Я в цветочном халате

1. Предисловие

Я — Джон Вей Лин. После тренировки — пот на лбу, мышцы гудят. Сижу за компом, экран светит в полумраке. «Балерина и дикобраз» дописана, точка поставлена.

Досматриваю 18-ю серию Bunheads. Думаю: «Закрыли шедевр, и бестолково как-то!» Открываю заметки, пальцы стучат по клавишам: «Саша хоть мечту прожил, а я — все тот же слабак с комплексами? Да к чёрту всё!»

Усталость тянет вниз, падаю в кровать, не раздеваясь. Закрываю глаза. Между сном и явью веду монолог с собой:

«…Всё это — идиотская выдумка. Неужели вы не чувствуете? Эта история, эта Балерина, этот пляж, где я на коленях по песку ползал, вымаливая её у судьбы — всё родилось в моей башке!

Я — мастер фантазий. Только в реальности нет чудес. Есть велик, песок и догорающие листы. Я в одиночку гнал эти 70 километров, я бил железо на той площадке, я в одиночестве занимался на том берегу — и ничего. Фантазия слишком хороша, чтобы быть правдой.

Когда-то я был просто парень с астмой. Хотел свободы, хотел её — ту, что парит в небе, гибкую, живую. А получил то, что имею.

Потому что дикобразу — дикобразово.

Тут сбывается не то, что хочешь, а то, что в тебе сидит, твоя суть, о которой ты и не знаешь. Клетка, что сам себе и построил. Потому что я эгоист до мозга костей, только в ней творить и могу. А как счастье вместо топлива использовать — не знаю. Не научили.

Зачем я это придумал? Чтобы сбежать. От шахедов, от ограничений, от равнодушных глаз. Никита, Лена — мираж. Но в реальности я ничего не могу изменить. Сжёг свою биографию — и что? Остался тем же дикобразом. А тоска, надежда — это всё от головы, придумано.

Нет её, Балерины. Никогда не было. И не будет. И лучше я в своём мирке останусь, чем ещё раз поеду за мечтой, что меня же и придушит.

Всё остальное сгорело под Goodbye…»

Тишина. Потом — шаги, лёгкие. Открываю глаза — передо мной стоит незнакомец. Условный Морган Фриман в белом костюме, будто только из химчистки. Он аплодирует — медленно, с улыбкой. Я моргаю, спросонья не врубаюсь:

— Ты… кто?

— Я уже давно думаю, что с тобой делать. Говоришь, в реальности нет чудес, а я люблю анекдоты? Ты сам мне это подсказал, так что без обид. Ты заигрался в слабака. А как насчет посмотреть на ситуацию с юмором и принять свою первую уязвимость?

— Э-э…

Вспышка! И я словно провалился в колодец.

2. Не Шаолинь

Вспышка слепит, в нос бьет запах горелой травы, смешанный с чем-то кислым, как после фейерверка. Я голый, свернулся калачиком в саду посреди газона — земля ещё тёплая, вокруг на метр выжженный круг, будто Т-800 телепортировался.

Трава колет кожу, запах гари лезет в нос, будто рядом жгли покрышки. Я лежу, свернувшись, и слышу шаги — быстрые, нервные. Голос пожилой женщины режет утреннюю тишину:

— Что за чёрт? Опять какой-то псих в моём саду?!

Поднимаю глаза: она стоит в халате с метлой наперевес. За её спиной маячит мужчина с недоеденным пончиком в руке. Глаза у него круглые, как блюдца:

— Это что, метеорит упал? Или бомж с факелом?

Оглядываюсь: вокруг меня трава чёрная, дымок ещё вьётся. В руках — лопух, мой единственный щит.

Дама тычет метлой в меня, как копьём:

— Назовись, или я звоню копам! Что ты с моим садом сделал, придурок?!

Я хлопаю себя по щеке — раз, другой. Реальность не исчезает. Запах гари, эта женщина с метлой, мужик с пончиком — всё настоящее. Оглядываюсь. Начинаю узнавать. Твою ж… Это я что, в сериал попал? Это же дом Фанни Флауэрс, Парадайз, 2013-й! Я их знаю, они меня — нет. Говорить, что я из 2025-го и что меня сюда закинул «Сам» — не вариант. Придётся выкручиваться. А там разберусь. Главное — тут нет войны. Уже плюс. Языком проверяю рот. Все зубы на месте? Значит мне опять 38. Ещё один плюс. Но как себя вести? Нападение — лучшая защита.

— Есть кто меня ущипнёт? Я заснул в своей постели, а оказался тут! Ни черта не помню! Мож это вы, маньяки, меня похитили, чтобы в жертву принести?! Вон и костёрок разожгли, горелым воняет! Где я, и вы вообще кто?

Опаньки! Да я хоть по английски говорю, слава мужику в белом! А то было бы совсем хреново. Пожилая дама опускает метлу, но смотрит так, будто я только что плюнул ей в чай:

— Маньяки? Это ты тут голый в моём саду валяешься, а мы маньяки? Скотти, ущипни его, вдруг он спящий красавец!

Скотти, жуя пончик, делает шаг ближе, но машет рукой:

— Э-э, чувак, ты сам себя ущипнул, я пас. Ты что, с Луны свалился? Или с горящего НЛО?

Дама перебивает, голос как щелчок хлыста:

— Так, хватит! Это ты мой газон спалил, псих?!

Сажусь, прижимая лопух к причинному месту, как последнее спасение. Голос дрожит, но я стараюсь держать лицо:

— Я Джон… Джон Вей Лин. Сорян за беспокойство, но я реально не врубаюсь. Меня похитили и тут бросили. А зачем они костёр жгли — чёрт их знает, мож маньяки-людоеды? Что это за место? Блин, стыд какой!

Ежусь, пытаясь спрятаться в самом себе, как дикобраз, но лопух — слабая броня, а их взгляды прожигают насквозь.

Женщина скрещивает руки, зажав метлу под мышкой, и смотрит на меня сверху вниз:

— Джон Вей-как-там-тебя? Людоеды, говоришь? Тут только Скотти пончикоед, и то не опасный. Ты в Парадайзе, милок, в моём саду. И если тебя похитили, то похитители — те ещё идиоты, раз бросили голым мне под нос!

Скотти хмыкает, доедает пончик и вытирает жирные пальцы о штаны:

— Вей Лин — звучит как мастер кунг-фу из третьесортного боевика.

Хозяйка окидывает выжженный круг взглядом, будто прикидывает, сколько стоит новый газон:

— Так, Вей Лин, или как там тебя, вставай давай. Пойдёшь в дом, дам старый халат, а то сидишь тут, как Адам после изгнания. И объяснишь, что за чертовщина, пока я кофе варю. Шевелись!

Я сижу, сжимая лопух, как последнее доказательство своего достоинства:

— Цирк уехал — клоуны остались! Но раз я попал — то мне и исправлять, отработаю как скажете. Но обращаться к вам как? «Сержант с метлой»? А мастер кунг-фу с меня такой, как с того поваленного дуба балерина! — сплевываю гарь, дёргаюсь нервно, как дикобраз перед боем, киваю в сторону дерева. — Парадайз?.. Монтерей знаю… Кембрия знаю… Парадайз — не, не слышал…

А ведь реально не слышал, этого города в моём мире и на карте нет. А значит, я не только во времени переместился…

Женщина хмыкает, уголки губ дрожат — почти смеётся:

— Ого, да ты комик! «Сержант с метлой» мне нравится, можешь так и звать, но я Фанни Флауэрс, хозяйка этого цирка. А костёр — видать, происки кредиторов. Заплатить им, что ли? Только они обычно письма шлют, а не газоны поджигают. Вставай, клоун, халат ждёт!

Скотти хихикает, крошки пончика падают на траву:

— «Мужик с пончиком» — это я, Скотти. А «с дуба балерина» — сильно, надо запомнить. Ты точно не из Лос-Анджелеса? Там такие типы на каждом углу шатаются.

Фанни машет рукой, обрывая его:

— Хватит трепаться, Скотти. Джон, топай за мной. И не плюйся в моём саду, а то заставлю дыру закапывать!

Встаю на полусогнутых, лопух прикрывает стратегические места, ноги дрожат — от утреннего холода и от стыда. Плетусь за Фанни в дом, Скотти бредёт сзади, посмеиваясь. Захожу: пахнет свежесваренным кофе, старый диван в углу, на стене — выцветшая афиша балетной студии, буквы едва читаемы. Фанни швыряет мне мятый халат в цветочек — розовый, с потёртыми краями:

— Надевай, мастер кунг-фу. И рассказывай, что ты за тип и почему про Парадайз не слышал.

Я сажусь на диван. Цветочный халат жмёт в плечах, пахнет лавандой и старым шкафом. «Иногда, чтобы что-то спрятать, лучше положить на видное место» — думаю. Не рассказывать же им про сожженную биографию! Нервно ржу:

— Балетная школа… Серьёзно? Уж лучше бы в Шаолинь занесло!.. — делаю паузу, потом с кривой улыбкой:

— Я вообще романы пишу.

Стараюсь сидеть прямо, тяну спину, но лордоз выдаёт — сутулюсь, и стыд пробирает до костей.

Фанни ставит кружку кофе на стол с лёгким стуком, смотрит с прищуром:

— Ты что, сценарист какой-то? Или траву в моём саду покурил? Балетная школа — это тебе не Шаолинь, но дисциплина у нас железная. Садись прямо, а то дам пачку пачек для осанки, будешь как девчонки в студии!

Скотти плюхается рядом, уже с новым пончиком в руке:

— Но ты реально как из будущего — голый, с выжженным кругом. Может, Терминатор без пушки?

Вот чего я терпеть не могу — завышенных ожиданий. Если слухи поползут, тут такое начнётся!

Фанни перебивает, голос как щелчок:

— Скотти, заткнись. Джон Вей Лин, или как там, пей кофе и объясняй. Что ты забыл в Парадайзе? И не смей ржать, как лошадь, а то на подножный корм переведу!

Гляжу на Скотти:

— Я скорее анти-Терминатор. Вообще ни в одном глазу не герой. Верите в путешествия во времени? Я просто на зарядку сходил, роман дописал, и бухнулся в койку не сняв сапогов. А проснулся здесь! Если есть работа какая — я с радостью: был мебельщиком, с краской обращаться умею, и с компьютером. Но… Не помню больше ни черта! От балетной школы память отшибло.

Скотти хмыкает, но уже без подкола:

— Анти-Терминатор, значит? Круто, чувак, у нас как раз полки в студии шатаются, починишь.

Фанни ставит руки в боки, тень от неё падает на афишу:

— Путешествия во времени? Я верю в просроченные счета и в то, что мой газон кто-то спалил! Роман, говоришь? Про что хоть? Про балерин, небось, раз сюда занесло? И хватит ныть про шок — от балетной школы ещё никто не умирал, кроме моего банковского счёта. Работа, значит? Отлично, будешь мастером на все руки, пока не вспомнишь, как домой попасть. Скотти, найди ему шмотки, а то в этом халате он как пугало в цветнике!

Скотти встаёт, жуя:

— У меня джинсы где-то валялись, только с дыркой на колене. Идёт?

Улыбаюсь криво:

— Дырка? Да они как моя жизнь! С пивом покатит. А мне много и не нужно: матрасик, перекус да одеться во что. Роман? Вот чёрт! Помню я роман. «Балерина и дикобраз» называется. Там мужик с балериной и её сыном на великах гоняют. А на них бомбы падают. В 25-м году.

Скотти возвращается, кидает мне джинсы — мятые, с бахромой на колене:

— Как твоя жизнь, говоришь? Ну, тогда идеально. Пиво, кстати, в холодильнике, если Фанни разрешит. А бомбы — это круто, прям «Безумный Макс» на пуантах!

Фанни хмурится, но в глазах мелькают искры:

— Бомбы, велики, балерина? Ты точно сценарист, Джон Вей Лин. Это что, фантастика? Потому что в 13-м у нас тут только налоги падают. Ладно, матрасик дам, пожрать найдём, но пиво — после работы. У нас студия разваливается: полки кривые, краска облупилась. Покажешь, какой ты столяр, а там посмотрим, что с твоими «бомбами» делать.

Я ловлю джинсы — старые, с дыркой на колене, пахнут бензином и пончиками. Стыд чуть отпускает, словно дышать стало легче:

— Ага! Люблю фантастику. И пишу с детства. Только толку, продавать себя не научился. А налоги падающие, — вздыхаю облегчённо, — эт лучше, чем бомбы. Ну, начнём! Чё зря тянуть кота за хвост? Или чё у вас тут тянут? И дайте рубаху какую.

Выпрямляюсь, с пафосом Терминатора:

— Мне нужно моё место, полки и инструмент!

Фанни хмыкает, качает головой, будто я только что испортил ей настроение:

— Писатель-фантаст, который себя не продаёт? Ты явно не в Голливуд попал. Тут котов за хвост не тянут, а вот занавески в студии тянут — да так, что шурупы с мясом вываливаются. Рубаху дам, но если за бока стыдно, бери метлу — пять кило как рукой снимет!

Блин, думаю, если они все тут такие проницательные — то мне хана! Скотти ржёт, чуть не роняя пончик на пол:

— О, «мне нужна твоя одежда и мотоцикл»! Класс, чувак, ты прям Арнольд, только без мускулов и с лопухом! Всё найду, начинай хоть сейчас!

Встаю, джинсы сидят кривовато, но терпимо. Но работа — шанс отвлечься. Фанни швыряет фланелевую рубаху — красную, с кофейными пятнами, пахнет пылью и эспрессо:

— Надевай, Терминатор. Сарай вон там, студия за домом. Не спали больше ничего!

Думаю: «Ура! На улицу выйти можно, от ТЦК прятаться не надо! Вот только балетная студия… Ну, как-то выдержу.» Жму руку Скотти:

— Будем знакомы, — и, пока Фанни отвернулась, делаю карикатурный реверанс в её сторону, но теряю равновесие чуть не растянувшись на диване:

— Мне бы сначала полки глянуть. А плейера мп3 тут не завалялось? Я вообще меломан, а с музоном — как чёрт на стероидах!

Скотти хихикает:

— О, да ты весёлый! У меня старый iPod валялся. Там всякое — от Radiohead до саундтреков из «Матрицы». Подойдёт?

Киваю. Фанни оборачивается, ловит мой реверанс краем глаза и фыркает:

— Это что, поклон мне был, Вей Лин? Лучше кланяйся полкам, они в студии на соплях держатся. Ишь, «черт на стероидах»!

Скотти кивает, уходит за iPod и инструментом. Джинсы с дыркой, рубаха в пятнах — не Шаолинь, конечно, но жить можно.

3. Круговорот бобра

Захожу в балетный класс: зеркала от пола до потолка, паркет блестит, станки вдоль стен. И сразу три чувства вцепились в грудь, как старые долги:

как меня, пятилетнего, сдавали в балет и я стеснялся до слёз, пока не сбежал;

как в восемь смотрел фильм про балерину и влюбился в её лёгкость;

как потом сох по каждой балерине, что мелькала перед глазами.

Три жгута сжимают внутри: зависть к их грации, ненависть к своей неуклюжести, и крышеснос от их эротичности. Кулаки сжались сами:

— Много бы отдал, чтоб «Деревянного человека» неподалёку поставить! Сразу х2 к силе и скорости!

Оглядываю полки — шаткие, как моя уверенность. Всё что нужно — фиксирую. Иду по залу — паркет поскрипывает под ногами. Ловлю своё отражение в зеркале: рубаха в пятнах топорщится, джинсы с дыркой сидят не так, как мечталось. Бурчу:

— Пять кило на минус, плечи ниже держать, а то карикатурный какой-то.

Меняю осанку перед зеркалом, как актёр перед дублем: плечи вниз, спина ровнее. Встряхнулся, выдохнул. Дверь скрипит — входит Скотти с коробкой инструментов и старым iPod в руках:

— Шуруповерт, уголки, шурупы — всё, что нашёл. ДВП в сарае, пилка там же. iPod заряжен наполовину, включай свой режим! — ставит коробку на пол, ухмыляется, будто подбадривает.

Киваю. Шуруповёрт тяжёлый, но в руке лежит уверенно, как старый друг. Включаю «Eins, Zwei, Polizei» — ритм в наушниках задаёт пульс. Начинаю снимать полки — чуть неуклюже, но раскладываю их в ряд, как на конвейере. Поглядываю в зеркало: рубаха морщит бока, джинсы подчеркивают лишнее. Стыд за тело, старый спутник, щиплет под рёбрами, но музыка гонит вперёд. Складываю чтоб не путалось под ногами, и топаю в сарай за ДВП.

Выхожу из студии — солнце слепит, сад ещё пахнет гарью от моего «прилёта». Сарай в углу, дверь висит на ржавых петлях, скрипит, как предупреждение. Внутри — пыль оседает в лучах света, паутина в углах, старый верстак завален хламом. Лист ДВП прислонен к стене, рядом пилка — туповатая, зубья стёрты, но сойдёт.

Тяну ДВП, угол рвётся — «Чёрт!» — бормочу в наушниках. Слышу шаги — из-за угла выныривает девушка: гибкая, с дерзким взглядом. Ролики перекинуты через одно плечо, пуанты — через другое. Уверенная, как супермен в юбке. Козетт! — вспоминаю: знает все языки, танцует как богиня.

— Эй, ты кто? Новый уборщик? А чё в саду дырка выжженная? — тараторит она, голос как звонок в классе.

Я с ДВП в руках, наушники сползли на шею. Она смотрит, а я чувствую себя голым перед этой «суперменшей» — будто одним своим присутствием её оскверняю. Пилю дальше, спускаю один наушник:

— Привет. Я Джон, первый падаван ордена гвоздя и ножовки. На все руки доктор, но теперь, походу, и на всю голову. А задача моя — чтоб тебе полки на голову не падали, пока ты фуэте крутишь. Лист подержишь, раз зашла?

Козетт хмыкает, подходит ближе, щурясь, как кошка:

— Падаван, значит? Круто, орден гвоздя. Я Козетта, кстати. Дыра в саду — ты приземлился? Фанни уже весь дом на уши поставила.

Она ловко хватает край ДВП, держит ровно, будто это партнёр по па-де-де:

— Полки — это бич, они вечно падают и мне пируэты портят.

Пилю, Козетт стоит рядом — сильная, уверенная. Но меня кумарит не её уверенность, а тень тех мужиков, что будто маячат за её спиной и спрашивают: «А ты сколько раз подтянешься?» И мне хочется кричать: «Да, я слабак, и отъе******!» Но я ж понимаю, что это внутренний оценщик никак не заткнется. Но как его заткнуть — черт знает.

Лист почти распилен, пот стекает по виску. От «пируэта» глаз дёргается, в голове вспышка: Лена из «Балерины и дикобраза» 2.0. Такой ее себе и представлял, когда писал! Мысленно крещусь: «Пока футфетиш не показывает — бояться нечего.» Прячу эмоции, жму руку по-пацански, с придурковатой улыбкой:

— Приятно! — и принимаю вид безбашенный, будто всё по барабану. — В смысле на все руки мастер. Разнорабочий.

Пилка визжит, но лист готов. Забираю у Козетт свою половину, складываю всё аккуратно — движения рациональные, как броня от стеснения:

— В танце обычно мужчина в роли подставки, а сегодня ты мужику лист поддержала. Круговорот бобра в природе.

Козетт хохочет, хлопает ладонью по колену:

— Круговорот «бобра»?! Это пять! Ты прикольный, Джон. Чини, а то у нас тут всё на соплях держится. И я не подставка, я вообще-то звезда класса, но лист подержать — без проблем! — она хлопает меня по плечу, как кореш:

— Фанни сказала, ты «Танец с факелами рабынь» разучивал.

Она плетётся следом, любопытная. Иду к студии:

— Ты гетрами слушаешь? Я сказал, что в танце — мужику делать нечего, его место на ринге. Для демонстрации женской красоты танец создан.

Козетт останавливается, наклоняет голову, будто взвешивает мои слова:

— Гетрами слушаю? Джон, танец — это не только про красоту, это и про силу. Мужчина в танце не хуже выражается. А ринг — это твой сарай, небось? Но если хочешь, могу тебе и тут фуэте показать!

«Изыди! Изыди сотона! Аццкий сотона!» — бормочу про себя, пока гормон играет.

Открываю ей дверь в студию, ладонью прикрываю торчащий гвоздь, чтоб не зацепилась. Козетт дёргается от неожиданности — гвоздь впивается мне в руку, мелочь:

— А ты представь: приходишь домой вечером с… пробежки. Роман дописываешь, кино досматриваешь. И в койку. А утром вместо своей койки просыпаешься чёрт знает где, посреди огненного круга, будто тебя в жертву принести хотят в чём мать родила. Как не обделался — сам не пойму. А Скотти ржёт: «Терминатор хренов!» Да где ж вы видели терминатора, который чуть не обделался? Кто меня сюда притащил — тот и газон спалил. А вообще забросать землёй надо, а то вопросов много задают.

Козетт смотрит на меня большими глазами:

— А с гвоздём — ты чё, рыцарь теперь? — замечает каплю крови, хмыкает. — Слушай, а ты реально как из кино. Огненный круг, голый, пробежка… Это что, твой роман такой был? Про балерин и жертвоприношения? Я бы почитала!

Мы снова в студии, ДВП в руках, гвоздь щиплет ладонь, но я держу режим другана — безбашенный и чуть придурковатый. Козетт стоит рядом, любопытство в глазах горит ярче ламп над зеркалами. Полки ждут, музыка гудит в одном наушнике. Сам себя успокаиваю: «Бояться нечего, пока я в неё не влюбился. Но я ж в своём уме, она мне в дочери годится! А неудобств не чувствую, пока она свои балетные па не начнёт.»

На автомате наклеиваю пластырь. Врубаю ASOT, транс пульсирует, «тыц-тыц» заполняет студию, Козетт слышит и невольно притопывает. В ритме, шурупы на место, ДВП сзади полок пришиваю, чтоб не прогибались, развешиваю. Говорю, не отрываясь от дела:

— Роман — Спокойно, мечтательно, с паузами на шурупы: — Это история о встрече двух миров… … А про партнёров — ты ничё такого не думай, мне бы их гибкость. Я завидую просто.

Понятное дело завидую, и особенно остро — сейчас! Ведь деревянный как буратин, а акробатику делать хочется, там сальто, удары высокие с разворотов, как в кино, но хрен там! Блин, каждая секунда с ней — это гимн моей никчемности!

Козетт садится на пол, ролики кладёт рядом, слушает, подперев подбородок:

— Вау, Джон, это прям поэзия! «Грация и колючки» — звучит, как наш класс против Скотти с его пончиками. Ты реально это написал? Про песок и музыку — это красиво, я бы станцевала. А партнёры — да ладно, завидуешь? У тебя вон шуруповёрт как танцует, тоже гибкость! — она хихикает, но смотрит с интересом. — А финал какой? Они вместе остались или разбежались?

Я заканчиваю полки — ровные, крепкие, ДВП держит, как надо. ASOT гудит в ушах. Но её вопрос будит бурю — финал романа. И мой финал. Транс в наушниках сбивается с ритма сердца, шуруповёрт замирает в руке:

— Герой пошёл дальше. Но я бы такое чудо, как автор, не отпустил.

Собираю инструмент в коробку, металл звякает о металл, как запчасти моей души:

— Я за лопатой, следы терминаторов ликвидировать. У вас скоро занятия, а мне Фанни новую задачу поставит.

Козетт встаёт, подхватывает ролики, улыбается — уже не просто любопытство, а что-то тёплое в глазах:

— Герой ушёл, а автор бы остался? Интересно… Ты прям философ, Джон! «Чудо» — это про балерину, да? Круто, что ты так видишь. Терминаторов лопатой? Это пять, но да, сейчас репетиция. Фанни тебя точно загрузит, она такая. Но ты не такой, как Скотти с его пончиками!

Она уходит к зеркалам, начинает разминаться — плие, батманы, адажио, гранд батманы, и наконец растяжка. Чётко, чувственно, линии тела режут воздух. Лена 2.0 вживую! Я выхожу из студии, коробка с инструментом в руках — её нога взлетает, грация бьёт в глаза, как удар по «деревянному человеку».

— Факенщет!

Коробка выскальзывает, шуруповёрт гремит по паркету. Надо ж так проколоться! Спасать реноме срочно! Оборачиваюсь к ней:

— Ты Скотти не обижай, каждый человек прикольный. Просто одни все на виду, а до других достучаться надо. Всё, за лопатой.

И мысль: «Ага! Чтоб себя заживо похоронить нахрен! Ведь мне не все балерины нравятся. А только с определёнными пропорциями. Как оказалось.»

Козетт замечает, хихикает — нога вытянута, как струна:

— Ой, Джон, ты чего? Испугался ноги? Скотти не обижу, он свой. А ты прав — до каждого достучаться надо, как до тебя с твоими «терминаторами». Удачи с лопатой, не закопайся там!

«Блин, и как она знает, о чём я думаю?!»

Поднимаю коробку, шуруповёрт звякает, и ходу! Её пропорции идеальны — гормон играет, как перед ударом. В сарае беру лопату — ржавую, но острую, как старый клинок.

Затем к выжженному кругу в саду: солнце печёт, запах гари ещё витает. Врубаю «Раммштайн». «Du Hast» гремит в наушниках, ритм молотит в груди. Лопата в руках, земля летит, пот заливает глаза, рубаха липнет к бокам, но я в деле — рационально, яростно, как чёрт на стероидах. Лопата вместо «деревянного» — не айс, но лучше, чем ничего. Закончил — грядка ровная, гарь засыпана, буря стихла. Ни следа «терминаторов». Вот бы так же просто с остальным разобраться!

4. И Буги-вуги!

Слышу шаги — Фанни выходит из дома, видит грядку, замирает:

— Ну ты даёшь, Вей Лин! Это что, теперь клумба? Ладно, заходи, кофе остыл. И штаны смени, а то как бомж с огорода!

Я потный, с лопатой, земля на кроссовках:

— Момент! Только лопату на родину верну.

По дороге захожу в летний душ за домом — ржавая кабинка скрипит, вода ледяная, бодрит. Скотти оставил запасные штаны — простые, без дырок, но мятые.

Фанни наливает кофе с ноткой корицы. Скотти сидит с новым пончиком, крошки на столе.

— Ну что, огородник, приоделся? Садись, а то остынет опять, — бурчит Фанни, ставя кружку.

— Спасибо, хозяйка. Я вообще больше по чаю, но от кофейка не откажусь.

Фанни хмыкает, скрестив руки:

— Хозяйка, значит? Ну ладно, пей, чайный ты мой. Только не жди, что я тебе заварку с ромашкой побегу искать. И мокрый ты, как утка после дождя, вытирайся, а то диван мне замочишь!

Скотти шлёпает ладонью по столу, чуть не роняя пончик:

— Денёк что надо! Ты газон закопал, полки починил — прям герой дня. Как тебе Парадайз?

Тёплый пар греет моё лицо:

— Прикольное место. Океан бы увидеть! — закидываю голову мечтательно.

Пью медленно, смакую, кайф ловлю, улыбаюсь:

— Легче стало деду, перестал дышать! Господин сержант, приказы?

Скотти хихикает, жуя:

— Океан? Это тебе к пирсу надо, минут двадцать пешком. Там волны, чайки — прям как в кино. А ты, смотрю, расслабился, дед! Кофе зашёл?

Уголки губ Фанни дрожат от улыбки, но голос строгий:

— Господин сержант, значит? В студии занавески на ладан дышат, шурупы повылетали. Козетт опять будет ныть, что ей шпагат портят. И не смей мне тут «дедом» разлёживаться, шевели костями!

Кофе греет ладони, корица на языке, внутри спокойно.

— Мадам — понял, принял! … ээ… А она что, на занавесках танцует? Как эти в «The Gymnast» 2006 на ткани? — ухмыляюсь, представляя Козетт в воздушных пируэтах.

Скотти чуть не давится пончиком:

— Бро, ты сделал мой день! На ткани, это ж Цирк дю Солей! Нет, чувак, занавески просто падают, шурупы старые, и Козетт мешают. Но теперь я хочу это увидеть!

Фанни хмыкает, глаза блестят:

— Ты откуда такие фильмы знаешь, Вей Лин? Шоу на ткани? Если Козетт туда полезет, я тебя лично за уши повешу на эти карнизы! Так что шевелись, мастер на все руки!

Кофе допит, корица ещё на языке, занавески ждут. Бросаю Фанни:

— А я много фильмов знаю. Вот только они меня — нет.

«Чёрт бы побрал Козетт с её пропорциями!» Вхожу в студию — занавески висят криво, шурупы торчат, паркет поскрипывает. Пока пусто, но скоро тут будут балерины.

Размышляю: «Вот это стыд за тело у меня… А он что, всегда? И понимаю, что нет! А только тогда, когда о конкуренции речь! Что ли я тут конкурировать собрался? Та вроде нет. И чего я парюсь? А ровно ходить мне и самому прикольно, спина меньше болит.» Внутри что-то щёлкает — стыд отступает, как отмашка: «Хватит.»

«Elvenpath» от Nightwish гудит в ушах — эпичный металл задаёт ритм. Подкручиваю болты на карнизах — занавески перестают висеть на соплях. Их, похоже, лет сто не подтягивали! Киваю в такт музыке, кайф ловлю — занавески выравниваются.

Слышу шаги девчонок, сваливаю через второй выход. Инструмент на место — порядок прежде всего! Возвращаюсь в дом:

— Бро! Музон что надо! Только я бы подновил репертуар, комп нужен.

Присаживаюсь, рубаха высохла, кофе ещё греет внутри.

-Фанни оборачивается, глаза прищурены:

— Сейчас пойду их строить. А ты мастер не только гвоздей, но и острот.

Скотти отбивает пятюню, ухмыляется, крошки на подбородке:

— Комп есть, у Мишель в комнате, но она его никому не даёт — говорит, там её «секреты». Под событие, говоришь? А подбери-ка мне что-нибудь под «поход за пончиками», а то я с утра на старом плейлисте сижу!

— Так это легко, бро! Красные Элвисы! «Boogie On The Beach»! — Хватаю воображаемый микрофон: — И буги-вуги! … Секреты? Ну, я в чужие секреты не лезу. И спит она небось до обеда.

Скотти ржёт, хлопает по колену, пончик дрожит в руке:

— Это прям мой вайб — пончики, песок, буги-вуги! Ща бы iPod зарядить. А Мишель — до обеда дрыхнет, особенно после Годо. Но комп её — это крепость, даже я туда не суюсь.

Сижу, диван прогибается, настроение лёгкое. Откидываюсь назад, эпично, с пафосом:

— Вырвать Мишель из лап Морфея… — делаю театральную паузу. Годо — я сразу вспомнил этого океанолога. — А где сам герой дня? Ночи, то есть? Мож я с ним проще про комп добазарюсь?

Фанни качает головой:

— Да она там не с Морфеем, а с похмельем! Герой ночи, ха! Он, небось, давно слинял, пока я тут кофе варю. А ты то терминаторов закапываешь, то Мишель будить собрался!

Скотти хихикает, доедает пончик:

— Годо? Да он сбежал, как только Фанни его застукала. Его тут нет, а ты — есть!

Сижу, ухмыляюсь:

— Мишель возбудить! Хехе, — по-стариковски качаю головой. — Не, это чисто ведьмацкий контракт, а я человек скромный, так, побелить-покрасить… Слинял он. А как же дождаться пробуждения любимой, принести кофе в постель? Измельчал нынче романтик, эхе-хе!

Ставлю iPod на зарядку, шнур звякает о стол:

— А тебе под какую тему музон? Или на мой вкус? Но я гурман тот ещё, как накачаю — так будешь полдня делать зарядку, не остановишься!

Фанни вытирает руки о фартук:

— Возбудить? Дон Жуан с шуруповёртом хренов! Годо чтоб кофе в постель? Да он, небось, уже в соседнем штате, пока Мишель храпит. Скромный он, говоришь? Ну, тогда тебе к нам в подвал — там краска старая, стены облупились. Вот и побелишь!

Сам нарвался, думаю. Но чем больше работы — тем меньше ненужных контактов.

Скотти ржёт, хлопает по дивану:

— Бро, «ведьмацкий контракт» — это пять! Годо — романтик? Ха, он романтик, пока Фанни метлу не достала. Музон на твой вкус, лишь бы не балетные вальсы, а то я засну с пончиком в руке. Ну, если заставишь меня бегать — ты бог!

Прислоняюсь к стене:

— Для зарядки музыки мало. Нужен ещё один секретный ингредиент! Но мой тебе вряд ли подойдёт, придётся свой найти. Заставлять не буду, а заинтересовать — попробую. Завтра с утра бежим!

Фанни роется в шкафу, голос приглушён:

— Может, тебе Козетт в подвал позвать, чтоб вдохновила? — хмыкает, но в глазах искры.

Скотти чуть не падает с дивана, ржёт, хлопая себя по бедру:

— Козетт в подвале — это шоу, как ты с ней краску мешаешь под «Раммштайн»! Секретный ингредиент? Заинтриговал! Бежим? Ну… если ты мне плейлист забабахаешь.

5. В клещах изящества и быта

Иду к сараю, ветер тянет солёный запах моря, ржавые петли скрипят. Респиратор, пыльный, как мумия, лежит под старой банкой краски. «Сойдёт,» — бормочу, стряхивая паутину. Чищу его — пыль летит в лицо, но фильтры целые. Нашёл банку с краской — нитро, повезло, кисточки и ёмкости в углу.

— Готов приступать, бро! А фронт работ покажешь? Или красить от забора до обеда? — ухмыляюсь, стряхивая пыль с рубахи.

Скотти сидит на крыльце, допивает кофе, кружка звякает о перила:

— Да ты спецназ малярный! Фронт работ? Подвал, чувак, Фанни уже дверь открыла. Там стены — как после ядерки, облупились все. «От забора до обеда» — круто сказал. Идём, покажу!

Он встаёт, ведёт к задней части дома. Дверь в подвал скрипит, как старый сундук, внутри — сырость, запах плесени бьёт в нос, стены в пятнах и трещинах, как шкура динозавра. Чую плесень — нос морщится, но респиратор наготове. Открываю узкое окошко под потолком — воздух тянет слабо, но дышать легче:

— Дааа. Этот подвальчик требует любви. Но тут прелюдия нужна, без обработки никак. За три дня сделаем. Что скажешь?

Скотти смотрит на стены, чешет затылок, пончик в кармане топорщится:

— Ты прям строительный гуру! Плесень — да, воняет, как мой старый кроссовок. В сарае антисептик видел. Распылитель и наждак — надо глянуть. Фанни обрадуется, но если скажу, что три дня — она меня с пончиками в этот подвал запрёт. Начнём с грибка, а там решим?

Натягиваю тряпку как косынку — пот не должен лезть в глаза, респиратор потуже, перчатки рваные нашёл в углу, широкий острый шпатель беру в руки. Начинаю сдирать краску — висит клочьями, отваливается, как шелуха. Двигаясь от ног, справа налево, слева направо, размашисто, как коса — корпус в деле. Краска летит, шуршит по полу, пыль оседает, плесень воняет, но маска держит удар. Я в ритме, только без музыки, дыхание ровное, шпатель — продолжение руки.

Скотти смотрит с лестницы, глаза круглые, как пончики:

— Бро, а ты точно не из Шаолиня сбежал?

Шпатель лязгает по стенам, дышу через маску, голос приглушён:

— Тёмную сторону стройки недооценил ты! — ржу, звук гудит в респираторе. — А жидкость нашёл? И что с распылителем?

Скотти отшатывается, машет пончиком, чуть не роняет:

— Бро, ты прям Вейдер-прораб! Жидкость — в сарае, воняет, как дьявол, но плесень убьёт. Распылитель — древний как мамонт, но живой. Ща принесу!

Скотти уходит, я заканчиваю обдирать — стены голые, плесень чёрными пятнами, как карта сокровищ, бетон шершавый, как наждак. Слышу шаги сверху — не Скотти, легкие, быстрые. Козетт спускается по лестнице: трико обтягивает, волосы в пучке, грация бьёт в глаза, как солнечный зайчик.

— Джон, ты тут? А что за запах? Ты химическую войну устроил?

Хихикает, смотрит с любопытством, делает шаг ближе и — растяжку невзначай: ножка к перилам, носочек тянет, пропорции идеальные. Да чтоб тебя! Её гибкость бьёт в нервы, огонь внутри вспыхивает — не стыд, а чистый тестостерон. Кладу руку на нижний даньтянь, как бы невзначай, стабилизирую дыхание — вдох-выдох, ровнее. В другой руке шпатель:

— А тебе кто разрешал здесь без намордника выступать? Хочешь проблемы с лёгкими, пока я тут борюсь за ваше здоровье, не щадя живота своего? — Посмеиваюсь, дёргаю плечами, будто комары обсели, — и ноги сюда не клади — хрен отмоешь потом… — Потом спокойно, обе руки на шпатель: — Фанни тебя прислала? — И снова как коса: шух! хух! вправо-влево, краска летит, корпус работает, ушу в каждом рывке.

Козетт опускает ногу, хихикает:

— Точно Шаолиньский прораб! Я думала, ты тут стены ломаешь, а ты за здоровье борешься. Живот — это от плесени или от нервов? — подмигивает, делает шаг ближе, наклоняется, поправляя шнурок на пуантах — Линии тела как вызов. — Занавески ты спас. А ты в этом респираторе — прям ниндзя! — ржёт, выпрямляется, руки на бока.

Огонь горит — не стыд, а эротика, мать её! Провокация ходячая. Думаю: «Это правда, она меня ахрененно заряжает! Всю жизнь этого состояния стеснялся. А лучший способ спрятать — положить на видное место. Теперь тактика меняется. Я — открытая книга! Иначе крышу снесёт.»

— С таким топливом, как местные девчонки, можно горы свернуть. Помнишь, как Челентано дрова рубил? — ухмыляюсь. — Отож!

Отбрасываю шпатель нервно — он, чёрт возьми, втыкается в доску, как сюрикен! Сам офигел, но виду не подаю, продолжаю:

— В подвале она меня спалила! Хочешь об этом поговорить? — с тоном психолога, снимаю респиратор, вытираю пот рукавом.

Козетт глаза круглые, потом ржёт:

— Ну, ты прям топливо нашёл — мы, значит, твои батарейки? — подходит ближе, делает лёгкий пируэт, руки в боки, пропорции бьют в глаза. — Я тебя спалила? Ой, Джон, это ты меня сейчас поджёг — шпатель в доске, как в кино! Откуда такие фокусы?

Чую плесень, она лезет в нос, смеюсь:

— Выйдем, а то будешь меня наверх на себе тащить, аллергик с детства. Фокусы в больничке выучил, пока с астмой валялся. — Думаю: «Её огонь опасен, надо сыграть в слабака. Ага! Вот когда я слабака включаю — когда балерина нравится!»

Добавляю:

— Стены ободрал, теперь прыскать надо, а Скотти чёрт знает где со своим самоваром.

Козетт хмыкает, отходит к лестнице:

— Аллергик? Ой, Джон, ты прям слабак на миллион! Тащить тебя? Да я тебя и в гранд-жете не обгоню, даже если задохнёшься! — ржёт, но идёт наверх, грация в каждом шаге, оборачивается: — Больничка, фокусы? Ну, ты явно там не просто шпатели кидал! — подмигивает.

Ох уж эта чертовка! Триггер на миллион. Выходим — свежий воздух бьет в лицо, как струя из душа. Козетт рядом — снова тянется, нога к забору, как вызов. Её растяжка рвёт крышу, прокашливаюсь:

— Козетт, тебе зала мало? И что вы все с этим ниндзя-терминатором? Я может тут со стыда сгораю — это правда, щеки горят, — прикинь, лежишь ты голый в незнакомом дворе… — Думаю: «Чёрт бы тебя, грациозная стерва.» — Сори, мне в уборную.

Ныряю за угол. Падаю на кулаки — 20, 30, 40 отжиманий, руки дрожат, дышу как паровоз, хрипы от плесени откашливаются, тестостерон уходит в землю, пот капает на траву. «Фууух! Только б эта звезда за мной не потащилась!» — вытираю лоб рукавом, встаю, ноги гудят.

И тут — шаги. Не Козетт. Высокая, сонная, и как бы намеренно сутулится. В халате, растрёпанные волосы, кружка кофе в руке. Видит меня — потного:

— Ого, это чё, утренний ритуал? Ты кто вообще? Новый садовник или качок из подвала? — хмыкает, сарказм острый, глаза щурятся, голос чуть хриплый от сна.

Она не знает про Козетт, но я в клещах. Ёхан драный!

— Сори! Я Джон, — напускаю виноватый вид, как будто застукали за чем-то неловким. — Думал, это Скотти со своим бурбулятором. Ритуал? Не, скорее акт освобождения от излишек жидкости. В лёгких. Надышался в подвале плесени, аллергия.

Мишель отпивает кофе, смотрит поверх кружки, брови чуть вверх:

— Джон, значит? Ну, привет. Скотти с бурбулятором — это было бы шоу. Я Мишель. Ты, драма-квин с аллергией, а че в подвале делал? Фанни тебя туда засунула, или сам решил плесенью накуриться? — ухмыляется, делает шаг ближе, халат чуть распахнулся. Но что-то в её небрежности бьёт по нервам — спокойно, глубоко, как бас в наушниках.

Стою, потный, руки в пыли. Думаю: «Здесь другое. В быту она Годзилла, а не балерина. Но если б не сутулилась или начала при мне танцевать — взрыв мозга: опыт ‘завести мужика’ у неё больше, чем у Козетт, и она это делает осознанно. По местам, мои тараканы! Маневр уклонения!» Показываю поцарапанные кулаки:

— В подвале фэншуй наводил, потому что там конь не валялся, а девчонки сверху уже видно под кайфом.

Не замечаю, как ногой поддеваю черенок — ловлю неуклюже, ставлю к стене, рука дрожит от усталости, но лучше, чем от страсти. Мишель смотрит, кофе в руке. Ну я ж не Дюк Нюкем, чтоб заблудиться в четырёх сиськах!

Мишель чуть не роняет кружку, ржёт:

— Не знаю, за чем я тебя застукала, но теперь черти чё буду подозревать — кулаки в пыли, глаза бегают! — делает шаг ближе, халат колышется, ставит ногу на ящик рядом, поправляет шнурок тапка — не танец, но движение плавное, с намёком, опыт в каждом изгибе. — Фэншуй в подвале? Девчонки, значит, тебе обязаны? А я думала, ты просто качок, который от Годо прячется. Или от меня? — ухмыляется, глаза блестят.

Прожигаю её ногу взглядом, как лазером:

— А что, Годо работу не доделал, что ты на всех подряд с таким тапочком выходишь? — Думаю: «Чёрт, там Козетт ждёт, а я тут лясы точу. А может, и не ждёт, но и бежать не комильфо. А тут что ловить, она ж с Годо? А я что, решил их всех охмурить? Ёкарный бабай, так ведь нет! Они первые начали. К дьяволу!» Добавляю:

— Мишель, поза улёт, но салфеток нет с собой. Слушай меня здесь. Дело есть. Мы завтра с братом твоим на пробежку, а мне надо треками подзакинуться. Уступишь комп с нетом поближе к вечеру? Если да — то я твой джинн из бутылки, проси чего хочешь!

Мишель убирает ногу с ящика, глаза блестят:

— Годо работу не доделал? О, Джон, ты прям в точку! Этот герой слинял, оставив меня с кофе и тапочками. А ты, смотрю, работу доделать хочешь? — ржёт, поправляет халат медленно, как будто дразнит. — Поза улёт? Спасибо, я старалась. Комп? Хм, мой драгоценный сундук с секретами… Ладно, ближе к вечеру, но с уговором: ты мне подберёшь саундтрек для «утра после Годо», а то я в депрессии. И бутылка — это что, взятка? Ну, тогда виски, и чтоб без пончиков Скотти!

Рука ещё дрожит, её сарказм и движения — не Козетт, но опасно. Тараканы шевелятся: «Охмурить всех? Или просто выжить?»

— Да, джинн из бутылки, на одно желание. Но ты не разобрала, и спросила. Я легко отделался. Исполняю. Утро после Годо… ATB — «Everything Is Wrong»! Немного надежды, немножко грусти и незавершенности. А насчет виски — я сюда без штанов прибыл, надо подумать. Адью, отчаянная, — подмигиваю, — до вечера!

Мишель хохочет, чуть не расплескивает кофе:

— Джинн из бутылки? Ой, Джон, я тебя сейчас обратно засуну и лампу потру! ATB — да ты прям меломан с душой, угадал мой вайб. Без штанов прибыл? Ну, это уже твоя легенда, голый ниндзя! Ладно, до вечера, джинн, притащишь виски — прощу тебе тапочки, — подмигивает в ответ, разворачивается, халат колышется, уходит в дом, оставляя шлейф сарказма и кофе.

Рука успокоилась, внутри — что-то тёплое, азартное. Тараканы притихли, отжимания сделали своё.

Иду искать Скотти с его «бурбулятором». Прохожу мимо входа в студию, где стояла Козетт. Она ещё там — в трико, растягивается у забора, нога выше головы, линии тела как струны.

— Козетт, нефиг прогуливать, дуй на занятия! — подмигиваю хитро, как старший брат, который всё знает. Огонь внутри шевелится — не стыд, а заряд, её пропорции бьют в нервы, но Мишель будто заземлила этот взрыв, перевела в другой ток. «Выходит, чем больше выбор — тем слабей мандраж?»

Козетт опускает ногу, ухмыляется:

— Да, мой надзиратель! — подмигивает в ответ, хватает ролики, делает лёгкий пируэт и уходит в студию, бросив через плечо: — Не задохнись там, герой!

6. Медленно спустимся с холма

Скотти у сарая ковыряется с распылителем, рядом банка антисептика, крышка в пыли.

— Бро, вот он, бурбулятор! Чуть не помер, пока тащил — тяжёлый, зараза. Готов? — протягивает распылитель, жуёт очередной пончик, крошки на рубахе.

— Пока ты искал, меня чуть не разорвали. Сеструху твою видел. Комп — вечером. Слушай, она со всеми флиртует, или Годо не справляется? — ухмыляюсь, проверяю «бурбулятор» — шланг целый, сопло пшикает.

Скотти вытирает крошки с подбородка:

— Разорвали? Ты про Мишель и Козетт? Обе могут, но по-разному! Флиртует? Она как кошка — с кем хочет, с тем играет. Годо тут ни при чём, он просто её последний трофей. А ты, смотрю, попал под раздачу?

Запах антисептика режет нос. Мишель — флирт-машина? Но я ее не такой представлял…

— А я думал, это она его трофей… Хм. Как причудливо тасуется колода. Теряю форму! Ладно, проехали!

Хватаю распылитель, Скотти тащит банку, вместе волочём эту хрень в подвал:

— Слушай, я ж вам типа неудобство причинил, мне вряд ли за работу заплатят. А на вечер нужна бутылка. Бар у вас далеко?

Скотти пыхтит, ставит банку в подвале, пот на лбу:

— Бро, Мишель — охотница, а Годо — её дичь, зуб даю! Ты вкалываешь — я б на твоём месте уже сдох, а ты ещё шутишь. Бутылка? Бар минут пятнадцать пешком, «Rusty Anchor» зовётся. Бармен — Тони.

Надеваю респиратор потуже, запах химии уже в горле:

— А теперь выйди, бро, а то противогаз один.

Скотти кивает и выбегает наверх.

Задуваю стены — распылитель шипит, антисептик ложится ровно, как туман. Двигаюсь на расслабоне, будто огород со шланга поливаю. Стены блестят влагой, плесень тонет в химии, подвал оживает. За час всё готово — руки устали, но внутри кайф. Выползаю, снимаю намордник, пыль оседает, руки пахнут химией, внутри спокойно.

Нахожу старую бумажку и карандаш, царапаю: «До завтра не входить. Дезинфекция.» Цепляю на дверь — держится криво, но сойдёт. Смахиваю пот рукавом, иду в бар.

Парадайз после обеда — улочки тихие, запах моря ближе, чайки орут над крышами. Бар на углу — вывеска ржавая, «Rusty Anchor», внутри гудят голоса, пахнет пивом и жареной рыбой. Здоровяк бармен протирает стойку:

— Чё надо? — бурчит, глядя на мои мятые штаны и рубаху в пятнах.

Подхожу к стойке, ставлю локти:

— Привет! Я Джон. Мне нужен Тони.

Бармен поднимает взгляд от тряпки:

— Джон, значит? Поздравляю, ты меня нашёл. Чё притащился? Милостыню просить? Или работу ищешь? — ухмыляется, но глаза прищурены, оценивает.

— Так чтоб постоянно — нет, работы хватает. Да деньги по дороге украли, а надо хорошего человека отблагодарить. Я видел ящики во дворе? Могу помочь с ними. Возьму товаром.

Тони хмыкает, откладывает тряпку:

— Ящики во дворе — да, их тягать некому, руки отваливаются. Поможешь — дам бутылку, но не дрянь, а нормальный виски, «Jack» пойдёт? Два часа таскаешь, и забирай. Только не надорвись, а то будешь тут вместо бочки лежать!

— Базара нет. Перчатки даёшь — я в деле.

Тони ухмыляется, роется под стойкой:

— Перчатки? Ну ты деловой, Джон! Держи, — кидает пару старых рабочих перчаток, потёртых, но крепких. — Двор там, — машет рукой на заднюю дверь, возвращается к стойке.

Выхожу — ящики штабелями, пиво, виски, пыльные, тяжёлые, как мешки с цементом. Начинаю таскать — от двора к складу. Спиной поднимаю, работаю корпусом. Пот течёт, но я в ритме, каждый шаг чувствую, будто в воде двигаюсь — без суеты, ни одной бутылки не разбил. Два часа с небольшим — руки гудят, спина ноет. Напоследок беру метлу — пыль, окурки, порядок. Двор чист, ящики в складе, я доволен.

Тони смотрит с удивлением:

— Ну ты даёшь, Джон! Не только перетаскал, но и прибрался? Держи свой «Jack», — ставит бутылку виски на стойку, хлопает по плечу. — Ещё вопросы, или побежишь свою Мишель поить?

Да что блин за деревня, все про всех всё знают!

— А кто тебе про Мишель сказал? Её все гости города напоить пытаются? Или у меня на морде написано, что я потенциальный кандидат «в жертвы»? А про «побегу» анекдот есть: молодой и старый бык на холме. Знаешь?

Тони хохочет, хлопает ладонью по стойке:

— Про Мишель? Да слухи, Джон, слухи! В Парадайзе все знают, что она — местная звезда с сарказмом, каждый второй ей что-то тащит. На морде у тебя не написано, но глаза блестят, когда про неё говоришь — выдал себя, кандидат! Анекдот? Давай, я только про быков и коров с понедельника не слышал!

Отставляю «Jack», сажусь, принимаю позу рассказчика, с выражением:

— Молодой бык топчется на холме, и старого подначивает: «Вот, смотри, тёлки, тёлочки! Сколько их! Давай побежим, и вон той вдуем, пока не сбежала!» Старый бык: «Ждём.» Молодой: «Ну вон, смотри, какую ещё привели! Давай, теперь нас два, их две, давай!» Старый бык: «Ждём!» Тут ещё десяток пастись привели. Молодой бык слюни пускает, офигел, слова сказать не может! Старый: «А вот теперь — мы медленно спустимся с холма, и поимеем всё стадо!»

Тони сначала кривится, потом ржёт, чуть не роняет стакан:

— Джон, ты меня добил! «Медленно спустимся» — это прям философия жизни! Молодой бык — это ты с бутылкой, а старый — я за стойкой, да? Класс, чувак, теперь я этот анекдот всем тут пересказывать буду! Так ты с Мишель тоже «ждёшь», или уже спускаешься с холма?

Машу рукой, с улыбкой кота, объевшегося сметаны:

— Спешка, бро, нужна только в трёх случаях: при ловле блох, при работе с алебастром, чтоб не застыл, и когда спишь с чужой женой, чтоб муж не застукал.

Тони хохочет, хлопает по стойке:

— Алебастр и чужая жена — это прям в рамку и на стену! Ловля блох — у нас тут кот барный, он оценит. Так ты, значит, не молодой бык, а кот со сметаной? С Мишель тогда не спеши, а то Годо вернётся и застукает!

Ухмылка гаснет, с ноткой меланхолии:

— А знаешь, у самурая нет цели. Есть только путь. Бывай.

Забираю «Jack», жму руку Тони, и ухожу. Дверь бара скрипит за спиной.

Тони смотрит вслед, качает головой:

— Ну, пути тебе, Джон! — кричит вдогонку, но я уже на улице.

Солнце клонится к закату, ветер несёт солёный запах моря. «Jack» в руке, шаги по гравию, меланхолия смешивается с азартом. Тело гудит, ноги еле тянут, но внутри — радость, как у ребёнка: «Без „бусиков“ и бомб — кайф! Рядом не море, а целый океан! Я в моменте! И даже если я самый закомплексованный чувак на Земле, у которого от фотки балерины стояк, а от живой — мандраж, оно того стоило. Эх, дядька в белом! Не знаю как за балерин, но за это — точно спасибо!» — улыбаюсь, меланхолия уходит, азарт и свобода берут верх.

Дохожу до особняка Фанни — солнце почти село, дом тёплый, свет в окнах. Запах жареного бекона тянет ноздри.

Осталвяю «Jack Daniel’s» у гостевого домика Мишель — свет горит, она там. Цепляю записку: «Я вернусь.» Бумажка мятая, карандаш стёртый, но сойдёт. Бутылка стоит у порога — самая необычная в жизни Мишель, это точно. А я люблю создавать необычное.

7. Шпатель встрял удачно

Вечер. Запах кофе густой разливается по дому, бекон шипит на сковороде, Скотти развалился на диване, Фанни у плиты.

— Ну что, Вей Лин, подвал скорее жив, чем мертв? — бурчит не оборачиваясь, ложка в руке звякает о кастрюлю.

— Готовим стены. Красить только после грунта, иначе будет «хотели как лучше, а получилось как всегда». Бро! Завтра с утра бежим, в 8 жду.

Фанни оборачивается, брови вверх:

— Как всегда? Вей Лин, мастер поговорок! Смотри, чтоб девчонки не нанюхались, а то их домашние мне мозг вынесут, как после Мишель и ее баллончика.

Скотти привычно отбивает пятюню, чуть не роняет пончик:

— Бро, в 8? Это ж рано! Ладно, только плейлист забабахай, а то я сдохну на первом шаге.

— Как день прошёл, Фанни? Моя бурная деятельность, не повлияла на учебный процесс? И зачем вы отправляли ко мне в подвал Козетт? — брови вверх, будто реально в шоке.

Фанни удивленно, мешает бекон на сковороде:

— Как мои дела ты здесь первый спросил… Надо же!.. Девчонки пируэты крутили… — И уже ехидно — Козетт в подвале? Эта любопытная кошка сама туда влезла — небось, тебя проверить!

Скотти хихикает с дивана:

— Бро, Козетт везде нос сует! Может, она тебя за ниндзя приняла, раз ты там шпатели в стены кидаешь?

Ухмыляюсь с ноткой неловкости:

— Уупссс… — делаю глаза круглые. — Неудачно получилось. Точнее, шпатель встрял удачно, хоть и случайно. А вот от меня теперь будут ждать чёрт знает чего, а это уже не удачно! У неё что, ниндзяфилия? А если она всему городу расскажет? Хорошо, что в Парадайзе каратистов нет. А то пришли бы уже меня проверять, чей бокс круче.

Неловко мнусь с ноги на ногу, мысленно благодарю Создателя, что в показательные бои меня не втянул.

Фанни тычет ложкой в меня:

— Козетт — ходячий телеграф! Если она видела твой шпатель в доске, завтра пол-Парадайза будет думать, что ты тут ниндзя-курсы открываешь. Неудачно? Ха, удачно для неё — она всегда там, где легенда! Ниндзяфилия — да она обожает всё, что движется быстрее её фраппе.

Скотти давится пончиком:

— Бро, «шпатель встрял удачно» — это фраза дня! Чей бокс круче? Я б посмотрел!

Посмотрел бы он. Воин диванный.Я в центре внимания, но хочется, чтоб пришёл Аль Капоне и закатал меня в бетон. Пока я в реальном бою за реальную балерину не облажался. Столько раз попадал из-за завышенных ожиданий! Я ж не боец, а хренов сублиматор! Козетт уже легенды плетёт, а мне еще с Мишель базарить. Собираюсь валить, пока остатки куража не растерял:

— Лады, пойду за музыкой.

Забираю iPod — он тёплый, батарея полная.

— Кстати, где мне матрас выделили? Нужно маршрут заучить, чтоб на автопилоте не промахнуться.

Фанни тычет ложкой в воздух:

— Иди за музыкой, Вей Лин, но если Козетт тебя со своими боксёрами по дороге поймает — спасать не буду. Матрас? В гостевой, за кухней налево, там диван-кровать, не промахнёшься. Только не храпи, а то Скотти пончиком придушит!

Скотти хихикает, откусывает:

— Бро, маршрут простой — кухня, налево, бух диван! Музон забабахаешь — зови, готов к пробежке!

Выхожу во двор. Тело гудит, пот и пыль липнут — надо привести себя в порядок. Летний душ за домом — вода холодная, как иглы, но бодрит, смываю бар, подвал, день. Переодеваюсь в чистое, что подкинули — штаны мятые, рубаха простая, но пахнет стиральным порошком. Чувствую себя человеком.

Иду к гостевому домику, но по сторонам поглядываю — неизвестно, что больший страх вызывает: балерины или их боксёры? Необходимость иметь из-за них дело с боксерами, вот что! Мне же не какая попало балерина нужна, а только самая лучшая! Но у хорошей балерины всегда есть свой боксер, который только того и ждёт, чтобы размазать такого, как я. Или я ошибаюсь, Морган? — смотрю в небо, закат догорает, звезды проступают. — «Молчишь? Ну конечно, тебе-то что, ты меня полюбому не теряешь, душа бессмертна! Но хочется же быть если не счастливым, то хотя бы правым: ‘Ну я же это предвидел! ’ Сейчас бы плюнуть на всё, уйти к морю и жалеть себя до утра. Так бы и сделал, если б людям не пообещал. Беру себя в руки, встряхиваю башку, как пёс после дождя, и вперёд. Главное больше не швырять ничего.

8. Вертикальное выражение

Бутылка «Jack» с запиской стоит у порога, как часовой. Стучу ещё раз — свет внутри горит, шаги слышны лёгкие. Дверь открывается — Мишель в халате, волосы влажные, в руках кружка кофе, пар вьётся над ней.

— О, джинн вернулся! А я тут с помытой шеей. Это… мой виски с автографом? Заходи, комп ждёт, — ухмыляется, отступает в сторону, халат чуть колышется.

Пожимаю плечами с невинным видом, стряхивая с мозга остатки мыслей о боксёрах:

— Джинн из бутылки был заюзан на поиск саундтрека, и превратился банально в Джона с бутылкой, — машу рукой, — да, такова жизнь.

Захожу в домик Мишель — уютно, книги на полках, диван с подушками, запах мыла и кофе смешивается. Сажусь за старенький ноут, гудит, как трактор, но тянет. Потираю руки: «Эх, сейчас обновимся!» Открываю браузер, ищу бесплатные ресурсы с треками. Голосом Воланда, с театральной хрипотцой:

— Какую музыку предпочитаешь?

Мишель ставит бутылку на стол, плюхается на диван с кофе, ухмыляется:

— Обычный Джон? Да от тебя порой мурашки по коже! Ну, с бутылкой ты всё равно не совсем обычный — записка «Я вернусь» — киношный ход! Музыку? Хм, я разная — после Годо что-то меланхоличное, а вообще люблю рок (перечисляет). Ты подбираешь — удиви меня, раз уж обновляешься!

Пальцы привычно летают по клавишам, заливаю треки в плеер и веду беседу:

— Знаешь, что в них общего? Рваный, ударный ритм… Говорят, что ты слушаешь, так и живёшь… У меня из подобных ритмов лишь Красные Элвисы задержались. И то не из-за них самих, а в контексте фильма… После Годо — со мной о нём не говори. И с ним обо мне. Если каждого из нас уважаешь. В твоём ритме могу ответить Linkin Park — «New Divide». А ты до рока что слушала? В детстве, в юности? «Я вернусь» — это чтоб ты знала, что я заходил.

Улыбаюсь, экран мигает, треки качаются, ноут гудит, как старый вентилятор. Мишель слушает, потягивает кофе, кивает:

— Рваный ритм? Да ты психолог с плейлистом, Джон! Может, и живу так — рвано… Красные Элвисы? Фильм, говоришь? Как же, помню, какой самурай тебя вдохновил. Годо — молчу, молчу, уважаю твою тишину. «New Divide» — да, это мой вайб, угадал, острый, как нож после похмелья! До рока? В детстве — всякое попсовое, типа «Spice Girls», а в юности — «Nirvana», пока не поняла, что Курт Кобейн — это не про танцы. «Я вернусь» — мило, прямо записка от тайного поклонника!

— Spice Girls, это те, что всё время танцуют? Вот ты и танцуешь. Или уже не танцуешь? «Битлы» не зашли. Первый любимый исполнитель — Франк Дюваль. Потом пошло всякое, от Imperio до Savage. Потом цепляла Энигма, Эра, Грегориан. Затем ушёл в Nightwish, Rammstein, Deathstars, Sabaton. А в 2009 открыл для себя ASOT. Чем старше — тем быстрее музыка. Парадокс? Сам думаю… Записка от поклонника… Ох и приставучие, ага? — ухмыляюсь загадочно, лицо как у человека, выигравшего лям баксов. — Даа… Музыка — это топливо.

Мишель хмыкает, отставляет кофе:

— Танцую? О, Джон, я танцевала, пока ноги не устали от жизни! Теперь больше учу, чем кручу пируэты. Spice Girls — было весело, пока не поняла, что не хочу быть Baby Spice. Франк Дюваль — это мощный старт, а потом прям рейв-марафон! ASOT — понимаю, скорость в крови, парадокс, говоришь? Может, ты просто догоняешь время, самурай. Поклонники приставучие? Ну, с такой запиской ты сам напросился — теперь я жду продолжения! — смотрит с интересом, глаза блестят.

Отодвигаю комп — треки грузятся, полоска ползёт — и смотрю на Мишель со спокойной радостью:

— Был дёрганый, неуклюжий подросток. Медленная музыка меня стабилизировала. Перестал людей смешить. Теперь контролирую свой ритм.

Смотрю ей прямо в глаза:

— Продолжения? Хочешь, чтобы у тебя всё было, и тебе за это ничего не было? — смеюсь по-доброму, без подкола.

Мишель улыбается в ответ, откидывается на диване:

— Стабилизация музыкой — круто. Я тоже была неуклюжей, пока не научилась притворяться грациозной — танцы маскируют всё. — хмыкает, встречает взгляд. — Всё было, и ничего не было? О, это моя мечта, но жизнь, зараза, всегда счёт выставляет. Продолжение — это я про твои записки, самурай, они интригуют! Что дальше напишешь?

Комп тихо гудит, смотрю на Мишель:

— А может быть, ты всегда была грациозной? Пока тебе не вбили в голову, что надо притвориться неуклюжей? А счета, я думаю, тебя не сильно волнуют. Ведь ты всем, кому должна, прощаешь. Что напишу — может, очередной роман. Про балерин.

Мишель на диване, кофе в руках, смотрит с лёгким удивлением:

— Грациозной всегда? Джон, ты прям мой терапевт с виски! Может, и правда — я спотыкалась, чтобы все расслабились и не ждали от меня батманов 24/7. Счета прощаю — да, ты прав, но только если должник симпатичный, — подмигивает, отпивает кофе. — Роман про балерин? Ого, если я там главная героиня, сделай меня неуклюжей только в первой главе, а потом — королева сцены. И без Годо, а то я его во втором акте придушу!

— Мишель! Ты Годзиллу включаешь, а я слабака, когда думаю, что не смогу соответствовать тому, что обо мне думают, хотя я сам же о них это и придумал! У тебя так же? Симпатичный — жму плечами, — это не я решаю. Природа. А я люблю за себя сам решать.

Мишель сначала улыбается, потом ржёт, чуть не расплёскивая кофе:

— Годзилла и слабак? Ха, мы с тобой парочка — я топчу города, а ты отжимаешься за углом! — выпрямляется, ставит кружку, потягивается, как кошка, но с лёгкой насмешкой. — Симпатичный — природа решает? Ну, природа тебя не обделила, самурай, не прибедняйся! — подмигивает.

— А что у тебя со сценой-то? Слышал, решила вернуться?

Мишель улыбается, но в глазах мелькает что-то задумчивое, откидывается на спинку дивана:

— Может, ты прав, а то я всё Годо да Фанни угождала… — хмыкает, делает паузу, смотрит в кофе, как в зеркало. — Сцена? Слухи, значит, и до тебя дошли? Ну да, думаю вернуться — не танцевать самой, ноги уже не те, а ставить номера. В Вегасе устала от блеска и пустоты, тут хоть девчонки живые, настоящие. Но страшно — вдруг я уже не та, что была? Ты бы вернулся к чему-то такому, что бросил?

Смотрю на Мишель внимательно, взгляд спокойный, но цепкий:

— Дааа… Тут, скорее, смог бы продолжить, чего всерьёз не начинал… А что с твоими ногами? Где проблему чувствуешь. Часто нас просто голова держит. Но есть и естественный предел. Главное — не перепутать. Покажи!

Мишель удивленно вскидывает бровь:

— Ты теперь мой физиотерапевт? Ладно, сам напросился! — ставит кофе на стол, встаёт с дивана, халат чуть колышется. Делает шаг, потом ещё один, медленно, как будто пробуя себя. — Вот тут, — показывает на левое колено, — иногда ноет, старая травма от прыжков. И тут, — похлопывает по правому бедру, — усталость, будто свинец. Ставить номера — тоже двигаться надо. Говоришь, голова держит? Может, и так — боюсь, что упаду на сцене, и все ржать будут. Ну, самурай, что скажешь? Динамика моя ещё жива?

Она стоит, слегка покачивается, смотрит с вызовом и лёгкой насмешкой, но в голосе — неудобняк. Думаю: «И чего она меня самураем зовёт? Козетт — ниндзя, она — самурай. Но тут я сам виноват: там шпатель вставил, тут фильм напомнил. Чёрт.

— Не бойся. Я с тобой, а не против тебя. Старая травма и застой в тазу… Я помогу.

Встаю, нахожу каремат в углу — старый, но чистый, с потёртым краем, расстилаю на полу.

— На живот ложись, как есть. И делай, что говорю.

Мишель сначала ржёт, но с ноткой нервозности смотрит на каремат, потом на меня, прищуривается:

— Ладно, я тебе доверяю — но если я завтра не встану, ты будешь мне кофе в постель носить! — сбрасывает тапки, ложится на живот, халат чуть сползает с плеч, но она поправляет его с ухмылкой. — Окей, гуру динамики, что дальше? Только без «тяни носок», а то я тебя этим карематом придушу!

Её доверие смешивается со страхом и сарказмом. Подхожу к ноуту, ставлю Enigma — «Invisible Love», мягкие биты и атмосферный вокал заполняют комнату, как дым. Растягиваю пальцы — хрясь!

— Носок в этой обстановке — слишком много эротики. Я нажму на крестец, ты выдыхай. Синхронно. И — раз!

Сам выдыхаю, чтобы с ней синхронно, давлю кулаками, Мишель выдыхает — хрясь! в суставе.

— Защемление было в крестце, мы вправили. Теперь садись на колени. И сиди так по 10-15 минут каждый день. Это поставит колено на место. А теперь встань и проверь ещё раз.

Мишель сначала хихикает на «эротику», но послушно следует, потом встаёт, осторожно шагает, пробует колено и бедро:

— Без носка? Ну, Джон, ты точно не Годо — тот бы уже задолбал! Чёрт, самурай, ты колдун! Слушай… легче. Реально легче! Ты что, мои ноги починил за пять минут? Я теперь тебе пожизненно кофе должна!

— Растяжку делай обязательно каждый день. Это твоё лекарство. И с девчонками занимайся, когда есть возможность. Думаешь, чего Фанни на тебя орёт? Не чтоб поржать, а понимает, что кто заниматься начал — бросить не может! Тело рассыпется. А она себя в форме держит не для того, чтоб за тобой, если что, горшки носить. Держи себя, и всё будет ок… Сказал же, Годо к нам в беседу не тащи. Но… он что, к изгибу твоей стопы не равнодушен?

Мишель слушает, кивает, потом вскидывает волосы:

— Растяжка — лекарство? Пропиши мне ещё таблетки от сарказма! — смеётся, но садится обратно на диван, потирает колено. — С девчонками — да, Фанни орёт, ты прав, не хочу рассыпаться. — ржёт, потом замолкает. — Годо и моя стопа? Ха, он обожал, когда я тянула носок — говорил, что это «искры в его бензобаке».

— Не только в его. Вот блин! А я думал, это крайне редкое в науке явление… Я для себя решить не могу, где граница между эротикой и эстетикой? Что думаешь?

Мишель хмыкает, прищуривается, откидывается на диване:

— Редкое явление? Ха, да тут пол Вегаса бы с тобой поспорило! — ржёт, потом замолкает, смотрит внимательнее. — Эротика и эстетика… Для меня эстетика — это когда я вижу Козетт на сцене, её линии, как картина, и не хочу её лапать. А эротика — это когда кто-то тянет носок, а у тебя «бензобак искрит», как у Годо. Граница — в голове, наверное. Если хочется смотреть — эстетика, если поиметь — уже другое. А ты что, на Козетт засматриваешься, или это чисто научный интерес?

Её слова — смесь сарказма и откровенности. Меня чуть подёргивает, но решаю пойти клин клином:

— Ну, классический фетиш — когда части тела сами по себе вставляют. У меня — только в комплексе — со всей фигурой, пропорциями, с шармом, манерой двигаться и себя держать. Это на уровне химии. Но гибкий высокий выворотный подъём — вишня на торте. Это как сигнал: «Я внутри такая же гибкая, и я готова.» Не знаю, почему я это так вижу. Может, это мутация, как у ведьмака. А может, моя мечта просто слишком детализирована. А с Козетт интереснее — она, походу, на меня засматривается. А мне неловко. Я ж не эталон мужика. Но мне легче, что эта фигня не у одного меня есть. Но возникает вопрос: как вы танцуете, зная, что половина шуршит салфетками? А насчёт трогать — тут у меня настройки сбиты напрочь. Ты мне близка по-человечески, я вижу твою проблему в суставе, и мне потрогать хочется, чтоб тебе легче стало. Это вообще ни разу не эстетика и не эротика.

Мишель замолкает, смотрит широко открытыми глазами:

— Джон, ты… ну ты даёшь! Гибкость как сигнал? «Я готова»? Это прям поэзия с химией — ведьмак ты или нет, но мозг у тебя детализирует, как у режиссёра! — ржёт, но без сарказма. — Козетт на тебя засматривается? Ха, ну ещё бы — ты шпатели кидаешь, ящики таскаешь, да ещё и темп держишь! А ей, может, эталон и не нужен. Про салфетки… Ох, мы танцуем и не думаем — если замечать каждый шорох, с ума сойдёшь. Я на сцене как в трансе. А про нас… — замолкает, смотрит теплее. — Это ты круто сказал. Не эротика, не эстетика — просто человек человеку. Мне тоже ново. Может, мы оба настройки сбиваем?

Её взгляд — не вызов, а что-то настоящее. Отвечаю, чуть наклонив голову:

— А что для тебя танец, Мишель, если не провокация мужиков? Я всегда считал, что танец — вертикальное выражение горизонтального желания. И дядюшка Фрейд мои опасения подтвердил. Танцевать с кем-то для меня — это слишком интимно. Бред, правда? Потому я и не танцую… В обычном смысле. И я не понимаю, как можно полдня таскать свою партнёршу по сцене, и при этом её не хотеть?

Мишель сначала хохочет, потом замолкает, смотрит с интересом:

— Джон, ты… «вертикальное выражение горизонтального желания»? Цитата года! Я теперь это всем девчонкам на занятиях скажу, когда Фанни опять свою лекцию о сексе начнёт, — вытирает слёзы от смеха, но быстро серьёзнеет. — Танец — провокация? Иногда да, не спорю. Но для меня это не про мужиков, а про себя — когда я танцевала, я была свободной, сильной, живой. Это не «хочу тебя», а «вот какая я». Хотя… зрители своё видят, салфетки шуршат, тут ты прав. Интимно? Может, и бред, а может, ты просто честнее других. По сцене таскать? Ха, так они профи — там не про хотеть. И меня тягали, и я не хотела их. Это работа, как ты подвал чистишь. Но если тебе танец — это «хочу», то как ты вообще рядом с Козетт держишься? Она ж вся — сплошной танец, и он как раз об этом!

Смеюсь, голос тёплый, но с лёгкой хрипотцой:

— Держусь — как перед лицом бездны. Не привык я принимать внимание вообще, и от таких женщин в частности. Ты была собой. И ты этого стеснялась в быту, поэтому могла разнести всё на свадьбе. Сцена для тебя — разрешение. Ты была чувственной женщиной, ты танцевала: «Возьми меня тот, кто достоин!» — Делаю паузу, голос становится глубже: — Когда-то давно гибкие женщины участвовали в шаманских ритуалах. Их специально никто не тренировал, но это пращурам нашим «вставляло» не хуже грибов. Тогда гибкость и крепкие ноги означали буквально: «Выношу и рожу без проблем.» Не гибкость как таковую ценили, а функционал! Я долго копал, но так и не понял, в какой момент появились изящные искусства. Но явно после того, как секс стал запретной темой. И началась эпоха сублимации сексуальности. Запретный плод сладок, и фетиш стали искать во всем, я уж молчу про демонстрацию гибкости. Да, мы не можем, встретив однокурсницу, просто впердолить ей прямо на остановке, и вернуться к своим делам. Благодаря этому мы пользуемся компьютерами и ездим в метро. Но как же много мы потеряли, если поднять на руки потрясающе красивую и гибкую женщину превратилось в работу… А своей неуклюжестью в быту ты показываешь: «На сцене я буду собой, а в быту я не буду вашим фетишем!» Но это издержки общества, а не твоя проблема. Просто оставайся собой.

Сжимаю её руку, как брат, который всё понял. Мишель сначала молчит, глаза блестят, потом выдыхает:

— Джон… ты прям шаман с лопатой! «Перед лицом бездны»? Ха, я теперь понимаю, почему Козетт на тебя пялится — ты не идеал, ты глубже! — улыбается, но голос дрожит. — Сцена — разрешение… Да, ты прав, я там была настоящей, а в быту — спотыкаюсь, чтобы не шокировать. «Возьми меня тот, кто достоин»? Чёрт, это красиво, но я бы сказала: «Докажи, что можешь меня удержать!» — мягко смеётся. — Шаманы, гибкость, функционал… Ты прям лекцию прочёл! Сублимация? Может, и так — я танцевала страсть, а теперь учу девчонок, чтобы не потерять её совсем. Поднять женщину как работа… да, грустно это. Но ты… — сжимает мою руку в ответ, — ты меня раскусил. Я другая, и ты другой. Быть всегда собой? Я попробую, раз ты так веришь. А как у тебя? Расскажи, а то я перед тобой как голая.

— Для тебя жизнь не спринт — марафон! Уважаю. — Глажу её плечо по-братски. — Рассказать… Как далеко ты готова зайти? Сдашься возможности? Или захочешь узнать, глубока ли кроличья нора?

Мишель смеётся, глядя на мою руку на своём плече:

— Я готова бежать, пока ноги не отвалятся — ты прав, спринт не мой стиль! Я думала, ты непробиваемый. А тут… Как далеко? Я не из тех, кто сдаётся. Хочу узнать, глубока ли нора — если ты со мной прыгнешь. Одна я не полезу, мне нужен партнёр, а не зритель!

— Ты приняла свою таблетку. Тогда пойдём во двор!

Включаю Oliver Shanti — «Wheel of Balance» — мягкие этнические ритмы заполняют воздух, как дыхание земли. Беру её за руку, веду на улицу:

— Всякий раз, когда тебе кажется, что ты на грани — это вернёт тебя. Зажжёт огонь, если ты погасла, и успокоит бурю, если не в себе. Вернёт силы, если ослабла, и расслабит, если на взводе. Делай за мной. И к черту эротику!

Вечер, звёзды над Парадайзом, прохлада стелется по траве. Встаю ровно, руки вверх — вниз — дыхание. Начинаю медленно, низко, 24 формы тайцзицюань — с дыханием, фиксацией в конечных точках, плавными переходами, будто обнимаю всю Вселенную.

Мишель выходит во двор, халат колышется на ветру:

— Таблетка? Это что, вместо виски? Умеешь удивить! — смотрит, повторяет: руки вверх — вниз, дыхание. Сначала неуклюже, но быстро ловит ритм. Её движения становятся мягче, она фиксирует позиции, дышит глубже. — Чёрт, это… работает. Ты всегда так спасаешься?

Заканчиваю комплекс:

— Если зашло — ты нашла свой ключ. Больше не будет Мишель, которая боится чужих ожиданий. Будет та, кто будет жить по своим… И кроме прочего — это отличная гимнастика для суставов! Так я и спасаюсь. Конечно, не только этим, но для очаровательной женщины мои остальные способы будут слишком жесткими, — подмигиваю. Обнимаю её за плечо: — Всё на сегодня. Скотти что-то про диван наплел, а я так не понял, где он.

Мишель дышит глубже, улыбается:

— Запомнила? Ну, Джон, я пока только руками махала, как пьяная чайка, но… да, зашло! Я теперь весь инет перерою! Ключ, говоришь? — хмыкает, но глаза блестят. — Гимнастика для суставов? Ха, мои колени тебе уже «спасибо» шепчут! Жёсткие способы? Ого, теперь мне любопытно — что ты там, деревья ломаешь? — ржёт, но идёт под руку. — Спать? Да, Скотти вечно мутит — диван в гостевой, за кухней налево. Я провожу, а то ищи тебя потом!

Прижимаю Мишель к себе с теплотой, как всех женщин, которых хотел обнять когда-то:

— В основе всего сексуальная энергия. Мы могли просто заняться сексом. Но ты пошла дальше. Теперь у тебя всегда будет выбор, на что её потратить. Спасибо за вечер. А если однажды вместо меня ты обнаружишь обгоревший круг на земле — самое главное уже с тобой. Это ты. — И ухожу спать.

Мишель замирает, смотрит с удивлением:

— Сексуальная энергия? Джон, ты… чёрт, это сильно. Мой выбор? Я… — выдыхает, улыбается мягко, обнимает в ответ, крепко. — Я рада, что ты тут. — Смеётся тихо: — Обгоревший круг? Если ты инопланетянин, я не удивлюсь — но да, главное уже со мной. Спокойной ночи, Джон.

9. Сон Вей Лина

…Пустота.

И только клавиши фортепьяно несут ветром ту самую, до слез знакомую лирическую тему из «Тайны Эдвина Друда».

Мне снится Парадайз, но не солнечный и пыльный.

Это город из тумана, где океанские волны не шумят, а шепчут на латыни.

Я стою на том самом месте в саду, где трава выжжена кругом. Но теперь из пепла растут хрустальные пуанты, и на каждом — по капле виски.

Под пронзительные, парящие клавиши Артемьева ко мне выходит женщина.

Она — собирательный образ:

в ней грация Козетт,

надломленность Мишель

та самая «Лена» из первого романа

и… Кто-то еще, кого я пока не знаю.

Она не танцует для меня — она просто идет рядом, и ее шаги совпадают с ритмом моего дыхания.

Я пытаюсь нащупать в кармане шпатель — свою привычную защиту, — но мои руки пусты. И, к моему удивлению, мне совсем не страшно.

Музыка нарастает, вступают струнные, и я понимаю: этот сон — мой «авторский лист», который я когда-то забыл сжечь. В нем нет «боксеров», нет ТЦК, нет страха «несоответствовать».

А есть лишь «вертикальное выражение» чистого бытия…

10. Секретный ингредиент

Открываю глаза на диване в гостевой комнате — тело гудит после вчерашнего. «Я ещё здесь? А то думал, что меня каждое утро по локациям кидать будет,» — ухмыляюсь, потирая шею. Встаю, потягиваюсь — суставы хрустят, ноги деревянные, но жить можно. Выхожу во двор — прохлада бодрит, солнце лезет из-за горизонта, запах моря смешивается с травой. Во дворе лежит поваленный дуб — старый, крепкий, идеальная опора.

Начинаю растяжку. Ноги выше «10 часов» не идут — не гимнаст же. К концу тело оживает. Думаю: «Хорошо, что Фанни это не видела, для этого места такая растяжка — позорище.» Ухмыляюсь, встряхиваю руки — готов поднимать Скотти.

Скотти вываливается на крыльцо в мятой футболке и шортах, волосы растрёпаны, зевает:

— Бро, ты уже на ногах? Я думал, ты после Мишель с дивана не встанешь! Видел тебя через окно — ты что, на дубе кунг-фу крутил? Круто, но я такое не повторю, мне бы просто до угла добежать! — ржёт, потирает глаза. — Плейлист готов? Ты обещал, а то без музыки я сдохну на старте.

— О, бро, с добрым утром! Лови! — кидаю ему iPod, из маленького динамика уже гремит Rammstein — «Du Hast» разносится по двору. — Готов?

Скотти ловит на лету, чуть не роняет, хохочет:

— Rammstein? Серьёзно? Я думал, там будет что-то типа «Sweet Caroline», а тут прям немецкий марш! — втыкает один наушник, подпрыгивает на месте, встряхивается. — Готов, готов! Только если я сдохну на полпути, ты меня обратно на диван потащишь, окей?

Утренний воздух бодрит, сонливость Скотти улетучивается под ритмом. Смотрю на него с понимающей улыбкой:

— Я тебе секретный ингредиент обещал, помнишь? Сейчас я тебя подогрею! Ты когда-нибудь любил? Ну так, чтоб до коликов, до жути?

Скотти сначала ржёт, потом замолкает, смотрит, как на пришельца:

— Бро, ты чего? Секретный ингредиент — это любовь? Я думал, ты мне энергетик в карман засунешь, а ты прям в сердце целишься! — встряхивает головой, делает пару шагов на месте, будто разминается. — Любил? Аж спать не мог, всё думал, как её уговорить со мной свалить. А потом она меня кинула ради какого-то байкера. Жуть!

Улыбаюсь, как Гай Фокс:

— А теперь собери эти грёбаные сопли и преврати их в чёртово топливо! — тяжёлые биты и крики Тилля Линдеманна взрывают утреннюю тишину. — Её у тебя отняли? Мы их сейчас порвём! Понеслась! — хлопаю его по плечу и рву вперёд, увлекая за собой.

Скотти сначала хохочет, потом глаза загораются:

— Сопли в топливо? Да я сейчас этот байкерский Лос-Анджелес в клочья порву! — срывается за мной. — Погнали, Джон! Если я сдохну, скажи Мишель, что я умер героем!

Бегу впереди, Скотти за мной — ветер в лицо, улицы Парадайза пустынны, чайки орут над головой, дорога пружинит под кроссовками.

Я мчусь к океану — пристань в двух километрах через холмы, с азартом ребёнка. Тяжёлые аккорды бьют по утреннему воздуху, как молот. Руками выдаю удары в воздух — двойки, тройки, перескакиваю ямы. Кричу:

— Ты не сдаваться сюда пришёл! Не забывай дышать! Мощь вселенной течёт в твоих венах! Тебя не остановить! Это твой блицкриг!

Скотти пыхтит, но подхватывает драйв:

— Бро, ты маньяк! — ржёт, но бежит, машет руками, повторяя удары в воздух. — перепрыгивает яму, чуть не падает, но выправляется. — Блицкриг! Погнали, Джон!

Трава шуршит под ногами, океан уже пахнет солью, ветер бьёт в лицо. Я впереди, Скотти держится, средний темп. Музыка гремит, как ритуал, сердце стучит в такт. Врываемся на берег — пристань впереди, океан шумит, волны бьют о камни, холмы позади.

— Восстанавливаем дыхание! Вниз — выдох! Вверх — вдох! Не стоять! Устал — делай хоть что-то, но медленно!

Скотти хватает воздух, но ржёт:

— Океан — мой финиш, или ты меня в воду закинешь? — смотрит, повторяет движения, шагает на месте, дыхание выравнивается. — Ты меня реально подогрел, Джон! Байкер тот уже в прошлом!

Стою на берегу, океан шумит, песок липнет к кроссовкам:

— А теперь — «липкие руки»! Боевая позиция, запястья скрещиваем, ты меня толкай по кругу, а я тебя! Задача — устоять! Толкаешь — выдыхаешь! Назад — вдох! Почувствуй своё тело! Бабы приходят и уходят, а оно — с тобой!

Скотти хмыкает, но глаза загораются:

— Окей, погнали! — копирует стойку, скрещивает запястья с моими. — Толкаем по кругу? Это что, танец или драка? — ржёт, но толкает меня — выдох, я толкаю его — вдох, движение по восьмерке. — Тело? Чёрт, да, оно живое! Бабы уходят, а я стою! — пыхтит, но улыбается, ноги скользят по песку.

— Упали и отжались! Толчок — выдох! Выдохни из себя эту чертовку и ее черта! Освободи место для новой любви! — падаю на кулаки, песок хрустит под ладонями.

Скотти смеётся, но падает рядом:

— Бро, ты откуда это берёшь? Спецназ на пляже? — отжимается. — Выдохнуть чертовку? Байкер, до свидания! — пыхтит, песок липнет к рукам. — Новая любовь? Джон, ты мне прям щас жену найдёшь?! Чёрт, я живой, я свободен!

Встаю в стойку всадника — ладони вверх — вдох, вниз — выдох. Медленно дышим. Восстанавливаемся. По лицу то ли пот, то ли слеза — наши тренировки с учителем. Сбрасываю футболку, шорты — и к морю!

— Давай, бро! Прошлое останется на берегу! Очищение и свободаааа! — с разбегу плюхаюсь в воду, холодные волны бьют по телу, бодрят до мурашек.

Скотти повторяет, глаза округляются:

— Дышим? Окей, я ещё живой! Где ты эту энергию берешь? — видит, как раздеваюсь. — В море? Серьёзно? Ну, держись, чертовка, ты осталась на песке! — срывает футболку, шорты, бежит и с криком «Джеронимо!» плюхается в воду рядом. — Чёрт, холодно! Но круто! Я свободен, Джон!

Вылазим. Вода стекает с тела, холод бодрит, но зарядка окончена:

— Назад идём спокойно. Нужно восстановить силы для работы. — Поднимаю шорты и футболку с песка, отряхиваю. Шаг уверенный, но расслабленный — к дому через холмы.

Скотти выбирается из воды, отряхивается, как пёс:

— Окончена? Ну, бро, ты меня сегодня убил и воскресил! — ржёт, хватает свои шмотки, натягивает на мокрое тело. Шагает рядом, улыбается.

Идём через холмы, солнце греет спину, океан шумит за спиной:

— Твой ключ теперь с тобой. Волнуешься перед новой встречей — зарядка! Вспомнилась старая любовь — туда же! А в подвале ещё одну фишку покажу. Как любую работу в тренировку превратить.

Скотти улыбается, кивает:

— Бро, ты прям мой тренер по жизни! Зарядка от любви? Ха, я теперь каждый раз, как увижу татуировку дракона, отжиматься буду! — ржёт, хлопает меня по плечу. — Фишка с тренировкой? Ого, ты меня в качка превратишь! Я в деле, Джон!

Киваю Скотти и спускаюсь в подвал. Наждак и пару дощечек в обе руки, ещё комплект для Скотти. Начинаю чистить стены. Девчонок нет пока, хорошо. А то вопросы задавать опять будут. Пыль оседает, запах антисептика слабый, подвал оживает под руками, стены становятся гладкими. И я чувствую, как будущее Скотти становится таким же.

11. Пыльные танцы

В подвале наждак шуршит, Скотти спускается — бандана на лице, перчатки в руках:

— Бро, я тут! Фанни чуть не прибила за «свободу», но я жив! Что за фишка?

— Фанни в своём стиле, — хехе, киваю ему. — Бери дощечки с наждаком, как я. В обе руки. Теперь становись рядом. Движение от ног, а руками по стене круги рисуешь. Поехали! Ты сам себе и тренажёр, и шлифмашина!

Скотти берёт дощечки с наждаком:

— Фанни, да, она бы меня овсянкой закормила, если б не сбежал! Круги от ног? — встаёт рядом, копирует мою стойку. — Ого, понял! Это как танец, только с пылью! — ржёт, но двигается синхронно. — Не устану? Круто, я теперь машина! Шлифую и качаюсь!

Стены готовы, пыль оседает:

— Закончили! Можно грунтовать.

Оба в пыли, как черти, вылазим из подвала. Во дворе суетится четвёрка: Саша и ещё три девочки — юные балерины из студии Фанни, всегда раньше всех приходят. Таскают сумки, болтают, хихикают.

Скотти отряхивает пыль с футболки, замечает девчонок, машет им. — О, четвёрка в сборе! Саша, вы опять первые? Фанни вас медалями за пунктуальность завалит!

Саша, короткие тёмные волосы, острый взгляд, лидер четвёрки:

— Скотти, мы не первые, мы просто нормальные! А вы чего такие пыльные? Подвал взрывали? — хихикает, смотрит на меня. — Это Джон, да? Козетт про него вчера трещала!

Смотрю на Сашу с улыбкой:

— Говорят — а ты не слушай. Говорят — а ты не верь. — Киваю ей, потом знакомлюсь: — Джинни, — кланяюсь, — Мэлани, — ещё поклон, — Беттина, — склоняю голову с уважением, замечая её крупную для балета фигуру. Ей явно труднее всех. — Девчонки, моё почтение, — делаю широкий поклон, как Гай Фокс, с лёгкой театральностью. — Взрыв подвала не обещаю, но взрыв мозга — вполне возможен.

Саша хихикает:

— Не верить? Ну, Козетт прям поэму про тебя сочинила, а ты — «не слушай»! Ладно, Джон, ты прикольный. — Улыбается, кивает.

Джинни, худенькая, высокая:

— Козетт права — ты не просто ящики таскаешь! — Хихикает, смотрит с интересом.

Мэлани, маленькая, самая тихая:

— Взрыв мозга? Это как? Теперь ты нас танцевать заставишь? — Прячет улыбку, теребит сумку.

Беттина, крупная, крепкая, но с мягким взглядом:

— Спасибо, Джон, — чуть краснеет от моего уважения. — Я стараюсь, знаешь… — Смеётся.

Скотти:

— Пошли за грунтовкой, а то Фанни нас обоих без завтрака оставит!

Стряхиваю пыль, обхожу тему Козетт молчанием:

— Танцевать не по моей части, — улыбаюсь, встряхиваю руки. Смотрю на Беттину: — Стараешься — как и я, — подмигиваю ей с теплом.

Бу из младших тут больше всех на меня похожа. Её игнорят на конкурсах, как я изгой в боевых искусствах. Поворачиваюсь к Скотти с ухмылкой:

— Лишь бы только они теперь за мной хором не бегали. А то придётся ещё им уроки по ушу проводить. Уже представил: они все в шпагатах, а я их учитель… Вот он, мой ночной кошмар! —

Беттина улыбается, кивает:

— Спасибо, Джон. Ты классный. — Чуть смущается, но глаза блестят.

Саша хмыкает:

— Не по части? Так и быть, мы тебя в трико не засунем! — Ржёт, машет рукой.

Джинни хихикает:

— Ушу? Я бы попробовала! Но без шпагатов, окей?

Мэлани тихо:

— Кошмар? Это смешно… Ты бы справился! — Улыбается уголком рта.

Скотти хохочет, хлопает меня по спине:

— Бро, ушу для балерин? Я бы посмотрел! Ха, да ты бы их в два счёта построил! Пошли, а то Фанни нас с тобой в подвале замурует!

Находим в сарае грунтовку — пара банок, пыльных, но годных. Вытаскиваем распылитель — старый, но рабочий, с облупленной краской. Ставим банки у входа в подвал:

— И в подробности не вдавайся. Будут спрашивать, чё мы на берегу делали — зарядка. Не показывай, в чём твоя сила. Вон, сестра твоя в этом спец. Сама грация, но в быту из принципа Годзилла. Забыла, что это роль. Я напомнил.

Скотти кивает, тянет распылитель к подвалу:

— Окей, тогда я мусор выгребу. Ха, пусть думают, что мы просто бегали, а не чертовок топили! Мишель годами всех пугала, а вчера с тобой вышла какая-то… другая. Напомнил, значит? Ты реально колдун!

Стою у подвала, заливаю грунтовку в распылитель. Скотти вылезает из подвала с веником, отряхивает пыль:

— Всё чисто, как в операционной!

— Вижу, плечи болят после наждачных упражнений? Забыл сказать: устал — меняй направление! Это на будущее. По часовой — против часовой. Перераспределяй нагрузку, меньше устанешь.

Хватаю распылитель с одной стороны, киваю ему на другой конец. Скотти потирает плечи, кивает. — Направление? Ага, понял, джедай с наждаком! — Ржёт, хватает второй конец распылителя, тащим его вниз по ступенькам.

— Круто ты тут убрался! Давай на стрём. Я тут сейчас сопеть буду. — Надеваю респиратор, делаю глубокий вдох-выдох: — Кххх — пфффф, я ж не твой отец, чтоб дважды повторять ;) Воняет же!

Скотти ржёт, чуть не падает со ступенек:

— Круто убрался — спасибо, старался! — Делает отмашку, будто с лазерным мечом. — Не отец? Ха, ты мне брат по духу! Воняет, я наверху постою! — Поднимается к выходу, оглядывается на девчонок снаружи. — Кыш, гетры, тут тёмная сторона грунтовки!

Музыку не включаю сам начинаю петь — «Странные танцы» от «Технологии», по-русски, но через респиратор выходит «бубубу — бубубу». Грунтовка ложится ровно, стены сырые, работа подходит к концу. Пишу: «До завтра не входить,» рисую треугольник с черепом. Вешаю табличку на дверь подвала, вытаскиваю пустой распылитель наверх.

Скотти стоит у входа, смотрит, как я вылезаю:

— Бро, ты там что, шаманил? — Ржёт, замечает табличку. — Прям зона 51! — Хлопает меня по плечу, отряхивает свою бандану.

Снимаю маску, допеваю последний куплет «…В переходах подземных станций…» — держу ноты, слух есть, хоть и не пел давно.

— Это, бро, песня такая. Как тут, без происшествий? Зарядка — она какая, после неё крадут. Потому я на людях и не показываюсь, — ржу. — Я красил, а ты бурбулятор на место. Фанни опять орёт на девчонок? Чё сегодня чудили?

— Гетры мимо бегали, но не лезли. — Хохочет, хватает распылитель. — Ты дыши, а то грунтовкой пропах! Сегодня Джинни споткнулась, чуть зеркало не разнесла, а Саша с Мэлани хихикали, как дуры. Фанни орёт — Парадайз живёт. Обычное утро.

Маска в руках, смотрю на Скотти и киваю в сторону дома:

— Джинни сутулится, роста своего стесняется. После первой любви пройдёт. Только надо, чтоб не она влюбилась, а то ещё больше комплексовать будет, а в неё. А она будет ходить, ножку на пуант ставить и носом свысока хмыкать. Вот тогда голову и поднимет. — Смеюсь. Оглядываюсь: — О, я вижу, и мальчишки подтянулись? Этот маленький размера своего стесняется, а вон тот — слишком самовлюблён. Себя в зеркало рассматривает больше, чем партнёршу.

Скотти смотрит туда же:

— Точно, она вечно горбится, как будто спрятаться хочет. Первая любовь? Ну, если в нее влюбятся, я ей сам пуанты подтяну, чтоб нос задрала! — Ржёт. — Ага, вон те двое — новенькие, с утра притащились. Этот, в зеркале, реально думает, что Бред Питт в трико! — Хлопает по спине, тащит распылитель дальше.

12. Старый но не бесполезный

Фанни от девчонок отвлекать не хочу. Буду нужен — сама позовёт. Иду к огромному заваленному дубу, лежащему через весь двор. Старому, но для меня не бесполезному. Я не на виду, но и не прячусь. Осматриваю его, ищу часть, где ветки напоминают «деревянного человека» из винчунь. Примеряюсь, делаю пару ударов — ладонями, предплечьями, дерево гудит под руками. Если надолго здесь задержусь — придётся юзать. Балерины где-то рядом, их смех доносится, но уже не колбасит — всё равно стало, что они мелькают.

Сажусь к дубу растягиваться — выбираю место, чтобы упереться ногами. Спина. Фиксация. Наклон — с выдохом. Тело слушается, напряжение уходит, мышцы тёплые.

Скотти возвращается из сарая, распылитель отмыт:

— Вы с этим дубом теперь партнёры, бро? — Хмыкает, подходит ближе. — Удары? Растяжка? Спецназ, блин, в отпуске.

Поворачиваюсь с ухмылкой:

— А то дупло — партнёр по сексу! — Ржу, показываю на дырку в дереве, куда кулак пролазит. — Сам ты спецназ. Я творческая личность. Хочу — творю, хочу — вытворяю. Ты уже справился, вижу?

Скотти хохочет, чуть не падает:

— Партнёр по сексу? Фанни бы за такое тебя в подвал обратно загнала! Ты тут вытворяешь, а я что, на диван? Или мне тоже с дубом побоксировать?

— Садись рядом и делай, что душа просит. Я себе часто сам движения придумываю. Нужно тело чувствовать. Где проблема — там и работать, когда время есть.

Цепляюсь ногами за ветки, начинаю качать пресс — плавно, с выдохом, чувствую, как мышцы включаются.

— В тренажёр можно всё превратить. Ну или почти всё.

Скотти садится на траву рядом:

— После твоей зарядки у меня душа просит диван. Чувствовать тело? У меня проблема — лень, но щас попробую. — Ложится, цепляется ногами за ветку, начинает качать пресс, пыхтит. — Ого, работает! Этот дуб теперь наш тренер! Фанни узнает — приревнует! — ржёт, но продолжает.

— Вот только он на тебя не орёт. — Смеюсь. Хлопаю Скотти по плечу — Ты это не для меня делаешь. И не для них, — киваю на зал. — Они нас даже не видят. С улицы нас тоже не видно, а только из вооон той точки между входом и забором, а она у нас под контролем. Ну или Мишель с тыла зайдёт. Но она уже, считай, своя, не сдаст нашу маленькую банду, хаха! — Улыбаюсь, потом серьёзнею: — Другое дело Козетт. Слишком много эротики. Остальные девчонки как девчонки, прикольные. Был бы моложе — пил бы с ними пиво и трындел за жизнь. А лень? Так её не существует, бро! Есть цели, которые не вдохновляют.

Скотти пыхтит, качая пресс, но слушает, ухмыляется:

— Ха, точно — мы тут качки подвальные! — ржёт, вытирает пот. — Мишель после вчера — точно в нашей банде — ты её прям оживил! Козетт опасна? Эротика, говоришь? — хихикает. — Неудобняк? Бро, да она всех по жизни смущает, а ты ещё держишься! — смеётся, садится. — Лень — не моя цель? Чёрт, ты прав, мне диван не вдохновляет, а вот дуб этот — да! Ты колдун, Джон, реально колдун!

Козетт идёт в раздевалку, покачивая бёдрами, тащит сумку.

— О, видал? — киваю Скотти, потом кричу ей: — Снова здорово! — не останавливаюсь, но и не спешу. — А ты чё опаздываешь? Или для тебя Фанни факультатив персональный проведёт? — Голос лёгкий, без напряга.

Козетт оборачивается, улыбается, чуть прищуривается:

— Здорово, Джон! Да я всегда вовремя — это Фанни время не чувствует! — поправляет сумку. — Факультатив? Ха, если только с тобой — ты же у нас мастер по всему! — подмигивает, уходит в раздевалку, как пантера.

Скотти смотрит на Козетт, потом на меня, ржёт:

— Как в кино идёт! Ты её подколол, а она тебе пас вернула! Самому с ними неловко. Но с твоей зарядкой полегче.

— Так значит, не я один — смеюсь — ну, добро пожаловать в клуб. Но как я для себя понял — не нужно скрывать. Нравится что-то — скажи! Ты главное не надейся. И всегда получишь больше, чем ничего.

— Философ блин! — ржёт, но замолкает, вникает. — Но я тебя понимаю, твоя вся история… Рассказ, диван, бац — балерины? Чёрт, это как кошмар наяву!

Делаю паузу, взгляд в небо:

— Роман я писал. И написал там, что Создатель любит анекдоты. Правда, потом поправился в послесловии, что типа мы Божий замысел сами в анекдот превращаем. Но, может, Он и обиделся? Вот и закинул меня сюда. — Улыбаюсь, и резко: — А теперь переворот — руки за голову, качаем спину! 60 раз!

Скотти сначала молчит, глаза круглые, потом ржёт:

— Создатель с анекдотами? Гениально! — замолкает, вникает. — Обиделся? Чёрт, Джон, это не страх, это блокбастер! — хмыкает, переворачивается, руки за голову.

— Ладно, хватит на сегодня. Расслабляем спину.

Ложусь на дерево, прогибом назад, чувствую, как напряжение уходит:

— И где твоя лень? Нету. А знаешь почему? Делал то, что нравится.

— Точно, бро! Теперь даже старым, бесполезным не буду.

13. Почти поймала

Фанни выходит из зала, перерыв. Девчонки бегают туда-сюда, хихикают. Козетт одна в зале — стоит, наушники в ушах, что-то медленное и эмоциональное танцует, глаза закрыты, будто медитирует.

— Удачный день, хозяйка! Подвал сохнет, красить завтра можно будет. Чем ещё помочь?

Фанни стоит у крыльца, руки в боки, смотрит с лёгким прищуром:

— Джон, ты прям работник месяца! Но раз уж рвёшься… В студии зеркало шатается, второе слева.

— Ок, сейчас гляну.

Отстраняю девчонок, иду в зал. Саша с Джинни хихикают, расступаются. Козетт одна, глаза закрыты, крутится у зеркала. Подхожу ближе —тихо, как всегда, но она вдруг выбрасывает гранд-батман, чуть не мне в голову. Уклоняюсь, падаю на колени под её ногу, скольжу на коленях до зеркала. Поза нелепая, но миссия выполнена — танец не испорчен, и я у цели.

Козетт чувствует движение, открывает глаза, снимает один наушник:

— Джон?! Ты откуда… Чёрт, я чуть тебя не вырубила! — улыбается, чуть запыхалась. —Это твой поклон или трюк? — Нога ещё в воздухе, но опускает её плавно.

Я на коленях у зеркала, поднимаю взгляд на Козетт:

— А ты поосторожнее с ногами, здесь живые люди работают! Или, как я, никогда не останавливаешься? — Ухмыляюсь. Встаю, осматриваю зеркало — в отражении вижу её, естественно, — она стоит, смотрит на моё отражение.

Козетт убирает второй наушник:

— Джон, это ты под мои ноги кувыркаешься, а я виновата? — улыбается, чуть поддразнивает. — Не останавливаюсь? Ну, почти как ты — ты ж с дубами и подвалами танцуешь! — ржёт тихо, смотрит, как я зеркало проверяю.

Иду к двери, а она — вроде спиной стояла — вдруг делает резкий пируэт, намеренно, будто хочет столкнуться. Уклоняюсь, я уже у двери.

Козетт завершает пируэт, хихикает, оборачивается:

— Я ж почти тебя поймала! — голос с лёгкой насмешкой, но в нём интерес. — Ладно, беги за шурупами! — возвращается к зеркалу, поправляет наушники.

Девчонки в коридоре — Саша и Джинни — шепчутся, хихикают, заметив мой манёвр.

— Ржёте, да? Я дважды поскользнулся. Чем вы свой пол натираете?

Саша хихикает громче:

— Подскользнулся? Не гони, Джон, два уклона за минуту! Это воск, секрет Фанни! — ржёт, толкает Джинни локтем.

Джинни улыбается, кивает:

— Круто выкрутился, Козетт аж растерялась! Ниндзя по шурупам! — хихикает, провожает взглядом.

Возвращаюсь в зал с коробкой. Девчонки всё ещё на перерыве, тусуются во дворе, болтают. Сквозь окно вижу Козетт — пуанты сняла, босиком растягивается у зеркала. Смотрит на себя, поворачивается то так, то эдак. Думаю: «Позёрша.»

Саша сидит на крыльце с Джинни:

— Джон, ты с арсеналом! Козетт там зеркало не разнесёт, пока ты ходишь? — хихикает, кивает в сторону зала.

Джинни добавляет:

— Ты её уклоном напугал, теперь красуется!

— Это она меня батманом чуть не вырубила, фея северного Шаолиня, блин! — киваю в сторону Козетт.

Саша чуть не падает с крыльца:

— Её батман — в самое сердце? — хлопает Джинни по плечу.

Джинни кивает:

— Ждёт, пока ты ниндзя-уклон сделаешь!

Улыбаюсь обоим:

— Твой батман чётче, техничнее, Саш. Она просто в это мягкость и страсть вкладывает. — К Джинни: — А ты, Джинн, свою шею не прячь, она у тебя лебединая. Для балета что надо. — Свободной рукой шутя обнимаю обеих за плечи, коротко, по-дружески, и захожу в зал с коробкой.

Саша улыбается, чуть краснеет:

— Чётче? Ого, Джон, спасибо! Страсть, да, у Козетт её вагон, а я шаги считаю. Жду, когда освободишься! — хихикает.

Джинни расправляет плечи, трогает шею:

— Лебединая? Правда? Спасибо! — улыбается, обнимает в ответ.

Киваю девчонкам:

— После занятий поясню, Саш. А тебе, Джинн, и пробовать не надо, лучше вспомни, кто тебя сутулиться научил. Это не ты! —

Захожу в зал, спокойно иду мимо Козетт. Её босые ноги цепляют взгляд, заводят, но держу себя в руках. Осматриваю крепления:

— Стиль Айседоры Дункан?

Козетт оборачивается, снимает наушник:

— Дункан? Ха, Джон, ты ещё и в балете разбираешься? Ну, почти — свободы побольше. — Растягивает ногу выше, смотрит, как мы оба отражаемся в зеркале. — Не отвлекайся, мастер, а то я опять батманом замахнусь! — улыбается с искрой.

Забиваю дюбеля, разговариваю с отражением Козетт:

— А знаешь, — шуруповёрт жужжит, — я когда роман писал, то героиню выдумал. Сейчас на тебя смотрю — до чертиков похожа. Надо же! — Смеюсь, закрепляю зеркало. — И грация в тебе, и сила, и скорость, в общем, всё, чтоб даже у мёртвого… гмм… сердце забилось. — Делаю паузу, лицо загадочное: — В тебе столько навыков, что другой и за всю жизнь не освоит. Будь у меня в детстве столько — я б уже сады на Марсе разводил. Но, — поворачиваюсь к ней, — беспокоит меня один малюсенький вопрос: ты… столько в себя вложила, чтобы… мне батманом голову снести?

Козетт замерла, глаза блестят:

— Роман? Героиня? Джон, ты меня в книгу записал? — улыбается шире. — Сердце у мёртвого? Ого, ты поэт! — тянет ногу выше, будто специально, смотрит в зеркало, потом на меня. — Сады на Марсе? А я бы там танцевала! Но вопрос твой… — делает паузу, встаёт, подходит ближе, шутливо: — Может, и вложила, чтоб проверить, уклонишься ли ты снова, ниндзя! — подмигивает, но в голосе искра.

Вешаю зеркало:

— На Марсе тяготение ниже, ты бы со своим толчком на орбиту улетела, — смеюсь, проверяю крепление. — Я просто для себя хочу две вещи понять: ты намеренно делаешь то, что ты сейчас делаешь? И осознаёшь ли ты, что именно ты со мной делаешь? Но если, девушка, вы хотите об этом поговорить, — голос с тоном психоаналитика, — после занятий я к вашим услугам.

Делаю поклон Гая Фокса, ставлю зеркало на место, смотрю на неё в отражении. И завершаю грудным баритоном Дюка Нюкема:

— Отличная фигура, детка! — подмигиваю и ухожу с коробкой инструментов.

Козетт смотрит с интересом:

— Намеренно? Осознаю? Ого, ты меня прям на философию подсадил! — улыбается, чуть прищуривается. — После занятий? Может, и прилягу на твой диванчик психоаналитика! Увидимся.

14. Намеренно и осознанно

Выхожу в сад, коробка с инструментами в руках, Саша на крыльце, машу ей:

— На два слова!

Саша спрыгивает с крыльца, подходит:

— Это про технику, да? — улыбается, ждёт.

— Не истина в абсолюте, а скорей моя правда в вакууме. Добавь эмоции, но не переходи ни в провокацию, ни в самолюбование.

Саша слушает внимательно, глаза блестят, вникает:

— Эмоции добавить? Окей, я попробую… Не провокация, не самолюбование — улыбается, задумалась. — Пора перестать быть ребёнком. — хлопает себя по бедру, будто закрепляя мысль, машет, уходит к крыльцу с лёгким шагом.

Я оставил Козетт с лёгкой улыбкой и задумчивым взглядом — она явно заинтригована вопросами про «намеренно» и «осознанно». Саша ушла к крыльцу, повторяя себе «просто я», а Джинни потрогала шею, выпрямилась и пошла за ней — мои слова их задели в хорошем смысле. Фанни видела меня с коробкой из окна. Скотти у дуба, лежит, смотрит в небо. Я никому пока не нужен — спокойная прогулка к океану, вот что мне сейчас надо.

— Я скоро, бро, — киваю Скотти.

Городок живёт своей жизнью. Чайки кричат, волны плещут, запах соли смешивается с травой. Спускаюсь на пляж — пустынно. Усталость накатывает. От обилия этих девчонок, их грации. И не заводит она меня уже. Вижу в них людей. Таких же, как я. Вот только Козетт. Слишком откровенная. Но не может же всё так гладко быть! Или может? Моя паранойя — лишь попытка держать ситуацию под контролем. Стоит ли от неё отказываться? Может, просто научиться с ней жить? Главное — понимать, что можно контролировать, а что нет. Ведь так, Фриман? — оборачиваюсь к небу. Но мой проводник молчит.

Пора возвращаться. В голове и эмоциях приятная тишина. Солнце садится, ветер с воды холодит. Думаю о своих романах.

Впереди смех — Козетт сидит на камне у воды, смотрит на волны. Рядом парень — высокий, в дорогой куртке, волосы зализаны назад, явно не местный. Он что-то говорит, Козетт смеётся, но натянуто, её улыбка больше вежливая. Козетт оборачивается, видит меня:

— Джон? Ты вовремя… Это Трей, мой… жених.

Трей шагает ко мне, руки в боки:

— Валил бы ты, или проблемы будут, мастер подвалов.

Вот тебе и ответ, почему всё так тихо. Но лучше с ним здесь встретиться, где глаз поменьше. Есть шанс договориться. Киваю Трею, голос спокойный:

— Привет. Я Джон. Есть проблемы — вдвоём перетрем, без свидетелей.

На Козетт даже не смотрю. Ну, думаю, если он мне сейчас наваляет — этого хоть никто не увидит. Трей хмурится, но мой тон его сбивает, он ожидал агрессии:

— Джон, значит? Ладно, отойдём. — Кивает в сторону, идем к деревьям, подальше от Козетт. Оборачивается: — Какого ты сюда приперся? Следишь за ней? Думаешь, ты тут герой? — Голос напряжённый.

Козетт сидит на камне, смотрит нам вслед, но не слышит, хмурится, теребит сумку в руках:

— Джон… Трей… — бормочет себе под нос, явно переживает.

Берег пустой. Козетт нас больше не видит. Расслабленно, не спуская глаз с Трея:

— Ты жених — ок. Я — мастер подвалов. Тоже ок. Но — давлю себе виски, будто самосвал сдвигаю мозгами, — я не вижу причины конфликта! Что нам делить? Подвал в студии Фанни? Тогда дай мне другую работу.

Трей, напряжение чуть спадает, но он всё ещё хмурится:

— Причину не видишь? Козетт про тебя трещит без умолку — «Джон то, Джон сё, Джон зеркало починил, Джон ниндзя!» Я её жених, а она про какого-то мастера подвалов?! — Голос повышается, но он сдерживается. — Другую работу? Отец — владелец складов, может тебя нанять хоть завтра. Но ты мне в хрен не впился. Мне нужно, чтоб ты к Козетт не лез. Или мне с тобой по-другому говорить? — Делает шаг ближе.

Я спокойно, с легким сарказмом:

— Вот у тебя бабки, тачка, бизнес. А у меня что? Две руки и подвал? Ты серьёзно думаешь, что Козетт на такого как я западет? Где такую траву дают, мож, себе курну — в сказки поверю?! — Голос усталый, но честный. — Какого вообще меня тут все считают героем? Они боевиков с ниндзя насмотрелись, чья это теперь проблема? У меня спину свело — я тянусь — ах, какая техника! Меня тошнит от собственного дерьма — я отжимаюсь — ах, какой он крутой! Да к чёрту всё! — Машу рукой. — Может, вечером в бар? По пивку?

Трей хмыкает, лицо смягчается:

— Ха, звучит как сказка. Козетт — она… сложная, знаешь? — Замолкает, задумывается. — Может, ты и прав. Они все про ниндзя трещат, а я… Ладно, проехали. Бар? А че, давай. У Джо, в семь? Только без этих… балерин. — Ухмыляется, протягивает руку для пожатия.

Жму руку:

— Замётано. Без балерин! Но я с ней перетереть обещал. Сдаётся мне, не понимает, что делает. Не против? — Держу баланс между дружелюбием и честностью.

Трей сжимает руку крепко, но без агрессии:

— Ладно, Джон, если это про её танцы — валяй. Но если увижу, что ты к ней лезешь — пивом не отделаешься. — Ухмыляется, но в голосе нет угрозы, скорее предупреждение. — Она и правда… не всегда понимает, как на мужиков влияет. Если объяснишь ей — я угощаю. — Кивает в сторону Козетт, отпускает руку, отходит к камню, где она сидит, но не садится, стоит в стороне, смотрит на воду.

Козетт замечает, что мы закончили, встаёт с камня, идёт к нам:

— Джон, Трей, всё нормально? — Голос с лёгкой тревогой, но она улыбается. — Джон, ты обещал после занятий поговорить… Это сейчас можно? Или ты с Треем занят? — Смотрит на обоих, теребит сумку.

— Мы с Треем вечером в баре побазарим. А с тобой — сейчас по дороге назад перетрем. Я слово держу.

Поворачиваюсь к Трею, машу.

Трей кивает, ухмыляется. Идёт к своей машине, припаркованной неподалёку, садится, но не уезжает, смотрит, как мы с Козетт идём.

Козетт улыбается, её лицо светлеет:

— Спасибо, Джон… Я знала, что ты не подведёшь. — Идёт рядом. — Ты с Треем… нормально? Он иногда такой… резкий. Ты тогда в зале сказал про «намеренно» и «осознаёшь»… Я всё думаю об этом. — Смотрит на меня, голос мягкий, но в нём интерес и уязвимость.

Я задумчиво:

— Твой танец… на грани эстетики и эротики. И не только танец. Ты слишком естественная, и мужики воображают что это сигнал им. Это редкое качество. Сейчас в основном женщины свою мягкость прячут. Мне было интересно, это ты со мной такая, или со всеми? Это — намеренность. А осознанность — понимаешь ли ты, как это действует на других? Девочки видят в тебе конкурента. Даже Мишель завидует, потому что ты себе позволила то, что давно запретила себе она. Гибкость в природе — демонстрирует жизнеспособность. А жизнеспособная особь привлекает до чертиков! И… это проблема, потому что они видят только твои изгибы. И абсолютно не видят твою человечность. Теперь ты можешь осознанно использовать эту сторону… — Умолкаю, смотрю в даль.

Козетт сначала улыбается, но потом замолкает, слушает внимательно, её глаза то расширяются, то сужаются:

— Джон, ты так говоришь, будто тебе сто лет! — хихикает, но голос становится серьёзнее. — Мой танец… эстетика и эротика? Ого… Я… я никогда так не думала. Намеренно? Нет, я просто… танцую, как чувствую. Но ты прав, я не думала, как это на других действует. — Замолкает, щёки чуть розовеют. — Мишель завидует? Может быть… Она всегда такая строгая, а я… просто хочу быть собой. А мужчины… я знаю, но… человечность? Джон, ты первый, кто это сказал. Они видят изгибы, да, но ты… ты видишь больше, правда? — Смотрит в глаза. — Осознанно использовать… Я подумаю. Спасибо, Джон. — Замолкает, идёт рядом, задумчивая.

— Спасибо, что выслушала. Я всё сказал. И выше нос! Я тебе ключ дал, а не могилу выкопал!

Козетт оборачивается, задумчивость сменяется улыбкой:

— Ключ? Умеешь поднять настроение! — Кивает, уходит лёгким шагом в дом.

Фанни выходит на крыльцо, руки в боки:

— Джон, Скотти, вы где шляетесь? Ужин стынет!

15. Я с тобой

Заходим на кухню, интересуюсь:

— А почему Мишель опять не с нами? Снова дрыхнет? — Садимся за стол.

Фанни ставит тарелки:

— Мишель? Эта принцесса «работает над собой». Спит до обеда? Ха, если бы! Она с утра на заднем дворе что-то тренирует — твои штучки, небось? — Смотрит с легким подозрением, но ухмыляется. — Ну хоть так пусть двигается. Можешь тост занести, если хочешь её вытащить. Только не удивляйся, если она тебе лекцию прочтёт!

Скотти хватает тост, жуёт:

— Я утром видел — она какие-то стойки делала.

С тарелкой в руках иду на задний двор. Слышу тихие шаги и редкие выдохи — Мишель в старой футболке, волосы собраны, делает медленные движения — похоже на ушу. Замечает меня, останавливается:

— Джон? Ты чего тут? Я… занята. — Голос строгий, но не злой, глаза чуть блестят.

Стою как официант с тарелкой, улыбаюсь:

— Снова здорово, сестра по разуму! Вообще, это моя фишка от людей прятаться. Давай присядем, перекусишь. Расскажешь, как сама. А то баланс без топлива не держится.

Мишель выпрямляется, смотрит строго, но уголки губ дрогнули:

— Ты всегда так начинаешь? — Голос смягчается, замечает тарелку. — Ладно, твоя фишка? Не знала, что ты прячешься. Но я не голодная… хотя, тост выглядит нормально. — Берёт тарелку из рук.

Садимся на траву у дуба:

— Ты прав, топливо нужно. А сама я… лучше, чем раньше. Эти формы… они помогают. Где ты их откопал? — Взгляд спокойный, но любопытный.

— Китайская техника. Когда с бывшей развёлся — гипертонией страдал. Решил на тайцзи и цигун походить. Так встретил учителя. Всегда бодрый, юморной. Застолья на праздники устраивал. И знаешь, он нас не гонял, мы сами выкладывались. Там я баланс нашёл. А потом его не стало. Рак. Ему три года давали, а он 17 лет прожил благодаря техникам этим. — Вздыхаю — Другой мужик меня мануальному делу учил. Когда я это вместе сложил — разобрался в механике тела. И понимать научился, кому куда нажать. Но есть ещё импровизации, что сам придумываю. Это для настроения. Только в этом танце я сам себе партнёр.

Мишель слушает, жуёт медленно:

— Я и не думала, что у тебя такое было. — Замолкает, смотрит на меня. — Учитель? Это… сильно. Похоже, ты мне тоже баланс подарил. — Улыбается чуть заметно, но искренне. Откусывает ещё кусок, задумывается. — Механика тела… Да, я чувствую. Если танец заводит, то формы успокаивают. А экспромты? Партнёр — здесь действительно не нужен. Но я долго была не собой. — Смотрит на дуб, потом на меня. — Спасибо, Джон… Почему ты всем помогаешь? А себе? — Голос мягкий, но вопрос острый.

— «Не собой» — вряд ли, ты и выбрала танец, чтоб остаться собой. — Тепло обнимаю её. — А ты кушай, кушай… Почему помогаю — хочу запомниться. Пока нас помнят — мы существуем. Кто-то детей рожает, а это мой способ получить бессмертие. — Но я не всем помогаю. А тем, кого люблю, хочу, или просто человек симпатичен, что-то в душе на него откликается. Общая боль, проблема, или понимает так же, как я. Не хочу, чтобы он был один. — Смотрю ей в глаза. — В детстве, когда обидчики меня гоняли, так этого не хватало! Чтобы кто-то встал рядом и просто сказал: «Не бойся, я с тобой.»

Мишель слушает, доедает тост, глаза блестят — то ли от слов, то ли в закатном солнце:

— Я в сети прочла, в этом цигун, тайцзи — биоэлектричество замешано, поля торсионные… энергия внутри, да? — Кивает, задумчиво. Улыбается, чуть прижимается. — Запомниться? Это… красиво. И грустно как-то. Ты хочешь бессмертия через нас? — Голос мягкий, но в нём вопрос. — Одинок… Джон, ты… ты правда был один? В детстве? Мне… мне жаль. — Кладёт руку на плечо, смотрит в глаза. — Не бойся, я с тобой… Это ведь не просто слова, да? Ты их ждал всю жизнь? — Голос дрожит, она отводит взгляд, но рука остаётся.

Я не за тем сюда прибыл, чтоб сопли распускать. Нужно съезжать с этой темы. Беру руку Мишель, снимаю с плеча, кладу ей на колено:

— Но прошлое не вернуть. А в настоящем — есть идея! Ты — себя сдерживала, Козетт — не знает, как себя сдержать, а Саша — не может найти себя и тонет в технике. А что, если вам трио замутить? Скоро открытие сцены. У Фанни свой балет в голове, но ты тоже тут хозяйка! Не пора ли напомнить о себе? Ты мало времени девчонкам уделяешь. И Фанни обрадуется. А вас троих если соединить — это всем поможет. Но я мастер идей, а не хореографии, — улыбаюсь, — тут ты уже как специалист подумай, в каком стиле подать. Дай Козетт свой контроль, отпусти через нее свою страсть, а когда Саша это прочувствует — она себя найдёт. И не только она, а все, кто ваш номер увидит! И это сработает лучше, чем разговоры о том, как парней охмурять, ведь Саша и Джинни тебя уже вытягивали на такие? — Подмигиваю. — Я сейчас в город, надо перетереть с парнем Козетт.

Мишель смотрит на свои руки, потом на меня, глаза загораются:

— Трио? Джон, ты… это безумно, но… гениально! — Улыбается шире, чем обычно. — Я себя сдерживала, да… Козетт — страсть, Саша — техника… Ты их так видишь? Хм… Открытие сцены… Фанни меня убьёт, если я не спрошу, но… я подумаю! Дать контроль Козетт? Это… интересно. Алхимия характеров? Джон, ты не мастер, ты волшебник! — Смеётся тихо, но радостно. — С парнем Козетт? Удачи, он сложный. Жду. — Смотрит вслед, откусывает бутерброд, лицо светится идеей.

Целую её в лоб, оставляю с бутербродом, иду переодеваться. Старые джинсы, футболка, кроссовки. Скотти сидит у стола, доедает овсянку:

— Бро, ты в город? С Треем базарить? Возьми меня, я там пивка у Джо прихвачу!

Фанни кричит из кухни:

— Джон, если в город, захвати хлеба!

Киваю Скотти:

— Ок! Идём, бро! — Хлопаю его по плечу.

Скотти доедает овсянку, вскакивает:

— Я с тобой, а то она меня шваброй прибьёт! Да и есть у меня идея притащить чё-то… — Смеётся, хватает куртку, идёт за мной.

Джинни хихикает:

— Козетт, Саша! Слышали? Ребята что-то притащат! Не расходимся! — Смеётся.

16. Откровения для мангала

Идём со Скотти, вечерний воздух свежий, солнце садится.

— Бро, давай ты к Трею, а я в маркет за мясом. Я к этому подвалу подступиться не мог, а ты так легко всё разрулил! Давай праздник устроим! — Ржёт, пихает меня локтем. — Идеи есть?

— Хорошая мысль, бро! Рекомендую куриные крылья. Они, когда зажаренные, идут, как семечки!

Скотти ухмыляется:

— Не пробовал… А это идея! Барбекю у Фанни в сарае, пока вы там — я всё приготовлю. Зови Трея, если хочет пусть приходит.

Мы расстаёмся. Захожу в бар Джо — шумный, прокуренный. Трей у стойки, перед ним полупустая кружка пива. Замечает, кивает:

— Джон, пришёл-таки. Садись, бери пиво. Базарить будем? — Голос ровный, с лёгким вызовом.

Бармен Джо машет рукой. Сажусь напротив:

— Как сам?

Трей пожимает плечами:

— Ничего нового. Козетт… сама по себе, а я привык, что всё под контролем. — Смотрит в кружку. — Только не врубаюсь, как ты в Парадайзе оказался.

— История странная. Но прежде чем расскажу — давай определимся. Скотти по случаю моего подвала внезапно барбекю решил замутить. Приглашает. Козетт дождётся, она с девчонками шепталась. Если хочешь — давай к нам, чё тут торчать? Но тогда с тебя бухло, на твой вкус. А нет — полчаса за знакомство, и я своим курсом.

Трей слушает, ухмыляется:

— Странная история и крылья барбекю? Звучит неплохо. Козетт любит такие тусы, если брат её не умыкнет. Ок, я в деле. С Фанни я в ладах, она мне, как тётя ворчливая. Мишель… ну, она странная, но не напрягает. — Допивает пиво, встаёт. — Джо, Maker’s Mark и счёт!

Выходим из бара, идем к дому Фанни — минут 15 пешком, вечерний воздух свежий.

— Ну, Джон, выкладывай свою странную историю. Как тебя сюда занесло? Или это секрет для мангала?

— Да какой нахрен секрет… Вот ты, глядя на меня, как думаешь, я по жизни кто?

Трей оглядывает меня с ног до головы:

— Кто ты? Хм… Бомж — автостопщик. Будто решил мир посмотреть. Может, механик? Или… не знаю, учитель какой-то? Ты тему Козетт разрулил, с Мишель что-то мутите — людей собирать умеешь. А ещё странный, будто не отсюда. Так кто ты, Джон? Может и правда боец без правил? — Ржёт. — Или просто мимо проходил? — В глазах интерес. — Давай, колись, или я сам придумаю!

— А тебе Козетт разве не рассказала?

Трей качает головой:

— Не… Чёрт! А чё это она? Про шпатель твой полгорода знает, а про самое интересное — молчит.

Об имидже моём печётся? Вот блин, может, и вправду втрескалась? Только этого не хватало!

— И правда странно. Да я дизайнер в прошлом. Но не всё коту лаптем щи хлебать: был мебельщиком, менеджером, велики чинил. Меломан. Боец… Хмм… Ну, это смотря за что биться. В чужую войну не лезу. А вот чужие правила — точно не люблю. А рассказы — пишу. И вот, дописываю один, смотрю телек, засыпаю. И хз чё там было, но просыпаюсь у Фанни во дворе, голый. Они меня не выгнали, я им работу взялся помочь. А тут ты такой: «Давай разберемся, ты к моей девушке клеишься!» В моём положении ты б клеился? — Смеюсь, глядя на него.

Трей слушает, глаза округляются:

— Да ты, Джон, человек-оркестр! Рассказы пишешь? Серьёзно? А потом — бац, и голый у Фанни? Ха, это что-то! — Ржёт, хлопает по плечу. — Не позавидуешь. Клеился бы я? Не, в таком виде я б вообще из дома не вылез! — Смеётся громче, качает головой. — Ладно, забей, что наехал. История — огонь. — Ухмыляется, ускоряет шаг к дому.

Заходим во двор. Скотти у мангала, крылья шипят, дым вьётся. Козетт сидит на стуле, болтает с Джинни, рядом Саша тянется к колбасе. Фанни орёт из кухни:

— А, Трей! Я ж сказала, без бутылки не показывайся! — Смеётся.

Мишель выглядывает из окна, улыбается мне. Трей ставит бурбон на стол:

— Я принёс!

Все оборачиваются.

— А вот и мы! — Оглядываю всех. — Саш! Ты то на шпагат тянешься, то к колбасе! Определись уже, — подмигиваю ей. — Фанни, овощи есть?

Саша хмыкает, откусывает колбасу:

— Ты не шаришь! Шпагат и колбаса — это мой баланс, Джон! — Подмигивает в ответ, явно довольная вниманием.

Скотти у мангала, переворачивает крылья:

— Трей, здоров! — Жмёт руку. — Вы вовремя — ещё чуть, и я бы всё сам слопал! — Машет щипцами.

Мишель спускается с крыльца, улыбается:

— Много вкусного? Я… спасибо за идею с трио. Мы с Козетт и Сашей уже думаем! — Голос мягкий, глаза блестят.

Фанни:

— Овощи? Есть, помидоры, перец, лук — в кухне, сам бери, мастер чё пожрать! — Ворчит, но довольна, уходит за стаканами.

Козетт подходит ко мне, улыбается:

— Джон, ты с Треем? Классно! Я рада, что вы… ладите. И… спасибо за тот разговор. Он мне помог. — Смотрит на Трея, слегка обнимаются.

Трей:

— Джон странный, но норм. Крылья пахнут — огонь! — Садится, смотрит на Козетт с лёгкой улыбкой.

Джинни хихикает, тянет Сашу за рукав:

— Джон, ты всех собрал! Это твой праздник? Тогда я за музыку отвечаю! — Бежит к бумбоксу.

Иду в кухню, нарезаю овощи, насаживаю на шампуры. Отдаю Трею:

— Это — в мангал! Миссия выполнима — точняк! — Поворачиваюсь к Саше: — А ты кушай, и никого не слушай. Даже меня!

К Скотти:

— Но это твоя идея!

К Мишель:

— Это не я вас, а вы меня спасли! А могли в приёмник для бомжей сдать.

К Козетт:

— Так всё просто, наливай да пей! Это я про жизнь. Только теперь ты её решаешь.

К Трею, смеюсь:

— Не парься, здоровых нет, есть недообследованные!

Трей берёт шампуры, ухмыляется:

— Недообследованные? — Ржёт, хлопает Скотти по спине.

Саша хватает ещё колбасу:

— Джон, ты мой герой! Буду есть, пока влезает! — Подмигивает, тянется к крылу.

Скотти у мангала, сияет:

— А ты не парься, Джон. Я без тебя эту работу не сдвинул бы за месяц! — Переворачивает крылья.

Мишель улыбается, несёт стулья:

— Спасли? Ты был, как потерянный кот. Трио — это ты нас спас, Джон! — Голос тёплый, смотрит с благодарностью.

Фанни выходит с подносом стаканов:

— В приёмник? Ха, думала! Но ты полезный оказался, мастер! — Ставит поднос, садится.

Козетт смеётся, берёт стакан:

— Наливай да пей? Джон — философ! — Смотрит на Трея, улыбается.

Джинни включает бумбокс, звучит что-то рок-н-ролльное:

— Танцевать будем? — Крутится, подпевает.

Раскладываю на блюдо крылья, вокруг шампуры с овощами. Раздаю пластиковые тарелки, разливаю: Саше, Козетт и Джинни — по чуть-чуть, остальным побольше.

— Для молодого поколения: хороший алкоголь не глушат, а смакуют, как интересно прожитый день. С ним главное — не количество, можно с одной рюмкой целый час ходить. А атмосфера. И компания. Я хочу поблагодарить вас за тепло и понимание. За новых друзей! И пусть вам везет так же, как мне повезло с вами! — Поднимаю бокал.

Скотти берёт тарелку, крыло в руке, поднимает свой:

— Круто сказал! За тебя, Джон!

Трей кивает:

— Атмосфера, да? Умеешь ты, странник. За друзей! — Чокается, отпивает, смотрит на Козетт.

Козетт улыбается, держит бокал:

— Смаковать день? Джон, ты поэт! За нас! — Чокается, делает глоток, морщится, но смеётся.

Саша нюхает напиток, хихикает:

— Не глушить? За везение! — Чокается с Джинни, пробует, улыбается.

Джинни крутит бокал, подпевает музыке:

— Смаковать? Классно! За новый день! — Чокается со всеми.

Мишель сидит тихо, смотрит на меня:

— Тепло и понимание… Ты это нам дал, Джон. За тебя и за нас! — Изящно поднимает бокал, глаза блестят.

Фанни хмыкает, но улыбается:

— И надо же! Она сегодня ничего не разнесла! Спасибо тебе за неё, мастер! — Чокается, отпивает щедро.

Все довольны. Крылья и овощи разлетаются, музыка гудит, ночь тёплая. Трей хлопает меня по плечу:

— Как ощущения?

— Я ситуацию запустил, теперь она живёт по своим законам.

— Пусть живёт, главное — крылья не кончаются! — Смеётся, тянется за овощами, смотрит на Козетт. Значит, не все нужно контролировать?

Чем меньше контролируешь — тем меньше на других смотрят. Психология!Поворачиваюсь к Мишель:

— Ты что-то говорила про номер?

Мишель поднимает глаза от бокала:

— Да, Джон, твоя идея с трио! Мы хотим попробовать — что-то между балетом и… чем-то свободным, как твой ушу. Козетт — страсть, я — контроль, Саша — техника. Для открытия сцены зайдёт.

Козетт кивает:

— Джон, это ты нас вдохновил! Я хочу, чтоб было ярко. Ты про алхимию характеров говорил. Это оно? — Улыбается, смотрит на Мишель.

Саша жуёт крыло, вмешивается:

— А вдруг я найду себя? Что мне тогда с собой делать? — Глаза блестят от азарта.

Фанни слушает, ворчит:

— Лучше это ваше трио, чем непонятки и вечно спящая Мишель. Но чтоб я вас на занавесках потом не видела! — С ухмылкой смотрит на меня.

Скотти у мангала, ржёт:

— Мне билет в первый ряд!

Джинни уже у бумбокса:

— Я музыку подберу! Джон, ты с нами?

Смотрю на всех:

— А вы уже и номер сверстали? Фанни, в «Щелкунчике» вроде китайский танец есть? Но так, чтобы ушу или тайцзи с балетом мешать… В моём романе герой каты крутит, а рядом балерина контемпорари танцует. Они как бы и вместе, и нет. Но в вашем случае… — Закрываю глаза, вожу бокалом в воздухе. — Мишель — воплощение жёстких рамок, которые общество накинуло на мир эмоций. Ты мечешься между изяществом и «годзиллой», понимая, что первого от тебя ждут, а второе — твоя месть. Ты, Козетт, тоже протестуешь, но по-своему: если запретили страсть — показываешь её через пластику. Ограничения заставили тебя уйти в провокацию. Ты, Саша, воплощаешь безликое искусство танца, как инструмент. Набор техник. Но без чувств. Ты механична и не знаешь, зачем это всё придумано. И вот вы трое сначала очень разные. Потом зеркалите друг друга, пока не проникнетесь. После этого каждая становится собой… Это замысел. А в деталях — уже вам виднее.

Мишель слушает, глаза блестят:

— Джон… это как рассказ! Рамки, фальшь… Да, я это чувствую. Вернуться к себе через них! — Кивает Козетт и Саше.

Козетт улыбается, голос дрожит от восторга:

— Провокация страсти? Джон, ты меня прямо расписал! Зеркалить? Я в деле! — Смотрит на Мишель.

Саша хмыкает, но задумывается:

— Безликая техника? Ты меня пугаешь, но… хочу! Как это — зеркалить? — Смотрит с интересом.

Фанни с гордостью кивает:

— «Щелкунчик»? Есть там китайский, да. Джон, ты их заразил, теперь мне разгребать! Но ты нам почти готовое либретто подкинул! Хоть ты и не танцор — но в душе наш человек.

Трей слушает, хмыкает:

— Козетт, я приду посмотреть! — Подмигивает ей.

Скотти обнимает Мишель, в руке крыло:

— Хочу видеть, как она последний раз что-то сломает, ну хоть в шутку!

Но я почему-то понимаю, что эти времена уже в прошлом. Праздник гудит, все вдохновлены, мангал дымит, ночь тёплая. Мишель смотрит на меня:

— Джон, ты с нами поставишь? Или только идею дал?

— Помогу если смогу, но балет Фанни — ядро программы. Мы её дополняем ещё одним номером. Я это вижу минут на 5-10, кратко и ярко.

Мишель кивает, задумчиво:

— Я рада, что ты рядом.

Фанни одобрительно ворчит:

— Джон, ты знаешь, где подмазаться! Дополняйте, но чтоб не позорились перед Эмили. И у Трулли не забудьте костюмы заказать. Я погляжу, что вы там намутите! А то я уже устала инициативу проявлять.

Козетт улыбается:

— Мы свяжем сюжет, обещаю! — Подмигивает Мишель.

Саша хрустит овощами:

— Взаимодействие? Хм… Я за. Но твоя буря в голове всё равно крутая. Начало и конец — подумаем! — Кивает.

Трей допивает:

— Эмили Стоун? Если она раскошелится — то и мой батя вложится. — Смеётся.

Джинни садится ближе.

Скотти у мангала:

— Бро, ты их всех завёл! Крылья ещё есть, налетайте!

Фанни смотрит на меня, будто что-то про меня знает. Поднимаю бокал, улыбаюсь:

— Предлагаю сегодня отдохнуть, ночь с этой идеей переспать, а завтра вы сюжет набросаете. Думаю, что это нужно танцевать в разной обуви! Ты, Мишель — в бальных туфлях, потому что ты сама строгость. Саша — на пуантах, как чистая техничка от классики. А Козетт — босиком, а-ля бунтарка от чувств… А фетишистам в зале выдадим повязки для глаз! — Ржу, думая: «Почему я даже сейчас спокоен? Это что, „клин клином“ подействовало?» — Добавляю: — А раз крылья есть — тогда полетели!

Мишель хихикает, кивает:

— Бальные туфли? Ты гений! Строгость… да, это я. Переспать с идеей —я бы поспорила, но — завтра начнём! — Хитро смотрит на меня.

Козетт восторженно:

— Босиком? Джон, это моё! Бунтарка от чувств — в точку! Полетели!

Саша улыбается, тянется к блюду:

— Крылатая техничка вам ещё покажет!

Фанни одобрительно:

— Обувь разная? Ты их на сцену, как цирк, выведешь! Но идея — огонь. Завтра посмотрю, что напишете. — Поднимает бокал.

Трей ржёт:

— Повязки? Джон, ты кадр! Полетели, да! — Смотрит на Козетт с улыбкой.

Скотти у мангала:

— Бро, За полёт! — Поднимает крыло вместо бокала.

Все пьют, смеются, крылья и овощи исчезают. Чувствую лёгкость, которой раньше не было. Фанни смотрит:

— Джон, ты спокоен сегодня. Что, балерины больше не пугают?

— Да они меня и не пугали, скорее чрезмерно возбуждали, — делаю паузу, — но боялся я больше того, что о себе думаю, чем их самих. А когда я ответил на один вопрос кое-кому из девочек, — улыбаюсь загадочно, — я и сам понял: что даже встреть я балерину своей мечты — то за её движениями не разглядел бы человека. А когда видишь человека — то балет не фетиш, а приятный бонус. Вы помогли мне это понять. За то, как люди бывают внезапно нужны друг другу! — Поднимаю бокал.

Фанни улыбается:

— Возбуждали, говоришь? Ха, Джон, за честность!

Мишель кивает:

— Человека за движениями… Джон, это ты про нас всех понял. За понимание!

Козетт улыбается:

— Приятный бонус? Ты нас увидел, Джон. За это! — Чокается с Треем.

Трей:

— За философа! — Отпивает, смотрит на Козетт.

Саша смеётся:

— Балет — бонус? За нужных людей! — Чокается с Джинни.

Джинни поднимает бокал:

— За внезапную нужность! — Чокается со всеми.

Скотти у мангала, ржёт:

— Бро, ты их расколдовал! За магию! — Машет крылом.

17. Назад в будущее

Все пьют, смеются. Вдруг воздух дрожит, и перед нами появляется фигура — высокий мужчина в белом костюме, похожий на Моргана Фримана:

— Джон Вей Лин, ты справился. Балерины больше не твой кошмар. Время прощаться.

Все вокруг замерли, глядя на него. Я смотрю на фигуру с улыбкой:

— А вот и мой похититель! — Наливаю бокал, подношу гостю: — Прошу к нашему шалашу, раз все стали свидетелями нашего разговора.

«Морган» берёт бокал, его глубокий голос звучит с лёгкой усмешкой:

— Твои друзья… Вижу, демоны в прошлом? — Глаза светятся мудростью.

Фанни мягко:

— Так вот кто спалил мой газон? Но… я даже рада. Сильно за Мишель переживала. Что так и останется замерзшей.

Скотти таращится:

— Бро, он реальный? — Тянется за крылом, забыв про мангал.

Мишель тихо, но с улыбкой:

— Джон, это… тот, кто тебя сюда? Он… впечатляет.

Козетт шепчет Трею:

— Как в кино! Джон, ты нас не забудешь?

Трей хмыкает:

— Он — твой билет домой?

Саша и Джинни вместе:

— Джон, не уходи! — Смеются, но в голосах нотка грусти.

Все смотрят на меня и человека в белом. Бокал в его руке поблескивает. Он кивает, чтобы я высказался.

— Нас стало 9. А совсем скоро вас останется 7. Но суть не в этом.

Саша, Джинни! Каждый из вас так может — вскрывать свои слабости, извлекать из них силу и направлять на помощь другим. Но не забывайте о себе!

Трей, нельзя делать из Бога предмет своего быта. Скорее, шанс.

Козетт, я вас — никогда. Но твой вопрос я адресую всем: вы хотите забыть меня? Он может сделать так, что всё сделанное останется, но я, как причина, исчезну из вашей памяти. Сегодня это решаете вы. «Просите — и дано будет».

Мишель, жаль, я не увижу, как блестят твои глаза, когда вы закончите номер.

Реально, Скотти, то, что осознаёшь.

Это не только мой друг, Фанни. Он всем нам — даже больше чем друг. — Делаю паузу. — Не думал, что так скоро… — слегка смеюсь, — Мой страх — не проигрыш конкуренции и даже не публичное унижение. А незнание, что делать с собой — победителем. Но это забег на длинную дистанцию, как говорит Мишель.

Я готов прощаться. Меня ждёт моя жизнь, какая она есть. А этот бокал я поднимаю за вашу!

«Морган» улыбается, кивает:

— Выбор за ними. — Смотрит на всех. — Ну, что скажете? Забыть или оставить в памяти?

Мишель делает шаг вперёд, голос твёрдый:

— Забыть? Нет, Джон, ты часть нас. — Смотрит на «Моргана».

Козетт качает головой:

— Ни за что! Он мне глаза открыл. Оставайся с нами… в памяти. — Улыбается.

Саша хмыкает:

— Забыть? Нет уж. За твою жизнь! — Поднимает бокал.

Джинни растерянно:

— Джон, ты наш мастер идей! Оставим тебя в сердце!

Трей пожимает плечами:

— Будем помнить. За шанс! — Поднимает бокал.

Скотти ржёт, похоже, не до конца понимая:

— Ты мне как брат… Забыть? Да никогда! — Машет крылом.

Фанни тепло:

— Куда ж ты денешься? Останешься в башке, мастер. За новую жизнь!

«Морган»:

— Видишь, Джон? Они выбрали. История окончена. Но впереди — новая.

Все чокаются, пьют, смотрят на нас с «Морганом».

— Спасибо вам. Теперь, Мишель, у тебя есть вдвое больше, чем было у меня. Ушу и танец. И весь мир перед тобой. Не круши города! Будь как вода! Козетт! Эмоции — это ты. Музыка — это эмоции. Саша, твоя музыка — снаружи. Слушай мир!

Жму руки парням, обнимаю девочек и Фанни.

Беру «Моргана» за руку:

— Я процитирую из своего романа: Создатель может и любит анекдоты, но превращаем Его замысел в них — мы сами.

Мишель:

— Как вода… — Обнимает крепко, шепчет: — Ты лучший.

Обнимаю ещё раз в ответ:

— Прощай, сестра по духу.

Козетт молча целует в щёку.

Саша обнимает быстро, улыбается.

Джинни шмыгает носом.

Трей жмёт руку крепко:

— Береги себя! — Хлопает по плечу.

Скотти обнимает по-братски.

Фанни ворчит:

— Не забывай любить, мастер! — Отворачивается.

«Морган» ухмыляется и щёлкает пальцами.

Музыка гудит, воздух дрожит, все машут. Свет меркнет, и я открываю глаза в своей постели, весной 2025 года.

Я дома. Война окончена? Это пока не так. Все мои проблемы разрешились — это тоже не верно. Балерины перестали меня волновать — тоже нет, я просто начал замечать за формами — людей. Вся моя жизнь началась с этой формы сублимации эмоций — балетного фетиша. Но теперь этот кирпич выбит из фундамента картины мира, чтобы сделать меня свободнее. Я поднимаюсь с пониманием, что никто у меня ничего не отнимал. А у меня всегда было столько свободы, сколько я мог удержать.

18. Неотправленное письмо

Amy Sherman-Palladino

Dorothy Parker Drank Here Productions c/o Amazon Studios 1600 Corporate Pointe Culver City, CA 90230 USA

Женщине, которая знает, что батман — это оружие массового поражения.

Дорогая Эми,

У меня есть история, героя которой смог бы сыграть лишь Александр Кайдановский (если бы он был жив). Это странная, шершавая смесь цигун, балета и наждачной бумаги.

Только представьте: Этот мужик, словно “Т-800” попадает в мир «Bunheads». Но вместо дробовика у него в руках наждак, а вместо миссии по спасению человечества — вправление крестца балерине под музыку Enigma.

Это не сон. Это анекдот Бога, в котором я внезапно стал главным героем.

Я пишу это сейчас под бомбами в Украине, а за окном — весна 2025-го. Но где-то в «Парадайзе» 2013-го Мишель, Козетт и Саша выходят на сцену. И когда они начинают свое Трио, Мишель на секунду замирает, чувствуя мою руку на плече, и слышит мой шепот: «Не бойся, я с тобой».

Эту историю о Парадайзе нужно закончить. И я знаю как. Нужно привнести в мир балета ту глубину «русского экзистенциализма», которой там никогда не было. И ту самую подлинность «мужика со сведенной спиной», посмотрев на эту хрупкую вселенную его глазами.

С уважением,

Джон Вей Лин.