «Баки» передвигались за ними по тем же коридорам и тем же лестницам, но действовали иначе. Так, как мог бы и сам «Баки», если бы не чувствовал себя как жертва неизвестных опытов. Фантомы не только стреляли и убивали, но и разговаривали, указывая на что-то невидимому другому Роджерсу или другим пленным, которые казались лишь сгустками без четкости черт. Джеймс в маске из платка называл щенка не Грандом (как Роджерса звали в реальности), а Грантом.

Казалось бы, разница в букву, но именно благодаря этой нестыковке «Баки» удалось сообразить, что видит он не просто галлюцинации от неизвестной химии.

Очень скоро Барнс привыкнет к явлению отражений своих судеб из других реальностей. Поймет и примет, что его зеркала могут отражать не только материальные и психические объекты, но и имеют доступ к иным отражениям, к другим «Баки» Барнсам. А тогда, в первый раз, Барнс это так и не понял, а просто наблюдал, радуясь, что его глюки так не похожи на настоящих людей, и их при всем желании с реальностью не перепутаешь.

Тогда он не знал, что составы, как и облучения неизвестными артефактами, стали основным фундаментом к его изменениям. Это позже, уже у Золы, тессеракт лишь залакирует его изменения, даруя ко всему остальному еще и иммунность к магическим эманациям из самых разных реальностей. Именно эта его особенность, наравне с умением маскировки, станет его билетом под крыло Левиафана, что в Гидре пророс так же плотно, как сама Гидра в правительство США десятилетиями позже.

Много позже Барнсу придется принять, что он не сходит с ума (как хотелось бы думать), а реально наблюдает за собой, но в других мирах. Химия сыворотки, которая имела весьма отдаленное отношение к земной химии, сотворила модификацию не только с телом Зимнего, но и с подарком от Самди. С этим ему еще предстояло разобраться, а тогда с него были взятки гладки. Он был ранен и отравлен, так что никто, кроме Стиви, от него ничего не ждал, даже адекватности.

Пока его и остатки пленных переправляли на территорию союзников, «Баки» пытался обуздать собственные способности. В одних жизнях он умирал, спасая идиота Роджерса, в других героически бился, не уступая первому суперсолдату США. В третьих ломал шею рыжей русской, которая почему-то тоже оказалась под сывороткой. Были жизни, где он убивал Роджерса.

Наплыв информации был такой, что буквально плавил мозг. Точнее, он медленно перерождался в новое существо. У него не было толпы врачей и уютной заботы, что была у Стиви, так что и его метаморфозы прошли относительно незаметно. Когда «Баки» приглушил способность наблюдать за собственными отражениями в иных реальностях, прошел уже месяц после плена.

И вот тут его ждало новое потрясение.

Мелкий Стивен хоть и стал как два «Баки», но разум сыворотка явно не затронула.

Вот что должен делать суперсолдат на самой чудовищной войне столетия? По мнению «Баки», такой должен убивать, и желательно дичь потолще. Чем занимался Роджерс? Выступлениями. Серьезно, первый живой и успешный во всех смыслах результат избавления от всех болезней прыгал по сценам, как актер или акробат. В костюме флага самой лучшей страны мира.

Услышав об этом бреде впервые, у «Баки» дернулся глаз. Первое боевое столкновение с противником у Роджерса состоялось на базе Черепа. Ни армейской подготовки, ни боевого слаживания с каким-то подразделением, ни просто лекций по тактике, ни даже тренировок с оружием. У первого суперсолдата с плаката не было ничего.

Не было у Роджерса и наказания за самовольное вторжение на базу противника, то есть за то, за что по закону военного времени и расстрелять могли. Его похвалили. Правда, только словами, но Стиви и этого хватило. Из чего «Баки» сделал однозначный вывод: самоволкой эта вылазка была только в глазах самого Стива. Для всех, начиная с Картер, это, как сказали бы много позже, был «прогон стартовых систем», то есть эксперимент, за который Роджерс же еще и должен остался. И платил покорностью.

Хотелось орать матом от маразма происходящего вокруг, но Джеймс не стал. Смысла не было. Беседы со «старым другом» четко дали понять, что щенка всё устраивало. Парень, по мнению Барнса, был, если честно, не совсем вменяем. «Баки» даже казалось какое-то время, что Роджерса тоже чем-то накачивают, как его травили, но нет. Тут дело было в банальной психологии совершенно не тренированного жизнью разума. Роджерс просто кайфовал от исполнения всех своих грез. Ему сносило здравость рассудка напрочь от нового, сильного и здорового тела, от всеобщей популярности, от успеха у девушек, которых в его окружении было больше, чем у шейха из сказок. Роджерс не производил впечатление пьяного, но именно таким и казался Барнсу. Блондин был в эйфории от свалившегося счастья и не выполз бы из нее еще долго, если бы не новость о похищении «Баки», которую ему заботливо подсунула Картер.

Уж что в черепушке супера перемкнуло — непонятно, но он буквально обезумел от мысли, что «Баки» в беде. Это, как ни печально, было правдой. Стивен Роджерс и раньше адекватностью не страдал, но после освобождения Барнса буквально двинулся.

И жутко было даже не от щенячьей преданности на ангельском лице, а от правдивости такой привязки. «Баки» буквально всем нутром ощущал, что для Роджерса стал некой помесью брата, навязчивой идеи и любимой игрушки сразу.

И сообразить, что случилось с его щенком, всё никак не удавалось. Роджерс просто ходил за ним, как привязанный, и буквально в рот заглядывал. Это очень не нравилось Картер. Может, и производила дамочка ощущение нежной и благородной фиалки, но только не для Волка. Все инстинкты во всех масках ощетинивались, стоило этой появиться в поле зрения. Такая змея пулю в затылок после секса пустит — и даже не поморщится. Совершенно беспринципная особа. Для нового тысячелетия — норма, но для сороковых прошлого века Картер выделялась, как белый в племени каннибалов.

Пришлось ждать.

- Что происходит, Мелкий? – прошептал Барнс, когда все-таки удалось подловить момент, чтобы не подслушивали.

Они как раз остались в выделенной Капитану Америка комнате, когда как рядом не было ни одного наблюдателя. Роджерс настоял на приеме лекарств друга и утащил того с небольшой пьянки после очередного выступления. Девушки из кордебалета отвлекали солдат, так что улизнуть удалось легко.

- О чем ты? – хлопнул ресницами ангелок в трико.

Удар нанести не удалось. Новоиспеченный супер, пусть и неловко, но успел уклониться.

- Не зли меня, Мелкий! Какого дьявола ты тут разыгрываешь сошедшего из рая праведника? И с какого ты липнешь ко мне, как слепой котенок?

- Баки, - выдохнул Стивен.

В его глазах промелькнуло что-то непонятное. Он огляделся, прислушался и снова посмотрел на друга. По лицу было видно, что смотреть на друга сверху вниз ему было непривычно. Роджерс прошел до стола и принялся разливать по белым чашкам чай.

- Рядом никого нет, Баки, - сказал он. – Можем поговорить.

Барнс прошел до стола и сел в кресло.

Роджерс поднял взгляд от чашки. Теперь в этих глазах не было слепой привязанности, а был… страх.

- Джеймс, ты не представляешь, как я испугался, когда услышал, что врачи ничем тебе помочь не могут, что ты умираешь, а никто не может понять, от чего и что можно сделать!

- И? – совсем не впечатлился Барнс.

Нечто такое он и предполагал.

- И всем плевать было. Освобожденные из твоего полка, которым удалось сбежать с нами, тоже умирали, и всем было плевать.

- И? – после плена у Барнса сильно поубавилась вера в собственное государство, так что и тут ничего нового он не услышал. – С чего ты прилип ко мне, будто я твой давно потерянный отец? Или утраченный сын? Нет, я, конечно, верю, что мы друзья, но не до такой же степени.

- Так было проще всего. Когда я понял, что местные врачи ничего делать не станут, то обратился к Говарду Старку.

- А Старк настолько благороден, что помогает всем друзьям солдат, - да, сарказм было не остановить.

Роджерс только вздохнул.

- Перед тем, как мне ввели сыворотку…

- Ты скормил миллионеру байку о великой дружбе сиротки, - отмахнулся Барнс, - это я уже понял. Не понял только, зачем?

- Потому что им нужны были «правильные» испытатели, - сказал убежденно Роджерс.

Барнс слушал и недоумевал над наивностью щенка. Да, в проекте «суперсолдат» основными фигурантами были Старк и Эрскин, но это только те, кто на виду. Только даже по рассказам Стиви выходило, что там были десятки медработников, и если не сотни остальных, с непонятными обязанностями и целями.

Если верить Стивену, то власти от него ничего особого и не желали, кроме выступлений ради поднятия боевого духа, ну и рекламы военных займов. И парня не смущало, что с того момента, как он оказался в закрытом госпитале Эрскина и Старка, у него даже своих денег не было. Да что там, у щенка даже трусы были новыми. У него больше не было ничего. И захоти Старк, у него не было бы и имени. Просто вещь. Просто домашнее животное, уже не человек. И то, что обращаются с Роджерсом лучше, чем с Барнсом в плену, не сильно меняло картину. Стоит Роджерсу чуть рыпнуться в сторону своих прав и свобод, как комфортные условия сменятся на другие. Это Барнс видел четко и ясно.

И не выпускают его «в поле», как недавно сетовал Барнс, по тем же причинам: проверяют на лояльность цепного пса.

Стивен был уверен, что выбрали его для эксперимента благодаря слезливой истории жизни. Вот что-что, а подавать себя с нужного ракурса Роджерс научился. И немалую часть его истории занимал он, Барнс, верный и талантливый друг, который ближе семьи, дороже денег и вообще единственный родной человек.

Эрскин сам уверил Роджерса в том, что ему, как изобретателю, важны моральные качества того, кто скоро может стать почти богом. Ну, Стивен и расстарался, показывая всем желающим, что он – самый правильный американский парень, какого только можно найти.

Рассказал и про то, как Картер поведала блонди про пленение остатков сто седьмого полка. И очень точно указала, что Барнс жив. У Джеймса сложилось очень неприятное впечатление, что кто-то с фонариком за ним стоял, чтобы точно убедиться, что он выжил и даже не покалечен.

Все это настолько дурно пахло, что слов не было.

Роджерс, как и полагается верному другу, рванул куда показали, спасать и приченять.

Нет, в умениях нового щенка «Баки» не сомневался. Насмотрелся и на то, как Стивен может лом бантиком завязать, и на то, как быстро двигается, и на то, с какой легкостью слышит то, что человек слышать не может. И стены особой помехой Роджерсу не стали.

Он, поддерживая легенду, сам дал Старку еще один поводок, вполне материальный, кроме эфемерной праведности убеждений истинного американца. И Роджерс, пусть и не так, как «Баки», но тоже это понимал, потому что рассказал и кое-что другое.

- Не считай меня таким уж идиотом, Баки, - горько усмехнулся щенок. – Я знаю, что ты уверен в моей наивности. Может, оно и так, только прекрасно понимаю, что за это, - он выразительно махнул рукой вдоль собственного тела, - с меня снимут сто шкур. Я только после всего, когда стал слышать разговоры, которые не должен был услышать, понял, что у меня никогда и никого не было, Баки. Только ты всегда проявлял заботу обо мне без всякой задней мысли. Я за эти месяцы столько наслушался, что… - Блондин махнул рукой.

Барнс молчал.

- У тебя была мать, - напомнил он.

- Мама, - Роджерс поморщился. – Я любил ее, Баки. И буду любить в сердце, только для нее я был не любимым сыном, а ошибкой и обузой, которые она с трудом тянула на себе до могилы. Она умерла счастливой, а за день до смерти проклинала меня.

Барнс привычно дернулся потрепать мелкого по волосам, но сдержался. Роджерс увидел движение - и улыбнулся уже тепло.

- Ты даже сейчас хочешь меня утешить, хотя я сейчас намного сильнее тебя. Ты всегда, с первого дня просто хотел заботиться обо мне. И помогал не потому, что должен, а затем, чтобы у меня ничего не болело, чтобы я не страдал. Думаешь, я не знаю, что лекарства и мясо покупались не на пожертвования, как говорил отец Билл, а на твои?

Барнс поджал губы, но молчал.

- Я только там, - он мотнул головой, - в палате бункера, слушая шепотки со сплетнями, понял, что единственный, кому на меня не плевать, это ты. Как я мог тебя бросить?! Да и потом… Смотреть на тебя умирающего… - Он сглотнул. – Не пугай меня так больше, Баки.

Барнс вздохнул и поднялся из кресла, обошел стол и обнял щенка. Блондин уткнулся в куртку.

- Не ной, мелкий. Прорвемся!

- Не ною я, - надломлено и приглушенно прозвучало снизу.

- Мы справимся, - уверенно проговорил «Баки». – И не брошу я тебя, мелкий. Раз уж ты влез в такую задницу, я должен быть рядом.

Роджерс рассмеялся.

- Я сильнее тебя! Теперь моя очередь тебя защищать и отплатить за все, что ты сделал для меня.

- Ой, заткнись!

Калейдоскоп - ч. 11 (Зимний Солдат (Марвел) + ГП)

«Баки» многое мог понять, и к идиотизму окружающих привык. Да, он был молод и потому обладал высокой пластичностью мышления, как полюбят говорить в эпоху психологов-консультантов, но… Ревущие коммандос… Или Воющие, опять же, коммандос. Таким пафосным названием обозвали кучку недобитков сто седьмого полка. Ни роту, в которую можно было набрать действительно подготовленных бойцов с разными специальностями. Ни взвод, чьего числа хватило бы как на штурмы зданий, так и на прикрытие эвакуации после операций. Ни даже, прости господи, отделение. Их было всего семеро, с Роджерсом, что числился седьмым.

Вот это был настоящий вызов спокойствию будущего Актива. Даже ментальные установки маски «Баки» трещали, когда приходилось играть в наивного, ничего не понимающего спортсмена при всем происходящем.

Собственно, у Барнса никто особо и не спрашивал мнения. Просто в какой-то момент из «друга Капитана», который восстанавливается после пыток плена, он стал снайпером Ревущей команды. Кто именно ими всеми руководил — тайна великая есть, ибо приказы отдавались в форме беседы либо вездесущей Картер, либо «Дум-Думом», либо Старком. Да, самый выдающийся ученый и бизнесмен современности, по мнению американской прессы, нарисовался в Европе и тоже как-то влез в командование. Ясно, что без армейского начальства никуда, но на виду, лицом к лицу генералов и прочих лиц Ревущим никто не представлял.

Как и почему ими руководят в формате «демократического брифинга», когда все галдят, как стая голодных чаек, Барнс так и не понял. Все это настолько отдавало каким-то обезьяньим цирком, что даже матерных слов у Барнса не было. Точнее, не осталось после пары моментов, когда сам Барнс пытался понять, что вообще происходит. Далее только молчание и спасало как психику самого «Баки», так и жизни окружающих, а убивать хотелось. Иногда даже просто голыми руками. Только Волк умел ждать и наблюдать. И то, что он видел, заставляло волосы на затылке вставать дыбом.

Стивен перетягивал все внимание на себя. Вот Капитан Америка всех интересовал: и военных, и ученых, и прессу, и союзников, и… В общем, на его фоне остальные просто терялись. Именно его большая тень спасала самого «Баки» от пристального внимания.

Приказы, точнее, решения о проведении той или иной операции, отдавала Картер или Дуган в ее отсутствие. Картер была вездесуща, как и Дуган, которого с чего-то числили таким же огрызком почившего сто седьмого. Все были уверены, что он, как и «Баки», был в плену, но Волк знал, что «бывшего циркача» (как гласила его официальная биография) в бараках для пленных не было. Да, Барнс был не в себе и далеко не все время плена был адекватен, но морду того, кого хотелось удавить, он бы узнал и под веществами. Дугана там не было, как и частью сто седьмого тот не был, но почему-то именно эту версию скармливали всем: от журналистов до высокого начальства. Никто этого не озвучивал, но «Дум-Дум» стал заместителем Картер.

Ну а про то, что никто так внятно и не объяснил, с чего вдруг ими всеми руководит непонятная дамочка с еще более непонятными полномочиями, даже упоминать не стоило.

У «Баки» сложилось впечатление, что все всё знают, только он не в курсе дел, хоть это было и не так. Для Стиви Картер была всего лишь куратором над Капитаном Америкой, но кто она и откуда вылезла, не знал даже он.

Волк учуял ее изменения первым. Чуть позже и маска «Баки» стала замечать, что все они, кроме уже усовершенствованного Стиви, выглядели, как и могут выглядеть солдаты, а вот Пегги вдруг после очередной отлучки приехала свежей, как английская чайная роза. В том смысле, что особых изменений в ней не было, она не стала моложе или выше. Она стала просто здоровее. Исчезли вечные синяки под глазами, исчезла сухость на руках. А еще она стала выносливее. И чуть сильнее физически.

Затем таким стал и «Дум-Дум». Тимоти тоже отлучался куда-то в сторону Британии (по официальной версии) и тоже приехал чуть другим, чуть лучше почти спившегося того быдла, каким он виделся «Баки». Этот стал лучше видеть по ночам, что заметил Волк. Стал быстрее и опять же выносливее.

Именно от осознания, что в его окружении слишком много «суперов на минималках», опасные маски Барнса и ощетинивались, готовые к атаке в любой момент.

Это официальных суперсолдат было мало: сам Зимний, Капитан Америка, Капитан Британия и еще несколько имен, но вот мелкокалиберных сверхов ЩИТ, да и правительство, клепало только в путь. Ведь побочным продуктом таких сывороток были и другие составы. Из сыворотки Эрскина достаточно быстро вывели несколько десятков элексиров от болезней, как и составы для продления жизни. А вот за это готовы были платить всегда, и тогда, и сейчас, уже в новом веке. А абы какой состав денежным мешкам не вколешь. Нужны испытания, и много. Где-то там уже другие ученые, в уже других бункерах, работали над составом Эрскина, а то, что наблюдал Барнс в сорок четвертом, — лишь один из вариантов состава.

Ощущать себя мышью в огромном вольере, размером чуть ли не с планету, было, мягко говоря, некомфортно.

В отличие от Роджерса, «Баки» иллюзий не питал, после плена особенно. Исследования Шмидта и Золы были нужны всем. Потому что все правительства хотят лучших солдат. Потому что все дельцы (миллионеры и миллиардеры) больше всего хотят здоровья, и на пути к этому здоровью их вряд ли остановят такие мифические вещи, как чужие жизни.

И поэтому же, когда было решено, что Ревущие будут уничтожать базы именно Шмидта и Золы, «Баки» не слишком удивился. Все было ровно так, как шептала интуиция.

Во всем этом театре абсурда были и плюсы. Барнс сбрасывал напряжение от собственных рассуждений и наблюдений. Благо в числе его дичи не было невинных даже на очень придирчивый взгляд. И чем больше лабораторий Гидры посещали Ревущие, тем крепче становилась фобия Волка к врачам. А к концу сорок четвертого года «Баки» был уже глубоко убежден, что нормальные, здоровые люди профессию медика не могут выбрать по определению. Туда идут только те, кто готов относиться к людям исключительно как к материалу. И каждый врач по определению убийца. Вся лишь разница в том, что «Баки» не лжет ни себе, ни окружающим, убивая. А вот врачи лгут, когда один материал вылечивают, чтобы убить потом.

Так что, отстреливая тварей, что лишь прикидывались людьми, «Баки» получал истинное удовольствие. Ну прямо как хороший фермер, что убирал со своей земли вредителей.

За год баз Гидры накопилось с избытком. Их мотало по Западной Европе такими зигзагами, что получился бы причудливый рисунок на карте. За это время с ними случилось то, что очень редко происходит на войне: количество перешло в качество, и шесть придурков действительно стали командой. Правда, ни к одному из них, кроме щенка, Барнс не повернулся бы спиной, но со стороны, на неопытный взгляд, они все стали друзьями.

Не уточняя, что их «коммандос» слюной исходили от зависти к Капитану.

Барнс это практически кожей чувствовал. Они завидовали, и от этого злились. Скорее всего, не случись дальнейшего, Джеймсу пришлось бы их всех зачищать, чтобы обезопасить Стиви.

Роджерс, что удивительно, но тоже эволюционировал. Как там говорили? "Сложное время порождает сильных людей". Вот и щенок сподобился повзрослеть. Пусть и не так, как хотелось бы «Баки». Сложно не возмужать, когда лично наблюдаешь результаты некоторых опытов, зачищая подземные и прочие лабиринты Гидры. Одни опыты по устойчивости живой плоти к холоду чего стоили. Человеческие замороженные тела никого не оставили равнодушными. И таких примеров людской жестокости щенок насмотрелся, как и они все.

Казалось бы, Джеймс был почти ровесником Капитана, но с чего-то его не рассматривали как молодь. Наоборот, его считали очень ответственным и зрелым, что неоднократно подчеркивалось.

То ли щенок увлекся игрой, то ли многочисленные убийства нелюдей его тронули чуть больше, чем тот показывал, то ли настолько заигрался в ангела во плоти, что сам себя загипнотизировал, но в какой-то момент Стивен стал верить в тот бред, что нес с огнем в голубых глазах.

Это было бы смешно, если бы не было так грустно, но Стивен Роджерс заигрался в собственную непогрешимость. Уверился, что ничего плохого не совершает. «Баки» даже сначала не сообразил, с какого чувствует эмоции окружающих, но эмпатия оказалась одной из побочек сыворотки, только в отличие от слуха активировалась медленно и незаметно.

Позже он узнает, что эмпатией обладали все суперы, в той или иной степени, но все. Умение же Зимнего Солдата «читать» других людей, будь то суперы, простые люди или модификанты, было просто вне градаций. Барнс действительно на каком-то подсознательном уровне ощущал чужие эмоции, мотивы. Иногда казалось, что и мысли будто слышит. И не было у этой способности языкового или любого иного барьера. Джеймсу к концу сорок четвертого нужно было лишь немного поговорить с кем-то на любую тему, чтобы понять всю подноготную собеседника на каком-то очень далеком интуитивном уровне, что был много глубже обычной интуиции.

А иногда, особенно по ночам, когда из-за адреналина не удавалось уснуть, ему грезилось, что... он должен чувствовать и понимать много больше, чем сейчас. Для него чтение чужих разумов, чувств, душ и даже... судеб — норма. Было ощущение, что он с этим родился. И именно это, знание чужой гнили, его и... сломало.

Это не было сознательными мыслями, а скорее невнятными ощущениями.

И именно благодаря способности «чтения» Джеймс знал, что щенок в буквальном смысле нырнул с головой в им же и придуманный образ.

Знание это печалило, потому что было в чем-то сравнимо не с ростом личности, а со смертью. Роджерс оказался не готов к той плате, что выставила сама жизнь за новое тело и возможности. Бруклинский задира не был готов к работе цепного зверя, хотя роль цирковой собачки его устраивала.

«Баки» этого не понимал. Для него то, как тебя видят окружающие и как хотят использовать, — это не он, а желания и мотивы других. Для щенка же выбранное другими амплуа «Капитана Америки» и был он сам, будто ему нужно им стать. А стать бесплатным убийцей, пусть и под лоском «чести Америки», он не желал.

Очень странно, по мнению Барнса, ибо снайпер коммандос дичь людьми не считал даже мысленно и угрызениями совести не страдал. Как, впрочем, и радости особой не испытывал, потому как четко понимал, что не убирает проблему, что и породила его дичь. Люди всегда будут хотеть наживы, а люди, что много имеют, всегда будут желать еще большей наживы.

Для него зачистки баз, бункеров и прочих схронов Гидры были лишь работой, ну и совсем капельку личной вендеттой, раз непосредственно с теми лаборантами из первой лаборатории уже справился Роджерс.

Тогда у него не было тех знаний, что подарили лекторы Левиафана, кураторы и Альфы. Тогда он сам только разбирался с новыми возможностями, вплетая их в маски, поэтому и остановить щенка от изменений в личности не мог, хоть и пытался.

Попытки сделать из плакатного героя, который в упор не видит собственных рук по локоть в крови, нормального человека быстро заметила Картер. И несколько раз пресекала задушевные разговоры с блондином. Тем же занялись и коммандос, не оставляя их без своего пригляда.

Ну а еще чуть позже «Баки» Роджерс продемонстрировал еще одну новую черту своего нового характера. И опять же, все это происходило не сразу и не вдруг.

После очередной операции, на этот раз на территории Франции, когда ждали самолет, щенок решил показать клыки. А если точнее, то начал распекать всех, особенно «Баки», за нерасторопность, за медлительность.

И в этом бы не было ничего страшного. В конце концов, работа у них была сложная, и жизнь каждого зависела от работы остальных, поэтому и разнос мог бы иметь место, если бы не эмпатия.

Новообретенные чувства шептали Джеймсу, а заодно и всем остальным маскам, что Стиви... зажрался. Он винил их не в ошибках, а в том, что они... люди.

И да, сам Барнс грешил этим, тоже ставил себя выше людей, но... дьявол в деталях, Барнс не считал себя человеком, потому что всю сознательную, а может и до нее, жизнь ощущал себя иным. И львиная доля его сил, нервов и времени уходили на мимикрию под людей. Ради этой мимикрии умер и его отец. Он слишком много отдал, чтобы его принимали за человека.

А тут человек, которому дали чуть сил, уже считает всех людей... вторым сортом. От новых ощущений-убеждений Роджерса, что так легко легли на его эгоистичный характер, тянуло чем-то гнилостным. Чем-то одновременно ожидаемым и чем-то пугающим. Сам Роджерс, уставший и вымотанный, отчитывающий их с видом праведника на казни грешников, казался живой иллюстрацией того, почему мутанты рано или поздно решились бы пойти на геноцид простых людей.

Новая версия звездной болезни Стивена была вполне ожидаема. Он пообвыкся с новыми способностями, приелся силой и сексом. Логично, что стал мнить себя богом. Пусть пока это были лишь слова. Пусть пока даже сам Роджерс четко не прочувствовал, каким становится, но, как говорится, начало положено.

И ответил «Баки», как тот, кто никогда не считал себя человеком, но очень хотел им казаться.

Они сцепились. Сначала словесно, а затем и физически.

И если сначала маска «Баки» еще держалась, то стоило его кулаку столкнуться со стальным торсом щенка, а по нервам прокатиться слабой боли, как калейдоскоп сам прокрутился, меняя маску.

Его последний Альфа, Рамлоу, любил говорить: «Что, отморозок, берсы славил? Фу, снежинка, успокойся, я сказал! Всё уже тихо, принцесса...»

Позже этим маскам гидровцы присвоят коды, и общим пакетом обзовут "модусами". Тогда это был не модус Актива и, упаси боже, не модус Зимнего, и даже не просто боевой модус с каким-то порядковым номером, но... Роджерсу хватило. Потому как остановился Барнс, уже ощущая, как рвутся собственные связки в попытке сломать щенку шею. Тело суперсолдата никак не хотело поддаваться, но и Барнс не привык отступать. И откуда-то тело выискивало резервы, чтобы всё-таки прокрутить голову Капитана на все триста шестьдесят.

И остановило Барнса отнюдь не человеколюбие или дружба, а четкое понимание, что за смерть суперсолдата ему лучше самому застрелиться. А ему хотелось еще пожить.

Как позже выяснилось, Барнс не просто мудохал Роджерса, но еще и словами вбивал в блондина, что стоило бы сделать с его, Роджерса, самомнением.

Итогом той воспитательной «беседы» стали два сломанных ребра, сломанные кости левой руки и трещины в позвонках.

И всё это зажило за месяц.

Та драка что-то исправила в текущих мозгах Капитана... Наверное, потому что тот пришел виниться и каяться. Искренне, кстати.

Ну а еще чуть позже наступил сорок пятый, а вместе с ним и новость про поезд в Альпах.

ДДГ. План Проклятья. (Пара слов о Йоде) - фанф

Пэйринг и персонажи:

Йода, Аня Соло, Джа-Джа Бинкс

Метки: AU Ангст Драма ООС

Описание:

140 год после битвы при Явине. Последняя кровь Избранного Силой Аня Соло погибает при попытке удрать на корабле от очередных обворованных неудачников. Время замедляется. Сила замирает, осознавая гибель своей последней надежды. Что ж, настал тот долгожданный миг, когда призраку Йоды можно подвести итоги.

Примечания:

Сразу уточним:

- Пока у работы нет беты (а может и не будет), а значит, могут быть опычатки.

- Это первая моя работа по ЗВ (хоть и читала годами про эту Вселенную).

- Я - за Темную Сторону.

- Я не понимаю и не принимаю карикатуры Мыши Микки, т.е. никаких Кайло и Рейев.

- В данной работе будет первый намек на Орден Суудэр ("тень" на монгольском, кому любопытно), который рождается сейчас в закоулках моей фантазии, по моей же заявке))) https://ficbook.net/requests/018e23d6-04cf-7e16-8117-3c929990b5e4

-1-

140 год после битвы при Явине.

Где-то во Внешнем Кольце.

Безымянная система.

И вот очередное попадание снесло, наконец, щиты…

Через мгновение новое попадание разнесло пару отсеков корабля. Весьма «удачное», оно зацепило в одном из трех трюмов контейнеры с экспериментальными минами, разом приговорив воров.

Первым погиб AG-37. Дроида буквально расплавило, а то, что осталось вынесло в космос, вместе с обломками перекрытий и переборок.

Старый легкий корвет, (серия коего была слизана с фрегата Улана, только сильно уменьшенного по габаритам) чуть развернуло. Третье попадание попало рядом с рубкой. Мон-каламари успел поднять взгляд и рассмотреть, как выгибается, а затем и лопается прозрачная сталь.

Большой осколок обширного иллюминатора капитанского мостика буквально снес половину черепа Сайка, и прибил тело гуманоида к креслу, которое будто в насмешку осталось почти целым. Он успел осознать собственную смерть, но не успел ее прочувствовать. Инженер в маленькой команде контрабандистов умер самым милосердным способом.

Третьим погиб Ассам. Человек пытался починить генератор щита. Взрыв мин тряхнул весь корабль, генератор ответил соответственно. Замыкание, дестабилизация цепей — и взрыв вплелся в симфонию агонии. Человека сначала опалило, затем прожарило, и в довершение отшвырнуло к стене. Финальный удар расколол череп человека, вместе с позвоночником. На пол упал уже труп Джао.

Финалом маленькой трагедии стала гибель единственной женщины экипажа корвета. Взрыв генератора, хоть и был ослаблен стационарными стабилизаторами, а все равно ушел вроде бы в сторону уже уничтоженных отсеков, а не вверх, туда, где и находились торпедные установки. Только и того, что ударило во все стороны хватило. Пол лягнул по ногам и заставил Аню упасть на панель управления установками.

Сила всколыхнулась, готовая прийти на помощь своему носителю…

Однако, кровь Избранного так и не воззвала к ней, то ли Соло не вспомнила, что может защититься, то ли по остаткам мозгов мусорщицы ударила смерть любовника-врага-друга, то ли думала человечка не о том, что совсем рядом есть самый верный помощник.

Падение вышло крайне неудачным. Именно таким, каким оно было бы с любым простым разумным этой галактики. Удар основанием черепа об угол массивной панели. Почти мгновенная смерть.

Аварийное освещение мигало, погрузив корабль в полумрак.

Сила всей галактики будто застыла. Это был тот самый миг, когда гигантская волна цунами замирает в самой высокой точке, за пару тактов до того, как обрушиться в бездну. Миг невыносимой боли, которая испытывала сама реальность от смерти последней крови Избранного.

Конечно, в материуме реальности ничего подобного не было. Галактика продолжила жить. В ней гибли, рождались, калечились, страдали, рыдали и смеялись многие триллионы разумных. Всем живым было глубоко плевать на какую-то очередную смерть, значимость коей никто так и не смог понять. Таковой, обычной, была галактика для всех, кроме пользователей силы.

Самые сильные из адептов Света и Тьмы смогли ощутить приближение катастрофы, но не более. С чем связана приближающиеся трагедия? Откуда ждать опасности? Как ее избежать? Кто бы не взывал сейчас к мощи этой реальности, ответов они не находили и не понимали истинных последствий только что случившегося. Сила — не та личность, чтобы объяснять всем и каждому свои мотивы.

У подножия лестницы к рубке управления огнем соткался прозрачный силуэт маленького ушастого недоразумения в свободных одеждах почти забытого ордена. Старик, даже в образе призрака, находясь в полном одиночестве, будучи давно и глубоко мертвым, не сбрасывал маски старца и маразматика. Маска настолько въелась в саму суть Гранд-магистра, что даже сейчас, в шаге от полной и окончательной победы он не спешил менять выражение лица.

Призрак принялся подниматься по крутым ступеням из дюрастила, слыша фантомные удары клюки по ступеням, пробудившиеся в глубинах памяти, не обращая внимание на «замершее» время, что выражалось в «застывших» искрах и каких-то обломках прямо в воздухе. Что поделать, карлик никогда не питал интереса к технике, хоть и приходилось уметь кое-чем управлять.

Это не время замерло, это он попал в лакуну ускоренного восприятия реальности. Он слишком долго ждал события, что должно произойти после того, как Сила примет решение. Он знал его, еще до момента собственного рождения. Он шел к нему, утопая в своей и чужой крови. И поэтому он никому не позволит сорвать момент триумфа. А за века существования здесь ксенос, как его называли, слишком хорошо усвоил насколько опасны те, кого одарила Сила титулом Избранный.

Призрак внимательно рассмотрел и кровавые разводы от удара затылком, и само тело последней Соло, и… оказался прав. Дух с четким контуром разума истеричной идиотки все еще был рядом с телом. Воли у последней крови явно не хватало на полноценное существование в форме призрака, но сила все равно держала искру разума внутри духовного тела, будто надеясь на ее разумность. Сила готова была «подставить плечо» своей Избраннице в любом виде, хоть Светлой стороной, хоть Темной, но вытащить конкретно эту жизнь из смертельной ловушки.

Однако, есть правила, которые даже Сила не нарушает, ибо сама их когда-то придумала. Ей нужна просьба, зов о помощи, вспышка ярости, чувство, мысль, хоть что-то, что эта Сущность могла бы счесть запросом к ней. И как раз этого-то и не было. Дух Ани Соло находился в том состоянии, что неодаренные считали глубоким сном.

Это не Энакин Скайокер, который сгорая заживо, прижигая собственные легкие и глотку каждым вздохом, все равно хотел жить, чтобы вырвать глотку Оби-Вану, а заодно и всем Светлым фанатикам, приговорившим и его, и его мать, и сломавшим его. И не Люк, который, вообще, плевал на законы не только физики, но и логики, прогибая материум под себя, даже не проходя обучения, на одном желании. Это не Сидиус, что своей волей проломил волю Плэгаса, а заодно и всей галактики, создавая не только новое государство, но и новый менталитет — имперцев. И не Вишейт, способный стирать своей волей целые системы, двигать науку в сторону таких глубин Темной стороны, что повторить его изыскания никому не под силу. И не Марка, что Темным Исцелением поднимал даже трупы на поле боя, чему и учил, превратив Темную сторону в строгую, но любящую мать для собственной Империи.

Нет. За свою долгую жизнь Йода видел многих Избранных, о еще большем количестве он читал, перед тем как уничтожить свитки или голокроны о них. И эта девчонка — не та Избранная. Девчонка наделенная всей мощью Избранных, но не умеющая, а главное: не желающая ею стать, хотя Сила буквально липла к потомку собственного «ребенка».

Ксенос повел лапкой, незаметно внушая разуму одаренной еще более глубокий «сон», старательно транслируя в Силу желание помочь, не уточняя к чему эта помощь приведет. Прислушался к себе, чтобы убедиться, что сейчас и здесь ему никто не помешает.

У него было время, чтобы подвести итоги долгой игры, затеянной не им, но им завершенной.

***

Больше всего Йода ненавидел провидцев, любых и как бы их не называли.

Любых.

Всех рас.

Ненавидел с того момента, как начал осознавать себя, и груз прошлых поколений своей безымянной расы, проклятой расы. Расы созданной с одной целью - уничтожить одаренных.

И причина для ненависти была уважительная. Именно Пророки Темной стороны Силы и приговорили его народ к уничтожению. Именно Темный ситх стал их создателем. Да, ненависть была оправдана. И от того особенно сильна.

Он не знал имени собственного Прародителя, как и не знал никто, кроме уже давно почившего первого поколения. Зато вот легенда о нем не скрывалась, как и многое-многое другое. Началось все во времена Адаса - первого ситха Властителя Темных, настоящего, и от того особо опасного. Он тогда еще не принял титул. В те времена он давил конкурентов. Он шел к власти.

Творец их расы, пусть и безымянный, оказался противником Адаса. Он лишился всего: рода по крови, линии учеников, наставников, дома, родины, власти, денег. Всего. И как оно часто бывает с сильными ситхами - спятил. Его якорем в очередном Падении стала странная мысль. Странная, да, но правдивая.

"Виноват не враг, уничтоживший все дорогое и бесценное, виноват не он, а... сама Сила."

Вот такая простая мысль. Забавная и даже нелепая на первый взгляд.

Нет никого, кто бы, страдая, не нашел врага, не назначил его. Живым нужен враг. Только ситхи всегда обладали куда большим упорством, чем Светлые. Прародитель Гранд-магистра приступил к реализации своего Плана. Ему нужны были знания, ему нужно было понимание Силы. Ее логики и желаний. Ведь, чтобы уничтожить врага, его нужно знать лучше себя самого. И... он их нашел, и понимание, и знания.

Творцов среди тех, кого позже прозовут ситхами, всегда хватало.

И знания они оставляли, как и линии учеников. А уж к веку Адаса учения уже сформировались в целые системы знаний, техник и навыков. Ситхи, в отличие от Светлых были логиками. Дже'дайи же, как и джедаи слишком углублялись в философию, которую сами не понимали, а потому и не могли ее передать потомкам. А Сила никогда не спорит, только подсказывает, только принимает решения своих адептов, потому-то ситхских пирамидок всегда в десятки раз было больше, чем Светлых кубиков. Боль, ненависть и интерес ненужно прикрывать философией, ненужно объяснять годами. Они просто есть. Поэтому-то ситхи всегда были сильнее Светлых, и поэтому же ситхи всегда проигрывали по двум причинам.

Первая: ситхи проигрывали сами себе, не Светлым. Так было всегда, и Бейн тут лишь лишнее доказательство, как и Реван, что всегда был больше Ситхом, даже после "перековки" Светом.

Вторая, но не менее важная причина: отказ от ледяной рациональности глубин Темной стороны, водоворот эмоций, что поднимал сознание одаренного из толщи тишины уравновешенности к поверхности эмоциональной нестабильности, то с чего начинают все ситхи перед настоящим превращением в Лорда, и то, что приводит к гибели всех уже состоявшихся Владык, то на чем большинство и погорели.

Ярким примером тут мог бы послужить последний настоящий Лорд, Сидиус. Шив был гением из гениев, и погиб он исключительно самостоятельно, утратив контроль над заработанной мощью. Молнии Силы сделали свое дело, на что и был расчет. Йоде не нужна была Империя, а с ней и новая школа пользователей. Мэйс выполнил свою функцию, как и задумывалось, еще при его первом появлении в Храме. Все случилось именно так, как Йода видел в видениях.

Даже сейчас вспоминать об этом было приятно, и даже не из-за победы в интриге, а из-за смерти коруна. Этот "падаван" его достал до кончиков когтей на ногах. И его смерть стала еще большим подарком, чем пораженный разум Императора.

Эмоциональный шквал, что уничтожает быстрее Шторма Силы. Эмоции отрезают разум, превращая в безумца, контроль над ними превращал в любопытного ученого, аналитика, и эстета. И лишь немногие это понимали, успевали прочувствовать и осознать.

Создатель амбициозного Плана знал все эти тонкости и по учению от наставников, и по воспитанию, передавая, уже по своей линии, своим аппрентисам. Для победы нужно погружаться все глубже в Темную сторону. Именно там, где нет места эмоциям, не потому что их подавляешь, а значит боишься, как у Светлых, а потому что они нелепы и излишни, открывается Познание.

Йоду этот факт всегда немного забавлял. Все пользователи Силы используют погружение в Силу чуть ли не ежедневно, но мало кто начинает ее действительно понимать. И еще меньше тех, кто, начав Познание, учится задавать правильные вопросы, получать и понимать ответы.

Сколько ушло у Прародителя десятилетий или веков, чтобы получить и понять ответы Великой - никто из его творений не знал, не оставил как-то ситх об этом информации в ментале своих творений. Как и той цены, что ненавидящий Лорд заплатил за знания.

Однако, настал момент, когда План стал обретать весьма четкие контуры.

И первым открытием, которые старались осознать все представители его расы стало Знание, что Сила не против Плана Прародителя. Она поможет, даст ответы на все вопросы. Она разрешит сотворить собственный "яд", ибо это... интересно.

Знали бы все адепты учений о Живой и Разумной Силе насколько они правы! Только даже самые сильные одаренные все равно видели в этой энергии лишь мощный, непостижимый в своей сложности... инструмент, а Разумность Силы, даже разумниками виделась неким аналогом дроида. Крайняя степень заносчивости в этой установке была свойственна всем адептам. Они верили в ее разум, но не желали его прочувствовать, хоть и орали об этом по всей галактике.

Прародитель же смог отбросить эту установку на подсознательном уровне. И понял главное: Ей любопытно, что будет, если его эксперимент переживет века? И она готова поиграть со своим адептом.

Далее пошла череда экспериментов. Искать средство искоренения Силы из галактики было откровенно бессмысленно. С тем же успехом можно было просто уничтожать всякую жизнь на планете, чтобы не было пользователей вообще, но и это было бы лишь временным решением. Длительные медитации на Мортисе, как и ритуалы, дали свои плоды. Единственный вариант, при котором Сила перестанет воплощаться в разумных, как в пользователях - это отказ самих разумных от нее.

Сами разумные должны были отречься от возможностей Силы. Как ни забавно, но Отец на Мортисе четко ответил, что такое уже было. Задолго до раката и прочей известной истории, но было. Дочь показала Истину. Вся эта галактика - одна большая игрушка Силы. Единственное, что Силе, как Разумной нужно - это собственные адепты. Для чего - это уже другой вопрос, на который так и не было ответа. Факт в том, что особой ценности все остальные для Силы не представляли, почти никакой, кроме возможности принести одаренное потомство. В идеале, все разумные должны стать адептами силы. А пока этого не случилось адепты рождаются для того, чтобы править всеми остальными. С точки зрения Силы - неразумными. Избранные, для Силы, были задуманы, как правители над правителями. Закавыка пряталась в маленькой детали. Для Силы подчинение живых одному должно было быть добровольным, чего не было почти никогда. Все Избранные, что приходили к власти, брали ее сами и защищали тоже сами.

И вот тут оказался ответ на все мечты ситха. Если одаренные, вместо подчинения, будут постоянно отказываться и уничтожать Избранных - это и будет финалом. Сила просто уйдет, как уходит любая мать, которую ранят собственные дети. Другой вопрос, что и мышление у Силы даже близко не человеческое или любое иное, схожее с ситхским. Не просто так ей пришлось создавать множество своих аватаров для общения, где владельцы Мортиса - лишь самые известные.

Сколько Избранных придется убить, прежде чем Сила решит уйти из галактики - неизвестно. Сколько для этого потребуется веков или тысячелетий - тоже неизвестно.

Зато известно, что отказ от Воли Силы должен быть добровольным. Жители галактики должны сами отказаться от Избранных. Сами и только сами, уничтожение Избранных другим Избранным - приемлемо и даже ожидаемо.

Так и родилась идея о расе, что будет выискивать сильных одаренных и подводить их под уничтожение. Из века в век, из тысячелетия к тысячелетию, пока не докажет Силе, что ее детям она не нужна, никак и не в каком виде.

Ситх желал исторгнуть Силу, кем бы та не была из галактики. Сила... она приняла пари. Она будет указывать адептам на опасность, она будет приводить в мир все новых и новых Избранных, а ситх... пусть его дети докажут, что она не нужна. Свидетелями этого обета стали три аватара: Отец, Дочь и Сын.

Ситху нужна была форма жизни, которая будет отвечать сразу нескольким требованиям, таким как: безвредный внешний вид, здоровье и продолжительность жизни, чувствительность к силе определенного спектра. И главное: генетико-ментальная память поколений, по принципу некоторых роевых рас, чтобы даже если останется лишь несколько особей, они бы помнили о своем предназначении и не смогли бы ему противиться. Прародитель, как тот, кто сам лишился всего, прекрасно понимал, как важно, чтобы знания могли передаваться генетически, без обучения и наставников. Ему не нужно было ментальное разнообразие, как у тех же людей, когда в одном поколении рождаются гении и творцы, а в другом одни агрессивные безумцы. Нужна была и верность виду, как у тех же катар, и малая сексуальная активность, а лучше, чтобы потребности в размножении и вовсе не было или чтобы эта функция регулировалась самим представителем расы.

Было прописано множество функций физиологии, как и множество вариантов ментального развития. Стоит отметить, что Сын, как материальное воплощение Темной стороны очень помог в разработке. Ему импонировала идея уничтожения целой галактики, а в том, что в случае отречения Силы, галактика погибнет он не сомневался.

Помогала и Дочь, ибо создание новой расы - это то, из-за чего та и воплотилась, сама Жизнь, как она есть. И что странного в том, что задача этих созданий приведет к ее уничтожению? Сколько в галактике хищников, весь их смысл в уничтожении других, пусть и ради пропитания. Эти хищники ничем не будут отличаться от всех прочих, а значит она обязана помочь.

За их опытами наблюдал Отец. Ему нравилось единодушие собственных детей. И что с того, что очередной причиной объединения стало создание собственного "яда"? На что только не пойдешь, чтобы обучить детей. И даже если этот мальчик выиграет "спор". Он/Она уйдет, сдержит слово. Обучение отпрысков все равно дороже.

Обрывки образов-воспоминаний, что дошли до Йоды четко передавали невероятный азарт Сына, нежное тепло любящей Дочери и спокойную мудрость Отца. И боль Прародителя, уверенного, что все зло в галактике от Силы, от ее игр.

Опыты привели к нескольким вариантам, в конце концов отсеялись все возможные переборы, кроме предков Йоды. Внешне абсолютно безвредный гибрид вариации ящерицы и дракона, гуманоидной формы. Ситх удалил чешую, заменив на крепкий кожный покров. Усилил зрение, что сделало глаза крупнее, то же случилось и со слухом.

Благодаря ситхским технологиям репликации псевдо-эволюция не заняла больше пары столетий. К моменту появления Первого поколения окончательного варианта расы прародитель сменил уже ни одно тело.

Он - моя опора. Пролог. Сумерки. Фанф. (любовный роман)

Пэйринг и персонажи:

Маркус Вольтури/Дидима Вольтури, Изабелла Свон/Эдвард Каллен, Эдвард Каллен, Дидима, Маркус Вольтури, Аро Вольтури, Изабелла Свон, ОМП, ОЖП

Метки:

AUHurt/Comfort Ангст Вампиры Верность Драма Любовь/Ненависть Магия Насилие Нецензурная лексика ОЖП ООС Повествование от нескольких лиц Повествование от первого лица Попаданчество Реинкарнация Романтика Сексуализированное насилие Условное бессмертие Фэнтези

Описание:

Необычная попаданка в Беллу Свон, чья прошлая жизнь приносит боль, которая мечтала о вечной любви и защите, а получила предательство. Эдвард оставил ее, думая, что так будет лучше. А вышло, что Беллу похищает Виктория и продает в бордель... Маркус Вольтури уже очень давно лишь существует, уйдя в мир прошлого, где бесценная Дидима еще жива. Совет Аро о путешествии вампир принял молча, не желая спорить. Проверка слухов приводит вампира в притон, где продают не только кровь... ХЭ

Примечания:

Дорогие читатели, сразу предупрежу, что это мой 1-й фанфик. Сюжет отличен от канона и сильно, потому как в нем будет много иного, фэнтези, например. Будет много насилия 18+, много боли душевной и физической. Есть желание показать, не только то, как может сломать жизнь один поступок любимого человека, и как другой мужчина может дать опору для жизни, но и то, как мало значит слово "любовь" для одних, и как много - для других. Надеюсь, у меня получится)) Прошу не закидывать тапками.

Посвящение:

Посвящаю своей маме, которая научила верить в любовь)))

Пролог

Она смотрела, как уходят приглашенные. Их было много. Сотни мужчин, десятки женщин. Как-то отстранённо пришло понимание, что по округе пройдет новый мор, очередная «кара богов». Или уже стоит говорить «бога»? И имя ей — вампиры. Все поселения вокруг обезлюдят. Почти десять лет ушло на то, чтобы собрать здесь и сегодня столько представителей Кланов со всего мира.

Минуты текли, а она ждала пока в этих мраморных залах останутся только свои. Да, власть Вольтури была абсолютна, но… Ей ли не знать, как эфемерен абсолют, если речь идет о расе одиночек и хищников, что не терпят контроля? О да, она знает, что на деле этой власти — крохи. Капли в океане уже пройденного пути и тумане прожитых веков…

Шелест близких волн, как и шуршание листвы разорвал истошный предсмертный крик. Затем еще, и еще. Где-то там, за стенами, сейчас медленно убивали десятки рабов.

— Они так ничего и не решили? — спросила она, скорее утверждая, чем спрашивая.

На балкон шагнул тот, кто уже почти час наблюдал за ней. Это был мальчик, лет, может, десяти на вид, Худой, как щепка, и загорелый, почти дочерна, со светлыми волосами и, странного оттенка, изумрудными глазами. Единственный вампир, чьего взора так и не коснулась алая пелена. Алеистэйр был уникален не только тем, что был обращен еще ребенком и сохранил рассудок, но и редчайшим даром. Он управлял потоками времени. Она и сама плохо себе представляла, как работал его дар, но точно усвоила, что его способности куда больше, чем банальные видения «пророков». Сам мальчик называл свои силы «Тропами».

Вампир, которому точно было больше тысячи лет, усмехнулся. И сейчас даже самый наивный человек не принял бы его за ребенка. Сама она уже давно не смотрела на него, как на вампира. Он больше этого, он — Над и Вне понятий этого мира.

Мальчик бесшумно устроился рядом с ней на мраморной лавке и посмотрел в сторону черной морской глади. В свете луны были хорошо различимы контуры кораблей тех, кого так ждал ее брат.

— Время так неумолимо, — заговорил ребенок, когда крики людей стихли. — Ты не находишь забавным то, что этого не желаем видеть даже мы? Те, кого уже называют «вечными»…

— Мне страшно… — отозвалась она, все еще не повернув головы.

Они всегда так говорили, с самого первого его появления рядом с братом. Она не знала, где и чем заняты два других Властителя Времени, лишь Алеистэйр сделал выбор в их, Вольтури, сторону. И с первой встречи они говорили вот так, будто и не расставаясь на десятилетия.

— Время не остановить, — продолжил «ребенок». — Оно — то единственное, что действительно «вечно». И оно берет плату. Наш мир умирает, — известил он спокойно, как тот, кто сделал большую работу и сейчас отдыхает. — Ушли Боги. Ушли драконы. Ушли и сиды. Сейчас уходят и нимфы, как, впрочем, и все расы, которым нужна живая сила в поле мира… Нас осталось так мало, так мало тех, кто может существовать в закрытом от магии мире. А станет еще меньше… Очень скоро здесь не останется никого, кроме людей. А затем… — мальчишка щелкнул тонкими пальцами.

— Этот мир — могила, — кивнула она, прикрыв веки. — Я чувствую…

— Я говорил с ними, — перебил он ее. — Я объяснил, что у нас три пути. Мы можем уйти, но там иные вампиры. Этот мир умирает слишком давно. Мы уже изменились. Еще, мы можем подмять людей под себя. — Собеседник переместился на широкие перила и зашагал по ним, как трюкач. — Это возможно, ибо пока, именно что «пока», людей мало. Ну и конечно же, мы можем спрятаться, раствориться в толпе людей, чтобы научиться жить в новом мире. Нужно дать времени нам помочь вырасти.

— Óдин никогда не пойдет на это! — рассмеялась она, и передразнила, — викинги не будут прятаться!

Мальчик захохотал.

— Именно! Он так и заявил… Мое дело, как ты знаешь, не в политике. Я должен лишь предупредить.

— Вольтури не уйдут, — чуть качнула она головой. — Это наш мир, наш дом. А там, куда ушли те же эльфы, мы — никто.

— Власть, — мальчик цокнул языком и встал на руки. — Я понимаю твой клан. Только выбор остальных все тот же. Они не признают ваше положение. Да, сейчас вы — самые сильные из Кланов, но не «цари». Сейчас вас слушают, но не слышат, не служат и не присягнут.

— Брат не желает войны… — шепнула она, повернув голову.

— Она неизбежна, и либо вампиры будут жить по одним правилам, либо исчезнут. Это было мое слово всем им… Это вопрос выбора, что нужно сделать. — жестко закончил вампир.

Мальчик красиво спрыгнул с перил и выразительно посмотрел. Их взгляды встретились. На миг, на то мгновенье, что не заметил бы и вампир-страж, что приставлен охранять ее, смотри он в их сторону, могло показаться, что эти двое говорят на неизвестном языке, говорят без слов. И прекрасно понимают друг друга.

— Благодарю, — склонила голову она. Прикрывая глаза и пряча тот факт, что алая пелена у нее почти пропала, почти уступила место другому цвету.

Мальчик исчез, не прощаясь, но поклонившись.

— Да, — шевельнулись беззвучно ее губы.

— Дидим! — зов любимого вырвал из размышлений.

***

— Черт! — ругнулась я, аж подпрыгнув от последнего вопля во сне. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони так вцепились в одеяло, что разжать их не получилось. Потребовалось несколько секунд на то, чтобы вспомнить кто я и где. Приснится же такое!

«Такого в каноне точно не было!» — промелькнуло в голове.

Прохладные руки обняли и сжали.

— Тихо-тихо, милая! Это всего лишь сон, Белла. — зашептали где-то сверху. — Не бойся, это только кошмар.

— Эдвард, — улыбнулась я, падая обратно на подушку.

Он - моя опора. ч. 1-1. Сумерки. Фанф. (любовный роман)

Глава 1.1

"…Лучше быть одному всю жизнь,Чем найти свой дом, и жить в нем, с кем попало!.."

Я не сошел с ума. Ария.

Валерий Кипелов.

Автор текста — Маргарита Пушкина,

Композитор — Сергей Терентьев.

— Ненавижу испанский! — выдохнула я.

Приземлившись на стул за столиком Калленов в кафетерии, состроила самую несчастную рожицу, какую только была способна отыграть, тут же резко расслабилась, гулко ударившись о столешницу лбом. Звук вышел громким, смачным. За соседними столиками школьники принялись оборачиваться на смех Эммета. Здоровяк первым оценил пантомиму «грустного мима» и заржал, как конь. Розали, как я успела отметить, тоже улыбнулась. Этой стервочке очень нравилось, когда другие выставляли себя идиотами, тем самым не затмевая ее «ослепительности». Да, ревность порой принимает самые причудливые формы.

Скосив взгляд, успела заметить, как Эдвард, подходя от раздачи, гневно зыркнул сначала на Элис, которая не видела, как я ударюсь, затем на Джаспера. Через брата вампир хотел понять: больно ли мне.

— Жжешь, детка! — отсмеялся здоровяк.

— Зачем ты так, Бель? — тут же укорили меня слева. Эдвард присел рядом.

Пришлось выпрямиться, чтобы уступить место для подноса.

— Он злиться на меня из-за тебя! — надулась Элис, которую всегда бесили мои «шуточки».

На самом деле обмануть ее дар и просто, и сложно. Она видит вариант, когда решение принято, поэтому, танцуя от обратного, хочешь обмануть провидицу — не планируй, а делай. Желательно, вообще, не думать.

Все время после урока Миссис Гофф, я, как примерная девочка, у которой очередная …опа с оценками, грустила. На душе опять было паршиво от чужого негатива, которым щедро поделилась эта фурия. Я ей не нравилась, она мне — тоже. Каждый урок, как пытка, хотя мы обе не переходили на личности. Да, женщина унижала меня крайне тактично. У американцев, с их-то судами по поводу и без, прямо национальный талант — размазывать собеседника, не оскорбляя прямо. Так, чтобы даже самый ушлый адвокатишка не придрался. И мне опять показали, как можно харкнуть в душу одними взглядами и мимикой. О да, учитель испанского умела поджимать губы и многозначительно посматривать, медленно рассказывая мне о моей… неуспеваемости. Ее явное отвращение окутывало туманом каждый раз, когда наши взгляды пересекались. Вот и загонялась я, пока шла от класса до столика в столовой, а остальное — чистая импровизация, которую Элис не могла увидеть.

— Не дуйся, — улыбнулась я Эдварду, показывая, что со мной все хорошо, и череп я себе не проломила.

— Это и к тебе относится, — вдруг выдал Джас, накрывая меня «крышечкой» своего успокоительного вуду.

Эдвард тревожно глянул на него, а затем — на меня.

— Почему ты так переживаешь из-за этого? — спросил мой вампир.

Я промолчала. Он не понимал, как и все до него. Не понимали и тогда, и сейчас.

Да, это была не эмпатия Джаспера, но где-то как-то точно близко к ней. Ну хреново мне, когда меня ненавидят. Точнее, нет, не так. Мне физически душно, мне тошно и муторно, когда негатив выливают конкретно на меня, адресно. Такое чувство, что прямо в душу своим отношением гадят, травят ее, как чем-то материальным и ощутимым, а не эмоциями. А ты сама не знаешь, как внутрь себя залезть, чтобы вычистить всю эту черную, липкую мерзость, которую приходится проглатывать и переваривать.

Это не способности, а всего лишь психология… ну и мое личное сумасшествие, да. Тело новое, Земля другая, а проблемы все те же. Вот любопытно, а души могут быть сумасшедшими? А впрочем, чего ждать от попаданки в книгу? То, что я еду крышей, еще не самый плохой вариант из возможных.

Дар Джаспера не помог. Он лишь убрал внешние проявления моего состояния, но не убрал ту «черноту» Гофф. Знать бы, чем я заслужила такое море негатива, ну кроме того, что испанский мне не давался. И это несмотря на то, что со мной занимались и Эдвард, и Элис, и Эсми.

— Белла, нет! — крик души Эдварда почти совпал с моей идеей.

— Ты поедешь, — гаденько усмехнулась Элис.

И да, я уже привыкла к тому, что эти двое говорят о будущем, как о прошлом. Ко всему привыкаешь.

— Опять лошади! — Розали скривилась, тут же догадавшись на какое событие Эдвард мог выдать такую экспрессию.

Ну да, запах животных, овса, сена и прочего вызывал у вампиров отвращение.

Эдвард «страдал» весь обед, всячески показывая, что не желает вести меня на конезавод. В романах, как и в фильмах, не было ни слова о том, что рядом с Форксом были не только оборотни, но и небольшая конюшня. А впрочем, в романах много чего не было, ибо как бы не была хороша книга, а целый мир в нее не засунешь.

Так вот, мальчик страдал. Он вполне успешно смотрел на меня жалобно-жалобно. И это несмотря на то, что про Шрека тут и не слышали, но глазки, да, умиляли. Он тяжко вздыхал, как раб на галерах. Но я была непреклонна.

Поэтому после урока физики вампир свернул в сторону от моего дома. Молча.

Ему не нравилась моя любовь к лошадям. Они его боялись и бесились от его близости, поэтому на территорию завода он никогда не входил. Он не хотел меня ждать несколько часов, не хотел потом терпеть запах от меня, который я любила. Он много чего не хотел, но делал, потому что я сейчас физически не могла его отослать и доехать до фермы самостоятельно. Вампир был мне нужен, как якорь в собственных ощущениях. Нужен, чтобы не сорваться в банальную истерику. А это бы случилось, отправься я к лошадям одна.

Его машина остановилась, когда вместо асфальта пошел гравий, а до ворот фермы мистера Ченса осталось с пару сотен метров. Я вышла молча, зная, что никуда он не уедет, а будет где-то поблизости. Эдвард остановил меня, когда прошла метров двадцать. Уже сколько лет живу тут, а мысленно все равно все мерею по метрической системе.

— Бель, — шепнул он, обнимая.

Я обняла в ответ. Я знала, что он переживает, накручивает себя и снова пытается понять мои закидоны.

— Все хорошо, — заверила, целуя, и зная, что ни черта он мне не поверил.

Интересно, сколько бы моих чудачеств выдержал младший Каллен, если бы не сюжетная броня этой шкурки? Как быстро решил бы, что я еще более «ку-ку», чем Элис?

Только, к счастью или сожалению, а я в тушке Беллы Свон.

Саша, одна из работниц завода, встретилась мне в беседке между трех конюшен. Мы сошлись на любви к лошадям, еще несколько месяцев назад, так и сдружились. Девушка поделилась ключом от раздевалки для «гостей». На самом деле Завод Ченса не сдавал лошадей для прогулок. Этот мужчина любил своих редких коней и держал их исключительно «на развод». В свое время, для первого контакта, мне помогла Элис, с ее вампирскими гипнотическими глазками, ну а позже мужчине я просто понравилась, как и мои знания по уходу. Невозможно было не нахвататься всяких рецептов из народного хозяйства и медицины, живя в стране, где и для людей не всегда были лекарства, что уж говорить о лошадях. Пара составов для лечения больных связок и суставов, не больше. С лошадками мне наладить контакт куда проще, чем с людьми, и мужчина это видел. Я помогла ему, когда заводчик чуть не купил фальшивку клейдесдаля, что и решило все вопросы окончательно. И да, теперь я могла приехать в любое время и забрать того коняшку, что «не в работе».

Уже в крагах и со шлемом в руках перехватила Сашу с Алладином. Игреневой масти жеребец был куда спокойнее моего любимца Дейтона. Этот был чуть ниже и массивнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. Итак почти два метра в холке, помесь танка с диваном, а не лошадь.

Мы отправились к манежу. Нужно мальчика «отработать». Я всегда восхищалась крупными лошадьми и искренне сокрушалась, что в прошлое канули рыцарские дистриэ. Да, бытует мнение, что фризы — их прямые потомки, но мне думается, осколки. Только может шайры еще могут передать эту гигантскую мощь, канувшую в прошлое.

***

Моя «другая» жизнь забывается. Нет, я помнила имена родителей, но вот лица коллег с многочисленных работ, уже нет. Помнила, что у меня были отношения, но стерлись лица мужчин, с которыми делила постель. Помнила детскую площадку, на которой играла, но забыла, как выглядело здание школы. Вот так, вроде бы и память есть, а как во сне, нечетко и урывками.

Стоит сразу уточнить, что память «прошлой» жизни была со мной не с первого крика после рождения. Память пришла в двенадцать лет, после серьезной травмы головы. Случилось банальное падение с велосипеда. Несчастный случай, что бывает с каждым ребенком, в моем исполнении обернулся реанимацией на неделю. Ну а очнулась, в одном из аризонских госпиталей, уже другая Изабелла Мари Свон. Уверена, что если бы не память о реальной дюжине лет в теле американки, в более чем настоящем мире, то решила бы, что свихнулась. Я бы точно сошла с ума окончательно и бесповоротно.

Перерождение в другом мире, в мире книги! Невозможно!

Это читать про такое смешно, а оказавшись на месте пресловутой попаданки, смеяться не получалось. Мне было до ужаса страшно. Я не хотела в это верить. Не может такого быть, чтобы мир любовного романа был реален. Я готова была поверить в то, что «воспоминания» о себе-прошлой — моя галлюцинация, просто дурной, длинный сон. Но… мое «то» прошлое было настоящим. Я знала русский, как родной. Вся информация о России, что имелась в библиотеках, ее городах и географии, соответствовала тому, что помнила. Изменилась и я. Не было больше девочки, была тетка слегка забальзаковского возраста в тушке подростка. В общем, как не верти, а мне пришлось признать, что перерождения бывают. Более того, пришлось согласиться, что и теории о множественности пространств из квантовой физики, таки тоже, не совсем теории, а факт. Я помнила себя-Свон и себя-другую, русскую…

Когда-то и где-то меня назвали Есенией, от Есения, то есть большую часть жизни я была просто Еськой. Родилась в Москве, в тысяча девятьсот каком-то, прямо как по той сказке, где «третий был дурак». Младшая дочь, поздний ребенок. У меня была нормальная семья. Нормальная мать, которая и ругалась, и подзатыльники отвешивала, и имела самые нежные объятия. Нормальный отец, который не самодур, и не тиран. Я помнила его всегда уставшие глаза, немногословность и темные волосы, но не могу вспомнить тембра голоса. Он был инженером на одном из заводов. Нормальные сестры, которые не издевались надо мной, не пытали по ночам. В моей «той» семье не было ничего необычного, ничего плохого, но что-то пошло не так.

Где-то в небесной канцелярии случился сбой, и в нормальной московской семье родилась я. Обычная девочка. Я не была гением, не была и талантливой. Когда-то пробовала писать стихи, играла на гитаре, умела плавать, но на этом и все. Во мне не было ничего особенного. Моя «та» жизнь прекрасно ложилась в формат: родился, жил и умер, ничего после себя не оставив. Таких миллионы, если не миллиарды.

Если бы не одно, как говорится, «но»…

Все началось с детства, собственно, именно там и начинается вся задница любого человека. Я не могу вспомнить, в каком именно возрасте это началось, только помню, что к подростковым годам «это» уже было.

Я чувствовала эмоции других, направленные на меня. Банально? О, да. Смешно? Едва ли. Это стало моим проклятьем.

Я не просто ощущала чужие чувства, как это делает Джаспер, который может этим управлять, который четко отделяет «свое» от «чужого». Вампир может «отряхнуться» от чужого мира чувств. В меня же «чужое» буквально запихивали, и оставляли где-то внутри. Оно проникало в меня, как что-то ощутимое и материальное, как дым, который не выдохнуть. Оно обволакивало медленно, как туман, чтобы остаться, порой, на годы.

Как происходит жизнь обычного человека, ее эмоциональная часть? Поругались, наговорили друг другу гадостей, и… забыли. Может не сразу и не всегда, но «забыли» происходит. Даже если человек близко к сердцу принял чьи-то слова или поступки, со временем любой «забивает». Любой человек может убедить себя забить, забыть, отпустить.

Я не забывала. Я впитывала. Чужая злоба, чужая боль, чужой яд, имеющий тысячи нот и оттенков… Они были везде. Там, где обычный человек и не посмотрит, если его, скажем, обозвали, я же вместе с бранью получала и… некий посыл что ли, который был наполнен чувствами того, кто обозвал.

Люди выплескивали эмоции и успокаивались, шли дальше. А у меня не получалось «успокоиться» и «забыть». Словно гнев, обида, ревность, печаль, вина, отвращение, стыд и прочая гадость оставались внутри. Словно кто-то их запечатывал, даже не в голове, а в сердце самой души. Издевкой судьбы было то, что «хорошие» эмоции внутри не оставались. Они словно бы покрывали слои негатива, но исключительно временно. Светлые эмоции не получалось задержать в себе. Никак.

Со временем плохие чувства получалось, конечно, «перерабатывать». Я словно переваривала чужое «зло», чтобы, подобно растению, которое создает кислород, отдать уже свое «хорошее» кому-то другому. Подчеркиваю, это происходило помимо меня, вне моей воли, и я не могла контролировать этот процесс, как и «задерживать» в себе то, что перерабатывалось. Все это происходило медленно, у меня были лишь смутные ощущения и уверенность, что где-то вне тела, но при этом внутри меня, появляется «хорошее», и это нужно отдать.

Я и отдавала. Мои родные не болели. С ними не случалось больших неприятностей. Даже родители, кажется, замерли примерно в одном возрасте.

Все мои попытки попросить о помощи или совета обернулись… ничем.

Сначала все окружающие были убеждены, что просто сочиняю. Потом, меня стали называть слишком мнительной, слишком гордой, слишком наглой. Отец уверял, что с возрастом я «перестану делить мир на черное и белое». Мне банально не верили. Ведь способности экстрасенса легко показать, сдвинув ложку по столу, а как показать то, чего сама не видишь, а лишь ощущаешь? Как показать, что молодое лицо матери и подтянутое тело отца — это не «хорошие гены», а долгая и планомерная работа желаний одного конкретного человека?

Папа лгал. С возрастом моя «мнительность» не прошла, а стала лишь сильнее. Я сама поверила в то, что чуть-чуть двинутая на голову, ведь все вокруг твердили, что я слишком «чувствительная». Я отчасти убедила себя согласиться с мнением большинства. Казалось бы, с моим умением чувствовать других, мне самое место в психологах или врачах. Казалось бы, вот оно, твое место, иди, помогай людям.

Ан нет, несмотря на потребность «отдавать», я не могла и не хотела контактировать с людьми. Причина в лицемерии человеческой породы. Лгут все и всем, даже себе самим. Люди мерзкие существа, не способные на благодарность. Причина моих убеждений крылась не столько в поступках разных личностей, сколько в их чувствах. Всю жизнь я наблюдала, что людям нет дела до других. Своя боль — да, вот это боль. А чужой мир, на него плевать.

Мать не любила отца. Она больше боялась одиночества, а он от него спасал.

Сестры не любили родителей. Обе, в разной степени, но были уверены, что им родители что-то должны: заботу, деньги, понимание. Отец не любил мать. Он просто хотел секса, а она забеременела. К дочерям он относился хорошо, но не более.

И так было повсеместно…

Для детской психики Еси подобная правда жизни стала ударом. Я помню, как та девочка искала в людях хорошее, искала любовь, настоящую нежность, настоящую заботу, настоящую верность, когда ценят человека, а не свою брезгливость или ханжество. И не находила. Думаю, не стоит уточнять, что к пятнадцати годам во мне уже расцвела мизантропия в полной мере?

Я боялась людей, боялась и подлости, и «черноты» их эмоций. И при этом по-настоящему их ненавидеть у меня не выходило. Скорее, чувства походили на тихое разочарование в самой человеческой природе. Причина крылась в глубокой уверенности, что должно быть иначе. Я не знала, откуда появилось это убеждение, но оно сидело внутри и толкало на поиски «светлых» эмоций.

Мне повезло, жизнь подарила мне пару друзей, которые действительно тепло ко мне относились. Мне повезло, и влюбиться, и даже ни один раз. Только к тридцати пяти годам я так и осталась одна, без детей, зато со штампом о разводе. С жизненным кредо:

«Лучше быть одному всю жизнь,

Чем найти свой дом, и жить в нем, с кем попало!»

Голос Кипелова с его «Я не сошел с ума» всегда раздавался в голове, когда появлялось желание променять одиночество, на кого-то.

Да, лучше не найти свой дом, чем жить в нем с кем попало. А уверенность, что ко мне может быть и должно быть иное отношение, только крепла.

Раскаленный внутренний стержень, состоящий из непоколебимой веры в то, что эмоции должны быть иными, без грязи, злобы, зависти, ненависти, не давал «сохранять отношения». Любые. Она же, вера, не позволила стать душой компании в институте или легко сходиться с людьми в других социумах, несмотря на острую потребность в тех, кому стоит отдать свое «светлое тепло».

Мизантропия заставила выбрать крайне непопулярную профессию. Она же заставляла менять работы, уходить от мужчин, бросать компании «друзей». А впоследствии, вообще, сократить общение с людьми до минимума.

Уже в более взрослом возрасте отношения, что с сестрами, что с родителями и прочей родней окончательно расстроились. Я-Еся больше не могла, именно не могла, смотреть на лицемерие родных. Нет, их я любила, какой-то маленькой частью себя, но общение давалось с трудом. Постоянные лекции на тему того, что помру я в одиночестве, да и детей надо рожать, приводили к скандалам. Рожать ребенка, зная, что он тоже будет то ли сумасшедшим, то ли проклятым, как я, не хотелось. Тем более от человека, которого не люблю и не уважаю. А полюбить уже не выходило, как и уважать кого-то настолько, чтобы рожать от него.

Для сестер я тоже стала «плохой». Появилось противное прозвище «царевна», мол, она у нас такая фифа, что еще не родился тот прынц, перед которым она ноги раздвинет. Подобные подначки и ссоры уже не приводили меня к истерикам и слезам, но все равно было больно.

Почему-то внутри все еще жила уверенность, что «семья» это другое. За этим словом нет той мелочности, что есть в тех семьях, которые удалось встретить за жизнь. Почему? Как? Откуда? Я не знала, но было по-детски обидно: почему моя семья не такая?

В итоге, я оказалась на должности библиотекаря, а по вечерам и выходным жила на конюшне в школе верховой езды. Книги, тишина и животные, с приступами глухой тоски от того, что должно быть иначе. «Иначе» уже когда-то было…

Свой последний день в «той» жизни я помню хорошо. В читальном зале примерно с полудня плакала студентка. Колледж дизайна был в паре улиц от библиотеки, и эту девушку я уже видела и не раз. В современные библиотеки часто приходят те, кому просто негде заниматься. Вот и эта приходила. А в тот день она пришла с уже красными глазами и много, очень много плакала. Тихо, почти беззвучно, но от ее тоски меня саму потряхивало. Ее чувства накатывали волнами, держались несколько минут, и отступали, чтобы снова накрыть. Я не видела ауры, но если бы могла, то уверена, что вся библиотека была бы наполнена ее душевной болью.

Я терпела. Состояние терпения к сорока все-таки удалось наработать.

И сдалась, когда до закрытия остался час. Девушка заметила меня только тогда, когда перед ней была поставлена чашка с крепким чаем. Я не помню, о чем мы говорили. Пыталась вспомнить, но не помню. Зато то, как я беру ее за руку и передаю свое нечто — помнится отчетливо.

Ощущений от «передачи» никаких. Чувства придут потом, поэтому из библиотеки домой я уходила почти счастливая. Это как весь день проходить в узкой обуви, а дома вытянуть ноги на кровати. Облегчение и удовольствие.

До сих пор не могу понять, почему пошла той дорогой? В соседнем дворе, в прямоугольнике пространства между четырьмя домами, имелся затемненный закуток. Окруженные клумбами и деревьями две лавочки и столик. Почему-то фонари были расположены так, что свет в сквер не попадал. Деревья большую часть года скрывали лавочки от жителей, чем и пользовались парочки из школьников. С одной стороны от закоулка была освещенная площадка с детскими горками, а с другой — кирпичная стена пристройки магазина, какие бывают в жилых домах. Тут всегда было много машин, что еще больше скрывали закуток, плюс кусты и деревья. Тут даже собак не любили выгуливать, так как темень полная. Я пошла вдоль дома, мимо закутка, в сторону детской площадки.

И пошла я на звуки, потому что настроение было отличным. Я и предположить не могла, что вот так просто, в двух шагах от людей происходит преступление. Это же сюжет из дешевого сериала, когда шел-шел… и пришел в задницу.

Трое парней усиленно избивали кого-то. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что молодые, здоровые лбы забивают ногами четвертого, а тот уже и не сопротивляется. Мгновения, которые ушли, чтобы понять — парень почти мертв, потребовались и молодцам, чтобы меня заметить. Я знала это, потому что он уже почти ничего не чувствовал. Так бывает либо под лекарствами, либо от болезни, либо присмерти.

Почему я закричала? Не знаю. Но орала я так, как, наверное, не кричала еще ни разу за жизнь. Правда, недолго.

Удара одного из тройки я не заметила. Не вышло бы и опознать поганца, который ударил, если бы спросил кто. Все внимание было на избитом молодом мужчине, поэтому и то, как нападавшие скрылись скользнуло мимо сознания. А то, что жертва — не подросток, а именно молодой мужчина, я была уверена, хоть и не знала, откуда уверенность. Знала, что внутри этой головы, в глазах, которых не видела, именно мужчина. Только вспышка боли от внезапного удара. Падение собственного тела. Я помнила, как ползла к парню, который смотрел на меня. Я видела, впервые в жизни, как затухает в его голове «цвет» чувств. Этот дымок растворялся в окружающем мире, и я была уверена, что так же сейчас растворялись его дыхание с сердцебиением.

Я дотянулась до него, даже не задаваясь вопросами, почему не могу встать, и руки с ногами не слушаются, почему все плывет перед глазами? Я просто не знала тогда, и не знаю сейчас, от чего умерла. Может меня ножом пырнули, а может и голову пробили.

Последним и связным чувством Есении Геннадьевны Анилиной было невероятное облегчение от того, что успела и передала все «хорошее», что смогла молодому парню, и теперь-то он точно выживет…

***

Несмотря на то, что я не могу назвать себя Беллой Свон, с тем же успехом я — ни она, ни та. Прошлая жизнь сейчас кажется мне и смешной, и печальной.

То ли дело в разных мирах, то ли в телах, но Беллой мне жить, просто дышать куда легче, чем Есенией. А может, дело банально в том, что та девушка поверила в свое, пусть и легкое, но сумасшествие, и ненавидела себя за инаковость, которую хоть и научилась прятать, а жить с ней так и не смогла? Хотя тут свою немалую роль сыграло и то, что жизнь Беллы Свон, и вообще «канон» виделись мне сказкой, миражом, в котором можно дышать полной грудью.

Способность чувствовать других у меня осталась, но стала она куда легче и мягче. Хотя, возможно, тут играет роль не столько опыт двух судеб, но и факт, что эту девочку любили, а не стыдились. Что Рене, что Чарли действительно любили дочь, хоть она и была «неожиданностью».

А когда ты, читая семью, четко чувствуешь, что да, тебя ценят, это очень много.

И пришел Ангел - 1 -. (ГП. Мини. История Петуньи)

-1-

Первое, что понимает про себя маленькая Петунья, — она ленива. Ленива до крайности, до той стадии, когда и занятие чем-то приятным скорее утомляет, чем радует. И от этого пошло уже всё остальное в ее жизни…

Второе, что четко осознает маленькая мисс Эванс, — более всего она ценит стабильность. Всё должно быть в ее жизни четко и по полочкам. Иначе — хаос, а хаос заставляет делать много больше по собственному устранению, чем привычные действия при стабильности и четком плане.

И поэтому маленькая Туни не плачет, ведь слезы — это головная боль позже, это усталость и сонливость. Маленькая Туни не спорит со взрослыми, потому как смотри пункты выше. Маленькая мисс быстро учится выполнять поручения с первого раза и быстрее, чтобы не тратить больше сил, но позже. Она учится вести себя благовоспитанно, потому как любое иное приведет к большей трате невеликих сил и нервов.

И, наконец, третье, что осознает маленькая Петти, — люди опасны. Нет, опасны не преступники, а вообще все люди. Она слушает разговоры своего отца, что мог лишиться сделки по продаже из-за слухов, или его же решения, когда «кто-то что-то сказал о его сотруднике», об увольнении оного сотрудника. Она слышит разговоры дамского клуба своей матери, где дамы решали отстранить какую-то соседку от их круга или же, наоборот, принять новенькую мамочку в свои ряды, и видит своими глазами, к чему приводит то или иное решение. Петти слушает-слушает-слушает… и очень быстро понимает, как могут слухи сломать жизни.

Маленькая мисс еще не знает слова «репутация», но уже понимает, где-то глубоко внутри, его глубинный смысл.

Из-за трех пониманий своей жизни Петуния растет достаточно хорошей девочкой. Хорошей в собственных глазах, конечно.

Она не помнит, не может вспомнить, когда это началось… Возможно, что так было всегда, но скромная, опрятная Туни всегда была где-то за младшей сестрой. И нет, ее данный факт не расстраивает и не вызывает ревности, как думают все, включая родителей и Лили, ибо три ее понимания все еще с ней, и ничего не изменилось.

Она слишком ленива, чтобы быть вечно «добрым солнышком», «хохотушкой», да и «красавицей», пожалуй, тоже… Слишком трудно быть такой, какой растет ее сестра. Она слишком спокойна, слишком ценит порядок и слишком труслива, чтобы быть такой, ведь стать яркой — значит нарушить распорядок дня, привычки и собственную стабильность мыслей. Ей этого не нужно.

И все бы хорошо, она бы так и росла серой мышью рядом с красавицей и умницей сестрой, если бы не появились… магические выбросы.

Лилия Эванс была крайне ревнивым ребенком, поэтому большая часть ее фокусов доставалась именно сестре. И далеко не всегда ее выбросы были так же невинны и так же красочны, как пляска вокруг нее осенних листьев. Лили хотела, чтобы у нее были самые яркие вещи, поэтому яркие платья Петти сгорали, пропадали, перекрашивались, превращались…

В общем, сейчас, спустя годы, Петуния Дурсль не могла точно сказать, сколько всего было, память подводила, но вот к письму из Магического дурдома в ее вещах больше не было ярких цветов, да и сама мисс пользовалась только теми вещами, что однозначно были хуже, чем те, что покупались сестре. Лишь ее безразличие гарантировало, что предметы, вплоть до зубной щетки, будут в целости и сохранности. Все, что было у Петунии, должно было быть на порядок хуже, чем у младшей сестры, иначе пострадает вещь, сам дом, а то и старшая сестра.

И да, к приезду профессора в их дом юная мисс Петуния Эванс уже умела «держать лицо», как и выдавать нужную, для Лили, реакцию.

Маленькая Петти открыла и четвертое понимание, благодаря сестре, — маги опасны.

Маленькой Петунии было шесть, когда она поняла это в полной мере. Осознала столь ясно, что захотелось бежать. В тот уикенд вся семья отправилась на озеро в соседнее графство. Им нужно было спуститься к берегу по металлической лестнице, что была вмурована в грунт. Травы было так много, что ступени приходилось искать взглядом.

Лили буквально слетела с лестницы первой и побежала по полянке на берегу, радуясь солнцу и смеясь. Родители же шли куда более аккуратно, потому что спускали вещи для пикника. Последней шла Петуния.

Ей было страшно. Спускалась она медленно и держалась за чуть ржавые перила крепко, поэтому, когда подняла глаза и посмотрела вниз, то родители уже разбирали вещи, раскладывая на деревянном, большом столе припасы. Лили же стояла у подножия лестницы и смотрела на Петти. Она до сих пор помнит тот взгляд. Самодовольный. Злобный. Жестокий настолько, насколько могут быть жестоки только дети. И улыбка на розовых губах. Это было все, что угодно, но не улыбка ребенка.

Сначала нога Петти поскользнулась, но девочка удержалась. А вот затем она почувствовала, как трава буквально обвивает лодыжку и дергает вниз. Только чудом Петуния вместо того, чтобы отпустить, вцепилась в перила обеими руками, бросив маленький походный сундучок со столовыми приборами, который ей вручили. На какой-то страшный миг, растянувшийся в вечность, Петуния оказалась буквально растянута между травой и перилами. Она ударилась спиной о другие ступени, даже затылком чуть приложилась, прежде чем страшная магия растянула ее, как веревку для белья.

От ужаса сдавило горло. Свело пальцы.

Сколько продолжалась эта попытка скинуть ее с лестницы, Туни не помнила. Ей казалось, что часы. В какой-то момент девочка ощутила, что трава отпустила ее ногу. Случилось это так неожиданно, что девочка снова ударилась. И только сейчас, когда Петуния лежала на ступенях в уже грязном платье, родители заметили, что происходит.

Ее поругали за неаккуратность, заодно похвалили Лили за ловкость.

А Петти сидела на скамье за столом и чувствовала, что у нее все болит. Болела спина. Страшный, почти черный синяк сходил почти месяц. Болела, а затем и распухла нога. Несносно ныли руки, особенно пальцы. Еще была шишка на затылке, что тоже болела.

И Лили. Она смотрела на сестру, и под ее взглядом Петуния не решалась жаловаться.

Выводы Петти умела делать быстро. Родители тоже хвалили дочку не просто так, тоже не хотели нарваться на гнев маленького мажонка. Петти наблюдала, и вывод был единственным — родители тоже боялись Лили, только скрывали лучше.

Ей было восемь, когда она решилась спросить, почему родители так относятся к Лили?

И ей рассказали. Оба старших Эванса были сквибами, причем аж третьего поколения. И оба мечтали стать родителями волшебника, чтобы иметь право вернуться в магический мир.

Не самая лучшая причина для брака, решила тогда маленькая Петуния. Родители просто хотели вернуться в мир волшебников.

Почему? Потому что сквибы видели волшебное, видели волшебников, колдовство, но не могли туда попасть, права не имели, а хотелось.

Почему? А потому, как позже поняла Петуния, что даже сквибы людей за равных не держали. Настолько, что оба Эванса специально искали в партнеры сквиба.

Зато стало понятно, что равного отношения ждать не стоит. Отношение к ней было как к проигрышному лотерейному билету.

И нет, Петти это не ранило... если только чуть. Но чем старше она становилась, тем меньше ее волновала предвзятость родителей. Петуния тоже приняла правила игры в доме, чтобы выжить. Она должна быть уродливее сестры, хуже сестры и еще более тихой. Иначе — боль.

К одиннадцати годам младшей Туни усвоила это четко и ясно. Сложно не усвоить, если при любом конфликте с младшей сестрой тебя обливает кипятком в ванной, рядом с тобой взрываются лампочки, а ты только чудом успеваешь прикрыть лицо.

Наверное, она должна была от всего этого страдать, но нет. Туни была слишком ленива, чтобы тратить нервы на домашние правила или переживания, что она не может отомстить рыжей твари. Писем из магической психушки Петуния ждала так, как никогда не ждала собственного дня рождения, ведь это означало почти десять месяцев безопасности. На долгие семь лет.

А то, что из-за рыжего чудовища у Петунии не будет достойного образования, ибо все деньги уходили на Лили, девочку не волновало. Малая плата за безопасность, решила тогда Туни.

Джал-Шей - 1. (ДДГ+ГП. ГГ- жен. Любовное)

Тут есть: В героини женщина. Есть и любовная линия (возможно с эро, без всяких извращений из серии "50 оттенков мерзости"), т.е. фанф больше для девочек. Автор предупредила.

ОЖП; За Темную Сторону мира ГП. Мир ДДГ касаемся лишь краем. В центральных персах Лестрейнджи, Блэки и прочие смертожранцы. Времена мародеров и до них, т.е. поколение молодости Трех сестёр Блэк.

Метки: AU (мир не канонный). Дамбигад. Верность. Волдигуд. Блэкигуд. Гет. Мифы и легенды. Наследия (мира ГП). Родомагия (мира ГП). Интриги. Отклонения от канона. Приключения. ПолитИк.

Описание (возможно временное, как и обложка): Во вселенной Далекой-Далекой Галактики погибает Верховная Наставница ордена Джал-Шей, (чьи адепты изучали и использовали Силу с точки зрения разума) только для того, чтобы очнуться в Азкабане, в теле пятнадцатилетней сироты. И все бы ничего, если бы не желание некоего Адэра-Индиго Лестрейндж "купить" ее для нужд младшего сына Рабастана.

Глава 1

И вот так, оказывается, тоже бывает...

Еще какие-то мгновения назад она прочувствовала, как оранжевое свечение сэйбера прошило грудину насквозь. Как-то конвульсивно разжались пальцы, отпуская собственный меч. Она отчетливо слышала звук удара о песок потертого цилиндра. Она рассмотрела торжество в глазах убийцы. Оно было ровно таким, каким рисовалось мрачными красками в видениях, что посещали с завидной регулярностью.

Да, знать о моменте собственной смерти за века до оной было несколько утомительно.

Тело еще не успело передать всю гамму ощущений от агонии, а разум с холодной расчетливостью уже сформировал в ладони Копье Черной Полуночи. Лорд-джедай не успел ничего предпринять, кроме удивления. Она лишь рассмотрела, как расширились глаза человека. Она не запомнила его имени, хотя и могла бы, лишь титул. Лорды "Светлой" Стороны давно вызывали некое непринятие в ее душе, чуть большее, чем Темные. Копье вошло под нижнюю челюсть и вышло через затылок.

Казалось бы, на их скоростях она должна была ощутить смерть собственного убийцы раньше, но первым по восприятию ударил немой крик кристалла в его мече. Солари — камни, дарующие сэйберам яркий, насыщенный оттенками оранжевого цвет. И немногим известно, что эти кристаллы уже много веков выбирают лишь фанатиков, и только светлых. И лишь через пару ударов ее уже выжженого сердца, если бы оно еще билось, Сила сообщила о смерти джедая.

Ей казалось в ускоренном восприятии силового разгона сознания, что они так и стояли, убив друг друга, целую вечность, но так лишь "казалось". Резкий рывок правой рукой заставил уже мертвые пальцы человека напротив дернуться. Его меч погас, тело упало набок в раскаленные пески. Она развеяла Копье и только потом, сделав невероятно тяжелый шаг назад, позволила и себе рухнуть лицом к белому небу жаркой планеты. У нее оставались мгновения субъективного существования до необратимых изменений в собственном разуме. Агония — не та вещь, что можно побороть техниками. Однако времени с лихвой хватило для прощания.

Всегалактический, а может и всевселенский океан Силы всколыхнулся, позволив проститься со всеми, кого обучала, кто был дорог, кто был важен или с кем судьба сформировала хотя бы зачатки уз. По многочисленным связям прошла волна удивления, которая быстро сменилась шоком и ужасом.

Она никогда не верила, ибо "вера" — понятие для джедаев и ситхов, но уж точно не для нее. Ей оставалось лишь надеяться, что трех голокронов со своими слепками личности, что удалось сформировать за последние десятилетия и спрятать на разных планетах, достаточно, чтобы учение пережило время. Хотя логика шептала, что в этой галактике слишком мало места для ее Школы Силы. Джедаи и ситхи сотрут любые иные взгляды, ведь обожествлять Силу куда проще, чем изучать. Ей оставалось лишь надеяться, что она занимала слишком малое место в сердцах старших наставников, наставников или советников, чтобы ее смерть не подкосила учение, как уже бывало с иными орденами на ее памяти. Да, ее называли Верховной Наставницей или Высшей Джал-Шей, но это скорее из-за ее почтения к возрасту, чем за реальные заслуги.

В ее судьбе уже несколько десятков лет не было неофитов, чей разрыв уз от гибели наставника мог бы покалечить, так что уходила она, можно сказать, с легким сердцем.

Ее жизнь была хороша, и жалеть тут не о чем.

Океан Силы будто выплюнул из себя темную стрелу, ударившую в ее ментальное поле невероятной яростью с легким привкусом страха.

Она знала эту ярость и эту тьму.

И да, о "легком сердце" подумалось зря.

"Нет!" — этот крик-стон... передавал слишком многое для того, кто не имел материального тела. И для того, кто не может сожалеть о смерти "светлой".

"Прости!" — Ей было почти стыдно. — "Живите долго, Дарт Них..."

"Не-е-ет!"

Она "видела" всем своим чутьем, как его ярость буквально обволакивает планету. Прочувствовала, как раскаленные пески Аскаджа дрогнули, поддаваясь воле легендарного, если не сильнейшего ситха в истории. Рассмотрела глазами, как небо стремительно заволакивает темными тучами.

А еще она знала, что этот Дарт сейчас совершает невозможное, приказывая Силе перенести себя к ней. Он рвал своей ненавистью пространство и время, совершая невообразимое. Опять.

И знала, что он не успеет.

Ей было его жаль. Ей не хотелось бы оставлять его, но так сложилось. На последних остатках собственной воли она попыталась передать все те видения Силы, что посещали ее, и что касались его судьбы. Он, в отличие от нее, вечен в этой галактике, как вечна сама Сила. Он — ее истинное дитя.

Глаза перестали видеть окончательно, хотя чутье еще ощущало невероятный по мощи водоворот ужаса и ненависти, что закручивался над планетой. Она ощутила желание ее драгитового кристалла остаться. Он не скорбел о ней, как солари совсем близко о своем хозяине. Ее темно-фиолетовый кристалл прощался легко, как могут только те, кто слишком хорошо ее знал. Знал, как тяжко ей дается чужая скорбь и боль. Возможно, из-за этой своей особенности она так мало убивала и так легко находила подход к темным адептам Силы.

А вот второй кристалл ее меча, почти невидемый, едва ощутимый Призрачный огонь... Он захотел последовать за ней, как тот, кто был ближе любого живого существа. И рассыпался в пыль вместе с ее растворяющейся грудной клеткой.

Последнее, что ощутил гаснущий разум, как шевельнулся песок где-то рядом с ее рассыпающимся телом. И как ярость дохнула невероятной болью.

«Светлые» любят говорить: «Смерти нет, есть только Сила». Она же не пожелала сохранять разум в потоке этой самой Силы. Возможность, конечно, была, но... нет. Тратить еще бесконечность на «призрачное» существование в виде фантома мыслеформ, пока не произойдет очередное поглощение в потоке, было бы глупо, как на ее взгляд. «Призраки», как их называли, могли слишком мало, чтобы это можно было счесть приемлемым существованием, и поэтому же рано или поздно они сходили с ума. Разум, что заточен под бытие в материи, не сможет перестроиться на существование энергитическое, как те же кристаллы Силы, и потому такой разум захватывает одна цель, одна эмоция, одно желание.

Исключения были в истории, не могло не быть, но больше случалось подтверждений. Искать новое вместилище для себя, пока новая форма бытия не разрушила здравомыслие, ей было... лень.

Да, себе-то можно признаться, что это была именно лень. Она прожила хорошую, насыщенную событиями жизнь.

Она была уверена, что умерла, приняв завершение своего пути как данность.

Так было ровно до того момента, когда снова не открыла глаза!

Это джедаи или ситхи любили всегда и всё, что имело несколько вариантов ответа, списывать на «волю Силы», которой в ее жизни не было. Уж она-то знала, что за «волей Силы» идет четкий, подкрепленный эмоциями и волей посыл-запрос.

А раз она жива, чувствует боль во всем теле и дышит, значит, последними ее мыслями было ни разу не принятие завершения, как наивно думалось, а как раз желание жизни.

И пусть уже бывшая Верховная ордена Джал-Шей Нуан Сияж не помнила этих посылов в Силу сознанием, но подсознание никто не отменял. Требовалась глубокая медитация, чтобы вычленить из собственной памяти формулировку запроса к Силе, раз жизнь ей подарили снова.

— Шебс! — от всего сердца выругалась Нуан, разлепив потрескавшиеся губы.