Закон одной наследницы

Глава 1

В мире магов нет места семье. Там есть только «родословная».

Магический Знак — сплетение нервов, знаний и заклинаний, которое род накапливает веками, — физически невозможно разделить между двумя детьми. Он может быть передан только одному наследнику. Если в семье мага рождаются двое одаренных детей, второй ребенок становится обузой. Либо его магические цепи насильно запечатывают, превращая в обычного смертного, либо… его отдают в другую семью.

Токиоми Тосака, глава одного из трех великих родов японского города Фукуока, считал себя образцовым аристократом.

Когда у него родились две дочери — старшая Рин и младшая Сакура — обе оказались гениями с редчайшим магическим потенциалом. Для Токиоми это было катастрофой чести: оставить одну из дочерей без магии он считал преступлением против искусства.

И когда древний союзный клан Мато, чья собственная магическая кровь угасла, попросил отдать им Сакуру на «удочерение» в качестве наследницы, Токиоми согласился. Он подписал бумаги, пожал руку послу клана и искренне верил, что обеспечил младшей дочери великое будущее.

Он не стал проверять, как именно клан Мато «обучает» своих наследников.

Потому что настоящий маг никогда не лезет в чужие семейные тайны.

Токиоми ошибся.

Клан Мато не искал ученицу.

Клан Мато искал живой инкубатор.

***

Рин было девять лет, когда она поняла, что взрослые лгут.

Это случилось во время Четвертой Войны за Грааль. Город содрогался от ночных взрывов, отец целыми днями не выходил из подземной лаборатории, репетируя вызов Слуги, а мать тихо плакала в пустой детской, гладя брошенную куклу Сакуры.

Рин помнила сестру другой: черноволосой, улыбчивой, с тихим голосом, вечно прячущейся за ее спину. «Сестренка, посмотри, какой листик», «Сестренка, не уходи».

И однажды ночью Рин украла из отцовского сейфа связку фамильных драгоценных камней, заряженных боевой маной, натянула красное пальтишко и пошла в особняк Мато на другом конце города.

Она просто хотела увидеть сестру. Сказать ей, что всё в порядке.

Особняк Мато встретил ее гробовой тишиной.

Огромный европейский дом в колониальном стиле, затерянный среди вековых сосен, казался мертвым. Окна были заколочены, дорожки заросли мхом.

Но страшнее всего был запах.

Дом не пах пылью или запустением.

Он пах сырой могильной землей, гнилым мясом и сладковатым, тошнотворным ароматом разложения.

Рин вошла через разбитую дверь веранды.

Ее детские ботиночки тихо стучали по гнилому паркету. В доме не было мебели — лишь голые стены, покрытые странной, влажной серой плесенью.

А из глубины коридора, из-под пола, доносился звук.

Нечеловеческий. Непрерывный.

Шорох. Миллионы мелких, влажных, суставчатых тел, трущихся друг о друга в темноте. Словно под половицами шевелилось целое море живой, слепой плоти.

Рин сжала в кулаке тяжелый граненый рубин. Пальцы девочки заледенели:

— Сакура?.. — позвала она в пустоту.

Дом ответил ей тихим, хриплым смешком, донесшимся со стороны винтовой лестницы, ведущей в подвал.

Лестница вела прямо в ад.

Это не было фигурой речи. Это была лаборатория древнего главы клана — Зокена Мато, старца, чье тело пятьсот лет назад рассыпалось прахом, и который поддерживал свое существование, пересаживая свою душу в тела паразитических магических червей.

Когда Рин спустилась на последнюю ступеньку, свет ее карманного фонарика выхватил круглое каменное помещение без окон.

В центре пола зияла яма.

Пятиметровый колодец, до краев заполненный копошащейся, серо-сизой массой. Тысячи личинок с острыми челюстями-жвалами безостановочно извивались, выделяя едкую слизь, разъедавшую каменные стены.

И на каменном выступе посреди этой живой трясины лежала девочка.

Рин выронила фонарик.

Ее сердце оборвалось.

Это была Сакура.

Но это больше не была ее сестра, какой она её знала.

Ее черные волосы выцвели, став грязно-фиолетовыми — результат насильственной перестройки генетического кода чужеродной маной. Ее кожа была белой, как у утопленницы, под глазами залегли темные круги. На ее тонких ручках и шее виднелись синяки и крошечные воспаленные проколы — следы, где паразиты впивались в плоть, выжигая естественные магические цепи ребенка, заменяя их гнилыми цепями клана Мато.

Девочка не кричала. Она лежала, свернувшись в позе эмбриона, глядя в каменный потолок пустыми, стеклянными глазами, в которых больше не было ни мысли, ни боли.

Она просто ждала, когда ее сознание растворится окончательно.

— Сакура… — выдохнула Рин, и этот шепот застрял в ее горле комом рвоты.

— О-хо-хо… — раздался старческий, дребезжащий голос из темного угла подвала.

Из тени, опираясь на узловатую деревянную трость, вышел старик.

Маленький, сгорбленный, с лицом, похожим на сморщенный грецкий орех, в старом выцветшем кимоно. Его кожа шевелилась — прямо под тонким пергаментом щек ползали мелкие выпуклые бугорки. В его единственном открытом глазу горел жадный, голодный желтый огонек.

Зокен Мато окинул девятилетнюю Рин плотоядным взглядом:

— Какая дерзкая гостья… Старшая дочь Токиоми. Цветок рода Тосака сам пришел в мое гнездо. Твой отец был так любезен, что подарил мне одно прекрасное семя… Неужели ты пришла разделить ее судьбу?

Он поднял трость.

Масса червей в яме заволновалась, зашипела, поднимаясь к краю колодца, готовая захлестнуть ступени.

И в эту секунду в девятилетней Рин Тосака умер ребенок.

Умерла послушная девочка, учившая правила светского этикета.

Она не стала звать папу и не стала молить о пощаде, хотя этого мог ожидать этот ужасный старик.

В ее жилах вскипела древняя, яростная кровь основателей города.

— ПОШЕЛ ВОН ОТ МОЕЙ СЕСТРЫ, ТРУПОЕД! — закричала Рин не своим, сорванным голосом.

Она не стала бросать один камень.

Она швырнула в яму сразу три фамильных рубина высшей огранки, вбив в них всю свою ману до последнего резерва:

— ГАНДР! ФЛАММЕ!

Подвал озарился ослепительной алой вспышкой.

Рубины сдетонировали, как связка термобарических гранат. Волна очищающего пламени выжгла верхний слой колодца, превратив сотни паразитов в обугленный пепел, заставив самого Зокена с визгом отшатнуться, прикрывая лицо рукавом кимоно.

Рин прыгнула вперед. Не думая о высоте, ободрав колени о раскаленные камни, она упала на каменный выступ, схватила полумертвое, ледяное тело Сакуры в охапку и прижала к себе.

В ее кармане лежал еще один предмет — экспериментальный пространственный артефакт, осколок зеркала Зелретча, который она стащила из кабинета отца просто «потому что он красиво блестел».

Но в миг смертельной опасности кровь Тосака инстинктивно активировала древнюю связь с Калейдоскопом.

Зеркало в ее руке лопнуло.

Пространство подвала треснуло, закручиваясь в воронку.

— Стоять, дрянь! — взревел Зокен, выбрасывая вперед рой хитиновых тварей.

Но воронка сомкнулась.

Они выпали в холодную осеннюю грязь на опушке чужого, незнакомого леса под шум прибоя Ла-Манша.

Рин лежала на мокрой траве, тяжело дыша, сжимая в объятиях сестру.

Сакура слабо пошевелилась. Ее веки дрогнули, рука коснулась щеки Рин:

— Сестренка… Где мы?..

— Мы дома, Сакура… Всё хорошо, мы сбежали… — сквозь слезы шептала Рин, целуя ее в лоб.

Но Рин не знала главного.

Она опустила взгляд на тонкую шею сестры.

И похолодела.

Прямо под бледной кожей Сакуры, у самой ключицы, медленно, волнообразно шевельнулся продолговатый бугорок.

Паразиты были внутри нее.

Связь не оборвалась.

А в воздухе над нормандским лесом уже начал сгущаться знакомый, сладковатый запах гнилой земли.

Зокен нашел их след.

Черви не были простыми паразитами. Это были якоря. Каждый, кто их носит — потенциальные врата. Зокену даже не нужно было идти за ними, достаточно просочиться, подобно воде или же гнилостному запаху. Через щель, которую оставил осколок Зелретча. И щель не закрылась, потому что Рин не знала, как её закрыть.

И единственный свет, мерцавший сквозь деревья в паре миль от них — были окна старой каменной фермы, где чистил винтовку Эмия Кирицугу.

***

Самым страшным был не холод.

Самым страшным было то, как она пульсировала.

Рин брела по колено в мокрой, мерзлой траве нормандского сада, волоча на спине сестру. Девятилетней девочке казалось, что ее позвоночник вот-вот переломится пополам: Сакура весила не больше мешка с яблоками, но эта ноша была тяжелее могильной плиты.

Ботиночки Рин давно промокли, тонкие носки протерлись до дыр, пальцы на ногах онемели от ледяной осенней жижи. Красное пальтишко было разорвано на плече — след от каменного выступа в подвале.

— Рин-нии-сама… — донесся слабый, прерывистый шепот у самого ее уха. Дыхание Сакуры пахло не детской конфетной сладостью, а горьким, лекарственным тлением. — Оно… шевелится. Оно кусает… внутри.

Рин судорожно перехватила ноги сестры, сжав зубы так, что заболели десны:

— Молчи, Сакура. Не разговаривай. Дыши. Я держу тебя. Слышишь? Я тебя не отпущу.

Под тканью платьица Сакуры, прямо там, где худенькие детские ребра обтягивала тонкая бледная кожа, двигались бугорки.

Магические личинки клана Мато — паразитические биоконструкты, вживленные в нервные узлы ребенка — почуяли ману внешнего мира. Они медленно продвигались по кровеносным сосудам к сердцу девочки, пожирая ее жизненную силу, заменяя ее сигнатуру на сигнал маяка для своего хозяина.

Каждый шаг Сакуры отдавался судорогами.

Она тихо, беззвучно плакала, прижавшись мокрой от пота щекой к шее сестры.

Туман над яблоневым садом сгустился, превратившись в плотную, серую вату.

Но ветер больше не нес запаха нормандского сидра.

В воздухе повис отчетливый, сладковатый, тошнотворный смрад застоявшейся болотной тины и гнилого дерева.

А вместе с ним пришел звук.

Ш-ш-ш-р-р…

Шорох миллионов сухих хитиновых крылышек.

Рин обернулась.

Сквозь туман за их спинами летели они. Не птицы.

Крошечные, слепые летающие личинки размером с шершня, с длинными гибкими жалами. Они не нападали сразу — они кружили над верхушками яблонь, как черная погребальная фата, плотным кольцом отрезая путь назад.

И сквозь этот гул в ушах Рин раздался голос.

Он не звучал в воздухе — старик Зокен транслировал его прямо в сознание через паразитов в теле Сакуры.

Сухой, дребезжащий, насмешливый голос древней мумии:

— Куда же ты бежишь, маленькая Рин? Твои ножки устали… Твой драгоценный камень погас. Твой отец продал ее мне за одну золотую монету родового договора. Она принадлежит червям. Брось ее в траву… Спасайся сама, умная девочка рода Тосака…

— ПОДАВИСЬ СВОИМ ДОГОВОРОМ, МЕРТВЕЦ! — закричала Рин в пустоту тумана.

Она достала из кармана предпоследний рубин. Камень был крошечным, размером с горошину, но в нем еще теплилась искра.

— ГАНДР!

Алый луч прорезал темноту, ударив в крону ближайшей яблони. Рой хитиновых тварей вспыхнул факелом, с визгом осыпаясь горящими каплями на траву.

Но отдача выбила остатки сил из детского тела.

Рин споткнулась о корень дерева и рухнула на колени в мокрый ил, уронив сестру рядом.

Она попыталась встать, но руки дрожали мелкой дрожью магического истощения.

Сакура лежала на боку. Ее глаза закатились, изо рта текла тонкая струйка серой пены, а бугорок на шее подошел к самому горлу.

И тут в пяти метрах от них, за полосой тумана, что-то тихо щелкнуло.

Это был сухой, щелкающий звук натягиваемой стальной струны.

Рин замерла.

Ее ботинок задел тончайшую капроновую растяжку, натянутую между двумя яблонями в десяти сантиметрах от земли.

Она ждала еще одного монстра. Ждала, что сейчас из земли вылезут новые черви.

Но вместо магии сработала механическая, холодная инженерная мысль человека, который всю жизнь готовился к штурму.

В кустах в тридцати метрах от них с глухим хлопком взлетела сигнальная ракета.

Ослепительно-белый магниевый факел на парашюте залил сад мертвенным, дневным светом, высветив и яблони, и черные тучи летающих паразитов, и двух маленьких девочек в грязи.

А через секунду со стороны старого каменного дома в глубине сада взревел гром.

БА-БАХ!

Противопехотная мина «Клеймор», установленная на каменной ограде, сдетонировала по радиосигналу с пульта.

Семьсот стальных шариков, разогнанных килограммом пластида С-4, веером ударили по кронам деревьев за спиной Рин.

И это не была магия. То был ураган кинетической смерти.

Рой летающих личинок Зокена просто… смело. Их разорвало на молекулы, размазав зеленую слизь по коре вековых деревьев. Волна горячего порохового дыма накрыла поляну, согревая замерзшие щеки девочек.

Рин вздрогнула от грохота.

Но сквозь дым она увидела его.

Дом.

Старый нормандский каменный особняк. В окнах горел теплый, мирный желтый свет. Из трубы шел дымок, пахнущий яблоневыми дровами и свежим кофе.

На пороге дома уже стояла фигура.

Высокий мужчина в черном пальто с расстегнутым воротом свитера. В его руках блестел длинный вороненый ствол штурмовой винтовки с оптическим прицелом, направленный прямо в туман. Рядом, присев на одно колено, целилась из пистолета-пулемета короткостриженая женщина.

Они не прятались. Они вышли на рубеж обороны.

Рин, собрав последние крохи жизни, ухватила Сакуру за воротник платья, поднялась на ноги и заковыляла к свету окон, шатаясь, падая и снова вставая.

Она дотащила сестру до каменного крыльца.

Упала на ступени, сбив коленки в кровь.

Она не знала, кто эти люди с оружием. Она не знала, говорят ли они по-японски.

Рин просто подняла свое заплаканное, перемазанное грязью и сажей лицо к человеку с винтовкой.

В ее руках больше не было рубинов.

В ее глазах больше не было и спеси древнего рода Тосака.

Она указала дрожащим пальчиком на Сакуру, под чьей шеей бешено пульсировал чудовищный паразит, и закричала — тонко, надрывно, по-детски, так, как кричат только перед лицом необратимой смерти:

— ПОМОГИТЕ ЕЙ! ОНИ ВНУТРИ! ОНИ СОЖРУТ ЕЕ! ПОЖАЛУЙСТА!..

И упала лицом на деревянный порог, потеряв сознание.

Эмия Кирицугу стоял над двумя детьми.

Его винтовка была опущена стволом вниз.

Палец лежал на предохранителе.

Он посмотрел на разорванное пальтишко старшей девочки с фамильным гербом клана Тосака на пуговицах.

Потом посмотрел на шею младшей.

Его ноздри дрогнули.

Убийца Магов не нуждался в объяснениях.

Он узнал этот запах.

Запах гнезда Зокена Мато. Запах самого омерзительного, гнилого чародейства Дальнего Востока, о котором он читал в секретных сводках Ассоциации двадцать лет назад.

Дверь дома распахнулась шире.

На порог выбежала Айрисфиль. Ее алые глаза расширились от ужаса, когда она увидела двух израненных девочек на ступенях.

Следом выскочил Широ с аптечкой в руках.

— Кирицугу… — выдохнула Айри, опускаясь на колени рядом с Сакурой. — Ее магические цепи… они заражены паразитами… Она умирает!

Кирицугу медленно поднял взгляд в сторону тумана над садом.

Там, в темноте между яблонями, воздух снова начал сгущаться.

Зокен перегруппировывал свой рой, готовясь к атаке на дом.

Лицо Эмии Кирицугу окаменело.

В нем больше не было усталости беглеца.

В нем проснулся зверь, которого клан Айнцберн боялся больше, чем инквизиции Церкви.

Он повернулся к Майе:

— Заноси детей в дом. Приготовь хирургический стол на кухне. Селла — кипяток и спирт. Лизритт — на внешний периметр с алебардой.

Он достал из подсумка тяжелый однозарядный «Контендер».

Вставил в казенник массивный патрон калибра .30-06 Springfield с выгравированной руной своего Истока.

— Кири… что ты собираешься делать? — со слезами на глазах спросила Айрисфиль.

Убийца Магов щелкнул замком пистолета, загоняя патрон в патронник, и посмотрел в темноту сада мертвым, не знающим пощады взглядом:

— Я собираюсь провести дезинсекцию.

***

Кухонный стол из белого дуба превратился в операционную.

Селла действовала с автоматизмом боевого санитара: старая скатерть сорвана, поверхность залита медицинским спиртом, зажжены две мощные галогеновые лампы, питаемые генератором из сарая.

На столе лежала Сакура.

Девочка билась в лихорадке, ее зубы выбивали мелкую, страшную дробь. Кожа на ее груди и шее стала полупрозрачной — сквозь нее отчетливо просвечивали сизые, неестественно раздутые вены, по которым полз паразит.

Он подошел к самой сонной артерии.

Айрисфиль стояла над ней, закатав рукава белого свитера. Ее алые глаза светились ровным золотым светом.

Пальцы женщины-гомункула сплетали в воздухе тончайшие сияющие нити — высшая алхимия Айнцбернов, магия оперирования без скальпеля.

— Она не выдержит прямого разреза, — голос Айри дрожал от сдерживаемых слез. — Ее собственные магические цепи срослись с телом личинки. Если я выдерну ее силой… у нее остановится сердце!

Рин очнулась на диване от запаха нашатыря, который ей поднесла Хлоя.

Она вскочила, покачнулась, но упрямо бросилась к столу, вцепившись пальцами в край столешницы:

— Я знаю, как он устроен! Я видела в подвале! — закричала Рин, задыхаясь. — Червь питается маной! Если перекрыть ток праны от ее сердца… он замрет на три секунды!

— Я могу перекрыть, — раздался спокойный голос сбоку.

Широ подошел к столу. Десятилетний рыжий мальчишка снял рабочие перчатки.

Его глаза были странно сосредоточенными.

Врожденный талант Широ Эмии — Структурный Анализ. Он видел суть вещей. Он мог просканировать взглядом заклинивший замок или мотор автомобиля, видя каждую трещину в металле.

Он положил ладонь на лоб Сакуры.

Магические цепи в теле мальчика вспыхнули зелеными полосами вдоль предплечья:

— Трейс Он. Анализ структуры.

Перед внутренним взором Широ проступила схема: хрупкие детские нервы, переплетенные с чудовищной, хитиновой спиралью паразита.

— Он у основания черепа, — хрипло сказал Широ, и из его носа от перенапряжения потекла тонкая капля крови. — Рин, дай холод на третью точку! Мама, хватай за хвост, когда я скажу!

А снаружи яблоневый сад умирал.

Туман окончательно почернел.

Листва на деревьях осыпалась за считанные секунды, пораженная некротическим ядом. Стволы яблонь покрылись склизким, шевелящимся налетом.

Из темноты, со всех сторон одновременно, на дом двинулась живая стена.

Миллионы червей ползли по земле сплошным ковром, взбирались на каменные стены, бились в бронированные стекла окон, застилая свет.

И сквозь этот шорох раздался дребезжащий, глумливый хохот:

— Кирицугу-у-у… Неужели ты думал, что пули спасут тебя от истинного чародейства? Отдай мне сосуд, пес Айнцбернов! Ее тело принадлежит мне! Я сотру твой дом в гниль!..

У крыльца стояла Лизритт.

Белокурая гомункул даже не моргнула. Ее сонные алые глаза смотрели в темноту с абсолютным безразличием.

В ее руках взревела тяжелая алебарда из белого сплава.

Один взмах — и полукруглая волна кинетической энергии сбрила первые десять метров наступающего роя, превратив паразитов в зеленое месиво. Второй взмах — перерубленная яблоня рухнула, перекрывая проход к сараю.

С крыши ударил пистолет-пулемет Майи. Короткие, расчетливые очереди зажигательными патронами поджигали мерзлую траву, создавая огненную полосу отчуждения.

Но Зокен не боялся огня.

Прямо посреди горящего сада извивающаяся масса червей начала собираться в единую фигуру.

Сгорбленный старик в кимоно, с деревянной тростью, сотканный из тысяч сцепившихся тел.

— Бесполезно… — проскрипела пасть чудовища. — Я бессмертен! Мое тело — это легион! Твое оружие ничто перед…

Эмия Кирицугу не слушал его.

Он вышел из тени каменного сарая. Без суеты. Без пафоса.

Его пальто было расстегнуто. В правой руке он держал тяжелый, хищный «Томпсон Контендер».

Дистанция: сорок метров.

Цель: пространственный фокус внутри роя.

Кирицугу видел сквозь оптику: у этого составного тела не было сердца.

Но у него был Магический Центр. Точка, через которую сознание Зокена, находившееся в параллельном мире, удерживало контроль над этой проекцией.

Кирицугу взвел тяжелый курок.

— Тройное ускорение времени.

Мир замер.

Летящие капли горящего бензина повисли в воздухе алыми бусинами.

Шевелящиеся жвалы червей застыли.

Кирицугу сделал три шага сквозь застывшее пламя.

Его сердце разрывалось от боли, кровь хлынула из ушей, но рука с пистолетом была неподвижна, как стальной рельс.

Он навел ствол точно в переносицу сморщенного лица из червей.

БА-А-АХ!

Выстрел «Контендера» разорвал тишину ночи, как артиллерийский залп.

Пуля из Истока Кирицугу вошла точно в цель.

Концепт Истока: «Разрушение и Связывание».

Для обычного человека это была бы просто дыра от пули калибра .30-06.

Но для мага, чье существование держалось на тысячах активных магических цепей… это был смертный приговор.

Пуля Кирицугу не убивала плоть. Она взламывала магический контур жертвы, мгновенно разрывала его на части, а затем грубо, насильно связывала разорванные узлы обратно — но в хаотичном, извращенном порядке.

Эффект был чудовищным.

Зокен Мато даже не успел закричать.

Миллионы червей, составлявших его тело, внезапно потеряли единую волю.

Их собственная мана обернулась против них.

Паразиты бросились жрать друг друга. Черви лопались, разрывая плоть соседа, вспыхивая ядовито-зеленым пламенем внутреннего короткого замыкания цепей.

— А-А-А-А-А-А! — нечеловеческий, раздирающий душу визг старого чернокнижника прокатился над садом.

Тело старика раздулось, почернело и с влажным хлопком взорвалось изнутри, осыпав обугленные яблони дождем из дохлых личинок.

И ровно в эту миллисекунду на кухне раздался отчаянный крик Широ:

— СЕЙЧАС!

Рин ударила ладонью по ключице сестры, вбив последнюю искру своей маны, заморозив нерв.

Айрисфиль сделала молниеносное движение.

Тончайший золотой пинцет из алхимического серебра вошел под кожу Сакуры на полсантиметра.

Резкий рывок.

На свет лампы вылетел последний паразит.

Толстый, шестипалый белый червь с оскаленными жвалами. Он извивался, шипел, брызжа кислотой, пытаясь дотянуться до пальцев Айри.

Но Широ не дал ему упасть.

Мальчик с размаху опустил на стол тяжелый стальной разводной ключ, в который вбил всю силу укрепления:

ХРЯСЬ!

От личинки осталось лишь темное влажное пятно на дубовой доске.

Сакура на столе судорожно, глубоко вдохнула.

Ее спина выгнулась дугой, а затем девочка обмякла.

Сизые вены на ее шее побелели. Дыхание стало ровным, глубоким, детским.

На щеках проступил слабый, живой розовый цвет.

Она открыла глаза.

В них больше не было стеклянной пустоты подвала Мато.

В них плескался чистый, прозрачный свет.

— Рин?.. — прошептала маленькая Сакура.

Рин упала грудью на стол, обняла голову сестры обеими руками и зарыдала в голос — впервые за все эти страшные дни, не стыдясь слез, смывая ими сажу со своих щек:

— Я здесь… Я с тобой… Ты дома, Сакура…

Дверь кухни тихо скрипнула.

На пороге стоял Кирицугу.

Его пальто дымилось от сгоревшего пороха. Лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он переломил ствол «Контендера», выбрасывая дымящуюся латунную гильзу на порог.

Он посмотрел на двух обнявшихся девочек на столе.

Посмотрел на окровавленный ключ в руках Широ.

Посмотрел на Айрисфиль, которая вытирала слезы уголком передника.

Убийца Магов достал из кармана пачку сигарет, вынул одну, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся.

В саду догорали остатки мертвого роя.

Угроза была ликвидирована с хирургической чистотой.

— Широ, — тихо сказал Кирицугу, стряхивая пепел в ладонь. — Принеси из сарая чистые одеяла. И поставь чайник. У нас сегодня гости останутся насовсем.

***

Утро пришло сквозь нормандский туман медленно, словно не решаясь заглянуть в сад.

Рин смотрела на спящую Сакуру. На её лицо, на косички и плед. И думала: «Я не вернусь. Никогда. Потому что дома нет, есть только этот дом, и он лучше». Она не знала, что будет завтра, но видела своими глазами: сегодня Сакура дышит, и ей этого достаточно.

На земле между обгоревшими яблонями лежали полосы черного, жирного пепла — всё, что осталось от роя Зокена Мато.

Лизритт в резиновых сапогах и старом свитере методично, с привычным олимпийским спокойствием сгребала этот пепел широкой совковой лопатой в железную бочку, куда Майя щедро плескала керосин, сжигая последние останки хитина до белого дыма.

В доме пахло жареными гренками, кипяченым молоком и сухой мятой.

Сакура сидела на диване в гостиной, утопая в огромном шерстяном пледе.

Ее фиолетовые волосы были аккуратно расчесаны и заплетены в две мягкие косички, перевязанные белыми лентами Айрисфиль. Этот цвет остался с ней навсегда — память о яме Мато, которую не могла стереть даже высшая алхимия. Но ее глаза…

В ее глазах больше не было бездны.

Она держала обеими руками большую глиняную кружку с теплым молоком, мелкими глотками пила, жмурясь от пара.

Рядом с ней сидел Широ. Мальчик молча, с упорством заправского столяра, выстругивал перочинным ножом из яблоневой плашки маленькую деревянную фигурку щенка, чтобы положить ее рядом с тарелкой Сакуры.

А из детской на втором этаже уже доносился топот босых ног: Иллия и Хлоя спорили, чью пижаму — с мишками или со звездами — они отдадут новенькой.

Рин сидела на ступенях веранды.

Она сидела на холодном дереве, обхватив колени руками, в своем разорванном красном пальтишке. Ее пальцы были в пластырях — Селла обработала каждую ссадину с ворчанием, но с поразительной, бережной аккуратностью.

Дверь скрипнула.

Рядом опустился Кирицугу.

Он молча поставил перед девочкой кружку с горячим чаем, в котором плавал кружочек лимона. Сам достал сигарету, щелкнул зажигалкой, выпустив сизый дым в сторону сада.

Рин вздрогнула. Поправила воротник, пытаясь придать своему детскому лицу то самое надменное, аристократическое выражение, которого требовал отец перед визитами гостей:

— Господин… Эмия, верно? — ее голос дрожал, но она старательно выговаривала каждое слово. — Я должна поблагодарить вас от имени рода Тосака. Мой отец — Токиоми Тосака, лорд Фуюки. Когда связь восстановится, он компенсирует вам все расходы. Патроны, медицинские препараты, испорченный газон…

Кирицугу медленно выдохнул дым сквозь зубы.

Посмотрел на девятилетнюю девочку, которая только что вытащила сестру из преисподней, а теперь пыталась говорить на мертвом языке светских протоколов.

— Твой отец продал ее, Рин, — спокойно, без тени осуждения или злобы произнес Убийца Магов.

Рин осеклась.

Ее бледные щеки вспыхнули пунцовым румянцем стыда и боли.

— Он… он не знал! — со слезами в голосе выкрикнула девочка, сжимая кулачки. — Он думал, что клан Мато обучит ее! Он хотел, чтобы она стала великим магом! Он заботился о родословной!

— Именно, — кивнул Кирицугу, глядя на тлеющий огонек сигареты. — Он заботился о родословной. Не о дочери. В этом суть магов, Рин. Для них дети — это просто пергамент, на котором они переписывают свои амбиции.

Он повернулся к ней. Его пустые, серые глаза встретились с горящим, гордым взглядом девочки:

— Ты ведь знала, что нарушаешь закон отца, когда полезла в тот подвал? Знала, что тебя могут лишить наследства?

— Знала, — упрямо выдохнула Рин, глядя в пол.

— И всё равно пошла.

— Потому что она моя сестра! — крикнула Рин, и слезы брызнули из ее глаз, смывая остатки напускной гордости. — Плевать мне на герб! Плевать на Часовую Башню! Она плакала там одна в темноте!

Кирицугу долго смотрел на нее.

А затем его тяжелая рука в кожаной перчатке легла на растрепанные хвостики девочки.

Вместо того, чтобы читать лекции юной спорщице, он просто потрепал ее по макушке — тем самым редким, неуклюжим отцовским жестом, которого Рин никогда в жизни не видела от своего вечно безупречного, чопорного родителя:

— Значит, ты поступила правильно, Рин, — тихо сказал Кирицугу. — Ты оказалась умнее своего отца. И смелее большинства тех, кто носит титулы лордов.

Рин замерла. Ком в горле лопнул.

Она уронила лицо в ладони и заплакала — не от страха перед червями, а от того, что кто-то взрослый наконец-то сказал ей, что она не совершила преступления, выбрав любовь вместо долга.

Кирицугу затушил окурок о ступеньку:

— Твой отец не придет сюда. В этой реальности нет клана Тосака. Нет дома Мато. Тот старик, которого я застрелил в саду, был лишь тенью, призраком, просочившимся сквозь квантовую щель. Эта дверь закрыта навсегда.

Он поднялся на ноги:

— Вы остаетесь здесь. Селла выделит вам комнату рядом с Иллией. Если захочешь учиться магии — Айрисфиль научит тебя тому, что не убивает душу. А если захочешь научиться выживать… — он скосил глаз на пустой ящик из-под патронов, — Майя покажет, как чистить карабин.

Рин шмыгнула носом, вытерла слезы рукавом и подняла глаза на старый дом:

— А… а что мы скажем Сакуре?

— Ничего, — ответил Кирицугу, открывая дверь в тепло кухни. — Скажем, что кошмар закончился. И что пора завтракать.

В полдень они сидели за большим столом.

Семья, которая не должна была существовать ни по одному закону мультивселенной:

Наемник-убийца, гомункул из алхимической колбы, сирота из фукуюкского пожара, две искусственные девочки-близняшки, две немецкие горничные… и две сестры Тосака, чьи судьбы были вырваны из пасти трагедии.

Сакура робко, с замиранием сердца попробовала кусочек теплой бриоши, которую привезла Селла из Парижа.

Ее глаза расширились.

— Вкусно… Рин, попробуй, это так сладко…

Рин откусила кусок, и на ее исцарапанном лице впервые за долгие месяцы появилась настоящая, светлая, победная улыбка:

— Да. Очень сладко, Сакура.

А снаружи, за оградой яблоневого сада, мир продолжал сходить с ума.

Где-то гремели пушки Наполеона, где-то Звери Бедствия спорили с древними богами, а ученые в бункерах писали протоколы гибели человечества.

Но здесь, под черепичной крышей нормандской фермы, горел огонь, который не смог бы погасить ни один апокалипсис на свете.

Огонь тихого дома, за который Эмия Кирицугу готов был убить саму смерть.

КОНЕЦ