За кадром

Фотография, на которой тебя нет

У тебя, дорогой читатель, наверняка есть хотя бы одна фотография, на которой тебя нет. В тот момент ты мог, снимая, стоять по ту сторону объектива. Или ты просто наотрез отказался соваться в кадр, принимая нелепые позы. Или тебя физически не могло быть тогда рядом с теми, кто запечатлен на снимке…

В поместье Авериных хранилось множество фотографий. В основном черно-белых: цветные стали появляться только недавно, да и те можно было пересчитать по пальцам. Снимки разных десятилетий, если разложить их друг за другом в хронологическом порядке, превратились бы в самую настоящую летопись семьи за последние десятилетия. Летопись, которая помнит лица стольких людей, в том числе и тех, кто уже покинул земной мир.

Гермес Аркадьевич перевернул страницу альбома. Он сидел в библиотеке напротив окна, выходящего в сад. По ту сторону стекла резвились племянники, а Сара и Кузя с радостью принимали участие в их забавах. Идиллическая картина, которая, однако, не вызывала в сердце Гермеса привычного чувства счастья. Потому что каждый раз, когда он поднимал взгляд к окну, вместо Веры и Миши он видел себя и Вазилиса. Только совсем маленьких. Мысли сами собой возвращались в прошлое, когда были живы их родители, прошлое, которое маячило где-то на краю сознания смутным, далеким туманом. Это прошлое сейчас оживало под подушечками его пальцев, навечно застывшее на фотографиях: Василь на полянке с самым серьезным и взрослым видом тыкает палкой в муравейник, Аркадий и Леночка, обнявшись, сидят на скамейке, Галина Игнатьевна пьет кофе, расположившись в кресле на балконе, Аркадий показывает Василю свой знаменитый «скальпель для дивов»: Василю вид острой железки явно не нравится. А вот они все вместе устроились в беседке: лица светятся. На руках Леночки беленький сверток, из которого выглядывают глазки-бусинки. Первая фотография Гермеса. Только он, конечно, ничего этого не помнит. Словно это было не с ним, а с кем-то другим. Фотография, на которой его нет. Теперешнего его, осознающего себя живущим. Где-то там, далеко и давно, существовал рай, где все были живы, вот только он этот рай не застал. Вернее, застал, но в памяти почти ничего нет, словно ее стерло ледяное дыхание Пустоши. Он тогда был совсем маленький, какие там осмысленные воспоминания…

Дальше следовала целая череда разномастных снимков с подрастающим Герой, но рядом с ним неизменно оказывалась мама. А вот папа в один кадр с сыном попадал редко, да и те фотографии в большинстве своем производили впечатление случайных.

Чаще всего на снимках Аркадий сидел в кабинете: увлеченно расписывал что-то в тетради, восторженно следил за только что призванным бесенком, мастерил прибор, проверял готовность инструментов... Счастливый безумный ученый, для которого за пределами науки словно ничего и не существовало.

В груди Гермеса что-то больно защемило. Возможно, хорошо, что он ничего не помнит. Возможно, будь он тогда старше и сознательней, ему было бы тоскливо от того, что отец срывается с посиделок с семьей к себе в кабинет. То, что отец был гением, не отменяло того, что он был человеком. Семейным человеком. И близкие люди нуждались в его внимании и живом участии не меньше, а, пожалуй, даже больше всех призванных бесят вместе взятых.

Аверин перевернул страницу. При этом на стол, прямо ему под руки, выпала странная фотография. Мама сидит на скамейке, прижав к себе маленьких братьев, а лицо мокрое от слез, но улыбающееся. Эту сцену Гермес тоже не мог вспомнить...

Скрипнула дверь, и в библиотеку вошел Василь.

— Всё еще фотографии смотришь? — улыбнулся он.

Гермес поднял на него растерянный взгляд и молча протянул брату свою нежданную находку. Лицо Василя мгновенно посерело.

— Ох, история тогда получилась жуткая.

Брат опустился на стул и положил снимок перед собой.

— Ты, конечно, ее вряд ли помнишь: совсем маленький был. Мама с Анонимусом поехала в госпиталь: раненым помогать. А мы с тобой остались на попечении отца. Я пошел играть с ребятами, а ты был в доме под присмотром папы: сидел у него в кабинете на диване с игрушками.

— Только не говори мне, что он решил скормить меня дивам, — усмехнулся Гермес.

— Ты зря смеешься, — горько вздохнул Василь. — У папы по плану был вызов бесенка. Он и вызвал: курицу ему скормил, в кабинет к себе принес, стал наблюдать. Только папа тогда несколько ночей кряду не спал: вот и сморило его. Проснулся от твоего истошного вопля: смотрит, ты в угол дивана забился, а на тебя тот бесенок лезет. С когтями. Ну, папа бесенка в клетку посадил и задвинул ее подальше. Потом к тебе: увидел раны на руке, прижег и попытался тебя успокоить, но к возвращению мамы не успел. Я как раз домой вернулся, когда она приехала, и видел сцену в кабинете. Мама как увидела тебя в слезах да запертого бесенка, то сразу бросилась тебя утешать. Заметила царапины. Стала папу отчитывать, зачем он бесенка к малышу подпустил. Папа в ответ ей честно рассказал, как дело было, как он заснул да ты без присмотра с бесенком остался... Знаешь, мама тогда такими глазами на него посмотрела, что мне страшно стало. Молча посмотрела и вышла из кабинета с тобой на руках. Я, конечно, за вами увязался. Когда на скамейку в саду сели, мама нас с тобой к себе прижала и разрыдалась. В горячке столько всего о папе наговорила тогда... Детским ушам бы такое не слышать. А потом пришел Анонимус. Как узнал, в чем именно дело, чуть ли не за шкирку приволок к нам папу, чтобы тот извинился. Никогда не видел Анонимуса таким суровым, как в тот раз. Отчаянно, до наглости суровым, понимаешь? И с кем суровым! С отцом, с самим «его сиятельством Аркадием Филипповичем», которого он боготворил! Это Анонимус, кстати, нас сфотографировал, после папиных извинений. Сказал, что грустные воспоминания тоже надо хранить, чтобы на них учиться.

В библиотеке повисла тишина, нарушаемая только звуками детской возни с улицы.

— Знаешь, Гера, я иногда тебе завидую, что ты те годы не помнишь. По крайней мере, слезы нашей мамы в твою душу так не въелись, как в мою, — тихо произнес Василь.

— Мама часто плакала? — с замиранием сердца спросил Гермес. Ответа он боялся.

— Нет, пару раз всего на моей памяти. Но так горько, что сердце разрывалось.

— А когда смотришь на фотографии, кажется, что тогда в поместье был рай, — покачал головой Гермес.

— На снимках — да, а на деле… — Василь махнул рукой. — Бывали темные полосы, редкие, но показательные. Мама и папа друг друга очень любили, но разные были, вот и корень разладов. Как тебе дядя тогда сказал? «Хулиган и отличница»? То-то и оно.

— То-то и оно… — эхом откликнулся Гермес, вздохнув, и вдруг усмехнулся чему-то: — Василь, а ведь, выходит, мой детский кошмар с драконом, который напал на меня в папином кабинете, не сон вовсе, а правда.

— Лучше бы это сном было, Гера.

— Зато теперь понятно, чего я столько лет дивов к себе не подпускал, после такого-то опыта.

Братья невесело рассмеялись.

Самый важный ингредиент

— Анонимус, вот ты где! — выпалил Кузя, чуть не врезавшись в высокого дива, неподвижно застывшего посреди дорожки.

Дворецкий немигающим взглядом глядел на склеп, словно пропустив шумное появление Кузи мимо ушей.

Анонимус последние пару дней перед прибытием гостей вел себя весьма странно. На ментальную связь с Кузей почти не выходил, работу свою делал, словно скрываясь от окружающих, и как только появлялась возможность, куда-то пропадал, будто проваливался в Пустошь.

— Анонимус, ты чего? Заболел, что ли? — спросил Кузя и нагло дернул дворецкого за рукав. Может, хоть так...

Сработало! Анонимус медленно повернулся к незваному собеседнику и жестом заставил убрать руку с одежды:

— Приличные люди и дивы не хватают друг друга подобным образом, запомни, — холодно произнес он, глядя на Кузю сверху вниз.

— Конечно, Анонимус, — с готовностью кивнул шебутной юноша и вернулся к своему вопросу: — Что с тобой?

Дворецкий перевел взгляд на склеп и тяжело, совсем по-человечески, вздохнул.

— Послезавтра прибудет император Пустоши. Я не знаю, как мне себя с ним вести. Инстинкт кричит: «Беги!», приоритет гласит: «Защищай семью», а честь требует призвать его к ответу за нападение на поместье. Как ты понимаешь, меня волнует последний пункт.

Кузя уставился на Анонимуса во все глаза:

— Призвать к ответу... Ты что, на бой его вызвать решил? Это же самоубийство: ты ахнуть не успеешь, как он тебя проглотит!

— В том-то и дело, — кивнул Анонимус. — В открытом бою я обречен. Но просто спокойно смотреть, как он ходит по поместью и мило общается с теми, кого до смерти напугал по своей прихоти, я не могу. Надо что-то предпринять. Но что?

Кузя почесал за ухом, что сделало его очень похожим на кота.

— Да уж, задачка... Слушай, — глаза юноши хитро блеснули. — А чего именно ты хочешь: отомстить императору за нападение или заставить его извиниться?

— Конечно, последнее. Только для этого нужен бой...

— Анонимус, — торжественно провозгласил Кузя. — Никакой бой нам не нужен. Он у тебя как миленький прощения просить будет безо всяких мордобитий.

Зрачки Анонимуса по-кошачьи сузились:

— Как?

***

Долговязый див с белесой кожей сидел на платформе, возвышавшейся надо льдом, и водил когтистым пальцем по металлу. Фигура его была укутана в нечто черное, напоминавшее мантию. Три голубых глаза временами взглядывали на портал.

Ожидая открытия коридора, Александр перебирал в памяти сцены из прошлого. Он вспомнил, как замялся Гермес, когда услышал предлагаемое императором место следующей встречи с Софьей Андреевной — поместье Авериных. Обещал поговорить с Вазилисом и его домочадцами, а через пару недель сообщил через курьера, что они согласны при условии, что высочайший гость из Пустоши будет вести себя как приличный человек, а не как взбесившийся демон. Что ж, он умел вести себя как приличный человек…

Поразительно, конечно, что Аверины согласились пустить его к себе. Как никак, он здорово напугал их в свое время. Время… Александр мысленно вздохнул. Если бы не его налет на поместье, сидел бы он сейчас в омском дворце, а не в этой богом забытой ледяной глуши, где всё приходилось создавать с нуля. Жертвовать комфортом — дело благородное, вот только крайне неприятное. Особенно если понимаешь, что сам же, своими руками, вернее, лапами, разрушил то, что имел, чего добивался столько лет. Будь он на троне во время прорыва, те колдуны, что погибли, захваченные Распутиным, остались бы в живых. Он защитил бы их — своих приближенных, посвященных в тайну, лучших из лучших. А так… трое из шестерых. Трое! Хорошо, что успел вытащить хотя бы их. Плохо, что не спас остальных… Но прошлого не вернуть, надо работать с тем, что есть.

Александр постучал когтями по металлу платформы. Не верилось, что скоро он снова окажется там: в теплом и приветливом мире по ту сторону портала. Таком занимательном мире людей. С людьми Александру никогда не бывало скучно. Они ему очень нравились. Вот только он им почему-то очень не нравился.

Див встрепенулся, привлеченный сиянием знаков портала. Пора. Черно-белая фигура соскользнула с насиженного места и устремилась в открывшийся коридор.

На той стороне Александра ждал Гермес. Лицо у него, как и всегда при вызове императора, было такое, словно его заставили пить пуэр литрами и запретили закусывать. Аж жалко стало.

— Гермес Аркадьевич, может, мне всё-таки женскую личину принимать по выходе из Пустоши? — полюбопытствовал Александр с искренним сочувствием.

Гермеса передернуло:

— Ваше величество, вас просили вести себя прилично.

— А я разве неприлично себя веду? — невинно улыбнулся император. — Я же из лучших побуждений.

Гермес не ответил, но выражение его лица красноречиво говорило, где он видел «лучшие побуждения» Александра и в каких тапочках.

Тем временем в полутьме у выхода из склепа кто-то шевельнулся. Александр вгляделся и удивленно приподнял брови: Анонимуса он никак не ожидал обнаружить среди встречающих.

— Ваше величество, приветствую вас в поместье Авериных. Нижайше прошу вас принять этот костюм и одеться перед выходом.

С этими словами дворецкий вынырнул из тени и медленно, торжественно прошествовал к императору. Лицо абсолютно невозмутимо, глаза опущены, но выражение их спокойно.

Александр на мгновение замешкался, а потом принял из рук Анонимуса костюм и облачился в идеально выглаженные брюки с пиджаком. Когда он поправлял ворот рубашки, Гермес заметил:

— Слушай, Анонимус, а ведь твой костюм как влитой сидит.

— Я же сказал, что у нас с его величеством схожая комплекция, — откликнулся фамильяр.

От удивления Александр уставился на Анонимуса кошачьими зрачками-щелками. Лично встречает, своей одеждой снабжает…Этот чопорный див, что, забыл о налете на поместье?

— Ваше величество, — начал Гермес: — Софья Андреевна задерживается в пути, так что у вас есть три часа свободного времени, можете распорядиться им, как считаете нужным, но в рамках приличия, конечно. Сопровождать вас по поместью и округе будет Анонимус.

Александр кивнул. Всё непонятнее и интереснее.

Из склепа они вышли втроем. Гермес целеустремленно зашагал в сторону дома, чувствуя явное облегчение, что составлять компанию императору придется не ему. Александр же повернулся к Анонимусу и обезоруживающе улыбнулся:

— Куда же ты посоветуешь направить стопы, друг мой Вергилий?

Фамильяр слегка поклонился:

— Ваше величество, осмелюсь предложить вам принять участие в дивном пикнике на берегу ближайшего озера.

Александр вскинул бровь.

— «Дивный пикник»?

— Да, со мной и с Кузей. Как он сказал: «Пусть он царист, а я анархист, но палка колбасы и тарелка борща примирят любые разногласия».

Александр заливисто рассмеялся:

— Что же, «царист» с радостью принимает любезное предложение.

Они направились в противоположную от склепа сторону, обогнули дом и свернули на скрывавшуюся в тени деревьев дорожку. Александр шёл прогулочным шагом: передвигаться со скоростью дива значило лишить себя удовольствия. Звуки, цвета и запахи обрушились на сознание императора, заполняя его до краев. Разнообразие окружающих образов после монотонной безмолвной снежной пустыни пьянило до одури. Птичьи трели, стрекот кузнечиков, шепот листьев, сонно качающихся в такт слабому ветерку, пронзительная лазурь неба, от которой, если чересчур долго глядеть, начинало резать глаза, сочная зелень летнего буйства растений, терпкий запах свежескошенной травы… Всё вокруг дышало жизнью, в которой хотелось тихо и незаметно раствориться.

Сладостное наваждение не отпускало Александра всю дорогу до пруда. Он заметил, что Анонимус пару раз взглянул на него несколько растерянно, что у столь сдержанного дива наверняка свидетельствовало о сильном удивлении.

«Должно быть, у меня совсем глупое лицо», — подумалось Александру, но мысль тут же улетучилась. Так хотелось хоть немного побыть собой и не скрывать наивной, почти детской радости от вида простых земных вещей.

— Уже совсем скоро, ваше величество, — произнес Анонимус.

В подтверждение его слов невдалеке заслышался голос. Александр хмыкнул. Кузя распевал «Интернационал». Очень недурно, кстати говоря. Когда путники уже подходили к пруду, Кузя, на мгновение замолчав после последних строк революционного гимна, затянул другую песню, на этот раз сатирическую:

Боже, царя возьми,

Он нам не нужен,

В лоб он контужен

Японцами!

Александр почувствовал, как напрягся Анонимус. Похоже, программу музыкальных номеров анархист и дворецкий не согласовывали. Император улыбнулся как можно более миролюбиво — ситуация его не злила, а забавляла. Он прошел через кусты следом за Анонимусом и оказался на берегу пруда, прямо перед походным столиком, окруженным тремя раскладными стульями. На одном из таких стульев, закинув ногу на ногу, развязно сидел певец революции и анархизма.

— На правах бывшего японца замечу, что того императора контузил не я, а Распутин, будь он неладен, — мягко, но веско произнес Александр.

— Да я просто… — начал Кузя.

— Только не говори мне, что ты так увлекся пением, что не почувствовал нашего приближения, — остановил его Анонимус. — А сатирические куплеты с упоминаниями царя и японцев пришли тебе в голову совершенно случайно. Его величество, как ты видишь, принял это на свой счет. Тебе повезло, что это его не расстроило, а то что бы я сказал Гермесу Аркадьевичу, если бы ты вернулся с пикника побитый или вообще не вернулся после такой выходки?

Александр вновь пристально посмотрел на дворецкого. Четыре. Необъяснимых поступка фамильяра стало четыре.

— Ну, извини… — вздохнул Кузя, глядя на гостя из Пустоши, и после паузы нехотя добавил: — …те, ваше императорское величество. Мне показалось, что это будет смешно.

— Так и получилось. Меня давно так не забавляла чужая наглость.

— Вот видишь, Анонимус, никто не в обиде, так что всё прекрасно, — улыбнулся Кузя.

Александр между тем бросил взгляд на столик. Там гостей ждали бутерброды с колбасой и… борщ.

— Неожиданный выбор блюда для пикника, — заметил император. — Я думал, о борще было сказано фигурально.

— Ваше величество, мы с самого начала хотели позвать нас на пикник, просто после встречи с Софьей Андреевной, а не до, как сейчас получилось. Вот я и решил выяснить заранее, что вы предпочитаете. Мне любезно дали телефон того повара, который готовил на переговорах, — объяснил Анонимус.

Пять!

Александр почувствовал боль. Она не была физической, исходящей снаружи. Нет, она разъедала его изнутри. Перед глазами проносились воспоминания о налете на поместье в тот роковой день. Анонимус тогда поразил его своей отчаянной верностью. Да, он фамильяр, но… было в его попытках защитить семью что-то большее. А как он закрыл собой Мишу…Закрыл от него, от Александра. А сейчас… Мир встал с ног на голову.

Александру вспомнились давние слова императора Владимира: «Если у дивов есть душа, то должна быть и совесть. Саша, у тебя есть совесть?»

Похоже, всё-таки есть, иначе что так болит и ноет внутри?

— Анонимус, я не могу… — внезапно севшим голосом проговорил император.

— Я думал, что вы будете голодны…

— Нет, Анонимус, я о другом, — возразил Александр. — Ты встречаешь меня у портала, даешь свою одежду, вызываешься сопровождать, защищаешь от «шпилек» Кузи, готовишь борщ… Это неправильно! —непонимающий взгляд императора впился в лицо дворецкого, словно на нем был высечен ответ на мучивший его вопрос. — Ведь я же твой враг. Я думал, ты будешь избегать и игнорировать меня или вызовешь на бой. А ты ведешь себя как…

— Друг, — спокойно продолжил за него Анонимус, воспользовавшись паузой. — Как и Гермес Аркадьевич, спасший вас из ловушки. Разве нет?

Боль внутри стала нестерпимой. Хотелось вытравить ее из своего сознания, убрать, как мешающий на столе предмет. Нужные слова пришли сами, и Александр, борясь с собой, медленно, запинаясь, произнес:

— Я не заслуживаю такого отношения. Я напугал твою семью и едва не выкинул тебя в Пустошь. Моя мнительность чуть не стоила тебе памяти и жизни. Анонимус, я… не надеюсь, что ты примешь мои извинения, но всё равно прошу прощения.

На берегу пруда воцарилась тишина. Александр застыл на месте, словно сам не до конца понимая, что только что сделал. Кузя сидел на стуле, раскрыв рот от удивления: такой тирады он точно не ожидал. Анонимус пару мгновений сохранял на лице маску невозмутимости, но потом улыбнулся, и император почувствовал, как разрушается эмоциональная стена вокруг фамильяра: от него волнами стало расходиться тепло удовольствия.

— Спасибо вам за то, что вы искренни в своем раскаянии, ваше величество. После такого я не могу не простить вас.

Боль ушла. На душе стало светло и приятно, и Александр отметил, что Анонимус и Кузя испытывают те же чувства.

— Раз вы помирились, то, может, поедим? — встрепенулся анархист. — А потом я вам еще что-нибудь спою.

Александр и Анонимус переглянулись и опустились на стулья. Император придвинул к себе тарелку. Его собеседники, однако, не торопились приниматься за еду: они заинтересованно следили за правителем Пустоши. Александр поднес к губам первую ложку борща и попробовал. В следующее мгновение он прикрыл глаза и расплылся в масленой улыбке, пребывая в полнейшем гастрономическом экстазе.

— Божественно, — протянул он. — Самый вкусный борщ на моем веку. Что вы туда добавили, если не секрет?

— Совесть, — спокойно ответил Анонимус. — Самый важный ингредиент, о котором вам всегда нужно помнить.

Александр смущенно опустил взгляд, а Кузя прыснул в кулак и взялся за бутерброд. Пикник обещал быть дивным во всех смыслах этого слова.

Снежный король

Встреча с императором Пустоши в омском дворце только что закончилась, и ее участники стали постепенно расходиться.

— Вы куда-то собрались, ваше величество? — спросила Софья, видя, как Александр оглядывается на двери зала, поднимаясь со своего места. — Расскажите, пожалуйста, если это, конечно, не государственная тайна Пустоши.

Бледное трехглазое лицо, увенчанное импровизированной короной, растянулось в улыбке, и шепчущий голос произнес:

— Нет, это не тайна. Я лишь хотел наведаться в особняк купца Батюшкина. Воспоминания, знаете ли.

Софья задумалась. Интересно. Значит, память об Александре Васильевиче не была пустым звуком для его дива, раз он даже собирается посетить резиденцию омского правителя спустя столько лет.

— Если хотите, можете составить мне компанию, ваше величество, — предложил Александр.

Софья встрепенулась, и император Пустоши с удовольствием отметил, как загорелись ее глаза.

Они вышли из дворца и отправились в путь, окунувшись в летний гомон улиц. Казалось, что они идут вдвоем, без сопровождения, но оба прекрасно понимали, что за ними незримо и неустанно следит Управление: никогда не знаешь, чего ожидать от визита Демона Шестого Неба.

Когда Александр и Софья оказались в особняке и прошли через гостиную, в окна которой был виден сияющий в лучах солнца Иртыш, то оказались в рабочем кабинете с массивным письменным столом у окна, этажеркой и настенными часами. Возле стула лицом к окну стояла фигура Колчака — неподвижная безвольная кукла с мертвенным неживым лицом.

Александр на мгновение застыл, жадно вглядываясь в предметы обстановки, словно они рассказывали ему что-то по ментальной связи, а потом повернулся к Софье. Секунда, и вместо монстра из Пустоши перед императрицей предстал черноволосый кареглазый юноша с располагающей улыбкой — Александр V собственной персоной.

— С этим местом меня связывают воспоминания не только о Колчаке, но и еще об одном человеке, о котором, думаю, вам любопытно было бы послушать, — изменившимся голосом произнес юноша. — Ваше величество, знаете ли вы легенду о Снежном короле?

— Да, там еще что-то о неразделенной любви было, милая романтическая банальщина, — пожала плечами Софья.

Александр усмехнулся:

— Чего только люди ни придумают, чтобы обмануть и успокоить самих себя. Сейчас я поведаю вам свою версию этой легенды, и вы всё поймете.

Заинтригованная Софья превратилась в слух.

***

После восшествия на престол Колчака Омск унаследовал у Санкт-Петербурга не только гордый титул имперской столицы, но и дурную славу мистического места. Чего стоит одна только легенда о Снежном короле.

Жители Омска были привычны к метелям. Но раз в год, в середине января, новую столицу накрывал такой жестокий буран, что на улицу не рисковали выходить даже самые смелые. А те, кто по какой-то причине переступал порог, исчезая в потоках снежных вихрей, по возвращении рассказывали о человеке в белой мантии и серебряной короне, который мелькал невесомой тенью то тут, то там, похожий на призрачное видение. Снежный король, не иначе, решили омичи. Так и прозвали.

Если верить немногочисленным очевидцам, Снежный король любил шалить: гулять по крышам домов, сидеть на перилах мостов, облеплять снегом памятники и петь, танцуя в объятиях стихии. А еще он явно был неравнодушен к омичам. Даже те, кто оставался дома в метель, хоть раз слышали в посвисте бури едва различимый вкрадчивый голос, тянувший нараспев незамысловатые, но приятные комплименты. Этот голос убаюкивал и пьянил разум, обволакивая мысли пеленой смутной тревоги и сладкого предвкушения.

Никто доподлинно не знал, откуда взялся Снежный король, но ходили слухи, будто его появление связано с какой-то трагической историей, случившейся во время Гражданской войны, действующие лица и подробности которой разительно отличались в зависимости от богатства фантазии рассказчика.

Лена Аверина тоже была наслышана о таинственном повелителе метели, вот только теории о его биографии встречала снисходительной улыбкой. Ну, не верилось ей, что Снежный король — призрак несчастного жениха или актера. Глупость какая-то.

Однажды январским вечером, когда Аркадий и император Владимир заперлись в кабинете, чтобы поговорить тет-а-тет, Лена укуталась в шубу и вышла из дворца через черный ход. Ей не хотелось привлекать к себе лишнее внимание и выслушивать увещевания не ходить в непогоду по столице.

Едва Лена переступила порог, как ее лицо обожгло ледяное дыхание мороза, а метель вцепилась в тело порывами ветра. Каждый шаг давался с большим трудом, снег летел прямо в глаза, мешая смотреть. Всё вокруг застилала бушующая пелена, в которой расплывчатыми контурами вырисовывались здания. Метель словно была живым существом, хватавшим путницу за плечи в попытках отбросить ее назад. Но Лена упрямо двигалась вперед. Шаг за шагом. За шагом шаг. Шаг. Шаг. Шаг.

Пространство и время словно исчезли. Казалось, что никогда не было и не будет ничего, кроме фантастического призрака вымершего Омска, снежных вихрей, пробирающего до костей мороза и ощущения давящей на всё тело силы, возраставшей с каждым пройденным метром.

Когда Лена завернула на Ильинскую улицу, двигалась она почти механически, словно автомат. Вдали замаячило приземистое здание — особняк купца Батюшкина. В одном из окон мелькнула человеческая фигура. Немеющие на морозе губы Лены растянулись в легкой улыбке: она оказалась права.

До высоких деревянных дверей путница добиралась, наверное, вечность. По крайней мере, так ей казалось. Наконец она ступила на крыльцо. Пальцы Лены только потянулись к ручке, как дверь отворилась: на пороге стоял черноволосый кареглазый юноша в серебряной короне и белоснежной мантии. Он пустил гостью внутрь, и Лена почувствовала, как чудовищная сила подхватывает ее и несет куда-то вглубь дома. Мимо пролетели окна гостиной, из которых в хорошую погоду был виден Иртыш. Спустя мгновение Лена уже сидела на стуле в рабочем кабинете, а Снежный король вольготно расположился за столом напротив.

— Вы сразу поняли, кто я, верно? — ухмыльнулся юноша, хищновато щеря крепкие зубы.

— Да, сложно не получить четыре, сложив два и два, ваше величество, — откликнулась Лена.

Карие глаза собеседника сверкнули, а улыбка стала совсем звериной.

— Льстица, — грянул со всех сторон шепчущий голос.

Лена слегка вздрогнула, но отвечала невозмутимо:

— Почему же? Если вас называют Снежным королем, то обращаться надо соответствующе, разве нет?

— Аргумент, — хмыкнул Снежный король.

— У вас красивый истинный облик, — продолжила Лена.

Снежный король откинулся на спинку стула, щурясь от удовольствия, как сытый наглаженный кот.

— Заметьте, никому из омичей я не показывался вблизи во время метели. Мой истинный облик — государственная тайна, Елена Ивановна. Не боитесь, что я вас?.. — промурлыкал он, клацнув зубами.

— Это был бы очень печальный исход.

— Именно, был бы. Вы вернетесь во дворец целая и невредимая. Вы разумная женщина, я верю, что вы не сболтнете лишнего. Обещаете?

— Обещаю, ваше величество, — с готовностью кивнула Лена.

Снежный король поднял взгляд на часы, висевшие у него над головой.

— Знаете, Елена Ивановна, когда я сижу здесь, мне кажется, как будто Александр Васильевич жив. Вот-вот раздадутся шаги, в дверях появится крепко сбитая фигура, и резкий голос припечатает приказом очистить стул. А потом появится Филипп Артемьевич и начнет честить меня неприличными выражениями за то, что я без разрешения ввалился в пустующий кабинет его величества.

Лена хихикнула, представив себе эту картину, и тут же внимательные и почему-то печальные глаза собеседника уставились на нее, словно пытаясь прочесть ее душу. Сердце сжало холодком.

— Тогда меня тоже это забавляло. Но всё проходит, и остается только память и горькое чувство, что в одну реку дважды не войдешь. Даже смешные воспоминания вызывают невольную грусть, — тихо прошелестел голос над самым ухом.

Снежный король при этом не то что бровью не повел, даже не шевельнул губами.

— Извините, ваше величество, я не хотела обидеть. Я понимаю, о чем вы, — проговорила Лена.

— Александр, зовите меня Александр, — поправил ее Снежный король. — Приятно, когда к тебе обращаются, как к правителю, но хорошенького понемножку. Через три часа начнется новый день, мой отпуск кончится, и я снова буду слугой его величества Владимира.

— Отпуск?

— Что же вас удивляет, Елена Ивановна? У людей есть выходные, праздники, каникулы, а у нас, дивов, их не должно быть? Разве это справедливо? Право на отпуск даровал мне сам Александр Васильевич, а его сын не посмел что-то менять. Так что каждый год на один день в январе я становлюсь Снежным королем и насылаю метель на столицу. Не шалю, никого не трогаю, просто даю волю своей силе, чтобы она разливалась во все концы.

Лена не успела ничего ответить. Невидимая сила обняла ее, подбросила под потолок и в мгновение ока вынесла на улицу. От огромной скорости полета пресеклось дыхание. Снежный вихрь закружил Лену так, что всё смешалось: лево и право, верх и низ, прошлое и будущее. Внезапно это прекратилось, и Лена поняла, что стоит посреди Иртышской набережной. Метель улеглась, словно ее не было. Зимнюю темноту разгонял свет фонарей. Перед Леной словно из-под земли вырос Александр и протянул руку.

— Разрешите пригласить вас на танец.

— Разрешаю, Александр.

Едва Лена коснулась пальцами его руки, как он потянул ее за собой, выводя одно па за другим. Движения Александра были настолько быстрыми, что Лена едва успевала за ним. В какой-то момент ей почудилось, что она не чувствует земли под ногами. Лена взглянула вниз. Не почудилось. Их с Александром медленно поднимал ввысь вихрь — снежная винтовая лестница, сотканная из воздушных потоков.

Лена взглянула на Александра. На его лице, похожем на маску, играла царственная, снисходительная улыбка. С каждым мгновением она становилась всё шире, пока наконец не превратилась в оскал торжествующего хищника. Не Снежный король, а сама метель, бесконтрольная бушующая стихия улыбалась Лене и подчиняла каждое движение своей власти…

Через час Лена уже стряхивала снег с шубы в омском дворце. Целая и невредимая. Счастливая и перепуганная оттого, что была причастна к буйству бесовской метели. Просто у императорского дива Александра был отпуск в тот день, и он давал своей силе разливаться во все концы.

Великий комбинатор

От документальных и мультипликационных фильмов Александра начинало помаленьку тошнить. И дело было не в качестве — Российская империя предоставила самопровозглашенному правителю Пустоши лучшие киноленты. Просто когда смотришь одно и то же по десятку раз, даже шедевры начинают казаться пресными. Александр считал себя обязанным присутствовать на каждом сеансе своего кинотеатра для дивов: уж слишком ценной вещью был подаренный Софьей кинопроектор, ещё не хватало, чтобы кто-то из подданных по незнанию, неуклюжести или умыслу повредил чудо российской техники. Полотно киноэкрана вешали на одну из стен в тронном зале ледяного дворца, перед ним нестройными рядами садились дивы самых экзотических видов, а сам император располагался за ледяным щитом, защищавшим присутствующих от фона его чудовищной силы. Стратег как особа, приближенная к императору, обычно занимал место возле самого щита. Точно также он устроился и в этот раз.

Пока на экране ворона под возбужденное верещание зрителей отгоняла кошку от своего детеныша, Александр обратился к Стратегу по ментальной связи:

— Скучно мне.

— Сочувствую, конечно. А я здесь при чем?

— Помоги что-нибудь придумать, а то мы оба скоро отупеем.

— А у меня есть возможность отказаться?

— Нет.

— Понятно, — вздохнул Стратег.

***

Киносеанс давно кончился, дивы отправились по своим делам: одни — помогать людям-исследователям, другие — сооружать новые платформы для отдыха, третьи — за льдом, чтобы подновить дворец. В тронном зале остались только Стратег и Александр. Ментальная связь была словно наэлектризована задумчивой тишиной.

Внезапно император зашевелился, озаренный идеей:

— Знаешь, у людей есть Олимпийские игры. Может, нам тоже организовать какие-нибудь соревнования?

— Как ты это себе представляешь? Мы же по всем параметрам превосходим людей. Скорость и сила — наша стихия.

По ментальной связи раздался сдержанный хохоток:

— Скорость и сила не так важны, когда есть ум и хитрость. Вот чего нам не хватает, а у них — хоть отбавляй.

— А какое это имеет отношение к соревнованиям? — не понял Стратег.

Александр растянул губы в подобии улыбки, при этом обнажив хищные клыки:

— Есть у людей одна игра... Очень интересная игра.

***

Гермес устал повторять Софье, что согласиться на причуду Александра — глупость, а в перспективе, возможно, ошибка, которая станет фатальной. Поэтому в тот знаменательный летний день, когда делегация во главе с императрицей прибыла в поместье, чтобы отправиться в Пустошь, он просто следовал за гостями мрачной молчаливой тенью, сопровождаемый Кузей и Владимиром.

По ту сторону, у самого портала посреди снежной пустыни, возвышался просторный шатер, над входом в который висел плакат «Межмировой шахматный турнир между Российской империей и Империей Пустоши». Однако Софья не пошла к нему, а двинулась в сторону, к высокому ледяному щиту поодаль. Гости-шахматисты послушно потянулись за императрицей: она направилась прямиком к ледяной стене, за которой был виден человекоподобный силуэт Александра. Подойдя ближе, императрица ахнула. Возле стены находилось внушительное шахматное поле, начерченное прямо на снегу. Часть клеток была застелена черными квадратными ковриками. Темные ледяные фигуры находились со стороны императора, а прозрачные, белые, — со стороны делегации. Александр поднял руку и написал когтем на льду своего щита: «Рад приветствовать ее величество Софью Андреевну и выдающихся гроссмейстеров Российской империи! Для дивов честь принять вас на своей земле. Прошу вас проследовать в шатер, там вас ждет теплый прием, теплый во всех смыслах, — мы позаботились о поддержании температуры, комфортной для людей».

Софья Андреевна поблагодарила Александра от лица всей делегации и спросила, кивая на импровизированную шахматную доску чудовищных размеров:

— Ваше величество, неужели вы тоже собираетесь принять участие в соревнованиях?

«Да, собираюсь», — гласил ответ, выцарапанный на льду. Софья улыбнулась, отчетливо представив себе, как эта фраза звучала бы в устах Александра в человеческом облике — величественно и слегка высокомерно.

— Кому же посчастливится стать вашим соперником?

«Я хотел бы предложить эту партию вам, ваше величество, если вы пожелаете».

Гермес Аркадьевич, стоявший за спинами гостей, вздрогнул и напрягся. Кот и крылатый волк тревожно переглянулись. О партии между монаршими особами не шло речи при согласовании и организации соревнований. Что это ещё за импровизация?

Гермес по привычке из детства незаметно скрестил пальцы, молясь, чтобы Софья вежливо отклонила предложение.

— Конечно, ваше величество, я с удовольствием сыграю с вами.

Ну да, действительно, на что он рассчитывал? Что девушка, в свое время самовольно увязавшаяся с ним в Пустошь и восторженно щелкавшая бесят на фотоаппарат, скажет «нет»?

К шахматистам и фоторепортерам тем временем подошла Екатерина Френкель и повела в шатер, где их ждали длинные столы с шахматными досками и дивы-соперники. Гермес, улучив момент, приблизился к Софье и тихо сказал:

— Это безумие может кончиться мировым скандалом.

— Боитесь, что я проиграю?

Гермес перешел на едва уловимый шепот. Императрица приподняла брови, безмолвно объясняя, что для нее соображения Гермеса — не новость и почему он считает иначе, ей непонятно.

Александр провел когтем по льду:

«Гермес Аркадьевич тоже желает шахматную партию со мной?»

Ещё и пририсовал схематичную ухмыляющуюся рожицу, наглец. Пока фоторепортеры отвлеклись на шатер и его внутреннее убранство, император, похоже, решил дать волю своему своеобразному чувству юмора. Лед быстро плавился от его силы, так что от фразы почти мгновенно не осталось и следа.

— Благодарю, ваше величество, но я откажусь. Слишком большая честь для меня, — откликнулся Гермес.

Тем временем к Софье приблизились два дива-носильщика и опустили перед ней сиденье, закрытое со всех сторон стенками и спрятанное под крышей. Оно напомнило Гермесу штрандкорбы — кресла-домики, которые ему как-то доводилось видеть на побережье Балтики в Германии. Предусмотрительность Александра, признаться, производила приятное впечатление. В пустошном штрандкорбе Софья и Гермес устроились без проблем — сиденье было рассчитано на нескольких человек. На откидных столиках как по волшебству появились термосы с чаем.

Кузя облюбовал небольшую платформу для отдыха недалеко от шахматного поля и теперь сидел там, с интересом наблюдая за происходящим. Владимир остался возле доски: на него было возложено передвижение фигур за белых по приказу императрицы.

Наконец партия началась. Гермес подался вперед, внимательно наблюдая за ходами Александра и Софьи. На пару часов мир за пределами шахматной доски словно исчез для него, даже пронизывающий холод Пустоши отступил перед тревожным азартом игры.

Ход за ходом, белые — черные — белые — черные…

«Съеденных» фигур становилось всё больше, причем с обеих сторон.

Пока наконец…

— Пат! — одними губами прошептал Гермес, глядя на три застывшие на доске фигуры: двух королей отделяла друг от друга одна клетка по диагонали, а рядом с ними угрожающей громадой возвышался черный ферзь.

Вздох облегчения вырвался из груди колдуна. О таком исходе он и мечтать не смел.

***

На следующий день передовицы всех газет пестрели снимками шахматного турнира в Пустоши и заголовками в стиле: «Императорская ничья». Но это было на Земле, среди людей. А в опустевшем после очередного киносеанса зале ледяного дворца в Пустоши Стратег возмущенно накинулся на Александра по ментальной связи:

— Это что за дичь была?! Я наблюдал из шатра за партией. Ты мог выиграть и поставить на место девчонку!

— А тебе не приходило в голову, что можно намеренно уступить в малом, чтобы выиграть в великом?

Стратег растерялся, а Александр ощерил крепкие хищные зубы в беззвучном смехе. Софья не зря понравилась ему. Играть с императрицей оказалось очень интересно. А ничья… не самый плохой вариант, не так ведь? Невелика потеря, а вот приобретение… Александр довольно цокнул языком, вспоминая расставание с Софьей после партии. Без победителей. Без побежденных. Расставание на равных. Прекрасный эндшпиль.

Никогда не откликайтесь на анонимки

— Инесса!

Не прошло и секунды, как посреди кабинета появилась пожилая женщина. Ее глаза, похожие на совиные, вопросительно глядели на Алексея Витальевича — седоволосого подтянутого мужчину, сидевшего в ректорском кресле.

— Ты не знаешь, откуда это на моем столе? — спросил Меньшов, потрясая в воздухе небольшим прямоугольным листом, испещренным витиеватым почерком.

Инесса протянула морщинистую руку, по-птичьи сцапала лист и взглянула на него.

— Анонимка. Почерк незнакомый. Сегодня в ваше отсутствие никто не заходил, кроме Вознесенского. Может, кто из посыльных бесят принес?

— Возможно, — протянул Меньшов и отпустил Инессу.

Беседа с наставницей ничего не дала. Жаль. Алексей Витальевич ещё раз повертел в руках листок, так крепко надушенный, что начинали слезиться глаза. Записка была не чем иным, как приглашением сегодня в шесть вечера в один парк. В последнем предложении анонимки был обещан некий сюрприз. Последнее особенно смущало опытного разведчика. Что это за цирк? Приглашение на свидание? Ему? От кого бы это? Может, ошиблись адресом? Или не ошиблись? Шутка? Или чья-то хитрость?

Вопросы беспомощно повисали в воздухе, оставаясь без ответов.

Алексей Витальевич вздохнул. Проще и, пожалуй, безопаснее всего проигнорировать странную анонимку.

***

В тот же день около шести вечера Алексей Витальевич вышел из вагона электрички и оказался на открытой всем ветрам платформе, с которой хорошо был виден парк. По пышным кронам старых деревьев пробегала едва заметная рябь. Вдали поблескивало озеро, частично скрытое летней зеленью. Вечернее солнце ласково одаривало округу мягким светом и теплом.

Что ж. Чем бы ни кончилось дело с анонимкой, очень хотелось надеяться, что после него удастся с приятностью прогуляться по окрестностям.

Меньшов спустился с платформы и свернул на одну из протоптанных дорожек, уводящих в глубь парка. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь листья, ложился под ноги золотым узором. Со всех сторон доносилась разноголосица птичьих трелей. Свежий воздух, прохладноватый в тени, вливался в легкие и пьянил запахами цветов и трав.

За поворотом среди расступившихся деревьев блеснула серебром гладь озера. За кустами, росшими на берегу, угадывалась скамейка, на которой кто-то сидел. Меньшов прищурился, но это ничего не дало: высокие густые заросли позволяли увидеть только черноволосую макушку.

Алексей Витальевич ускорил шаги. Вот он добрался до берега, обогнул кусты и… застыл на месте, непонимающе тараща глаза.

Черноволосый кареглазый юноша глядел на него с таким же озадаченным видом.

— А Софья Андреевна где?

— Я за нее, видимо, — криво усмехнулся Алексей Витальевич.

— Но как, я же…

Не успел юноша договорить, как в его руках уже оказалась записка.

— Это ваше послание, ваше величество? — спросил Меньшов.

— Да, написано под мою диктовку. Я отдал его Анастасии. Кто ж знал, что она всё ещё мне не доверяет? — горько вздохнул Александр, ибо это был именно он.

— И правда, вы же ничего такого не сделали: подумаешь, захватили власть в империи, с кем не бывает, — ехидно хмыкнул ректор Академии.

— Не надо паясничать, Алексей Витальевич, — насупился Александр. — Да, я вел себя не лучшим образом, но из лучших побуждений. Свою вину признаю, больше так не буду. Стараюсь исправиться, из кожи вон лезу, чтобы вам понравиться, а вы... — Александр театрально махнул рукой.

Алексей Витальевич хмыкнул:

— Да и вы бы, ваше величество, перестали паясничать. Скажите лучше, что мне теперь делать?

Александр расплылся в хитрой улыбке, прищурил глаза и проворковал томным голосом:

— Оставайтесь, Алексей Витальевич, продолжим свидание.

— Спасибо, ваше величество, польщен вашим вниманием, но я не восторженная девушка, а мнительный дедушка.

— У меня есть же…

— Женских личин не надо, меня на эту уду не поймаете, — пригрозил пальцем Меньшов.

Александр возразил с деланным возмущением:

— Да как вы могли подумать? Я хотел сказать, что у меня есть желание пообщаться с вами тет-а-тет, и, коли такой случай представился, грех им не воспользоваться. Жаль, конечно, что Анастасия переадресовала мою записку и разговор с Софьей Андреевной не состоялся, но это дело поправимое, — Александр поднялся со скамейки и указал рукой в сторону прибрежной тропки: — Прошу, Алексей Витальевич.

Меньшов пошел рядом с Александром. Дело с анонимкой разрешилось. Правда, совсем не так, как он думал, но тоже вполне неплохо. Александр был обаятельным и интересным собеседником. А самое главное — дельным. Так что вечерняя прогулка двух незадачливых недоромантиков явно обещала быть по-своему приятной.

Жить дальше

Холод пробирает до костей. Ветер хватает плащ за полы, словно пытается сорвать его с Гермеса. Но колдун продолжает упрямо двигаться вперед. Вокруг расстилается недружелюбная снежная пустыня.

Куда идти? Он не знает, просто шагает на автомате, выбиваясь из последних сил.

Пустошь встречает его суровым равнодушием, как и всех своих обитателей. Каков шанс, что в этом ледяном кошмаре мог выжить Кузя? От одной мысли о непоправимом становится страшно, и Гермес чувствует, как что-то влажное наворачивается на глаза.

Пока есть хоть мизерная вероятность, он будет искать. По его вине улетел сюда Кузя. Кузя, его бесстрашный, верный Кузя, готовый заслонить его собой даже от такого монстра, как Александр! И если Гермес не найдет своего Кузю, то…

…зачем возвращаться?

Вдруг Гермес застывает. В посвисте ветра ему чудится мяуканье. Едва различимое. Такое родное. До боли знакомое. Кузино.

Гермес не знает, откуда у него вдруг берутся силы на бег с такой скоростью. Он летит по снежному покрову, как гончая, как выпущенная из лука стрела. Летит навстречу голосу, который он боялся уже никогда не услышать.

Мяуканье становится всё отчетливей, но вдруг обрывается. Гермес устремляется вперед еще быстрее, вкладывая последние силы в свой рывок. Сердце сжимает тревога. Что случилось? Почему он замолчал? А если?.. Только бы успеть!

Наконец Гермес видит его. Своего Кузю. Застывшего на месте, выгнув спину с топорщащейся серебристой шерстью.

Гермес готов закричать от радости, но поза кота заставляет насторожиться. Крик застревает в горле. Кузя косится вправо. Гермес переводит взгляд туда и содрогается. Над ледяным простором завис Императорский див, укутанный своими черными крыльями. Он внимательно и насмешливо следит за колдуном.

Кузя переводит взгляд на Гермеса: в разноцветных глазах читается только одно: «Уходите, это ловушка!»

Нет, теперь Гермес не допустит этой ошибки.

Не позволит Кузе принять на себя удар.

Лучше сгинет сам.

Сделав несколько шагов, Гермес оказывается перед Кузей, заслонив его от Императорского дива. Отмашкой назад дает своему коту знак: «Беги!» К горлу подступает тошнота, чудовищная сила подлетающего ближе Александра заставляет инстинкты выть об опасности, словно сирена. Колдовская Плеть вырывается сама собой, но Гермес не препятствует этому. Наоборот, чудовищным усилием воли заставляет себя сосредоточиться и направляет оружие на Императорского дива.

Гермес становится на изготовку.

Он будет сражаться за своего «сына», пусть и знает, что из этой битвы ему не выйти живым. Только бы Кузя бежал во весь опор и успел скрыться.

Александр зависает в воздухе, склонив голову.

— Гермес Аркадьевич, неужели вы собираетесь защищать пустоту?

Голос раздается со всех сторон разом, прямо как тогда, в доме на Петроградке. Гермес на секунду задумывается, как Александру удается говорить в Пустоши, так не должно быть. Но мысль не успевает развиться: ее вытесняет другая. Тревожная. «Защищать пустоту»? Что этот трехглазый хитрец имел в виду?

— Оглянитесь же, Гермес Аркадьевич, и поймёте, о чем я. Не бойтесь, я не нападу на вас со спины. Это неинтересно.

Гермес с замиранием сердца оглядывается назад… и в бессилии опускает руки. За его спиной никого нет. И ничего. Просто чернота. Безликая. Холодная.

— Гермес Аркадьевич, вам надо жить дальше, — раздается голос Александра.

— Жить дальше, — повторяют хором женские и мужские голоса. Голоса, которые Гермес уже много раз слышал. Там. В родном мире.

— Так объясните же мне КАК?! — кричит Гермес. Он поворачивается назад, но влажная пелена перед глазами размывает контуры предметов.

— Жить дальше, — твердят голоса. Раз за разом. Но ни один из них не отвечает на вопрос.

Гермес хватается за голову и… просыпается. В момент, когда его сознание балансирует между сном и явью, ему на мгновение кажется, как будто он чувствует кота, лежащего у него на груди. Но стоит очнуться окончательно, как чувство исчезает. Вместо него приходит… пустота.

Жить дальше…

У него нет никакого «дальше». Какое право он имеет на «дальше», если не уберег того, кто был так дорог ему?

Как дальше? Зачем дальше?

Без Кузи он не мог жить, ему оставалось только бесцельно существовать в пустом и бестолковом калейдоскопе одинаково бессмысленных дней…

А дальше был звонок Анонимуса. Весточка из Пустоши.

Жить дальше… теперь он сможет.

Потому что Кузя жив!