Загадки твоего прошлого

Загадка №1: Разные голоса

Когда встал вопрос, где же Холлис теперь жить, Дику подумалось: «А почему бы и не со мной?»

Не подумайте дурного, в его голове всё было стройно и логично. Во-первых, в собственной же съемной квартирке на две спальни Дик был редким гостем, предпочитая зачастую даже ночевать в лаборатории. Соответственно, соседку он бы не стеснял, а если бы и стеснял, то в малейшей степени. Во-вторых, платить лишь половину аренды было выгодно и ему, и тем более ей — приезжей, только-только осваивающейся в Конкордии и в одночасье оставшейся без жилья из-за пожара. Она бы поднакопила, он — сэкономил. Кроме того, куда как сподручнее уговорить принести из дому флакон мышьяка или заспиртованный кусочек печени коллегу-соседку, нежели домоправительницу. Решение вопроса виделось Дику весьма изящным и не лишённым здравого смысла.

Ровно до тех пор, пока он не озвучил его коллегам по Летучему отряду.

«Дик, неужто вы решили окончательно погубить репутацию бедняжки вдобавок к ее злоключениям?» — первой возмутилась Мэдди.

«Да это же попросту непристойно!» — вторил ей Исаак, багровея шеей.

«Подумайте хотя бы о чести Летучего отряда!» — решительно заявил начальник Райт.

Дальнейшее лишь повторяло уже озвученное в той или иной вариации.

Дик хмуро дезинфицировал ланцеты под шипение спиртовой горелки, прокручивая в голове их ответы. Пять голосов высказали свое возмущение. Пятеро коллег выступили против идеи шестого. Даже обычно понимающая и прогрессивная Виола нарушила нейтралитет, дабы высказать свои сомнения. Их голоса преследовали Дика, мешая обрести покой даже в мертвецкой, средь остывающих тел.

Его распирало от черной злости и горького разочарования. Да, он не исключал, что мог малясь сбрендить на фоне одиночества и постоянной работы с трупами. Но разве его предложение было настолько уж чудовищным? Дик считал себя, как это было модно говорить, un homme distingué, и с самого начала относился к Холлис с подобающей учтивостью и тактом. Порой, грешен, он позволял себе типично коронерские шутки, которые она, что удивительно, неизменно встречала тихим смешком. Более того — пару раз Холлис даже помогала ему накладывать швы, а для Дика это было символом хорошей, крепкой дружбы.

Неужели, скажите на милость, по мнению достопочтенного общества для незамужней девицы менее постыдно ночевать в полицейском архиве с саквояжем вместо подушки, нежели жить под одной крышей с немолодым холостяком?

— Холлис, — внезапно сказал Дик, улучив шанс остаться с Холлис наедине. — Как вы смотрите на то, чтобы пожить со мной? — он тут же поправился: — Соседями?

— А с вами трудно ужиться? — спросила она.

— Вовсе нет.

— И какой вклад от меня потребуется?

Дик перечислил ей свои условия. Когда он озвучил сумму половины аренды, ему самому она показалась смехотворной. Холлис заинтересованно кивнула.

— Весьма щедро. Но вас как будто что-то смущает, — добавила она, задумчиво склонив голову. Было в этом движении что-то от собаки, выжидательно заглядывающей в глаза хозяину. И в то же время — какая-то настороженность, желание стать еще меньше, незаметнее и беспроблемнее, чем есть сейчас. Дик развел руками.

— Разные голоса за мой спиной говорят, что это неприлично. Мы ведь даже не помолвлены.

— Так давайте скажем всем, что помолвлены.

Сказать прямо — Дик опешил. Опешил так, словно вскрытый накануне труп самостоятельно откинул покрывало и принялся зашнуровывать ботинки. Холлис, будто не замечая этого, пододвинула стул к его верстаку и принялась выворачивать карманы своего белоснежного халата. На стол с оглушительным звоном посыпались ключи, цепочки, монеты всех имевших хождение номиналов — и попросту немыслимое количество колец.

— Вы выберете или я? — по-деловому справилась она. Дик ошалело моргнул, переводя взгляд с коллеги на этот блестящий сорочий скарб и обратно, и, прочистив горло, уточнил:

— А вас это нисколько не смущает?

— Притвориться вашей невестой, чтобы иметь свой угол, да еще и не на борту летающей громадины? — Холлис печально усмехнулась. — Дорогой Дик, право слово, ради такого я бы и по-настоящему за вас замуж вышла. Или за кого-то другого, коли на то пошло.

— Вам настолько претит жизнь на нашем славном дирижабле? — деланно обиделся Дик. Холлис вздохнула, затравленно глянув на бескрайнее свинцовое небо, видневшееся сквозь круглое стекло иллюминатора.

— Когда до одури боишься высоты — да, увы.

Она попыталась хихикнуть, свести всё к шутке, но по тому, как предательски напряглись ее плечи, какими беспокойными стали движения, Дик понял всю глубину той тоски, что она отчаянно пыталась скрыть. И решительно заглушил назойливые голоса, которые тщетно пытались его переубедить. Подняв со стола приглянувшееся ему кольцо, Дик ласково взял Холлис за руку.

— Что ж, — сказал он, надевая безыскусный золотой ободок ей на безымянный палец. — Тогда уже сегодня вы будете ночевать на твердой земле, — когда Холлис вскинула голову, с надеждой заглядывая ему в глаза, он рискнул подмигнуть ей. — Лже-будущая миссис Ричард Уэллс.

Она улыбнулась ему в ответ.

Загадка №2: Всякая всячина

— Шоколадку? — предложил Дик, протягивая Холлис квадратную коробку. В затейливом узоре на ней тут и там красовалась буква «R» с вензелями — фирменный знак знаменитейшей фабрики Конкордии. — Я как раз провожу исследование, связанное с ними. Не желаете ли поучаствовать?

— Простите, дорогой Дик, — устало отмахнулась Холлис, опускаясь в потертое кожаное кресло у свободного стола. — Я такое не ем.

— А вы хотя бы пробовали? — шутливо спросил он. Поразительно, но на такую банальщину детектив ответила не вежливым смешком и даже не закатыванием глаз, а правдой:

— Нет. Никогда.

Дик осоловело взглянул на нее, гадая не ослышался ли он. Но в темных глазах Холлис не мелькнуло и намека на смех. Он тотчас же вскочил, подхватил коробку и бросился к ее столу.

— Тогда вы непременно должны попробовать! — она начала было отнекиваться, но он с жаром перехватил ее ладони и восторженно продолжил: — Холлис, вы не понимаете, вы — идеальная контрольная группа! Чистейшей пробы! Подумать только — ни кусочка шоколада за всю жизнь… Вы будете эталоном для сравнения!

Когда волнение от эксперимента накрывало его с головой, Дик имел неосторожность не замечать реакцию окружающих. Возможно, подойди он к своей просьбе так же трезво, как к очередному вскрытию, то заметил бы, как неуютно коллеге под его горящим, точно лихорадочным взглядом, как кривится линия ее рта и как она силится подобрать нужные слова для отказа.

Увы, в исследовательской горячке Дик был сравним разве что с поездом, сошедшим с рельс. Ни противиться, ни остановить подобный у Холлис не было никаких сил. Посему она, вздохнув, тихо сказала:

— Хорошо. Если для вас это так важно.

Дик просиял и протянул ей коробку. В ней вперемешку была навалена всякая всячина, столь милая девушкам ее лет, — конфеты, пастила, разноцветное драже и даже мармелад. Холлис отчего-то смотрела на них, как на гнездо гадюк. Нервно сглотнув, она затравленно посмотрела по сторонам — как пансионерка, прячущая от инспектрисы чтение запретного романа. Затем, словно собрав в кулак всю свою волю, Холлис схватила шоколадную конфету и решительно забросила ее в рот целиком.

Достаточно было одного укуса. Тотчас же Холлис скривилась, а следом схватилась за щеку.

— Что такое? — встрепенулся Дик. — Что-то в начинке?

Холлис помотала головой. Лицо её исказилось, и из груди вырвался короткий, бессильный стон. Пальцы судорожно вцепились в край дубового стола. Она всё ещё пыталась жевать, но каждое движение зубов, казалось, простреливало ее насквозь острой, нестерпимой болью.

— Сладко, — всхлипнув, выдавила Холлис. На ресницах ее выступили крупные слезы. Она пыталась дышать ровно, однако каждый вдох выходил прерывистым, судорожным хрипом. Смотреть на нее в этот миг было поистине мучительно. — Это ужасно сладко. Невыносимо.

— Позвольте мне взглянуть, — мягко произнес Дик, наклоняясь к ней. — Чтобы понять, какое болеутоляющее вам дать.

Холлис судорожно вцепилась в щеку, да так сильно, что он всерьез испугался, как бы она не расцарапала себе кожу до крови. При первом же его осторожном движении она вздрогнула и издала тихий вскрик.

— Потерпите, — прошептал он. — Я попробую вам помочь.

Эти слова не принесли ей облегчения. Она сидела перед ним, зажмурившись, и Дик видел, как напряглась её шея, как побелели костяшки пальцев, которыми она вцепилась в кресло.

Поскольку она упрямо отказывалась открыть рот, а у самого него ничего лучше морфия под рукой не было, Дику пришлось обойтись им, чтобы хоть как-то облегчить ее страдания.

— Обещаю, — со всей серьезностью произнес он, глядя ее по макушке, — больше никогда не давать вам то, чего вы прежде не пробовали. И принуждать к экспериментам — тоже.

Холлис через силу сглотнула, а затем вдруг истерично захохотала, прикрывая ладонью рот.

— Боитесь, что я в отместку скормлю вам то, что привыкла питаться сама? — спросила она, утирая слезы. — Или, быть может, что я подам на развод и выиграю?

Понимая, что разумнее всего сейчас ей подыграть, Дик пожал плечами и заметил:

— Для развода нам как минимум придется пожениться, не находите?

Холлис вновь залилась болезненным, надрывным смехом.

— Тогда проследите, чтобы на свадьбе не было никакого шоколада! — заявила она, хлопнув его по плечу.

Загадка №3: Вне себя от злости

Обычно Холлис Николс носила на лице печать глубокой печали, даже скорби. Невиданным образом эта деталь располагала к ней свидетелей и подозреваемых — что-то подспудно подсказывало им, что за этими грустными глазами скрывается не менее чувствительное сердце. Им, однако, было невдомек, что скорбный вид нисколько не мешал Холлис заводиться буквально по щелчку. Если кто-либо вызывал в ней злость, она тут же бросалась в атаку, так и норовя укусить обидчика побольнее.

Когда же такой возможности не было, она врывалась к Дику в лабораторию и принималась метаться от стенки к стенке, кипя от едва сдерживаемого бешенства. Дик, довольно быстро привыкнув к такому, предусмотрительно убирал лишние предметы с её пути. Не то чтобы она в порыве ярости начинала крушить всё, что под руку попадалось — нет, вовсе нет. Холлис была не из тех, кто ломает вещи, сколь бы велико ни было искушение. Просто ему, из чисто джентльменского участия, хотелось дать ей больше места для маневров.

Так и сегодня, когда Холлис буквально ввалилась в мертвецкую вне себя от злости, Дик лишь окинул ее взглядом поверх окровавленной анатомической пилы и невозмутимо вернулся к вскрытию.

— Тяжёлый случай? — спокойно, даже с каким-то юмором спросил он, слышала сердитый перестук каблуков за спиной.

Холлис отозвалась глухим рычанием, кусая себя за запястье.

— Ещё и самый вероятный убийца, поди? — сочувственно добавил Дик. Холлис издала протяжный, полный мучения стон.

— О, нет, — протянула она на выдохе. — Я этого не вынесу.

Дик отложил пилу и с любопытством посмотрел на детектива.

— А почему? Не поделитесь?

Холлис, стиснувшая кулаки до белых костяшек, болезненно зажмурилась, сдерживая рвущийся наружу крик. По движению ее скул Дик видел, с какой силой она сжимала зубы. Наконец, сделав медленный, рваный вдох, она распахнула глаза и заговорила:

— Картина следующая: подозреваемый, двадцать восемь лет, дворецкий, — сухое изложение фактов обычно действовало на нее успокаивающе. — Криминальное прошлое: был пойман на краже. Утверждает, что завязал. Причина, по которой может быть убийцей: жертва пыталась его этим шантажировать. Причина, по которой не может быть…

Холлис провела ладонью по лицу и с тяжелым вздохом оперлась на стол, где в эмалированных лотках покоились уже извлеченные и взвешенные внутренности. Увы, ни желудок, ни сердце, ни печень не могли помочь ей облегчить душу, поэтому Дику волей-неволей пришлось взвалить этот груз на себя.

— Эта ситуация в вас чем-то отзывается?

Холлис хотела было покачать головой, но затем, словно устыдившись собственной лжи, кивнула. Однако промолчала — вероятнее всего, из чистого упрямства. Дик, припоминая себя в ее возрасте, давить не стал, но предположение высказал:

— Юноша не похож на того, кто завязал?

В глазах Холлис он увидел новую вспышку злости. Она вновь принялась мерить шагами его лабораторию, и Дик на всякий случай отодвинул с ее пути тележку, на которой стоял таз с водой и полотенцами. Кивнув собственным мыслям, он продолжил:

— И вы, надо полагать, безжалостно отчитали его за разбазаренный второй шанс?

— Он получил билет в новую жизнь! — прошипела она, гневно взмахивая руками. — Дик, вы бы видели, в каком доме он нас встречал! А каков он сам! Напомаженный, в накрахмаленный манишке, Веллингтоны блестят так, что глаза слепит! Волен командовать другими слугами, как только вздумается, имеет время потерзать скрипку, пользуется расположением хозяина… и продолжает красть! — она с такой силой впилась в волосы, что из строгого пучка посыпались шпильки. — Почему, бога ради, почему? Да любой вор, еще и попавший в розыск, отдал бы руку на отсечение, лишь бы…

Холлис осеклась так резко, что Дик нахмурился и повнимательнее пригляделся к ней. Краска стыда прилила к ее щекам; взгляд бегал так, будто она невольно выдала что-то чересчур сокровенное. Это выглядело… престранно. Престранно и в высшей степени подозрительно.

Он мог бы ухватиться за ее последние слова. Мог бы прижать ее к стенке и вытянуть правду клещами (а они у него были). Мог бы взять за шиворот и препроводить прямиком к начальнику Райту за объяснениями.

Но Дик напомнил себе, что он — коронер, а не ищейка. И что ему, по совести говоря, будет жаль лишиться странного, но занимательного общения с Холлис Николс.

Поэтому он сделал вид, что с интересом изучает легкие жертвы, и мимолетно заметил:

— Если он и правда окажется убийцей, каторга даст ему прочувствовать вес его ошибки.

По лицу Холлис мелькнула тень облегчения, но Дик вновь убедил себя, что это, черт возьми, совсем не его дело.

Загадка №4: Танцевать до утра

Это была волшебная ночь, и Дик не скрывал удовольствия, насвистывая основную тему триумфального марша из «Аиды». Где он был? В котором часу? Всё это не имело значения — даже когда откуда-то снизу раздался крик:

— Дик?.. — голос как будто бы принадлежал Холлис Николс и звенел от едва сдерживаемого беспокойства. Но этого было мало, чтобы спустить его с небес на землю. — О, Господи, Дик, что вы там забыли? И почему вы весь… светитесь?

Что ж, это уже заслуживало его внимания.

— А, Холлис, — весело протянул он, свешиваясь с парапета. — Добрый вечер! Я экспериментировал с фосфоресцирующей сывороткой и, представьте себе, добился-таки стабильного результата! — он покрутился, с гордостью демонстрируя голубоватое, почти потустороннее сияние, исходящее от его кожи и волос и пробивавшееся даже через несколько слоев одежды. Дик хвастливо улыбнулся. — Ну разве я не сногсшибательно выгляжу?

— Ричард, — послышалось с уровня первого этажа. Плохо дело: полное имя шло в ход, только когда она открыто сердилась на него. — Внизу уже стоит один вусмерть перепуганный констебль, который теперь верит в призраков. Живо спускайтесь.

Дик расхохотался.

— Нет, это лучше вы поднимайтесь ко мне! — крикнул он, зазывая ее к себе, на крышу. — Сегодня удивительная ночь! Не упускайте же такой шанс!

Он заранее знал, что будет избит ее словами. Знал, что Холлис, в утроенных усилиях сдержать себя в руках, начнет буравить его своим печальным, немигающим взглядом, пока он не сдастся на ее милость. Знал — и, тем не менее, продолжал вальсировать, напевая арию из первого акта «Травиаты»подразумевается, естественно, «Libiamo ne' lieti calici».

С тихим стуком распахнулась дверь на крышу. Ричард мысленно довел мелодию до припева и остановился.

— Ричард, — придушенным от напряжения голосом произнесла Холлис. — Если вы вновь приобрели сухих грибов у какого-то пройдохи… — ее отповедь быстро сменилась истошным визгом, и Дик смущенно поморщился. Похоже, в своем праведном гневе Холлис забыла, на какую высоту взбирается, и теперь сурово расплачивалась за беспечность. Подбежав, он схватил ее за плечи и повернул к себе лицом.

— Не смотрите вниз! — скомандовал он. — Смотрите вверх, на звезды! Вы слышите?

Для острастки легонько ее встряхнув, Дик заставил Холлис взглянуть наверх.

— Вы слышите, как они поют? — повторил он.

Вероятно, ночь и правда была особенная, ведь, едва присмотревшись, Холлис распахнула глаза. Губы ее ошеломленно приоткрылись, а лицо выражало столь глубокое удивление, будто вселенная несколько раз ей подмигнула. Дик задрал голову, гадая, что же откровение далось ей свыше, но не увидел ничего, кроме звезд — всё таких же прекрасных и мерцающих.

— Что вы слышите? — спросил он.

— Музыку, — глаза ее изумленно сияли. — Я слышу музыку, которой никогда раньше не слышала!

Вцепившись ему в плечи, Холлис начала раскачиваться, медленно напевая мелодию, которую и Дик, надо признаться, слышал впервые. Постепенно ускоряя темп, она увлекла его в престраннейшую помесь мазурки и польки. Дика забавляло то, с каким упорством она пытается вести его, не особо представляя, как это делать. Рассмеявшись, он перехватил ее руки и повел в быстром вальсе, мало-помалу подстраиваясь под звуки, слетавшие с ее губ.

— Под такой мотив я готов танцевать до утра! — весело заявил он.

Холлис улыбнулась, зачарованно наблюдая за бледной точкой Юпитера, поблескивающей в ночном небе. Когда же она перевела взгляд на Дика, от былого раздражения не осталось и следа.

— Танцевать с призраком под пение звезд… — она смущенно хихикнула. — Да, пожалуй, это мечта!

Загадка №5: Сумасшедшая мысль

Этим вечером Дика посетила сумасшедшая мысль. Не сумасшедшая по мнению многих, в том числе и его коллег, — такие мысли он, как джентльмен старой закалки, именовал «предвосхищающими опыты» и встречал с распростертыми объятьями. О, нет, то была мысль, показавшаяся безумием даже ему самому, и звучала она так:

«А что, если Холлис Николс — не та, за кого себя выдает?»

Поверьте, это многое бы объяснило. Например, количество рекомендательных писем, явно не соответствующее ее возрасту. Дик не отрицал, что работала Холлис усердно, можно сказать, образцово — но вот что-то не сходилось в его мысленной арифметике. По паспорту ей минуло двадцать два года (к этой цифре Дик отнесся с законным скепсисом, но смолчал, полагая, что кое-кто просто набросил себе пару лет для пущей солидности). Но стоило сложить воедино пожелтевшие бланки, выписанные в Бостоне, Ливерпуле и колониях Ее Величества в Индии, как набегало не менее сорока лет. Прибавьте к сему еще пять-шесть лет на классическое образование — и Холлис Николс выходила ему ровесницей.

Или, например, чем вызван ее дикий, почти что иррациональный страх перед людьми в военной форме? Заметьте — не перед полицией или газетчиками, не перед местной армией, а конкретно перед британскими офицерами высших чинов? Хоть они и редко заглядывали в Конкордию, Дик не мог не заметить тот парализующий ужас, вспыхивавший в ее глазах за мгновения до ее панического бегства. Когда же, спустя часы поисков, он с величайшей осторожностью приступал к расспросам, Холлис лишь смотрела на него пустыми, выцветшими глазами и утверждала, что ничего не помнит, будто в памяти случился какой-то провал. Дик охотно верил, что такое возможно, но не понимал, какой инстинкт толкает ее прятаться и замыкаться от всего мира.

Еще меньше объяснений он мог найти застарелым шрамам на ее спине, шее и плечах. Едва увидев их, он осознал, почему Холлис битый час выискивала любой, самый ничтожный предлог, дабы не присутствовать на званом ужине (в их, Летучего Отряда, честь данный, между прочим). Он понял, почему ей не хотелось наряжаться в платье из лионского шелка, преподнесенное ей начальником Райтом. Тем самым начальником Райтом, кого она с первого же дня провожала влюбленным взглядом и чьих знаков внимания ждала трепетнее, чем зарплаты.

Дик мог бы сказать, что ревновал, но это была слишком сумасшедшая мысль даже для него самого.

Он знал, что пялиться неприлично. Он видел, как судорожно сжимаются ее кулаки и бьется жилка на шее. Но взгляд его упорно возвращался к этим уродливым, вспухшим полосам, выглядывавшим тут и там из-под легкомысленных рядов искусственного жемчуга и стекляруса.

А разум терялся в догадках, как Холлис Николс, детектива со столь выдающимся послужным списком, могли стегать хлыстом с такой частотой и остервенением, что одни ее шрамы перекрывали другие.

Это не поддавалось объяснению. Как, впрочем, и то, почему Дик схватил с кресла тяжелую белую шаль, одолженную у Виолы, укутал ею Холлис и усадил рядом с собой на диван. Далось это ему нелегко — детектив стояла, будто окаменев; взгляд ее остекленел, а губы шептали что-то неразличимое. Возможно, слова молитвы. Но язык ее был Дику не ведом.

— Вы не обязаны идти, — прошептал он, ласково гладя ее по плечу. Холлис оставалась неподвижна и безучастна. Дик попробовал зайти с другой стороны: — Скажем, что я ставил на вас пробы местных ядовитых растений. У вас сейчас жутчайшая горячка и все виды аллергии, известные человечеству.

Холлис заторможенно хмыкнула, но не изменилась в лице.

Улыбка Дика, и без того вымученная, померкла. Через пару минут, пролетевших для него слишком быстро, с улицы донесся оглушительный, режущий ухо рев клаксона — подали заказанный кэб. Холлис, нахмурившись, стиснула шаль на груди, молча поднялась с дивана и пошла к двери. Спину, исполосованную шрамами, она держала так ровно, будто к ней ремнями пристегнули железный штырь.

Дик беспомощно смотрел ей вслед и думал: будь она моей дочерью, будь она моей младшей сестрой, будь она моей женой, я бы никогда не…

Он покачал головой и отвернулся. Пожалуй, слишком много сумасшедших мыслей для одного вечера.

Загадка №6: Во всём должен быть порядок

— Дорогой Дик, — с некоторой опаской начала Холлис, впервые переступив порог его половины квартиры. — Вы не находите, что в вашей, м-м-м… импровизированной лаборатории, назовем это так… не помешало бы прибраться?

— В смысле? — удивленно спросил Дик, задрав на лоб массивные очки. — У меня всё на своих местах.

Холлис, нервно покручивая в ладонях бутыль карболовой кислоты — за которой он, собственно, ее и посылал, — выразительно посмотрела по сторонам. Во взгляде детектива не сквозило осуждение, но явственно читалось, что всем этим пустым газовым баллонам, кускам выдубленной кожи, обожженной, испачканной и проткнутой всеми вообразимыми способами, устрашающей коллекции всевозможных зубов и костей и россыпи стрелянных гильз на полу давно пора на свалку. И что для полноты картины не хватает разве что трупа, незаконно изъятого из свежей могилы.

Набрав в грудь побольше воздуха (что было, признаться, опрометчиво) и выдавив из себя улыбку, Холлис вежливо поинтересовалась:

— В таком случае вас не затруднит подсказать, где тут у вас… скажем, раствор Люголя?

— Так вот он, — Дик небрежно махнул куда-то в сторону до верху забитого шкафа. — Между лауданумом и меркурохромом.

Холлис рассеянно кивнула. На указанной полке помимо них стояло еще как минимум двадцать других препаратов.

— А ваши… — она замялась, подыскивая нужный термин. — Ножи? Вам ведь для вскрытия нужны в том числе и ножи, верно?

— Аутопсийный, ампутационный и хрящевой — прямо за вами, в лотке на передвижном столике, — невозмутимо отчитался Дик, наблюдая за реакцией кристаллов фенола в чаше. — А скальпели, если вы имели в виду их, разложены по полкам вместе с пинцетами.

— Должна признать, вы хорошо здесь ориентируетесь.

— Я польщен, — самодовольно ухмыльнулся Дик. — Я уже давно заметил, что моя система намного эффе…

Чаша с фенолом оглушительно взорвалась ему в лицо. Испуганно охнув, Холлис закрыла нос и рот платком и бросилась открывать ближайшее окно. Дик, оправившись от первоначального шока, постучал себя по уху, прогоняя назойливый звон, вытерся не блещущим чистотой полотенцем, а затем, как ни в чем ни бывало, что-то зафиксировал в блокноте. Видя всё это, детектив могла лишь молча стоять, беспомощно открывая и закрывая рот.

— Может, вам хотя бы ладони перевязать? — тихо предложила она, глядя на его покрасневшие руки. Дик только отмахнулся.

— Пустое. Давайте-ка сюда лучше карболовую кислоту, мне нужно…

— Нет, — оборвала его Холлис. Тон ее был столь непреклонен, что Дик невольно стушевался. Холлис, едва ли не промаршировав по захламленному полу, решительно перехватила соседа под локоть и потащила к выходу. — Сейчас вам нужно сходить к нашей домоправительнице и затребовать ведро со шваброй. Пока я буду вымывать последствия ваших опытов, вам нужно вытащить из того бездонного шкафа антисептик и обработать свои руки, — он хотел было возразить, но она сердито ткнула его пальцем в грудь. — И попробуйте только заявить, что вырабатываете в себе устойчивость к фенолу — я тут же отправлюсь к начальнику Райту с донесением, что вы создаете химическую угрозу всему району.

В редкие моменты, подобные этим, Дик начинал понимать, почему преступники — даже те, кто был в разы крупнее и сильнее Холлис, — в итоге позволяли ей надеть на себя кандалы. Детектив не повышала на него голос, не оскорбляла, не поучала — лишь тряслась от едва сдерживаемой злости и уверенно подталкивала его к лестнице на первый этаж. Ему оставалось лишь подчиниться.

Покорно выполнив все указания, он сидел на свинченном куполе парового котла и страдальчески рассматривал ряд ведер, которые Холлис с нечеловеческим рвением наполняла всем, что могла подобрать с пола.

— Только и говорил мне, что во всём должен быть порядок, а сам-то… — бурчала она, ссыпая в них осколки давно утраченных пробирок. Метнув в Дика суровый взгляд, она неожиданно смутилась и спустя миг уже смотрела на него иными, испуганными и виноватыми глазами. Замахав руками, она отпрянула и прикрылась шваброй, будто щитом. — Я не трогала ничего, что лежит в шкафах или столах. Не сдвигала никаких ящиков. Даже не заглядывала в них, честно.

Она зажмурилась, будто ожидая удара, а затем, робко приоткрыв один глаз, спешно добавила:

— Но пол должен быть чист. Никакой грязи. Никакого мусора. Уж вам-то это должно быть известно лучше меня.

Дик весело усмехнулся и развел перебинтованными руками.

— Как видите, не очень! — он вдруг задумчиво нахмурился. — Но вот, конечно, в отношении пролитых реактивов…

— Ричард.

Дик рассмеялся и поднял ладони, признавая свою полную капитуляцию.

Загадка №7: Счастливого пути

Дик догадывался, что на похоронах Холлис плакать не будет. С той же уверенностью он мог утверждать, что и вспоминать усопшего ей не захочется — особенно после столь напряженного расследования его убийства. Но он был не в силах просто стоять и смотреть, как ее скорбные темные глаза становятся еще печальнее, как комкает в руках совершенно ненужный платок и как раз за разом отступает в самый хвост траурной процессии, оттягивая момент прощания.

Но что он мог сделать? Шепнуть, что после вскрытия постарался наложить швы поаккуратнее? Что в похоронном бюро постарались на славу и покойный господин Леопольд выглядит не менее умиротворенно, чем при жизни? В этих словах не нуждался ни многочисленный клан Рочестеров, ни тем паче Холлис Николс, посадившая за решетку около трети из них.

Собственно говоря, именно из-за таких вот моментов Дик и предпочитал работать с трупами, а не провожать их. Непривычно тягостная обстановка давила на него со всех сторон, а осознание собственной беспомощности лишь добавляло головной боли.

Краем глаза он заметил движение. Холлис, пасовавшая весь последний час, всё же смирилась с неизбежным и побрела к гробу. Дик, не желая оставлять ее одну, бесшумной тенью отправился следом.

Леопольд Рочестер, обложенный великолепными белыми лилиями, казался пугающе неподвижным, почти что восковым. Детектив долгое время просто смотрела на него, ничего не говоря и рассеянно скользя пальцами по краю шелковой обивки. Дик полагал, что она так и уйдет, не нарушив молчания, как вдруг Холлис склонила голову и тихо произнесла:

— Счастливого пути, — она невесомо коснулась лацканов его пиджака, разглаживая невидимые складки. — Вы не пугайтесь — странствовать придется всего год. За этот срок ваша душа полностью освободится и будет готова к новому рождению.

Отдавая дань традициям, детектив наклонилась и коснулась губами его лба. Когда она выпрямилась, Дик заметил, как опасно дрожит ее подбородок. Боясь, что слезы вот-вот пересилят ее, он заслонил Холлис от тех, кто еще не успел проститься с мистером Рочестером, но усилия его были излишни: она вновь взяла себя в руки и волевым усилием улыбнулась покойному.

— Я верю, что однажды мы снова встретимся, — сказала она надтреснутым шепотом, от которого у Дика кольнуло в сердце. — Так что не забывайте обо мне, Леопольд.

Именно в этот момент Дик с предельной ясностью осознал, чем же может ей помочь. Решительно обняв Холлис за плечи, он повел ее прочь из церкви и из той удушливой слякотной атмосферы, в которой даже думать становилось мучительно. Он вел ее, пока не набрел на парк — практически пустой из-за плохой погоды. Поставив ее на траву лицом от себя, Дик учтиво отошел на пару шагов и негромко сказал:

— Здесь вы одни. Вас никто не видит. Вы можете дышать, Ила.

Имя подействовало на нее, как рычаг. Задрав голову, детектив громко всхлипнула и дала волю слезам.

Загадка №8: Пыльное платье

— Знаете, Холлис, я вам даже завидую, — со смехом заметил Дик, придерживая коллеге дверь. — Всякий раз, работая сверхурочно, вы не возвращаетесь домой без подарка!

Холлис, перехватывая поудобнее огромную прямоугольную коробку, шумно выдохнула через нос и смерила его недовольным взглядом. В ее темных глазах так и читалось, что она бы спокойно прожила как минимум без череды «презентов», с завидной частотой присылаемых ей из дома терпимости. С некоторым трудом водрузив свой груз на столик в прихожей, детектив разгладила складки на лбу и переносице и задумчиво подбоченилась.

— Я бы на вашем месте так не радовалась, дорогой Дик, — устало сказала она. — Понятия не имею, куда это теперь девать.

— А что там? — поинтересовался он, вешая свое пальто и помогая снять с затекших рук ее. Холлис сделала неопределенный взмах ладонью.

— Леди Хаймор откопала какое-то пыльное платье, — ответила она, снимая шляпу и передавая ее Дику. — Сказала, что покупала его для племянницы, но ту убили прежде, чем она успела даже примерить его. А так как мне определенно не помешали бы, — Холлис изобразила пальцами кавычки, — «цвета поживее», как она выразилась… — она привалилась к стене, массируя виски. — В конечном счете мне пришлось его принять. Но что с ним делать, хоть убейте, не представляю.

Предчувствуя мигрень, которая в последнее время всё чаще посещала его коллегу, Дик услужливо протянул ей бутыль лауданума, но Холлис лишь помахала рукой, прикрывая глаза. Тогда он сказал:

— Возможно, вы могли бы для начала примерить его.

— Что? — переспросила она, стряхивая с себя сонливость.

— Примерить, — повторил Дик, поднимая из уже открытой коробки ворох горчично-желтой ткани. Дружелюбно улыбнувшись, он протянул его ей. — Вдруг всё не столь уж ужасно?

Холлис достаточно было лишь провести пальцами по вороту, обшитому рюшами, чтобы печально покачать головой.

— Я не смогу его носить, — ответила она. — Даже его цвет мне не пойдет.

— А какой же тогда вам пойдет? — с ухмылкой спросил он.

— Красный, — без секунды раздумий ответила Холлис. — Мама часто говорила, что мне, как и любой невесте, к лицу будет красный цвет.

Дик нахмурился, не припоминая такой традиции. Он повнимательнее присмотрелся к соседке: вид у нее был до того отсутствующий, что она вполне могла сболтнуть что-то… личного характера. Из категории вещей, которыми она предпочитала не делиться ни с кем — даже с ним, коллегой, другом и соседом, опасаясь неизвестно чего.

Видимо, из-за усталости она и не заметила этого.

Холлис рассеянно погладила платье ладонью, но мыслями уже вновь плыла по морю своей вечной скорби. Через минуту — а, может, и две — она вынула его из коробки и приложила к груди. Покачавшись и посмотрев, какими горчичными волнами качается подол у ее ног, детектив пожала плечами и повернулась к Дику.

— Знаете, наверное, вы правы, — с неловкой улыбкой призналась она. — Что мне стоит его примерить? Не умру же я вслед за той племянницей.

Обладай Дик даром заглядывать в будущее, он бы, пожалуй, отговорил ее от этой затеи. Согласился бы, что да, подарок неудачный, и предложил бы отнести его в ящик для нуждающихся в церкви — но никак не провожал бы Холлис взглядом и не подхватывал бы падающую челюсть, когда она пришла показаться ему.

Леди Хаймор, должно быть, была гением по части женского гардероба. Платье сидело на Холлис так, будто его шили специально под нее. Возможно, цвет и впрямь добавлял болезненной желтизны ее смуглой коже, но никто с первого взгляда и не обратил бы на это внимание. Сменив лабораторный халат и привычный наряд, в котором она напоминала то ли строгую учительницу, то ли чопорную гувернантку, детектив преобразилась в молодую леди, которой, несомненно, суждено купаться в чужом восхищении. Дик и сам был ошеломлен тем, какой на редкость юной, хрупкой и ранимой стала выглядеть его коллега.

А затем он с пугающей остротой осознал, как стар в сравнении с ней.

Даже если она не подправляла свой возраст в паспорте, он всё равно годился ей в отцы. Он не должен был поддерживать эту глупую идею с ложной помолвкой. Ему стоило, как и советовали все остальные, подумать о ее репутации.

Вот только защищать ее, обнять и закружить по всей гостиной ему хотелось в разы сильнее. Сойдясь с самим собой на компромиссе, Дик широко улыбнулся и поступил так, как сделал бы хороший друг — подбодрил ее и заверил, что платье ей абсолютно точно идет. Холлис задумчиво хмыкнула, рассматривая себя в посеребренное зеркало.

— Выходит, леди Хаймор и впрямь что-то знала, — тихо сказала она, а после, усмехнувшись, отмахнулась от своего отражения. — Правда, говорила она при этом, что, дескать, первый же мужчина голову свернет, едва завидев меня в этом платье, — детектив невинно взглянула на коллегу печальными, будто бы бездонными глазами. — Дорогой Дик, вы ведь не планируете сворачивать себе шею, верно?

«Дорогой Дик» в данный момент усиленно гадал, не обидится ли старая ведьма, если он сдобрит мышьяком каждый пирог, торт и крекер в ее доме в отместку за такие шутки.

Загадка №9: Колючие заросли ежевики

Газовый рожок в одном из кабинетов дирижабля шипел, отбрасывая на обои длинные, изломанные тени. Где-то внизу, на улицах, сгущался промозглый осенний туман, но Холлис с Мэдди даже не замечали его. Весь их мир, казалось, сузился до размеров большого листа пергамента, расстеленного на столе. Карта Синнерс-Энда была густо усеяна их пометками.

— Что предполагаете, Холли? — спросила Мэдди, сверяясь со списком жертв и местами, где те были обнаружены. — Заброшенная церковь или закрытая станция?

Холлис Николс, до этого напряженно изучавшая переплетение железнодорожных веток, подняла на напарницу печальные темные глаза.

— Ни то, ни другое, — она взяла тонкий грифель. — Слишком большое расстояние, чтобы преодолеть его пешком. Насколько мы знаем, Ловец Ночных Бабочек не имеет личного транспорта и не пользуется услугами кэбов. Иначе бы нашли следы колес. Следовательно, он выжидает где-то неподалеку — и там же скрывается, чтобы как минимум избавиться от окровавленной одежды.

Она провела грифелем две резкие линии, соединив три точки на северном берегу Кримсона.

— Взгляните. Второе, третье и пятое исчезновения — закоулок рядом с борделем мадам Сян, ярмарка и парк. Всё в пешей доступности от тех улиц, где жертвы подыскивали клиентов. Следовательно, наш Ловец знает Синнерс-Энд, как свои пять пальцев, и свои охотничьи угодья раскидал точечно, в местах скопления его «запятнанных голубок».

— А также вызывает достаточно доверия, чтобы девушки соглашались уходить с ним, — подхватила Мэдди, похлопывая по внушительной стопке нераскрытых дел. — Никто из свидетелей не слышал криков, пока не становилось уже слишком поздно.

— Равно как и топота человека, спешащего скрыться с места своей кровавой расправы… — Холлис, осененная неожиданной догадкой, ткнула пальцем в непримечательный участок карты, зажатый между закрытым почтовым отделением и полуразрушенным домом викария, в котором, по слухам, заколотили какого-то буйнопомешанного старика. От всех трех точек туда можно было попасть в считанные минуты, даже если идти прогулочным шагом. — А что здесь?

— Здесь? — удивленно переспросила Мэдди, вглядываясь в темное пятно на пергаменте. — Ничего. Одни пустыри да колючие заросли ежевики.

Холлис улыбнулась краешком губ, но в этой улыбке, как и в ее скорбных глазах, не было ни капли торжества — лишь холодный, безупречный триумф разума. Едва заметив его, Мэдди решительно кивнула и вытащила револьвер.

— Не устроить ли нам охоту на Ловца, а, Холли? — с дерзкой ухмылкой спросила она.

Загадка №10: Укротить и объездить

Холлис Николс нечасто проявляла инициативу. Посему, когда она тихо, но решительно заявила, что хочет, выражаясь ее словами, «укротить и объездить» экзокостюм Спарка, ей это разрешили — исключительно из-за новизны ситуации. К тому же, кто бы отказался посмотреть на субтильного детектива в массивной броне, да еще и с ревущим реактивным ранцем за спиной?

Вот благодаря последнему ее и смогли оперативно доставить в лазарет сразу после стремительного падения в первые же пятнадцать секунд полета.

Дик и Шарли, ответственные за эксперимент с экзокостюмом, места себе не находили от волнения. Металлические пластины, к счастью, спасли руки-ноги Холлис от многочисленных переломов, но, увы, оставили с глубоким сотрясением. Коллеги утешали друг друга заверениями, что она придет в себя с минуту на минуту.

Что, однако, ничуть не помешало Шарли испуганно вскрикнуть, когда холодные пальцы Холлис резко сомкнулись на его запястье.

— Владыка Дорн! — выпалила детектив, глядя на изобретателя широко распахнутыми полубезумными глазами. Всё её тело трясло, будто в лихорадке. — Слава Императору, я добрался до вас!

Вусмерть растерявшийся Шарли смог лишь что-то невнятно промямлить. Холлис, охваченная горячкой возбуждения, в ответ обрушила на него поток новых откровений:

— Не знаю, докладывал ли вам уже Сигизмунд, но Кельбор-Хал скормил нам ложную информацию! О, мой примарх, Марс был потерян еще до того, как вы послали нас туда! — она судорожно задышала; ярость так сильно свела ей пальцы, что Дику пришлось броситься Шарли на помощь, пока она не сломала ему руку. Холлис, казалось, даже не заметила этого и сурово свела брови на переносице. — Они выставили против нас титанов… Скитариев и сервиторов, обезображенных ксеносской заразой! Поверьте, мы спасли бы больше, но как только взорвали башни Циолковского…

— Может, второе сотрясение поправит ситуацию? — как бы между делом поинтересовался Дик, поднимая с пола разводной ключ. Подумать только — каких-то пару минут назад им же они помогали себе снимать с детектива экзокостюм.

— Дик! — возмутился Шарли. — Это же совершенно негуманно!

— Ваша правда, — согласился Дик, невозмутимо отбрасывая инструмент, и скрылся в дальнем углу лазарета.

Холлис продолжала пылать праведным гневом, рассказывая совершенно невообразимые вещи об уничтоженных кузницах и локум-фабрикаторах. Шарли, баюкавший только-только освобожденную руку, оказался притянут к коллеге за воротник.

— Мой примарх, вы обязаны знать… — с жаром выдохнула Холлис ему в лицо. Какая-то тень промелькнула у нее за спиной, слишком далекая, чтобы Шарли успел ее разглядеть. Детектив как-то сдавленно зашипела, а затем перешла на громкий шепот. — Темные Механикум присягнули на верность Хорусу! Что-то назревает на Истваане! Нужно скорее… — следом ее глаза закатились, и она бессильно упала на кровать, потащив Шарли за собой.

К счастью, чьи-то руки успели расцепить их раньше, чем ситуация стала совсем уж неловкой.

— Дик! — воскликнул изобретатель, потирая ноющую шею. — Что вы…

Коронер показал ему пустой шприц.

— Поставил ей местный наркоз, — коротко и по сути объяснил он. Наткнувшись на изумленный и чуть ли не оскорбленный взгляд коллеги, он растерянно нахмурился. — Что? Это-то уж точно гуманнее удара по затылку.

Шарли устало вздохнул и поднялся, одергивая жилет и рубашку.

— Но вдруг она не успела сказать что-то важное? — спросил он. В тоне его сквозило разочарование и какая-то поистине детская обида от оборванного на середине увлекательного рассказа. Дик непонимающе скривился.

— Дорогой Шарли, — начал он. — Не думаете же вы, что за тот короткий срок, что наша Холлис провела без сознания, её разум — или, если вам так ближе, дух — перенёсся на Марс, на котором горит горнило войны? Жаль вас разочаровывать, но, увы, — он пожал плечами, укладывая детектива поудобнее. — Это случай классического бреда.

Шарли вновь вздохнул и мечтательно посмотрел в окно лазарета. В такой ясный день на небе отчетливо виднелся бледный серп луны. Если немного прищуриться и добавить щепотку самообмана, он вполне мог поверить, что видит под ним желтоватую точку Марса.

— И всё-таки любопытно… — задумчиво протянул он. — Чьей же империи она там служила?

Загадка №11: Наберёшься разума

В одной из многочисленных пьес, в которых время от времени играла Виола, рассказывалось о родственных душах — двух людях, абсолютно непохожих внешне, но способных понять друг друга, как никто в этом мире. Сюжета за давностью лет Исаак уже и не помнил, но строился он вроде как на курьезных столкновениях этих людей в любых местах и обстоятельствах.

Умом он понимал, что родственные души — не более чем выдумка. Но как-либо иначе объяснить себе взаимоотношения, возникшие между Холлис Николс и Гектором Харви, не мог абсолютно.

Мисс Николс в его глазах была простой и понятной, как знак доллара. Не ослепительно красивой, не интригующей или загадочной, а просто… надежной. Сдержанной. Да, с небольшими причудами, но и символ национальной валюты, знаете ли, не был идеальной фигурой.

Мистера Харви, напротив, Исаак мог назвать в лучшем случае высокомерным хлыщем. Более снобистского, самоуверенного и наглого — даже, пожалуй, нахрапистого — адвоката ему не приходилось встречать за все двадцать лет своей службы. Гектор Харви заявлялся на допросы с видом победителя, беззастенчиво избавлялся от улик и с безмерным удовольствием советовал детективам, как грамотнее вести дела на его территории. Исаак еще подумать не успел, как приятно было бы начистить его самодовольную физиономию, как Харви уже вытащил заранее составленную жалобу на полицейский произвол.

Холлис считала Гектора козлом и тихо ненавидела. Гектор считал Холлис удачливой дурой и открыто презирал.

— Когда наберёшься разума, Николс, — насмешливо бросал он, вновь не понеся никакого наказания, — тогда и поговорим на равных.

Холлис в долгу не оставалась.

— Когда наберёшься разума, Харви, — холодно говорила она, с громким лязгом захлопывая решетку камеры предварительного заключения, — мы вернемся к оценке твоей вины в этом убийстве.

— Она будет даже мизернее, чем твои шансы выскочить замуж за Артура Райта, — заявил он с вызывающей усмешкой. Холлис сердито нахмурилась, стискивая прутья.

— Ты — пронырливая крыса, Харви, — процедила она.

— А ты — клептоманка, — ядовито парировал он, закинув ногу на ногу. — Вот только в моем случае это даже на руку, тогда как в твоем… — адвокат поцокал языком, сокрушенно качая головой. — Что же скажет твой драгоценный начальник, когда до него дойдут такие слухи, м?

Она отпрянула. Льда в ее взгляде было достаточно, чтобы охладить пылающую винокурню.

— Возможно, для тебя такое в новинку, Харви, — произнесла она. — Но господин Райт оперирует только весомыми доказательствами.

Его тонкие губы расплылись в улыбке.

— Ты отвратительна, Николс, — с почти что мальчишеским задором произнес он. — Я бы нанял тебя в свою контору, лишь бы каждый день доводить до белого каления.

— Лучше пришли мне открытку из тюрьмы, Харви, — ответила она, отворачиваясь от него. — Однажды я всё-таки тебя туда отправлю.

Вот что странно: при всей их взаимной ненависти Холлис всякий раз добивалась, чтобы Гектора посадили в отдельную камеру, а Гектор никогда не брался за дела, выдвигаемые против Летучего Отряда. Моментами, когда их взгляды пересекались, Исааку казалось, что они видят друг друга насквозь — настолько точны были их догадки. Но понять, к чему приведет очередная — к колкости или же жесту доброй воли, — он решительно не мог.

Загадка №12: В этом есть своя прелесть

Моросящий ноябрьский дождь вновь накрыл Конкордию унылой серой стеной, когда Холлис Николс сердито ворвалась в их с Диком общую гостиную.

— Они снова пытались меня сфотографировать, — прошипела она, стряхивая капли с рукавов своего промокшего пальто. — Какой-то очередной настырный газетчик выскочил на меня со своей камерой прямо из-за угла! Я чуть зонтиком ему объектив не расшибла!

— Его можно понять, — заметил Дик, откладывая свежий номер научных известий. — Народ жаждет знать вас в лицо.

Детектив издала нечто среднее между презрительным фырканьем и рычанием раненой пумы.

— А преступный мир — в первую очередь, — ядовито отозвалась она, и в ее темных глазах сверкнула столь знакомая Дику злость. — Мне не нужно, чтобы изображения моего лица кочевали из рук в руки, чтобы кто угодно мог… — она прикусила язык и отвернулась, буравя взглядом некую точку в камине. Дик сочувственно посмотрел на ее напряженную спину.

— Так скройте свое лицо, — просто сказал он. Холлис озадаченно нахмурилась.

— Предлагаете мне ходить в маске?

— Предлагаю вам обзавестись шляпкой, — Дик поднялся с кресла и подобрал свой котелок, небрежно брошенный на стол. Подойдя к соседке, он нахлобучил шляпу ей на голову и, взяв за плечи, подвел к овальному зеркалу. — Не чем-то таким, боже упаси. Но похожим. Скажем, плотной вдовьей шляпкой с глубокими, опущенными полями.

Он сложил ладони козырьком перед ее глазами, имитируя нужный наклон.

— Взгляните на геометрию, — вдохновенно продолжил он, мягко, но настойчиво побуждая Холлис прислушаться. — Вся верхняя треть лица словно отрезана. Если сбоку повязать крупный бант, это скроет и часть волос, — Дик позволил себе улыбнулся, наклонившись к ее уху. — В качестве же ultima ratiо могу порекомендовать нацепить самые массивные очки, какие только найдутся в наших запасниках.

Детектив медленно повернула голову влево и вправо, будто оценивая полезность этой идеи. Она задумчиво провела пальцами по жесткому фетру полей, и вслед за этим движением напряжение мало-помалу покинуло ее плечи.

— В этом есть своя прелесть, — тихо признала Холлис. Бережно сняв шляпу, она протянула ее Дику. Когда их взгляды пересеклись, ее лицо вдруг осветила столь редкая, почти невероятная озорная улыбка. — Как думаете, дорогой Дик, шляпных дел мастер не откажется вшить в поля стальную окантовку? — прошептала она. — Хочу, чтобы при необходимости была возможность выбить ей зуб тому, кто все же рискнет наставить на меня свой объектив.

Загадка №13: Я пошутил

Артур Райт догадывался, что его подчиненные терпят комиссара Болдуина постольку-поскольку и предпочли бы никогда в жизни не иметь с ним дела. Что уж греха таить, и он придерживался такого мнения. Однако общественный порядок (зачастую в лице мэра) требовал, чтобы пути конкордийской полиции и Летучего Отряда время от времени пересекались, и Артур предпочитал приходить на такие собрания в компании детектива Холлис Николс.

Причем не столько потому, что именно она могла связать концы с концами очередного убийства и всё внятно объяснить. И даже не потому, что всегда соглашалась разделить с ним это бремя. Нет, прагматичный рассудок Артура Райта считал, что Холлис будет полезно посмотреть на комиссара не только как на подозреваемого, а всем остальным — спровадить Болдуина в общество очень молодой и очень сдержанной девицы, которую он сможет потчевать своими остротами хоть весь вечер напролет.

А шутки у комиссара были поистине кошмарными.

Холлис неизменно выслушивала их с каменным лицом, но, храни господь ее душу, находила в себе силы вежливо посмеяться в нужные моменты. Какие уж обстоятельства выдрессировали в ней такое поведение, Артур не знал — да и, признаем честно, не горел желанием узнать. Важно было лишь то, что так он мог спокойно прокладывать себе дорожку в высшее общество, не спотыкаясь о камни, подкладываемые ему комиссаром полиции.

Артур как раз собирался захватить внимание леди Рочестер, когда до него донесся раскатистый смех Болдуина. Обернувшись, он увидел привычную картину: детектив Николс машинально гоняла остатки льда по дну стакана с шерри и до боли очевидно высчитывала, когда подойдет ее черед вернуться к разговору.

— Нет, ну как она вас обставила, а? Может, впору вручить ей значок инспектора? — заявил комиссар, утирая невидимые слезы. Он выдержал паузу, наслаждаясь собственным гением, и тут же поспешил добавить: — Я пошутил, детектив. Конечно же, такие вопросы решаются путем долгих обсуждений, — у него затряслись губы, и Артур, скривившись, предвидел рождение новой шутки. Болдуин, наклонившись к Холлис, оправдал его худшие ожидания. — Однако, боюсь, что пресса… будет на ее стороне!

Он гулко, с присвистом расхохотался и бесцеремонно хлопнул Холлис по плечу. Детектив издала три сухих, едва различимых смешка, даже не переменившись в лице.

— Вы, как всегда, проницательны, комиссар, — ее голос звучал столь же ровно и безучастно, как и в любой другой вечер. — Мадам Вульф — маститая журналистка. Она умеет расположить к себе читателя.

— И, как мы нынче убедились, талантливый детектив! — всё пуще веселился Болдуин. — Вынюхала всё о Ловце Ночных Бабочек — вплоть до места его убийства! Не удивлюсь, если в свежем номере она напишет, что заткнула за пояс лучших детективов города! — он ущипнул ее за локоть. — Или, вернее сказать, весь наш Летучий Отряд?

Терпение Артура было на исходе. Карьера карьерой, но посягать на репутацию его детища он не позволял никому. Он было выдвинулся в их сторону, но выдержка его подчиненной, похоже, дала трещину еще быстрее.

— Вы абсолютно правы, комиссар, — произнесла детектив, и в ее голосе прозвенела сталь. — Вот только, боюсь, по таким мелочам мадам Вульф не разменивается.

Болдуин самодовольно погладил окладистую бороду.

— Думаете, она рискнет пойти по головам? — поинтересовался он. Холлис кивнула.

— Разумеется, сэр. Начиная с вашей.

Комиссар замер с открытым ртом. Бокал в его руке дрогнул.

— Что за вздор, детектив? Какое отношение имею к этому я?

— Самое прямое, — спокойно ответила ему Холлис. — С самого первого выпуска мадам Кэтрин Вульф обвиняла именно полицию в бездействии. Владельцы увеселительных домов и их работницы охотно сообщали ей в интервью, что констебли и не думают прислушиваться к их опасениям. Если мне память не изменяет, в заголовках со словом «халатность» соседствовало только «полиция», а не «Летучий Отряд». Логично предположить, что мадам Вульф поставит свои достижения в пику конкретно вам, комиссару.

Болдуин медленно багровел, переваривая ее слова так же легко, как подошву.

— Да как… как вы смеете! — наконец, выдавил он. — Ваш начальник получит рапорт о вашем неслыханном нахальстве, получит сегодня же! Я доведу эту ситуацию до высшей инстанции!

— Высшая инстанция, равно как и вездесущая пресса, на данный момент мне благоволят, — сухо сообщила детектив, оставляя стакан с сухим, отчетливым стуком. — Как-никак, именно Летучий Отряд смог найти того, кто расправился с Ловцом. Выследил буквально по горящим следам, — она склонила голову, разглядывая комиссара с холодным любопытством. — А чем в это тягостное для всей Конкордии время были заняты вы, комиссар?

Артур счёл нужным вмешаться хотя бы сейчас, пока дело не дошло до рукоприкладства. Как и хороший цепной пес, Холлис умела больно кусаться, а вот ему, как порядочному хозяину и человеку чести, надлежало принять на себя удар тяжелой трости.

Загадка №14: Не узнаю сам себя

Холлис Николс оказалась на редкость странной соседкой.

С одной стороны, она не вызывала никаких нареканий. Дик жил с ней в одном доме неделю за неделей, и ее присутствие было ему вовсе не в тягость. Она осторожно обращалась с вещами, регулярно платила за стол и комнату, добиралась до дирижабля на омнибусе или на своих двоих, подолгу работала и не требовала ничего — ни внимания, ни восхищения.

С другой стороны, соседство вскрыло ее не совсем здоровые… страсти. На местах преступлений, в квартирах подозреваемых и даже просто на улицах Холлис подбирала всё, что плохо лежит. Для нее было обычным делом вернуться с прогулки с чужими карманными часами, наградной розеткой и парой приличных золотых сережек. Да, что-то она с виноватым видом возвращала, наткнувшись на заметку в газете, на зачастую эти вещи попросту оседали в ее спальне в бесчисленных дубовых ящиках и полотняных мешках. При этом Дика неизменно поражало, что в его лаборатории она не прикарманила даже жалкой пипетки.

Помимо этого были еще оливки. Холлис натурально сходила по ним с ума, умудряясь раздобыть их в любой обстановке — от тюремной до великосветской. Она наотрез отказывалась покупать снедь у уличных торговцев, панически боясь отравления, не пила и не ела во время расследования, отвергая естественные потребности своего организма, но перед маленькой фарфоровой плошечкой с маслинами была совершенно бессильна.

Однако пиком ее эксцентричности были приступы редкостной, почти собачьей услужливости. Они просыпались в ней совершенно внезапно, без всякой видимой причины. Она могла ни с того ни с сего сорваться с места и вернуться спустя минуту с чашкой обжигающего цейлонского чая, если Дик хмурил брови чуть сильнее обычного. Если Дику случалось сменить привычную бабочку на простой галстук, Холлис бесшумно оказывалась рядом и молча, с пугающей сосредоточенностью поправляла ему узел. А ежели какой-то опыт у него шел наперекосяк (что бывало не так уж и редко), и он падал в кресло, совсем измученный и разбитый, она садилась на пол и клала голову ему на колени.

По первости Дик изумленно отшатывался, пугался и упрашивал ее больше так не делать. Но она не прекращала. И мало-помалу, к своему вящему стыду, он привык. Иногда его пальцы сами собой начинали гладить ее смоляные волосы, будто макушку верного сеттера.

«Я не узнаю сам себя, — думал он, когда Холлис уходила вслед за его раздражением и усталостью. — Позволил бы я подобное еще пару месяцев назад, когда впервые встретил ее? Позволил бы такое Исааку, которого знаю полжизни, или же Мэделин, которая немногим ее старше?»

Он прекрасно понимал, что нет. И с тянущим чувством в сердце осознавал, что должен был еще давным-давно, с подобающей джентльмену холодной отстраненностью, поинтересоваться, когда же она намерена подыскивать себе новое жилье. В конце концов, это была лишь временная мера — равно как и их фиктивная помолвка.

Но при одной лишь мысли о том, что Холлис действительно покинет эти стены, ему становилось безумно тоскливо.

Просто коллеги, а уж тем более холостой мужчина и незамужняя девушка, не смогут вот так запросто, под руку, пойти погулять воскресным утром. Не выйдет у них и незаметно перенести ужин в лабораторию, чтобы не пропустить момент химической реакции. И уж точно не получится почитать газету на одном диване, беззастенчиво обмениваясь страницами и время от времени ложась друг другу на колени.

Их домоправительница, почтенная генеральская вдовушка, как-то раз заметила, что они чересчур вольно для людей, не обремененных супружескими клятвами. Мол, приобрели бы вы лицензию или, если нет пары лишних гиней, в церкви бы объявились, да и миловались бы себе на здоровье.

После этих слов Дик понял, что должен решительно положить конец этому маскараду. Но затем, с болезненной остротой представив, как вернется в эту квартиру, а в ней уже не будет ни чьей-то медали за былые заслуги, ни оливок, ни самой Холлис в ее ослепительно-белом халате и с такими внимательными темными глазами, осознал, что не в силах перебороть себя.

И свою потребность считать это место домом.

Загадка №15: За оврагом налево

Грязные и неприветливые улицы Нью-Хейвена в сочельник казались почти уютными. Снег припорошивал обшарпанные кирпичные фасады и зловонные переулки, скрадывал грохот кэбов по улицам, но не мог заглушить звонкий, отчетливый кашель, доносившийся из тени.

Холлис знала этот кашель. Таким — першащим, нарочитым — обычно привлекают внимание, когда не знают, с чего начать, или боятся, что ты их не заметишь. Пиппу, перемазанную сажей, проглядеть было нетрудно — но только не для Холлис, целенаправленно вышедшую на ее поиски.

Она сидела на пороге давно опустевшего дома, съежившись под ледяным ветром. В руках девочка комкала нечто объемистое, завернутое в дешевую коричневую бумагу.

— С Рождеством, мисс, — тихо сказала она, протягивая сверток. — Это вам за то, что медальон мой вернули. Его моя мама связала… только куда мне с ним по трубам да дымоходам ползать?

Детектив молча приняла подарок. Бумага хрустнула, и ее глазам предстал длинный шарф из колючей на вид, но неожиданно мягкой овечьей шерсти. Цвет его был глубоким, насыщенно-зеленым — в точности как хвоя остролиста или листья рождественской омелы, а по всей его длине тянулся узор из пряничных человечков. Их руки и ноги весело торчали в стороны, а промеж них были пришиты красные пуговицы, подкрашенные под леденцы.

Это была вопиющая, кричащая нелепость. Такая, какую только может сшить любящая мать малютке-дочке. Он нисколько не согрел бы промозглой зимней ночью. Однако в этом аляповатом узоре было столько человеческого тепла, что оно растопило бы даже ледяное сердце.

— Имбирные человечки, — констатировала Холлис, и ее голос звенели все едва сдерживаемые ей чувства. — Превосходная работа. Узор выстроен с математической точностью, ни один пряничный сэр не наступает другому на ногу.

Не говоря более ни слова, детектив перекинула шарф через плечи. Зеленая шерсть вспыхнула ярким пятном на фоне ее привычного черно-белого наряда.

— Премного благодарна, Пиппа, — добавила она, протягивая девочке руку. — Теперь пришел черед моего подарка. Пошли, это совсем недалеко.

— А куда, мисс? — поинтересовалась девочка, недоверчиво косясь на протянутую ладонь.

Холлис помотала головой, сосредоточенно вспоминая неприветливые лабиринты нью-хейвенских трущоб.

— Если по направлению, то за оврагом налево, — ответила она голосом, в котором поровну слышались некая торжественность и предвкушение чего-то радостного. — Если по назначению, то в дом, где тебя очень ждут.

На глаза девочки навернулись слезы. Она в панике попыталась стереть их, пока они не обратились в ледяную корку, но этим лишь сильнее размазала сажу по щекам.

— Вы хотите сказать… — с надеждой произнесла Пиппа. Детектив кивнула, легонько подталкивая ее вперед, в объятия густого, медленно падающего рождественского снега.

— Да, именно, — подтвердила она. — А посему не будем заставлять мистера и миссис Кэффри ждать — у них были самые серьезные виды на то, чтобы встретить это Рождество вместе с тобой.

Загадка №16: Несколько дней подряд шел дождь

Несколько дней подряд шел дождь, превратив половину улиц в мутные серые реки. Поездки были отложены на неопределенный срок, расследования — поставлены на паузу, а химические опыты — прекращены из-за невыносимой сырости. Видя, как Холлис изнемогает в четырех стенах от вынужденного безделья, Дик предложил ей единственное доступное средство от меланхолии — сразиться в шахматы.

— Признаюсь честно, дорогой Дик, игрок я неважнецкий, — сообщила она, присаживаясь за стол. Дик оказал ей любезность, предоставив играть белыми, но в глубине души всё же надеялся, что она будет достойным оппонентом.

Тем горше была его досада, когда Холлис принялась ему откровенно поддаваться.

Нет, поначалу всё шло хорошо: первые несколько ходов они как бы приценивались друг к другу и обменялись пешками. Он съел ее коня, она — его слона; партия шла на равных. Но после, когда фигуры распределились по доске, Холлис всё чаще погружалась в раздумья и выуживала из них наихудшие варианты. И дело было не в слабости знаний — отнюдь! Ей удалось поставить Дику пару коварных вилок, в которых он лишился второго слона и ладьи. И даже довела одну из пешек до финальной линии, умно обменяв ее и поставив шах его королю. Однако ничего смелее этого она не предпринимала.

Дик непонимающе нахмурился и из чистого любопытства переставил своего ферзя под удар сразу двух ее фигур. Холлис долго думала, но предпочла это проигнорировать, сделав довольно бессмысленный ход конем.

Дело принимало престранный оборот. Дик пошел пешкой, открывая оставшуюся ладью. Холлис же затеяла какой-то изощренный, но совершенно нелепый размен на противоположной стороне доски. Вконец осмелев, Дик передвинул своего короля на такую незащищенную клетку, что на настоящем поле битвы его бы уже пронзили штыками со всех сторон.

— Что… — Холлис возмущенно вскочила с места, едва не опрокинув стол. — Что вы делаете? У вас был прекрасный шанс на рокировку! А вы… — она в изнеможении всплеснула руками. — Да никто в здравом уме так бы не пошел!

Дик откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Я лишь играю так, как и вы со мной, — со всей серьезностью ответил он. — Не хотите, чтобы я вам поддавался? Тогда играйте честно и не поддавайтесь сами.

Холлис на миг распахнула глаза и поспешно отвернулась. Взгляд ее стал неуверенным; она прикусила себе губы, не находя, что ответить. Сжав и разжав кулаки, она протяжно выдохнула и склонила голову.

— Мне будет сложно объяснить, чем я руководствуюсь, — тихо произнесла она. — Скажу лишь одно: выиграть должны вы. Это вопрос… — детектив поморщилась. — Вопрос принципа, если хотите.

— Я совсем не против победить, — дружелюбно заметил Дик, жестом предлагая коллеге присесть. — Просто безо всяких уловок с вашей стороны. На этом ваш принцип может сойтись?

Она нехотя кивнула, и он вычеркнул несколько последних ходов из записной книжки, расставив фигуры на прежние места. Когда же он ободряюще улыбнулся Холлис, она сделала то, что должна была совершить еще четверть часа назад — безжалостно съела его ферзя.

В конечном счете он всё же одержал победу — сказывалась двадцатилетняя разница в опыте. Но после, вновь расставляя фигуры на доске, Дик не мог избавиться от тянущего чувства под ложечкой:

Действительно ли она проиграла в честном бою или же опять поддалась ему?..

Загадка №17: Громкий свист

Громкий свист бушующего ветра проносился через все помещения на дирижабле. Как только по четырем центральным районам Конкордии объявили штормовое предупреждение, было решено поставить судно на все якори и начать спешную эвакуацию. Но, как назло, именно в такой напряженный момент Холлис Николс куда-то запропастилась, и Дик вызвался ее искать, пока еще был шанс побороться со стихией.

Ее не было ни в кабинете начальника, ни в библиотеке. Ни в оружейной, ни в какой-либо из многочисленных лабораторий. Почти что отчаявшись, он отправился в свою вотчину — в прозекторскую.

В отсутствие электричества даже ему, проводившему здесь большую часть дня, стало не по себе. Дик огляделся, приподняв фонарь.

— Холлис, вы здесь? — окликнул он, напряженно вглядываясь в густые, осязаемые тени.

Одна из которых подозрительно напоминала край дамской юбки из черного сукна.

Опустившись на одно колено, Дик заглянул под секционный стол и оцепенел.

— Боже! — сорвалось с его губ. — Холлис!

Она сидела, вжавшись спиной в опору стола и зажимая ладонями уши. Всё её тело сотрясала крупная дрожь.

— Холлис? — снова позвал он, ставя фонарь на пол, и подполз к ней. Детектив покачивалась из стороны в сторону, что-то судорожно шепча под нос и не размыкая век. Казалось, будто она вот-вот рванет, как перегретая колба, стоит лишь ее коснуться.

Ветер резко просвистел в щели неплотно задраенного иллюминатора, и Холлис вздрогнула, как от удара.

— О, Холлис, — с огромным сочувствием прошептал Дик. Он знал, понимал с того самого мгновения, как увидел уродливое полотно шрамов на ее спине, что воспоминания о том наказании (пытке? чудовищном испытании?) останутся с ней до конца жизни. Протянув руку, он ласково коснулся ее колена в тщетной, почти что жалкой попытке приободрить и утешить. — Я здесь, Холлис. Я с вами. Всё будет хорошо.

Она вдруг распахнула глаза, и в неверном свете фонаря Дик увидел вспыхнувшую в них ярость.

— Так назови меня хоть раз именем, данным мне матерью, — прошипела она, сердито стряхивая его ладонь. — Верни меня в дом, из которого забрал. Дай свободно говорить на языке, который приказал забыть, — она презрительно фыркнула. — Может, тогда я и поверю, что всё будет хорошо!

Дик осознавал, что перед глазами Холлис, скорее всего, стоит образ того человека, что раз за разом стегал ее кнутом. И что обида на него, несомненно, не обделенного ни силой, ни властью, клокотала в ней так долго, что ныне, уже против ее воли, рванула на свободу. Однако он должен был как-то вывести ее отсюда, пока стихия не взяла свое.

— Как ты хочешь, чтобы я звал тебя? — спросил он, подыгрывая ее помутившемуся рассудку. Детектив глянула на него исподлобья.

— Ила, — буркнула она. — Ты обещал не забывать, но забыл.

— Ила, — повторил Дик, кладя ладони на её хрупкие, дрожащие плечи. — Взгляни на меня, Ила, — тихо, но решительно приказал он. — Взгляни и внимательно послушай, что я тебе скажу.

Они встретились взглядами, и в ее глазах за пеленой гнева Дик словно бы увидел ту Холлис, что снова и снова слышала свист кнута, прежде чем тот обрушивался ей на спину. Сколько ей было, раз раны успели зарубцеваться до того, как поверх легли новые, — шестнадцать, двенадцать? Самым свежим шрамам было не больше года. Что такого она должна была совершить, чтобы заслужить подобное?

— Сейчас ты в Конкордии, Ила, — непреклонно продолжил Дик. — Тот человек больше не причинит тебе зла. Мы ему не позволим. Ты в безопасности.

Свист ветра резанул им обоим слух, но Холлис, поморщившись, мертвой хваткой вцепилась в лацканы его плаща и с удвоенной силой посмотрела ему в глаза.

— Он больше не прикоснется ко мне? — спросила она.

— Никогда в жизни, — подтвердил Дик.

— Не уведет в свой дом и не заставит жить по его указке?

— Пусть только попробует! — рискнул усмехнуться он. Холлис задумчиво кивнула.

— Хорошо, — заявила она. — Я тебе поверю. Но прежде… — с силой прикусив тонкую кожу у ногтя, она выдавила каплю крови и нарисовала ей жирную багровую точку у Дика на переносице. Затем, насупив брови, она ткнула его пальцем в самую грудину. — Этой печатью я скрепляю нашу клятву. Да обрушит богиня Кали на тебя свой гнев, если ты меня обманешь.

Дик сглотнул подкативший к горлу ком и кивнул. Облик обезумевшей Холлис был в тот миг столь зловещ, что, по совести говоря, он уже не мог с уверенностью сказать, чего боится сильнее — этой фурии, сидящей напротив, или же бури, воющей снаружи.

Загадка №18: От греха подальше

— Пожалуй, это и впрямь загадка десятилетия, — объявил Дик, окидывая тяжелым взглядом бесчисленные результаты вскрытий, письма и отчеты других коронеров, а также пухлую папку с пожелтевшими газетными вырезками. — Смерть наступила моментально. Не найдено следов ни насилия, ни борьбы, ни яда. Ни один из органов не затронут болезнью. Всё указывает на то, что бедные женщины попросту захлебнулись, принимая ванну. Но не многовато ли настолько схожих случаев для одной Конкордии?

Холлис пожала плечами, сличая их записи.

— Ванная — место и впрямь небезопасное, — обронила она негромким, ровным голосом. — Умереть там смехотворно легко, и даже юные новобрачные от такого не защищены, — детектив нахмурилась и показала ему несколько листов, исписанных неровным почерком. — Версию с эпилептическим припадком, вы, насколько я понимаю, уже отбросили?

Дик кивнул.

— Она попросту смехотворна, — заявил он. — На первой стадии припадка всё тело вытягивается в струну. Голова при этом никак не сможет попасть под воду! Даже больше скажу: если соотнести размеры ванн, где были найдены тела, с ростом самих жертв, то вполне естественно предположить, что верхнюю часть их тел должно было вытолкнуть из воды! На второй стадии припадка начинают судорожно сгибаться и разгибаться конечности. Опять-таки трудно вообразить, что сидящая в ванне женщина умудрится при этакой агонии наглотаться воды. Единственная возможность утонуть — уже на третьей стадии, когда тело полностью обмякает. Но и это сомнительно: ведь тогда бы жертвы лежали в совсем иных позах, — он покачал головой. — Нет, право, я не в силах уяснить, как здесь можно исключать убийство.

Холлис задумчиво пролистнула зарисовки с места преступления и перечитала описание тела, составленное прибывшим по просьбе жениха врачом. Видимо, громкие причитания и рыдания новоявленного вдовца наложили свой отпечаток на его оценку случившегося: в тексте то и дело встречались фразы в духе «несчастное создание» или «погасшей в самом расцвете лет». Впрочем, дотошность свидетельства позволяла закрыть глаза на неуместные сантименты.

Девушка, молодая и невысокая, была найдена утонувшей в ванной. Ноги были вытянуты над водой и лежали на чугунном краю. Ни криков, ни шума из комнаты не доносилось, жених на момент смерти отлучился по неким неотложным делам. Все органы здоровы, следы борьбы начисто отсутствуют. «Мгновенное утопление», — гласил сухой врачебный вердикт.

При схожих обстоятельствах погибли еще восемь душ, а Дик, изучивший подшивки старых газет, уверял, что число их может быть вдвое больше. Вернувшись к описаниям тела и ванны, Холлис протяжно хмыкнула и повернулась к коллеге.

— А ведь мы могли бы проверить, — неожиданно сказала она.

— Простите, что? — удивленно переспросил Дик. Детектив протянула ему свидетельство.

— То, как она могла утонуть, — пояснила Холлис. — Ванна нашей домовладелицы подходит по размерам, а я — по росту.

Его даже уговаривать не пришлось.

Часом позже, когда ванна была передвинута, вычищена и набрана до краев, Холлис, переодетая в купальный костюм, решительно зашла в воду. Казалось, девичье смущение перед мужчиной было ей абсолютно неведомо: она покорным безмолвием дозволяла Дику с силой давить на свои плечи, наваливаться на нее всей тяжестью сверху и резко погружать ее голову в остывающую воду. Но всё было без толку: в каждом из разыгранных вариантов жертва барахталась бы и боролась за жизнь, как могла. Врачи и констебли непременно бы заметили лиловые кровоподтеки и ссадины, а то и поломанные ногти от попыток схватиться за края ванны.

Тогда Дик зашел с другой стороны. Обойдя ванну кругом, он перехватил Холлис за лодыжки и неожиданно потянул на себя. Детектив мгновенно соскользнула с головой под воду, не издав ни звука и не успев даже пошевелить рукой.

Через секунду Дик с ужасом заметил, что она уже не шевелится.

Он тотчас же подхватил Холлис и рывком извлек из воды. Отчаяние едва не сводило его с ума: она практически не дышала!

Не меньше получаса прошло, пока он остервенело приводил ее в сознание. За жизнь Холлис Николс ему пришлось в буквальном смысле слова биться. Когда же, наконец, она шумно, с присвистом глотнула ртом воздух, Дик был готов расцеловать ее от счастья.

Вместо же этого он еще долго, с грубоватой заботой растирал ее махровым полотенцем, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, и на своих руках вынес из ванной — от греха подальше. Холлис смущенно бормотала, что всё с ней хорошо и что она уже совсем оправилась, но Дик был непреклонен. Больше всего на свете он боялся, что она ненароком приподнимет голову, у нее потемнеет перед глазами, и она рухнет, как подкошенная, — вновь обмякшая и бездыханная.

Да, их жестокий эксперимент доказал, что жертвы были убиты. Но, видит небо, платить такую цену за правду Дик оказался совсем не готов.

Загадка №19: Где же они запропастились?

Дик не считал себя импульсивным. Возможно, чутка эксцентричным, как свойственно людям его профессии, но уж точно не склонным принимать поспешные, попросту сиюминутные решения.

Тогда какого же черта он сейчас делает?

Срочно вызывать Холлис Николс в лабораторию, допустим, было делом привычным. Она сама настаивала, чтобы ее сразу же оповещали о результатах очередного вскрытия или проанализированной улике. Поджидать ее за дверью уже было не очень красиво, но в той или иной мере в его характере.

А вот перехватывать ее за запястье и рывком привлекать к себе, закрывая ей рот поцелуем, было форменным безумием.

Конечно же, она тотчас ошарашенно отшатнулась, разглядывая его широко распахнутыми глазами. Но Дик вновь порывисто привлек ее к себе и с жадностью прильнул к ее губам.

Биение ее сердца отзывалось во всей его грудной клетке. Ее теплая кожа под его пальцами дарила неизъяснимое наслаждение. Когда у нее вырвался не то вздох, не то стон, Дик углубил поцелуй, с восторгом ощущая, как дрожь пробежала по всему ее телу.

И почему только он не сделал этого раньше?

Его руки, скользнув под лабораторный халат, прижали ее теснее, и в этот момент она прервала поцелуй.

— Дик… — выдавила Холлис, с трудом отстраняясь от него. — Дик, прежде чем сводить меня с ума скажите хотя бы, зачем вы меня вызвали.

Он ответил на удивление честно, глядя ей прямо в глаза:

— Потому что места себе не находил от желания поцеловать тебя.

Холлис удивленно моргнула.

— Поцеловать, — растерянно повторила она, будто пытаясь удостовериться, всё ли правильно расслышала. — Меня.

— В точку.

— Еще скажите, что я вам нравлюсь.

Дик расхохотался в голос.

— О, Ила, — с улыбкой сказал он, гладя ее по щеке. — Да я тобой восхищаюсь! Ты такая красивая… и блистательно смышлёная! — онемевшая Холлис еще смотрела на него, когда он весело добавил: — Я удивлен, что у дирижабля вас не встречают толпы влюбленных поклонников!

Несколько мгновений она лишь беззвучно открывала и закрывала рот, силясь облечь смятение в слова.

— Это… — смущенно пролепетала она и вдруг закашлялась. — Это ужасно лестно, но… С каких пор вы вообще захотели меня поцеловать?

— Дайте подумать, — Дик деланно задумался, приняв до того комичный вид, что Холлис не сдержала улыбку. Но за одно биение сердца ей резко расхотелось смеяться. Дик больше не улыбался. Он смотрел как завороженный на ее губы.

Она приподнялась на мысках и потянулась к нему, чувствуя, как его горячее дыхание опаляет ей кожу…

— Холли! — донесся из коридора пронзительный, не терпящий отлагательств крик Мэдди. — Холли, где вы?

Они подскочили, как ужаленные, лихорадочно озираясь по сторонам. В лаборатории практически не было возможности спрятаться — только если забиться в узкое пространство между верстаком и стеной. Не думая ни секунды, Дик повалился на пол, утягивая за собой Холлис.

Собственно говоря, он бы пошел и на куда большую глупость, лишь бы никто не застал ее в таком виде — растрепанную, с совершенно одурманенным взором, раскрасневшуюся от поцелуев…

Цокот каблучков Мэдди всё приближался. Дик отполз к дальней стенке, чтобы Холлис было чуть удобнее, но в результате они лишь сильнее запутали клубок из их ног и рук. В нос ему ударил теплый и солоноватый аромат ее тела, и он, мечтательно прикрыв глаза, положил руку ей на талию. Холлис тихо простонала, на что Дик шутливо прижал палец к ее губам, призывая к молчанию.

Шаги остановились совсем близко. Дик для верности прижал Холлис к своей груди, заключив в тесное кольцо рук.

— Холли! Дик! — Мэдди потопталась на входе в лабораторию, озадаченно глядя по сторонам. Почесав в затылке, она буркнула под нос: — Где же они запропастились?

Дик и Холлис, и без того практически лежащие в объятьях друг друга, постарались стать еще тише и незаметнее.

Пару долгих минут спустя Мэдди, по всей видимости, развела руками и пошла дальше; цокот ее каблучков мало-помалу затихал, пока не истаял в гулкой тишине коридора. Выждав для верности еще несколько секунд, они затем всё же рискнули облегченно выдохнуть. Дик на выдохе рассмеялся, прикрывая ладонью глаза, а Холлис покачала головой, уткнувшись лбом в его широкую грудь.

— Вы, кажется, так и не ответили на мой вопрос, — тихо произнесла она. Дик лишь философски пожал плечами.

— Потому что я и сам не знаю ответа, — весело ответил он, заправляя ей за ухо выбившиеся пряди. — Только что? С самого утра? С первой нашей встречи? — он нежно обхватил ладонями ее лицо и приподнял, побуждая посмотреть на себя. — Важно лишь то, что я ничуть об этом не жалею. А ты?

Ее губы дрогнули в довольной улыбке, и она неспешно, будто растягивая удовольствие, обхватила его за шею.

— Какой же ты всё-таки чудак, — ласково прошептала Холлис, прижимаясь к нему в поцелуе.

Загадка №20: Толпа затаила дыхание

С тех самых пор, как я самовольно покинула Командора, меня преследует одно и то же видение.

Оно начинается в зале суда. Без вступительного слова, даже без подробностей о том, как вскрылся мой обман, прокурор сразу же переходит в атаку. Эта женщина, громогласно объявляет он, виновна по всем трем пунктам, и никакие оправдания этого не изменят.

О каких трех пунктах речь? Давайте расскажу.

Пункт первый: покушение на убийство. Обвиняемая набросилась на командора британской индийской армии сэра Роберта Нэрна, находясь в его собственном доме, и избила его до полусмерти кнутом, украденным из его конюшни. Пострадавший чудом остался жив — по счастливому стечению обстоятельств в тот день его должен был навестить доктор Джон Фосетт, который и оказал своевременную помощь. К несчастью, об этом мне довелось узнать лишь многими месяцами позже, наткнувшись на статью Фосетта о новом способе остановки крови. Тщеславный по натуре, он не упустил шанса растрепать всему свету, кто именно стал его пожизненным должником.

Играет ли разницу то, что Командор перенес ничтожную часть того, на что обрекал меня с завидной регулярностью? Могу ли я сказать в свою защиту, что, выронив из онемевших рук кнут, дрожала, как в лихорадке, и тело мое время от времени сводили адские судороги? Глядя на него, распростертого у моих ног, неподвижного, как мертвеца, всего залитого кровью, я без конца истерично всхлипывала; колючие слезы катились по моим щекам. Из его дома я не столько уходила, сколько волочилась по земле. Кто-то в городе даже спросил, не больна ли я. Возможно, так и было. Во всяком случае, есть я начала только через несколько дней.

Терзавшие меня угрызения совести были до того мучительны, что много раз я подумывала свести счеты с жизнью или хотя бы сдаться властям. Но что толку рассказывать об этом сейчас? Это не изменит их мнения.

Пункт второй, близко переплетенный с третьим: кража. Обвиняемая похитила билет на пароход «Мэри Роуз», а также багаж мисс Робин Лоу, направлявшейся в Конкордию, под чьей личиной и взошла на борт. Бездоказательно обвиняется в присвоении части вещей других пассажиров, в частности — мистера Холлиса Николса, сыщика из Бостона, проводившего изыскания в колониях Ее Величества в Индии.

Пункт третий, близко переплетенный со вторым: присвоение чужой личности. Обвиняемая подделала документы своего соседа по каюте, вышеупомянутого мистера Николса, вписав его имя в паспорт Робин Лоу, а ее — в его документы. Вскорости мистер Николс скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг и был похоронен в море под именем Робин Лоу, что и осталось в судовом журнале. Никто из экипажа не обратил на этот случай внимания — ни имя, ни обстоятельства смерти не вызвали у них подозрений. Обвиняемая же спокойно сошла в порту Конкордии под именем Холлис Николс, которым оперирует и поныне.

Лежа без сна в своей постели, я не могу сбросить с себя этот морок. Мне мерещится, как я тщетно пытаюсь воззвать к их сочувствию, поведать историю со своей стороны, рассказать, что именно Холлис провел ту махинацию с паспортами. Предчувствие смерти было развито в нем куда сильнее, чем во мне; возможно, именно потому он без устали преподавал мне в последние дни своей жизни, рассказывал случаи из своей практики и обучал новым методикам расследования преступлений. От него я узнала, что будущее — за дактилоскопией, ему же обязана мастерством лупы и пинцета.

Представляю, как обогатился бы Летучий Отряд с его появлением.

Если отдельные детали кошмара порой менялись — скажем, прокурор потрясал передо мной тем самым окровавленным кнутом, — то финал его всегда был неизменен. Судья с лицом Командора восходил на помост и остервенело бил молотком, будто желая расшибить им мне лоб.

— Наш вердикт… — громогласно объявлял он. — Виновна.

Лицо прокурора, обращенного ко мне, превращалось в маску оскаленного божества, высунувшего язык. Одна пара синих рук за его спиной поднимала наточенную саблю, тогда как вторая уже держала наготове миску, чтобы собрать в нее вытекшую из меня кровь.

— Наш приговор… — продолжал судья.

Безликая темная толпа затаила дыхание.

— Смерть.

Мои глаза сухи, это слово меня уже не трогает. Бывали дни, когда я вскакивала на постели в слезах; иногда доходило до того, что сон ко мне приходил только после укола морфия. Я пробовала забыться в работе, как советовал мне мистер Николс, урабатывалась до изнеможения, чтобы перекрыть грехи, навечно запятнавшие мою душу, но видение не оставляло меня в покое. Пока жива я, будет живо и оно.

Я выхожу из спальни и бреду в лабораторию Дика. Он снова ставит полуночный эксперимент и наверняка позволит мне ему ассистировать.

Загадка №21: Новое полотно

После моих недавних откровений вас, возможно, гложет вопрос: что же такого должно было произойти, чтобы хрупкая юная девушка, едва переступившая порог двадцати лет, набросилась с кнутом на уважаемого командора британской армии? Мне не составит труда поделиться и этим. История будет простой. Простой и короткой.

С самого детства я имела склонность… брать то, что на меня смотрело. Жили мы впроголодь, кучно, бедно; никто не только не осуждал меня за стащенные лепешки или фрукты — напротив, зачастую я удостаивалась пинка или крика за то, что принесла слишком мало. Видите ли, у меня был талант подмечать то, чего не хватятся сразу же — позже это распространилось с еды на любые вещи в принципе.

В моей голове господствовали лишь два принципа: почитай старших, ведь благодаря их милости у тебя есть кров и жизнь, а также делай то, что умеешь, причем делай хорошо, иначе твое существование будет ничтожно и бессмысленно. Я была хорошей добытчицей. Мама говорила, что в будущем это сделает меня хорошей невестой.

Я не знала, что такое «будущее». Я знала лишь то, что вновь осталась голодной, потому что принесла недостаточно.

Следовательно, решила я, нужно забирать еду там, где ее куда больше.

Много раз мне случалось пробегать мимо большого белого дома, утопающего в садах. От таких, как я, он был огорожен высоким забором, вокруг которой денно и нощно ходили охранники с собаками. Они были из местных, но не общались с нами — то ли из гордости, то ли от стыда, что работают на британского захватчика. Возможно, поговори кто-либо из них со мной, я бы отказалась от идеи проникнуть в местные кладовые, что наверняка были полны до краев. Возможно, расскажи они, что из себя представлял Командор, я бы избегала этого дома, как чумы.

Но они молчали, а я была очень настырна и очень голодна. И Командор отметил и то, и другое.

Мне сложно представить, что он испытал, следуя за мной в те жалкие трущобы, где ютились поколения нашей семьи по соседству с другими такими же. Переехав в его дом, переняв его британское отношение, я и сама стала с презрением смотреть на грязь, по которой прежде бегала босиком. Как бы то ни было, он перехватил меня за запястье в тот самый момент, когда я протягивала матери кусок белого хлеба. Уже тогда ей было больно есть, а хлеб был таким мягким и согретым моим собственным теплом.

Но при виде Командора она выронила его, и его стащили прежде, чем он успел покрыться пылью. Они с отцом падали Командору в ноги и молили о пощаде, а меня распирало от злости. Ей этот хлеб был куда нужнее, чем поклоны. Достать новый мне будет в разы труднее. Но она как будто не замечала этого, склоняя и мою голову в раскаянии, которого я не испытывала.

Командор усмехнулся и притянул меня поближе. Наклонившись, он спросил, знаю ли я, что ворам отрубают правую руку.

— Знаю, — ответила я, сердито глядя ему в глаза. — Если отрубите ее прямо сейчас, я еще успею принести нам другой еды.

Командор расхохотался, отрывая меня от земли. Как и тогда, весила я совсем немного, и он без труда усадил меня к себе на руки.

— Маленькая мисс злючка, — весело сказал он, придирчиво осматривая мои зубы, глаза и ногти. Удовлетворившись увиденным, он смерил насмешливым взглядом мою семью. — Пожалуй, настоящим наказанием будет то, что я заберу тебя от них. Ты ведь и так планировала вернуться в мой дом за добавкой, не правда ли?

Я кивнула, не понимая, к чему он клонит. Хмыкнув, Командор передал меня слуге и увез в свой дом за высокой изгородью, где я и провела дальнейшие годы.

Видите ли, Командор горел идеей вылепить из «индийских дикарей», как он выражался, «достойных членов британского общества». Я для этой цели годилась идеально. Новое полотно, чистый лист, податливая глина — такими словами он описывал меня другим офицерам. Для меня была сшита форма — точная копия английской, — меня обучали британскому языку и письму, мне дали новое имя — Мэри. Командор терпеть не мог всего индийского; ему претило находиться в одной из колоний Ее Величества и изъясняться на местной тарабарщине, и потому каждый, пересекавший порог его дома, обязан был оставить всё «нецивилизованное» или же «языческое» позади.

Он даже выписал священника, чтобы крестить нас в свою веру. Я не сопротивлялась. Принципы в моей голове велели почитать его, своей милостью сохранившего мне и руку, и жизнь, а также хорошо делать то, что могу. Я обнаружила, что знания усваиваются мной даже лучше еды. Посему из добытчицы я стала ученицей.

Проблема была лишь в том, что я отказывалась забывать то, что знала прежде. Командор из раза в раз бесновался, заявляя, что забиваю мозги «ненужным хламом», но мой разум был не в силах осмыслить, как в голове может не хватить места для всех знаний этого мира. Могут же брахманы наизусть помнить по четыре сотни прочитанных ими книг! Однако Командора это не убеждало, и тогда он брался за кнут.

Видите ли, Командор был человеком неуравновешенным и чертовски обиженным на жизнь. Ему страсть как хотелось вернуться на родину, но его год за годом держали на всё том же ненавистном посту. Всякий раз, как его прошение о переводе возвращали, слуги прятались, боясь попасть под его горячую руку. Командор крушил всё, что встречалось ему на пути, не видя разницы между китайским фарфором и чужими костями.

Больше всего же он не любил, когда ему давали отпор. «Маленькая мисс злючка», так восхитившая его в трущобах, в своем доме была ему ненавистна. Он стегал меня без устали, если я вставляла слово поперек его, приказывал давать мне испорченную или и вовсе отравленную еду, если я просто шевелила губами вместо молитвы, и заставлял спать в подвале, на облитой водой ледяной лежанке, если я не могла назвать слово, которого еще не изучала.

Иногда он ходил со мной на реку слушать пение птиц. Иногда выгонял работать весь день на солнцепеке, выдав вместо формы две полоски ткани, чтобы «прикрыть женский срам».

Иногда, изрядно набравшись, он целовал меня, и иногда это было даже приятно.

Что же побудило меня взбрыкнуть? То, что он решил меня продать.

Я была выдрессирована, как собака, покорна, вынослива и, если верить его словам, довольно красива. Ему же после стольких погромов и появившегося пристрастия к выпивке и карточным играм, были нужны деньги. За меня можно было запросить хорошую цену, накинув сверху за мою «чистоту и невинность».

Всё это, конечно, не предназначалось для моих ушей. Принципы, конечно, требовали, чтобы я подчинилась его воле и делала то, что умела. Но скопившаяся за годы злость уже несла меня к конюшням, где я схватила ненавистный кнут, оставивший на мне дюжины отметин. Я не питала к Командору ненависти. Не могла. Жизнь, которую он дал мне, была во сто крат лучше, чем обеспечила бы семья.

Но с первым ударом, пришедшимся по его руке — руке, которой он когда-то схватил меня, — что-то отозвалось во мне с неведомым прежде чувством справедливости.

Загадка №22: Разлетелись по свету

— Давайте проверим еще и в этих выпусках, — предложил Дик, опуская на стол пухлую подшивку «Ланцета» за минувший год. — Точно вам говорю: никто, кроме меня, этим анальгетиком не…

Он замер на середине фразы. Холлис Николс, весь вечер листавшая страницы журналов с тем же холодным вниманием, с каким изучала полицейские сводки, вдруг судорожно вздохнула и с размаху опустилась в кресло. Смуглые пальцы ее заметно дрожали.

Дик нахмурился и отложил свои изыскания. Выражение лица Холлис сказало ему больше, чем любые слова. Глаза ее заблестели от слез, а уголки губ чуть приподнялись в печальной улыбке.

— Дик, — прошептала она, не отрывая взгляда от страниц. — Взгляните на это.

Он обошел кругом кресло и заглянул ей из-за плеча. Заметка была давнишняя, пришедшая, судя по заголовку, аж из Буэнос-Айреса; в ней приводился случай оперативной работы врачей и полиции, выследившим убийцу буквально по горячим следам благодаря одному-единственному кровавому отпечатку пальца, оставшегося на двери. Автор, тамошний суперинтендант, благодарил неназванного друга по переписке, когда-то отрекомендовавшего ему первые научные труды по дактилоскопии.

— Я знаю этого человека, — произнесла Холлис и смущенно кашлянула. — Вернее, читала о нем, когда разбирала бумаги профессора. У них была такая бурная переписка, про все эти опознания, отпечатки и методы их снятия; представляю, как счастлив он был бы, доживи до этой публикации…

Голос ее затих. В свете газового рожка Дик увидел, как две тяжелые, своевольные слезы скатились по ее щекам и упали на страницы журнала.

— А в этих бумагах, — осторожно поинтересовался он, — не упоминалось дело о Ливерпульских мясниках?

— О тех двух увальнях, коих вздернули на основании отпечатков больших пальцев, оставшихся на крышке шкатулки? — Холлис невесело хмыкнула и кивнула. — А то как же. Профессор хвалил бывших коллег, стойко выдержавших нападки их адвокатов. Сколько бы те ни пыжились, а молодчиков таки отправили на виселицу.

Покопавшись в пыльных подшивках, Дик всё же наткнулся на нужный выпуск и показал ей небольшую заметку.

— Прочтите, — с теплой улыбкой предложил он. Детектив, сглотнув, взяла журнал в руки.

— «…признаем заслуги нашего верного товарища, — ее голос дрогнул, перейдя в едва слышный шепот, — ныне несущего просвещение в колониях Ее Величества в Индии…» — она подняла на Дика покрасневшие, абсолютно растроганные глаза. — В своем дневнике он писал, как трудно было убедить их в пользе дактилоскопии… И спустя столько лет они всё же выразили ему свою благодарность.

Она вскочила с кресла и с невиданным рвением взялась перелистывать подшивки. Дик с доброй усмешкой наблюдал за ней, изредка подхватывая на лету те тома, что она в волнении отбрасывала прочь.

— Рейнское дело, берлинское, каннское… — бормотала она, с горящими глазами пожирая страницу за страницей. — Тот случай с пожаром в отеле, которым хотели скрыть убийство… Профессор упрашивал применить дактилоскопию всех, до кого только мог дотянуться! — она подняла к нему голову. — Дик, вы знали, что он выучил целых четыре языка, чтобы ни один перевод не исказил его советы?

— Которые, как я вижу, разлетелись по свету, — он приобнял Холлис и ободряюще сжал ее плечо. — По-моему, он оставил прекрасное наследие.

Она всхлипнула, вытирая вновь выступившие слезы, и кивнула.

— Столько людей, благодарных ему за настойчивость… — она взглянула на Дика. — Вы не обидитесь, если я соберу все эти статьи в отдельный памятный альбом?

Загадка №23: Ответственные дни

— В такие вот ответственные дни люди обычно счастливые рубашки надевают, — бурчала Холлис, осматривая картину бедствия, — или монетку под пятку кладут. Но никак уж не вспарывают себе руки от локтя до запястья!

Дик сидел в кресле, запрокинув побледневшее лицо, и блаженно улыбался в потолок. Оба его предплечья представляли собой карту из алых штрихов, оставленных бритвенных лезвием. Накануне, в приступе очередного научного озарения, он решил доказать, что адреналин, впрыснутый в вену непосредственно перед хирургическим вмешательством, сужает сосуды настолько, что объем кровопотери будет стремиться к нулю.

— Моя догадка подтверждена, — прошептал он, не открывая глаз. — Это открытие произведет фурор. Холлис, у вас, случайно, нет под рукой блокнота и ручки? Мне нужно зафиксировать результат.

— Зафиксировать вы сможете лишь то, что выбрали наихудшее время для своего эксперимента, — сухо заметила детектив, разматывая черную хирургическую нить. — По вашей вине вся работа сегодня вечером свалится на плечи Шарли. Вы же теперь ни одного рычага не повернете, гений.

Она продезинфицировала иглу над спиртовкой. Дик поморщился, когда Холлис начала накладывать первый шов.

— Больно? — ядовито поинтересовалась она.

— Нисколько. Я поставил себе укол морфия. Для чистоты эксперимента.

— Разумеется. То есть, и доклад падает на Шарли.

Дик лукаво посмотрел на коллегу, которая изо всех сил сдерживала улыбку.

— Дорогая Холлис, — сказал он, — вы, что же, откажете мне в чести побыть моей опорой?

— Черта с два я выйду на сцену к этим проклятущим щелкоперам, — огрызнулась она, вмиг переменившись в лице. Вдохнув и выдохнув для успокоения, Холлис перешла к следующему порезу. — Я не для того избегала их все эти месяцы, чтобы теперь вывалиться перед ними, как кусок мяса на прилавке.

Дик рассмеялся, но тотчас зашипел, когда она воткнула резко воткнула иглу ему под кожу. Планомерно накладывая шов за швом, детектив вскорости разобралась со всеми ранами и критически осмотрела свою работу.

— Ваши стежки, дорогая Холлис, — пробормотал Дик, наблюдая с умиленной улыбкой за тем, как она перебинтовывает ему предплечья, — настоящее произведение искусства. В хирургии от вас цены бы не было.

Детектив в ответ лишь фыркнула, но предательский румянец выдал ее с головой. Смущенно закашлявшись, она сбежала в дальний угол лаборатории, откуда вернулась со стеганым покрывалом.

— Вы бы лучше поспали, дорогой Дик, — сказала она, накрывая его. — Может, так хоть голова прояснится, и вы представите ваш чудо-аппарат должным образом, — Холлис вдруг нахмурилась и строго взглянула на коронера. — Но если вдруг я вернусь и узнаю, что вы попытались вскрыть швы, чтобы проверить процесс заживления, я волью этот чертов адреналин прямо вам в глотку.

Загадка №24: Я непременно приду!

— Как это понимать, Харви? — потребовала Холлис Николс, с лязгом захлопывая за собой решетку. Франт, крючкотворец, завзятый постоялец камеры предварительного заключения, а в миру — попросту Гектор Харви, лишь усмехнулся.

— И тебе не хворать, Николс, — ответил он, нахально глядя на нее снизу вверх. Со времени их последней встречи детектив, казалось, так ни разу и не сняла своего неизменного белого халата, хотя именно Харви из них двоих куковал в тюрьме. С непревзойденной грацией закинув ногу на ногу, он добавил: — Польщен, что ты всё же сподобилась явиться.

Холлис возмущенно фыркнула.

— Ты направил мне официальный судебный запрос! — заявила она. — И даже имел наглость пригрозить взыскать с меня круглую сумму за неявку!

Нисколько не тронутый этим ураганом, Гектор разве что картинно развел руками.

— Работал с тем, что имел, — беспечно ответил он, поправляя очки. — Или ты бы предпочла, чтобы я коряжился над бланками, сооружая из них подобие приглашения на свадьбу?

— Какую еще свадьбу?! — раздраженно переспросила Холлис, всплеснув руками. Гектор улыбнулся и с видимым удовольствием протянул:

— Мою.

— Твою, — детектив, казалось, с трудом обрабатывала услышанное. Раскрыв и закрыв рот как минимум трижды, она осторожно уточнила: — А с кем, прости?

— С мисс Адриенной Брассье, — слетел с его губ заранее заготовленный ответ. Холлис поперхнулась воздухом.

— Умилительно. Два сапога пара. Венчать вас, надо понимать, будет судья Лоусон? Чтобы вы ненароком не добавили очередного мертвеца к вашей и без того обширной коллекции?

— Не говори ерунды, Николс. Убийство на свадьбе — это моветон. Дело куда серьезнее, — он вдруг поставил локти на колени и едва ли не впервые посмотрел на нее без тени насмешки. — Свадьба в субботу. И я хочу, чтобы ты была на ней моим шафером.

В камере повисла тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом города, проникающим через крохотное оконце. Холлис стояла столбом добрых полминуты, после чего глубоко вдохнула и сцепила пальцы в замок.

— Давай-ка уточним на тот случай, если я ослышалась, — тихо начала она. — Ты, человек, которого я раз за разом отправляла в это богопротивное место, который с первой встречи только попрекал, презирал и преследовал меня, который написал на меня больше жалоб, чем весь Нью-Хейвен, зовешь меня шафером? Не подружкой невесты, а шафером? Так сказать, хранителем кольца и твоего сомнительного холостого прошлого?

— Именно! — Гектор торжествующе щелкнул пальцами. — Подружка невесты — это сентиментальность. Ей достаточно уметь улыбаться, не наступать на подол платья невесты и держать букет. А шафер — это интеллект, Николс. Это равный тебе. Кто, как не ты, знает все мои грязные приемы? Кто собачился со мной днями напролет? Ты будешь лучшим шафером на свадьбе двух патентованных убийц.

Он пружинисто поднялся с койки с койки; в глазах его горело то азартное пламя, с каким он обычно пришлепывал оппонента одним убийственным документом за другим.

— Кроме того, — с некоторым смущением добавил Гектор, — мы с Адриенной здорово поцапались в попытках тебя поделить. Я поставил свой лучший пиджак, что переманю тебя первым, — он склонил голову и лукаво улыбнулся. — Ты ведь не откажешься лишний раз утереть ей нос, не так ли?

Холлис долго смотрела на него, а затем громко расхохоталась, прикрывая ладонью глаза.

— Ты читаешь меня, как открытую книгу, Харви, — с улыбкой заметила она и решительно кивнула. — Твоя взяла. В субботу я буду твоим шафером. О, я непременно приду! И пусть Адриенна хоть ядом изойдется. Но всё-таки, Харви… — она сурово прищурилась. — Если на свадьбе случится хотя бы один труп, клянусь, медовый месяц вы оба проведете на каторге.

Загадка №25: Кто не слушает советов, тому не помочь.

— Мэдди, — вполголоса произнесла Холлис, не сводя прищуренных глаз с разворачивающейся за их спинами трагедии. — Думаю, нам уже пора вмешаться.

— Знаю, знаю, — шепнула Мэдди, как можно незаметнее поглядывая через плечо. — Но господин дель Лобо еще не дал сигнал…

— Господин дель Лобо только что прослезился, — сухо оборвала ее Холлис, поднимаясь со скрипнувшего стула. — Видимо, не ожидал, что на свете бывает такая святая простота, как наш Шарли. А теперь, если позволите… — она решительно проследовала к дальнему столику, где сидел их гениальный, но до одури наивный изобретатель — а также самый хрестоматийный мошенник, какого только можно вообразить.

Крайне обаятельный — и весьма говорливый — молодой человек с копной трогательных русых кудряшек, судя по всему, уже основательно обработал Шарли и подготовил всё необходимое для финального удара. Даже не имея детективной чуйки, можно было заподозрить неладное, увидев по соседству чей-то пухлый бумажник и подозрительно хилую стопку документов, заботливо прижатую авторучкой. Беседа с жертвой текла оживленно и весело, и внезапно хлопнувшая по столу Холлис ворвалась в нее с деликатностью кузнечного молота.

— О, мисс Николс! — дружелюбно протянул Шарли. Заметив на подходах вторую коллегу, он учтиво поднялся из-за стола и протянул им руку. — Какая встреча! Вы обе даже не представляете, при каком знаменательном событии присутствуете!

— Да неужели, — саркастично протянула Мэдди, но Шарли даже не обратил на это внимание.

— Помните, как пару месяцев назад со мной пытался связаться поверенный нигерийского принца? — спросил он, улыбаясь от уха до уха. Повернувшись, Шарли указал на собеседника; тот заметно стушевался под весом двух сердитых дамских взглядов. Увы, счастливый изобретатель не заметил и этого. — Так вот, всё оказалось правдой! Мистер Майоби самолично разыскал меня в Конкордии, дабы я мог законно вступить в права наследства его высочества Нбилу!

— Шарли, — угрожающе спокойно протянула Холлис, буравя его взглядом. — Во-первых, американский гражданин не может стать наследником нигерийской короны, просто подписав пару бумажек. Это не так работает. Во-вторых, если вы всё же что-то подпишете и переведете на счета этого поверенного какую-либо сумму, единственное, что вы получите в ответ — это еще сорок писем от прочих свергнутых монархов или внезапно овдовевших африканских принцесс.

Шарли лишь отмахнулся.

— Полноте вам, мисс Николс! — шутливо произнес он. — Вечно вы видите во всём подвох! Ну скажите: разве стал бы обычный мошенник запрашивать все эти официальные документы, а потом еще и выискивать меня, простого изобретателя, которому и предложить-то ему совсем нечего!

Холлис и Мэдди обменялись косыми взглядами.

— Похоже, взывать к голосу разума здесь бесполезно, — произнесла одна театральным шепотом.

— Да, тому, кто не слушает советов, уже не помочь, — в тон ей согласилась вторая и мрачно вздохнула. — Знаете, у меня есть план. В нем задействованы грубая сила, моток веревки и пара надежных наручников.

Мошенник, весь разговор выискивавший способ незаметно улизнуть из-за стола, прихватив попутно кошелек Шарли, внезапно издал сдавленный хрип и обмяк на стуле. Из-за его спины вынырнул Диего дель Лобо, с видом оскорбленного достоинства баюкавший элегантную трость, которую был вынужден использовать в качестве обычной дубинки.

— Дамы, это произвол! — возмутился Шарли, подбегая к нему. — Человек проделал такой долгий путь…

— Чтобы завладеть вашими деньгами и смыться, — прервал его Диего. — Молодой человек, мы же уже с вами это проходили. Согласитесь, неспортивно клевать на одну и ту же удочку дважды!

— Но вы не понимаете! — в отчаянии воскликнул изобретатель. — В этот раз речь шла о золотых приисках!

Мэдди, защелкнувшая наручники на запястьях мошенника, лишь вздохнула и покачала головой. Похоже, абсолютная и незамутненная вера Шарли в то, что мир состоит из филантропов, вновь пересилила банальный и скучный здравый смысл.

Загадка №26: Удивительное спокойствие

За минувшую неделю у Артура сложилось стойкое убеждение, что высшие силы будто проверяют его на прочность. Леди Рочестер приняла его на редкость холодно, комиссар Болдуин вновь сыграл на нервах его детективов, а те в ответ…

Артур прикрыл ладонями глаза и протяжно выдохнул. Похоже, сегодня ему придется изрядно поднапрячь воображение, дабы изложить всё максимально цивильно.

— Мисс Николс, — начал он голосом, в котором крайняя усталость причудливо мешалась с предельным напряжением. — Вы проникли в частную резиденцию комиссара полиции. Без санкции. Средь бела дня.

Детектив Холлис Николс, сидевшая в кресле напротив, лишь молча кивнула в ответ. От ее белоснежного лабораторного халата пахло одеколоном Ричарда, выхлопными газами от автомобиля Мэдди и легким правонарушением. Несмотря на последнее обстоятельство, на лице ее царило удивительное спокойствие. Поняв, что объяснений не последует, Артур попытался вытянуть их сам:

— И вы не желаете сказать хоть слово в свое оправдание?

— Скажу лишь то, что действовала в строгих рамках закона и вверенных мне полномочий, — ответила Холлис, одарив его подозрительно сладкой улыбкой. Чуя подвох, он спросил:

— Прошу прощения, каких?

Детектив выпрямилась в кресле и принялась загибать пальцы.

— Во-первых, — сказала она, — мое «проникновение», как вы выразились, являлось актом превентивного надзора. Статья 15, пункт «б» устава Летучего Отряда. Если у офицера сыска есть основания полагать, что иное должностное лицо скрывает улики, препятствующие правосудию, он обязан принять меры. Я приняла. Во-вторых, не вы ли говорили, что одна из первостепенных целей Летучего Отряда — навсегда искоренить коррупцию в рядах конкордийской полиции?

— Разумеется, я говорил такое! — прошипел Артур, хватаясь за сердце. — Но комиссар Болдуин не проходил у нас под подозрением! Он — да что там, сам мэр — с нас шкуры спустит за такое самоуправство!

— Они — возможно, — назидательно произнесла Холлис. — А вот судья Лоусон — вряд ли. Ему достаточно будет спросить, на каком основании определенные чины избавлены от правомерного и более чем необходимого дознания, чтобы как минимум мэр поумерил пыл, — она лучезарно улыбнулась. — Особенно имея на руках мой рапорт в качестве аргумента.

Артур напрягся. В ее темных глазах виднелся очень нехороший блеск, который сулил очень нехорошие последствия.

— Поясните, — выдавил он.

— Я написала в рапорте, — Холлис извлекла из кармана лист бумаги, — что действовала по вашему устному приказу. Вы, как мой руководитель, велели мне изъять все документы, доказывающие факты коррупции. Положив на это, ни много ни мало, все силы и средства.

— Это была напутственная речь! — попытался возразить Артур. Холлис пожала плечами.

— Допускаю такую вероятность. Но согласно пункту 4.1 внутреннего регламента, я, как подчиненная, не имею права оценивать, что является приказом начальства, а что — нет. Вы велели — я обязана выполнить. Если же деяние по своей сути оказалось преступным, ответственность целиком и полностью ложится на того, кто приказал его совершить.

Артур посмотрел на рапорт, а затем — на невозмутимое лицо детектива.

— То есть, — медленно произнес он, — если завтра комиссар спросит меня, почему его дом вскрыли, кабинет разворошили, а из стола пропали определенные бумаги, я должен буду признаться, что сам вас туда послал?

— Именно, сэр, — кивнула Холлис. — Ради торжества правосудия. К тому же, — она достала из-за пояса кожаную папку и протянула ее начальнику. — Я ведь и правда вскрыла факт коррупции. Не комиссара, к сожалению, но некоторых его подчиненных, которых он усиленно покрывал. И кое-какие сомнительные финансовые операции его дочери. Если он поднимет шум, можете смело намекнуть, что факты плоховато сочетаются с его декларацией о доходах.

Артур долго смотрел в окно, на равнодушный конкордийский туман. Затем он тяжело вздохнул, взял со стола ручку и размашисто подписал рапорт.

— Господи, дай мне сил, — пробормотал он. — Мисс Николс, вы — чистое, неразбавленное должностное преступление.

— Которое старается исключительно вам на пользу, начальник, — Холлис склонила голову, преданно глядя на него снизу вверх. — Вся эта история наверняка позабавит леди Рочестер. Она, кстати, жаловалась в переписке с мисс Болдуин, что предпочла бы жемчуг всем этим бессмысленным букетам, которые только занимают место.

Когда она поклонилась и покинула его кабинет, Артур вытащил из пиджака фляжку и хлебнул бренди. «Видит бог, — думал он, — мне дико повезло, что эта фурия работает не против меня.»

Загадка №27: Мне хватит и пятнадцати минут

— Холли! — испуганно взвизгнула Мэдди, роняя на рычаг рожок телефонного аппарата. — Холли, беда! Нашего Дика поймали!

Детектив остолбенела. Бумаги с результатами исследований затряслись в ее пальцах.

— Кто поймал? — упавшим голосом спросила она. — За что?

— Сама не понимаю! — Мэдди в панике начала мерить шагами кабину дирижабля. — Он успел сказать лишь то, что его удерживают в приюте «Грифон». По какому-то чудовищному недоразумению санитары приняли его за сбежавшего пациента! — она схватила напарницу за плечи. — О, Холли, что же нам делать?

— Действовать, — вырвалось у Холлис. Ноздри ее раздувались, как у бешеного пса. Глаза ее, полные слез, смотрели в какую-то точку в небе, ногти впивались в ладони. Переведя взгляд на Мэдди, она произнесла с мрачной решимостью: — Мы едем туда. Немедленно.

— Но у нас даже плана нет!

— Что-нибудь соображу, — сказала Холлис сквозь зубы. — Мне хватит и пятнадцати минут.

Через четырнадцать минут и сорок секунд после прибытия она вышла из ворот «Грифона», ведя под руку бледного, но на диво оживленного коронера.

— Святые небеса, Холлис, — восхищенно прохрипел он. — Я почти поверил, что на самом деле являюсь их пациентом. Этот главный врач был чертовски убедителен.

— Как же вам удалось его вызволить? — спросила Мэдди, помогая ослабевшему после смирительной рубашки Дику забраться в автомобиль. Холлис отвела взгляд.

— Пришлось пригрозить директору Стравинскому судебным преследованием, — нехотя ответила она. — Всё-таки он насильно удерживал в приюте члена Летучего Отряда, не получив на то санкций от нашего начальника. Помимо этого я напомнила, что в его славном учреждении расследуется случай насильственной смерти, а в таких ситуациях порядочное руководство обязано сотрудничать со следствием, а не чинить ему препятствия, — детектив вздохнула и засунула руки в карманы. — И, возможно, обмолвилась, что сообщу о местных порядках в газету.

Дик, разминая затекшие запястья, сокрушенно покачал головой.

— Вам стоит меньше общаться с Гектором Харви, — мрачно заметил он. — Вы становитесь пугающе похожи в методах.

Холлис с вызовом приподняла бровь.

— Я буду меньше с ним общаться, когда он начнет реже лесть на рожон, — вздохнув, она помассировала виски и поспешила сменить тему: — Дик, вам стоит передохнуть после случившегося. Правда, я настаиваю. Мэдди может отвезти вас на дирижабль или домой, а с этим делом я и сама разберусь.

Дик встрепенулся и высунулся из окна.

— Но я так и не выяснил насчет тех пилюль, что…

— Ричард.

— Но это необходимо расследовать!

Детектив повернулась к напарнице.

— Мэдди, — сказала она. — Увозите его поскорее, пока я не пошла извиняться перед Стравинским. Полагаю, он и в самом деле лишь пытался помочь мне поскорее раскрыть это кошмарное убийство.

Загадка №28: Не давай им себя запутать

Холлис вновь посмотрела в зеркало. Собственное отражение нисколько не успокаивало ее. В очередной раз завив пальцами черные пряди, прикрывающие уши, она поправила воротник блузки, чувствуя, как меж лопаток змеится огненная струйка пота.

— Господи, Николс, — раздался из кресла у окна тягучий, как старый портвейн, голос. — Да от тебя смердит страхом.

Из полумрака поднялся Гектор Харви — как всегда с идеальной осанкой, в баснословно дорогом костюме и в ореоле нахальной уверенности. Он медленно покачивал в длинных пальцах бокал, не удосужившись предложить таковой Холлис.

— Спасибо за поддержку, Харви, — ядовито прошипела детектив, снова выискивая в зеркале новые изъяны в своей внешности. — Мне через двадцать минут выступать перед толпой газетчиков. Мне, которая пряталась от них целый год. Я не умею говорить с этой стаей гиен. Они непременно спросят, почему я столь упорно их игнорировала, почему допустила это убийство, почему так медленно расследовала…

Гектор с приглушенным стуком поставил стакан, прерывая ее словоизлияния.

— Чем сильнее ты себя накручиваешь, Николс, тем хуже в итоге выступишь, — заявил он. — Запомни главное правило перекрестного допроса. Сегодня оно спасет твою репутацию.

Одернув и без того безупречно сидящий пиджак, он подошел к Холлис и взял ее за плечи. Его лицо, обычно циничное, вдруг стало серьезным.

— Не давай им себя запутать.

— Как будто я это без тебя не знала! — раздраженно воскликнула детектив, спихивая его руки.

— Тише, — он назидательно поднял палец. — Слушай музыку их вопросов. Они будут бить не по фактам. Они будут бить по твоему самообладанию. «Мисс Николс, вы утверждаете, что Летучий Отряд делает всё возможное, чтобы установить мир и порядок в Конкордии, но убийств почему-то меньше не становится! Это правда, что вы угрожали подозреваемым? А вы действительно страдаете клептоманией?» Они будут менять темы со скоростью пулеметной очереди, чтобы ты начала оправдываться.

Холлис сглотнула.

— И что делать?

— Ничего, — Гектор одарил ее своей фирменной тонкой усмешкой. — Если начнешь оправдываться, ты уже проиграла. Сейчас твоя задача — не отвечать на всё, что они спросят. Твоя задача — заставить их слушать, что ты им отвечаешь.

— Но они спросят…

— Пусть. Прислушайся, — он кивнул в сторону двери, за которой уже гудела пресса. — Это же стая уток в городском пруду. Они крякают, хлопают крыльями и требуют хлеба. Им не нужна истина. Им нужна паника в твоих глазах.

В дверь деликатно постучали. Время вышло.

— Глубокий вдох, — скомандовал Гектор, поправляя черную ленту на ее шее. — Выпрямь спину. Ты не пансионерка, стоящая на ковре у директрисы. Ты — детектив, выследившая убийцу по горячим следам. Ты сделала то, на что не каждый способен. Почувствуй, наконец, гордость за себя и смотри на них соответственно. С легким, вежливым презрением, — он открыл дверь и сделал приглашающий жест. — И ради всего святого, если спросят про клептоманию, просто скажи: «Следующий вопрос».

Холлис кивнула и вышла в зал. Встав за трибуну, она подняла глаза на первые ряды. Там, в центре, сидела Кэтрин Вульф, уже делая какие-то пометки в блокноте. С ее алых губ вот-вот должен был слететь самый каверзный и сбивающий с толку вопрос.

Холлис встретилась с ней взглядом. Вспомнила слова Гектора. И вместо того, чтобы вжать голову в плечи, детектив едва заметно приподняла бровь — как он и советовал, с легким, вежливым презрением.

— Дамы и господа, — собранным и чуть отстраненным голосом произнесла она. — Я — детектив Холлис Николс. Я вела это расследование и готова ответить на ваши вопросы.

Мадам Вульф, конечно же, была первой.

— Мисс Николс, а правда, что вы…

— Следующий вопрос, — отрезала Холлис, даже не дав ей закончить.

Где-то в дальнем ряду, в тени, ее взгляд наткнулся на Гектора Харви. Поправив очки на носу, он ухмыльнулся и отсалютовал ей двумя пальцами. Холлис прикусила изнутри щеку. Франт, пижон и гений. Всё-таки он был прав. Стая уток на мгновение заткнулась.

Загадка №29: Стыдиться мне нечего

— Дик, — как-то вечером спросила Холлис, когда они вдвоем засиделись в лаборатории, — а вы можете рассказать мне, как происходит вскрытие?

— Что? — встрепенулся он. Детектив как-то незаметно оказалась совсем близко, практически у его бока. Плечом он ощущал тепло ее дыхания. Ее темные глаза смотрели на него с робким укором, и Дик принял его за досаду на свою обычную рассеянность. — Простите, я с головой ушел в отчет. Что вы говорили?

— Вскрытие, — повторила она. — Вы так этим увлечены, а я даже не представляю, как вы его проводите. Всегда прихожу и узнаю от вас только результаты, может, с парой замечаний по пути. Вас не затруднит… — Холлис провела пальцем по его предплечью. — Поделиться со мной всем процессом?

— Ну конечно! — коронер на миг просиял, а затем с сожалением глянул по сторонам. — Жаль только, что последнюю жертву уже забрал гробовщик.

Холлис с легкой улыбкой кивнула на секционный стол.

— Могу лечь туда сама для наглядности.

— А ведь это мысль! — обрадовался коронер и шутливо поклонился. — Прошу, располагайтесь, — заметив, что она снимает свой неизменный халат, он помахал рукой. — О, это лишнее. Поверьте моему опыту, лежать на нем с оголенной кожей — сомнительное удовольствие.

Детектив, будто не слыша его, продолжала стягивать халат — очень неспешно, почти что с вызовом, понять который Дик не сумел. За ним последовала черная лента, которую Холлис подвязывала бантом на шее, и первые три пуговицы блузки, обнажившие смуглую шею и маленькую впадину между ключицами. С той же сводящей с ума медлительностью детектив расправила воротник, показывая еще больше кожи.

— Чтобы упростить вам задачу, — сказала она.

И Холлис, подобрав юбки, забралась на холодный цинковый стол.

В голову Дика закралось смутное подозрение, что что-то тут не так. Что это несколько отличается от ее привычного поведения. Но страсть к познанию, этот вечный голод его разума, взяла верх, и он немедленно шагнул к столу.

— Как скажете! — Дик надел клеенчатый фартук и оживленно потер руки. — Итак, предположим, что первоначальный осмотр и обмывание тела уже произведены. Мы укладываем вас вот так, — он перехватил ее за затылок и шею, мягко устроив на прорезиненной подставке. Холлис призывно смотрела на него, приоткрыв губы, но он не только не заметил этого, но и продолжил, не изменив своего бодрого, лекционного тона. — Чтобы выпрямить позвоночный столб. И делаем первый надрез, стандартно — в виде буквы Y. Скальпель входит в кожу с легким сопротивлением… Затем мы раздвигаем грудную клетку… Для этого, дорогая Холлис, вам придется вытянуть руки над головой. Да, вот так, идеально! Теперь подключичная вена… Обратите внимание, как я фиксирую трахею…

В этот момент скрипнула дверь. На пороге застыл Исаак, пытающийся осмыслить открывшуюся перед ним картину: детектива, вольготно раскинувшуюся на секционном столе, с распахнутой практически до груди блузкой, и коронера, демонстрировавшего над ее ключицей воображаемый разрез, размахивая блестящим скальпелем.

— Господи помилуй, мисс Николс! — прохрипел Исаак, хватаясь за косяк. — Что вы делаете?!

Холлис лениво повернула голову.

— Расширяю кругозор. Не мешайте, вы загораживаете свет.

— Но вы же… это так… непристойно! — выпалил Исаак. На его лбу выступила испарина.

— Не понимаю, о чем вы, — невозмутимо парировала детектив. — Стыдиться мне нечего. Дик — мой будущий супруг. Или вы забыли, что мы помолвлены?

Коронер, не отрывая влюбленного взгляда от незримой бедренной артерии лже-невесты, счастливо кивнул:

— Да-да! — он вытащил анатомическую пилу, опасно сверкнувшую в свете лампы. — Дорогая Холлис, как насчет разобрать отдельный тяжелый случай?

— Не имею никаких возражений, — ответила она, томно потянувшись.

— Великолепно! — широко улыбнулся Дик, занося пилу над ее грудью. — Допустим, что вы…

Исаак медленно перекрестился, попятился в коридор и плотно прикрыл за собой дверь, решив предоставить двух сумасшедших самим себе.

Загадка №30: Может, поспорим?

— Холлис Николс? — раздалось за ее спиной. Голос был дружелюбным, но незнакомым, и детектив внутренне напряглась, готовясь к худшему. — У меня письмо для вас. Велено доставить лично в руки.

Итальянская мафия или ирландская? Оба варианта сулили крупные проблемы, даром что Летучий Отряд лишь недавно обезглавил банды. Холлис прикусила губу, но сумела спокойно ответить:

— Можете передать его через констебля на дирижабль. Я ознакомлюсь с ним при первой же возможности.

— Простите, но нет, — упорствовал голос. — Оно и так, поди, порядком подзадержалось. Как-никак, из Бомбея путь неблизкий.

Холлис застыла посреди мостовой, словно налетев на невидимую стену. Как она ни сдерживалась, ее ногти всё же впились в ладони, а саму ее прошиб холодный пот. Она понимала, что прошлое рано или поздно укусит ее за пятку, но всё равно оказалась не готова к тому, сколь бесцеремонно это произойдет. Зажмурившись, она произнесла с ледяной учтивостью:

— Уверена, оно способно полежать еще хотя бы до конца дня.

За спиной присвистнули.

— Вам настолько неинтересно? — осведомился голос. — Письмо пересекло полсвета и два океана, а вы на него даже не взглянете?

— Ничего хорошего мне из Бомбея прислать не могли, — огрызнулась она, невольно глянув через плечо. Краем глаза она уловила алый, как кровь, жилет — а заодно по-мальчишески азартную улыбку.

— Может, поспорим? — спросил молодой человек. — Я вот нутром чую, что новости там радостные.

Насупившись, Холлис нехотя повернулась к нему. Вид у посыльного был на редкость эксцентричный: не по-модному небритое лицо, жилет со стоячим воротником, но без пиджака или макинтоша, вызывающий цыплячье-желтый галстук и ни намека на котелок или хотя бы кепку. Выглядел он ей ровесником, но был словно… одновременно моложе и старше ее. Такой не мог жить в Конкордии, определенно. Он не носил ни единого отпечатка этого измученного города.

Располагающе улыбнувшись, посыльный протянул ей конверт. Тот, впрочем, тоже вызывал некоторые подозрения: пах типографией, а вовсе не пылью и морем. Однако штемпеля и даты, насколько позволял видеть ее наметанный глаз, были в порядке, а на печати не виднелось ни трещин, ни пятен. Сломав ее, детектив набрала побольше воздуха в грудь и скользнула взглядом по первой строке.

«Покойный командор Роберт Нэрн…»

Вздох вырвался у нее то ли со смешком, то ли со всхлипом.

Его больше нет. Он не вернется за ней. Он никогда уже не заберет ее в белый дом за высокой изгородью.

Посыльный чуть подался вперед.

— Ну как? — даже не скрывая веселья, спросил он. — Я выиграл?

— Напротив, — Холлис хмыкнула и покачала головой. — Новости попросту кошмарные. По колониям Ее Величества в Индии пронесся мор — холера, а за ней и черная чума. Знакомое мне лицо, чудом избежав заразы, в итоге умер от голода; его дом разграбили, разрушили и сожгли.

— И всё-таки вы улыбаетесь, — сощурившись, с ухмылкой заметил странный посыльный.

— И всё-таки я улыбаюсь, — признала она, поднимая на него пытливый, изучающий взгляд. — А вы необычайно заинтересованы для обычного посланника.

Молодой человек пожал плечами.

— Просто люблю делать людей чуточку счастливее, — с деланной беспечностью произнес он. Отсалютовав ей, он сказал: — Доброго дня вам, Холлис Николс, — на миг опустив взгляд, он просиял и добавил: — О, и вашему мужу, разумеется, тоже!

Детектив машинально склонила голову и заметила золотой ободок кольца на безымянном пальце. Верно. Теперь, когда Командор мертв, она абсолютно и полностью свободна. Вольна жить без его тени за плечом…

Развернувшись на каблуках, Холлис помчалась к дирижаблю — и к одному конкретному коронеру.

Загадка №31: Вам пора домой

Холлис неслась по коридорам дирижабля так, будто весь ад следовал за ней. Страх стремительно покидал ее, сменяясь ворохом доселе запретных ощущений: чувством свободы, спавшей тяжести с сердца, безграничного счастья. Ей, доселе столь сдержанной в эмоциях, хотелось— ни много ни мало! — ворваться в прозекторскую и расцеловать коронера, пусть даже и оторвав его от препарирования очередного бездыханного тела.

План был откровенно безумный. Сумасбродный. Оттого и нравился ей еще больше.

Увы, как и многим другим смелым чаяниям, ему суждено было разбиться о суровую реальность.

Дик, ожидаемо, нашелся в мертвецкой. Но, едва увидев его, Холлис не смогла произнести ни слова. Коронер сидел за верстаком в совершенно подавленном состоянии духа. Черты его лица, и без того достаточно резкие, казалось, стали еще острее; кожа же, напротив, посерела. Скальпели и ампутационные ножи в беспорядке валялись в окровавленных судках, брошенные и забытые.

— Дик? — осторожно произнесла Холлис, бочком приближаясь к нему. — Что произошло?

— Убийство, — глухо произнес он, катая между большим и указательным пальцами сплющенную пулю. — Совершенно банальное убийство. Ни единой загадки. Никакой интриги. Просто пьяная потасовка, невовремя нашедшийся револьвер и довольно кривой выстрел, по случайности оказавшийся роковым. С каждым годом их все больше, и все они до отвращения похожи один на другой. Я, кажется, теряю смысл своей профессии.

Холлис протяжно выдохнула, села рядом и решительно забрала из-под его руки пулю.

— Вздор, — сказала она, снимая с него заляпанный кровью фартук. — Просто вам пора домой. Сколько суток вы уже не спали — двое, трое? — детектив нашла его ладонь и крепко сжала ее. Ответное пожатие Дика было теплым и обнадеживающим. — Пойдемте, я вызову для нас кэб. Сейчас вам нужен чай, одеяло потяжелее и двенадцать часов беспробудного сна. Обопритесь на мое плечо — вас наверняка ноги не держат.

Она крепко обняла его, увлекая к выходу. Коридор дирижабля, видимый за распахнутой дверью, плыл перед его воспаленными глазами. У самого порога, когда Холлис уже подхватила его пальто, коронер вдруг замер, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк.

— Ила? — прошептал Дик.

— Да, Ричард?

— Я безумно тебя люблю.

— Я уже поняла.

— Давай поженимся. По-настоящему.

— Не имею никаких возражений.

— Неужто я тебе совсем не надоел?

Холлис тихо рассмеялась, целуя его в щеку.

— Дик, несколько минут назад я бежала сюда, чтобы признаться тебе в любви, — она беззастенчиво улыбнулась, прижимаясь к нему. — Уверяю, ты мне до самой смерти надоесть не успеешь.

Дик обнял ее и подивился силе своих чувств. Теперь, вдыхая запах ее волос и неизменных оливок, он как никогда прежде ощущал, что уже вернулся домой.