Второе пробуждение Ктулху

Глава 1

Я проснулся с сильной головной болью. Выспаться опять не удалось, но заснуть уже не получится. Нашарил телефон и посмотрел время. До сигнала будильника оставалось полчаса. Прогресс, однако. Последние недели я просыпался на час раньше.

Все эти тридцать минут я лежал на спине и бездумно смотрел в потолок. Хотелось спать, я чувствовал себя разбитым и подавленным. Закрыть же глаза и попытаться уснуть казалось выше моих сил. Детали сна в памяти не задержались, но эмоции оставались со мной. Именно потому было так паршиво. Когда я помню эти сны, чаще всего на утро отношусь к ним с юмором. Но как можно шутить над голым ощущением?

Будильник сработал, и раздалась бодрая мелодия, которую я выбрал для своих пробуждений. Я отключил и сел на кровати.

– Ктулху фхтагн, – с отвращением пробормотал я, глядя на закрытые шторами окна. Сквозь щели пробивались лучики света, опять утро, я дожил. И, кажется, остался в своём уме. Но это неточно.

Я посидел несколько секунд на кровати, настраиваясь на новый день. Попытался думать о хорошем и прислушиваться к своим ощущениям, но с этим не заладилось. Закрывать глаза не хотелось просто категорически. Было страшно. Я отложил медитацию на потом и перешел к утреннему туалету.

После душа я приободрился и закончил сборы уже как человек, а не на манер заводной куклы с плохой пружиной. Я оделся сегодня легко, погоду обещали хорошую. Побросал в сумку завтрак и обед. Ничего не могу поделать со своими привычками, как готовил раньше, так готовлю и сейчас. Я даже в заявках указываю в основном не полуфабрикаты, а мясо и овощи. Доставка пайков была позавчера, поэтому холодильник забит до отказа и выбор – просто шикарный. Что никак не повлияло на сегодняшнее меню. Баловать себя я предпочитал на выходных, в рабочие дни питаясь примерно одним и тем же. Руководствуясь больше всего пользой для организма.

Я был готов, поэтому не стал задерживаться и вышел. Но сначала я через глазок изучил подъезд, да и на лестничной клетке внимательно осмотрелся. Если кто-то скажет, что у меня бред преследования – его право. Я предпочту жить параноиком, чем погибнуть благоразумным обывателем.

Бдительность моя не дошла до того, чтобы отказаться от лифта. Хоть и седьмой этаж, но пешком не хочется, не пожар и не война. Всего лишь военное положение.

Выйдя из подъезда, я снова огляделся. Все как обычно. Светит солнце. Птички поют. Дворник подметает тротуар. Больше никого нет. Я двинулся к метро, на всякий случай, обойдя дворника по широкой дуге. Тот глянул на меня искоса, но от работы не оторвался.

Возле станции обнаружился патруль, и я приготовился к проверке документов. Однако мной пренебрегли. Не внушил подозрений, как видно.

Я спустился в метро и сел в поезд. В вагоне набралось человек тридцать, не более. Скажи мне год назад, что с утра подземка будет выглядеть пустой, не поверил бы. Рецепт прост: мобилизация, эвакуация, ограничение личных перемещений. Говорят, что три четверти Москвы вывезли. Врут, наверное. Кто-то же поддерживает всё коммунальное хозяйство и транспорт. Да, банки и рестораны закрыты, торговые центры и магазины в массе своей опечатаны, но большинство жилых домов обслуживаются, медицинские и образовательные учреждения работают.

Я доехал без приключений. Поднявшись из метро, я пошел на завод, благо, что идти чуть больше километра. На полпути меня остановил патруль.

– Старший сержант Петухов, – представился средний. – Предъявите документы.

Я молча протянул паспорт и пропуск. Полицейский отсканировал пропуск и открыл паспорт. Пока он проверял, остальные двое наблюдали за мной. Оружие не трогали, но было видно, что готовы. Я стоял смирно. Раньше при таких проверках у меня возникала специфическая проблема – начинал широко улыбаться и становился категорически не похож на своё фото в документах. Однажды, в тот год я как раз окончил институт, меня даже не пустили на завод. Хорошо, явился спозаранку. Шел мой начальник, и он подтвердил ВОХРовцу, что я – это я. В последнее время проблема решилась сама собой – меня редко тянуло улыбаться.

– Так, – подал голос сержант, глянув на дисплей сканера. – Броня номер четыре. Оружие имеется?

Я кивнул и предъявил разрешение. Никогда не показываю его сразу. Если не спросят, то зачем? Раньше не спрашивали. Правда, раньше я и не носил.

– Можно не предъявлять, – сказал полицейский. – Счастливого дня.

– Спасибо, – ответил я, вложил протянутые сержантом документы в кармашек сумки и двинулся своей дорогой.

Несмотря на пожелание, патруль цепко провожал меня взглядом, пока я не отошел довольно далеко. Оно и понятно, броня броней, а кто знает – не повредился ли человек рассудком за ночь?

Хотя, «броня четыре» – это серьезно, да. Защищает от мобилизации, от эвакуации, снимает ограничения военного времени на ношение оружия, если оно есть и в порядке остальные документы. А вот чтобы свободно перемещаться в комендантский час, это уже «броня три» или выше. Как её дают – даже не знаю. Предполагаю, что с обязательной проверкой на полиграфе. Для четвёрки и то надо пройти кучу тестов.

Работал я на старом заводе, построенном еще при товарище Сталине. В те самые девяностые большую часть производства вывезли в Тверскую и Ярославскую область, оставив в Москве только инженеров и менеджеров. Освободившиеся площади по тогдашнему обычаю то ли сдали в аренду, то ли даже и продали разным коммерсантам, которых сейчас отправили из города. Кого в армию, Родину защищать от головоногих, других в эвакуацию, где выделили свой фронт – трудовой. Вряд ли кто из них картошку копал, но работа находилась для всякого и, как я слышал, редко мнением кандидата на вакансию очень интересовались. Точных сведений из эвакуационных лагерей у меня не было. Так уж совпало, что вся родня и друзья работали в «бронированных» местах, заводах, больницах, школах.

Я добрался до корпуса, в котором находилось наше бюро через три проходные, общую и две внутренние. Но так было и до Всего Этого Дерьма, традиция, не иначе, ещё сталинская.

В отделе я застал только Пашу. Он сидел смурной, какой-то весь помятый. Вяло кивнул на моё приветствие и уткнулся в монитор. Я же начал свой день привычно – с завтрака. Насколько полезнее и приятнее завтракать на работе, а не дома, я могу зачитать целую лекцию, да кому интересно? У каждого своё мнение.

Овсянка совсем привела меня в норму. Настроение такое, будто пора горы сворачивать, вот только чай допью и пойду. Что я и сделал.

Когда я завтракал в комнате приема пищи, коллеги прибывали. Большинство выглядели подавленными. В отделе было тихо. Пока не пришел Толик.

– Шолом честной компании! – бодро поприветствовал всех Толик. – Кому что снилось?

На этих словах Пашу просто таки передернуло. Я стоял, повернувшись к нему, поэтому и заметил. Коля, который сидел рядом, смотрел на Толика с обычным своим каменным лицом. Остальные в поле зрения не попадали, но, не сомневаюсь, в их глазах можно было прочитать, что мы все думаем о таких вопросах.

– Мне – как обычно, – сказал Коля, мой сосед слева. – Убегал от чего-то огромного.

Он произнес это совершенно невозмутимо, хотя нынешние сны в массе своей крайне реалистичны и нагоняют страх и тоску. Коля вообще довольно странный парнем с довольно странными взглядами на мир. А ещё он очень похож на Глубоководных, который описал Лавкрафт. Да, я перечитал недавно классика хоррора, что не мудрено. Когда из каждого утюга несутся вопросы и гипотезы на тему «какого черта творится в этом мире?» и «откуда он все знал и так точно описал?», поневоле перечитаешь. А ведь у Лавкрафта, и, правда, всё изображено довольно похоже, хоть и не без преувеличений.

Так вот, Глубоководные. Коля отличался безгубым ртом, рыбьими глазами и кожей, которую Лавкрафт не замедлил бы назвать нечистой или что-то в этом духе. Все усугублялось странными реакциями Николая. Если бы я не познакомился с ним за пару лет до, точно бы дал знать куда следует.

– А тебе Мариша, что снилось, – спросил Толик. – Опять тентакли?

– Сам ты тентакли, – огрызнулась Марина. – Самому-то что снилось?

– Рльех, – просто ответил Толя. – Пусто, сыро, камни, символы, надписи какие-то дурацкие. Уныло, банально.

Паша встал и прошел к выходу из отдела. Я подумал, что ему приснилось нечто особенное.

– А я не помню, – сознался я. – Голова только болит.

– Ты что, таблетки не принимаешь? – спросила меня Марина.

– Все равно болит. Без таблеток – вовсе сдох бы.

– У, какой ты чувствительный, – подколол Толик.

– Новости читали? – спросил Виктор Саныч, наш начальник отдела. – Новый теракт во Франции.

– Не понимаю, – высказался Коля. – Неужели не могут поголовно всех проверить на детекторе лжи?

– Ты хоть представляешь, сколько надо проверяющих и времени? – спросил я. Мне сложно удержаться, когда при мне несут откровенную чушь, да ещё с таким надменным видом, как это умеет Коля.

– Да немного, безопасность важнее.

– Ты в курсе, что происходит ночью?

– Я не понимаю, причем тут это.

– А притом, что люди сходят с ума от кошмаров, – вступил в разговор Леха, мой сосед справа. – Половина терактов, если не больше, это психи, а не террористы.

– Тем более что психа-одиночку агентурными методами не выявишь, – добавил я. – В него агента не внедришь. А он сбрендит и начнет всех валить.

–В хорошую группу террористов тоже не внедрить, они друг друга знают, – ответил Коля.

– О, хорошие террористы подоспели! – засмеялся Толик, кивая на Николая, свою излюбленную мишень для насмешек.

– Почитай книжку про революцию, – разозлился я. – Хоть какую-нибудь. Стукачей и провокаторов всегда было полно. Как ты оружие добудешь? Как документы?

– Ерунду вы говорите, – не сдавался Николай. – Просто они не понимают необходимости проверок.

– Кто именно не понимает? – решил уточнить Леха.

– Европейцы. Свободы берегут.

– Ага, европейцы, – я продолжал истекать желчью. – А так же азиатцы, африканцы, австралийцы и американцы.

– Точно, – поддакнул Леха. – Только в Антарктиде не было терактов.

– Хэзэ, что там творится, – отозвался я. – Новостей ноль.

– Да эвакуировали всех, – воспользовался случаем перевести разговор Коля.

– Пруфы есть? – поинтересовался я.

– Что есть?

– Какие ваши доказательства? – перефразировал я.

– Да по-любому вывезли. Как иначе?

Мощная аргументация. Узнаю брата Колю. Не в том смысле, что мы родственники, просто он скучать не даёт, а цитата на диво к месту.

– Я с тебя поражаюсь, – выразил свое мнение Леха. – В океане проснулось хтоническое чудовище. Морские перевозки нарушены. Люди по всему миру сходят с ума, а здоровые воюют с неизвестно откуда взявшимися осьминогами-убийцами. И ты реально считаешь, что полярников не могут бросить в этом дурдоме?

– Ты забыл еще тайные культы и старых фанатиков, которые жгут с новой силой, – вставил я свои пять копеек.

– А, ну да, – отозвался Леха. – Эту движуху я совсем забыл. Так как? До полярников?

Николай сопел и, не мигая, смотрел на него.

– Аморально бросать их там, – наконец ответил он.

– Ну, знаешь... – начал было Леха.

– Головин, расходимся, – прошипела Марина.

Мы разошлись по местам. Новый главный конструктор Головин имел репутацию вредного человека. Попадаться ему на глаза за беседой на отвлеченные темы в рабочее время желающих не было.

Я занялся делом. Это неплохое средство отвлечься. И правда, вскоре головная боль стихла. Я вычитывал техническое задание на агрегат для нового транспортного самолета, которое прислали нам смежники. Ближе к обеду Николаю стало скучно. А может, просто устал и решил поболтать. Он привстал и заглянул в мою ячейку поверх перегородки. Некоторое время он меня разглядывал, потом счел, что аврала нет, а значит можно попытаться завязать разговор.

– Как считаешь, – спросил он. – Правильно сделали, что всех эвакуировали?

– Конечно, вариантов нет, – я даже не стал отрываться от работы. Каков вопрос, таков ответ.

– Ну, вот смотри, – моя реплика поощрила Колю к развитию разговора. – Кто мешает ударить по эвакуационному лагерю как по Сиэтлу?

– Никто, – я ответил после короткого взгляда в его сторону. – Только в Сиэтле жили полмиллиона человек. В лагерях десятки тысяч, может меньше, не знаю точно. Никак не сотни тысяч.

– Можно сразу по нескольким ударить.

– Одной боеголовкой? Ну, ты и сказочник.

– Можно не одной.

– Тогда и сравнивай не с одним городом.

Несмотря на глупость разговора, он меня даже расслаблял. Правда, от техзадания я всё же отвлекся. Война войной, а потрепаться иногда не вредно.

– Города можно ПРО прикрыть.

– Посмотри возможности ПРО, хотя бы на Википедии. Коля, эвакуация – проверенный историей способ. Не надо изобретать новых сущностей.

– В чём ты опять не прав, – спросил меня Леха, привстав в своей ячейке и намекая на манеру Николая со всеми говорить так, будто лишь он способен мыслить, а все остальные дети неразумные.

– Коля говорит, что эвакуация – зло.

– Конечно, зло, – легко согласился Леха и добавил с самым серьезным видом: – Мешает убить всех человеков.

– Наверное, Коле не с кем в дотку погонять, – поддел его я. – Все в лагерях.

– Да причем тут дота? – возмутился Николай. – Просто власти ерундой страдают. Эвакуация, мобилизация…

– Так и мобилизация не нужна? – решил уточнить я.

– Нет, не нужна! Осьминогов все равно флотом бить надо. Туда мобилизованные не нужны.

– Мобилизация означает не только призыв резервистов, – начал я свою очередную минутку просвещения. Каюсь, люблю это дело. – Это ещё и мобилизация транспорта. Ставишь на сейнер пушку, глубинные бомбы и готов корабль береговой обороны.

– Коля, а резня в Средней Азии тебя не смущает? – спросил Леха.

– Там надо было как в Сирии, помогать авиацией и все, – не смутился наш твердокаменный коллега.

– Это чтобы тамошние армии сами фронт держали? – спросил я. – Почитай еще и про гражданскую войну в Таджикистане.

– Это когда у них война была? После революции?

– Это в девяностые, – ответил я. – Общался я с одним очевидцем. Говорит, было лихо. Спасибо, что кончилось. Больше не предлагать.

– Да уж, – заметил Леха. – Страшно представить, что они там навоевали бы.

– Ага, – добавил я. – Вон на Филиппинах: трехстороннее перемирие между правительством, умеренными культистами и непримиримыми. Умеренный культ Ктулху! Получите, распишитесь.

– Ну что вы тут? – подошел к нам Паша. – Устроили дебаты. Леха, в столовую идешь?

Он выглядел гораздо веселее, глаза даже поблескивали. А ещё от него ощутимо тянуло свежим алкоголем. Что ж, каждый снимает стресс как может. Кто-то трепом ни о чём, другие выпивкой, лучше всего помогает занять голову, я считаю. Желательно чем-нибудь монотонным.

А вот пить на рабочем месте, да еще конструктору…

Мы разошлись на обед, одни в столовую, другие в комнату приема пищи. В ней ели те, кто приносили еду с собой, например, я.

После обеда мы опять собрались в отделе. Поболтали о всякой ерунде. Потом Толик сказал, что нашел новый сайт с мониторингом Ктулху. Такие странички постоянно блокировали, но они появлялись снова и снова. Всем интересно посмотреть со спутника на чудовище, но я понимал и власти – жути такое зрелище нагоняло основательно. К счастью, рядом не было никаких видимых ориентиров. Иначе мозг вскипел бы от ужаса, я уверен. Истинные размеры страшилища сперва секретили, но это породило такие слухи, что вышла официальная информация. В которую поверила половина населения, может больше, может меньше. Факт в том, что я постоянно слышал высказывания о размерах. Кто-то говорил, будто все врут и он в разы больше, иные утверждали обратное.

– Почему по нему не долбанут ядерным? – спросил Толик.

– Хрен знает, из этого что выйдет, – ответил я.

В своё время я прочел много статей по вопросу. Ученые расходились во мнениях, но я постарался запомнить все аргументированные точки зрения. Краткая выжимка состояла из одного предложения, которое я сейчас озвучил.

– А что может выйти? – спросил Коля. – Сдохнет и все.

– Во-первых, не факт, что ему сильно поплохеет, – начал рассказывать я подробнее. – Вдруг, это все равно как в тебя бросить горящую тряпку? Больно, но не смертельно. В аккурат хватит на разозлить. Кинуть совсем уж мощной термоядерной – страшно, там такие цунами могут пойти, что смоет побережья на всем Тихом океане. Во-вторых, может он так же хорошо регенерирует как в книжках? Вон как быстро крылья отрастил.

– Да, согласен, – сказал Коля. – Но врезали ему тогда здорово.

– Ага, только потом половина флота утонула.

Это про тот случай, когда гигант попытался расправить крылья и полететь куда-то. Неясно, удержали бы эти крылья такую тушу в воздухе, но подниматься из воды он начал бодро. И когда по нему отстрелялась ракетами американская ударная группировка, Ктулху рухнул в океан, породив такое цунами, что жертв было тысячи и тысячи. Часть корабликов тоже побились или утонули, да. С тех пор он только плавает или ходит. Летать не пытается, на том спасибо.

Мой мобильник пискнул, это пришла почта. Я отошел в сторону и открыл письмо. Так я и знал. Отказ. Я писал заявление с просьбой призвать в ряды. Завод бы прекрасно обошелся без меня. Тут и так есть, кому работать, а мне невыносима мысль, что я могу приносить пользу, а занимаюсь крючкотворством. Но мне отказали. Ну, не мытьем, так катаньем, решил я и направился в соседний корпус. Мои коллеги все еще галдели у монитора Толиного компа.

Вскоре я постучался в кабинет начальника секретного отдела.

– Добрый день, разрешите? – спросил я.

– Добрый, проходи, – ответил секретчик, привставая и пожимая мне руку. – Чем могу?

– Я хочу записаться в истребительный батальон.

– Вот как? Ты у нас ведь конструктор? Верно? И зачем тебе?

– Неспокойно в городе. Хочу помочь.

– Ну, да. Ну, да. Семья?

– Родители и братья на малой родине, в Москве никого.

– Ну, да, ну, да, – повторил секретчик. – Пиши заявление. Служил?

– Нет, не довелось.

Я написал заявление, секретчик убрал его в папку и поведал о наших дальнейших действиях. Мне предстояли многочисленные проверки, включая ежемесячную на полиграфе. Зато, когда все закончится, я стану бойцов истребительного батальона. В нерабочее время будет военная подготовка, может, даже патрулирование. Желание обучиться сыграли не последнюю роль в том, что я решился подать заявление. Неуютно чувствовать себя бестолковщиной в такой ситуации, как сейчас. Я не очень верю, что Потомство Ктулху, новый вид осьминогов, невиданный до сих пор и плодящийся с дикой силой, доберется до Москвы. Но вот адепты тайных культов обнаруживаются в самых неожиданных местах. Да и традиционные экстремисты чувствуют, что пора взять своё. Возможно, в истребительный батальон даже лучше, чем в армию.

В приподнятом настроении я вернулся в отдел, и тут меня перехватил Головин.

– Костя, – обратился он ко мне. – Вопрос возник у производства, надо разобраться.

– Что за вопрос? – подобрался я.

«Вопрос» – это не очень приятно. Это означает, что у цеха не идёт. Но наличие задачи для ума меня всегда мотивирует. Слово дурацкое, но описывает точно.

– С крышками что-то неладное творится. После сварки они начинают течь.

– Это те, которые литые? Которые для ракетной техники?

– Да. Литой алюминий. Их после литья рентгенят и пытают на герметичность. Всё ок. Как приварят, так шов – герметичный, а сама крышка течет.

Я слышал о подобных фокусах раньше, на другом заводе от старого начальника цеха, ещё советской выделки.

– А льют в земляную форму?

– Ну, даже не знаю, – ответил Головин. – Надо к технологам.

– Я больше чем уверен, что дело в низком качестве песка. Литьё получается с дефектом, но герметичное. После сварки дефект выгорает, образуется пора, иногда – сквозная.

– А рентген?

– Если точно в плоскости дефекта, то может не показать.

– Ну, я даже не знаю, – снова выдал свою любимую присказку Головин. – Ты разберись, пожалуйста.

– Хорошо, сделаю.

И я пошел разбираться. Звонил, встречался лично, отправлял письма. К концу дня я зашел к Головину с решением.

– Есть такие варианты, – объявил я. – Можно усилить контроль за качеством песка, но по нынешнему времени – не факт, что есть особый выбор. Можно начать делать не из литья, а из алюминиевой плиты, перегоняя половину в стружку, но это высокая трудоемкость. Можно рентген делать в двух проекциях вместо одной, это покажет дефекты. Если отливать три крышки вместо одной и рентгеном выбирать из них одну годную, а остальные назад в переплавку – такой вариант я считаю самым приемлемым.

– А что, вполне ничего решение. Нет особой разницы, сколько лить одну или три, все равно должно получиться дешевле. Я поговорю на завтрашнем совещании. Спасибо.

Я кивнул и покинул кабинет. День вышел не таким бестолковым, как я ожидал. Когда удается оказаться нужным, меня это поддерживает лучше любых новейших антидепрессантов.

Вот рабочий день и закончился. Я поспешил домой. Шел я обратно так же, как и утром – внимательно поглядывая по сторонам, но стараясь казаться ничем не встревоженным.

В методичке по поведению в новых условиях, с которым нас всех ознакомили под роспись, говорится, что особое внимание следует проявлять в утренние часы. Большинство сошедших с ума за ночь гибнет уже к вечеру. Кто-то кончает с собой, а остальные нападают на кого смогут, и из них тоже почти никто не выживает. Поэтому именно утром и требуется максимальная осторожность. Всё понятно и логично. Вот только мой личный опыт говорил о другом. Две недели назад я возвращался с работы и обнаружил труп в нашем дворе. Вечером, я подчеркиваю два раза и ставлю восклицательный знак на полях. Поэтому я поставил свою паранойю на боевой взвод.

Когда я вошел во двор, там спорили два человека. Их родного языка я не понимал, но один из них был нашим дворником. Разговаривали они в голос, жестикулировали активно. С другой стороны, доводилось слышать, что китайский диалог, который видится европейцам как прелюдия к мордобою, на самом деле может оказаться светской беседой о погоде. Разные культуры, что поделаешь.

Тем не менее, когда я шел по двору, старался правую руку держать так, чтобы можно было максимально быстро сунуть в карман и вытащить пистолет. Хотя пистолетом я свой ИЖ-78 называю исключительно из лести и в психологических целях. Травматический, купленный в спокойное время ради стрельбы в тире по фану, он никак не годился для самообороны, тем более в наши лихие годы. Хорошо, хоть я купил этого кроху, а не какой-нибудь полноразмерный понтовый агрегат. Теперь же за неимением гербовой писать можно и на туалетной. Главное, на что я рассчитывал в случае чего – это звук выстрела. Его услышит патруль, каких в городе немало. Так что, шансы имеются.

Я добрался до двери подъезда без происшествий и вошел внутрь. Спорщики не утихали, но и к насилию не переходили. Спокойствие, только спокойствие. И не надо мыслей о том, чтобы выйти помочь дворнику. Неизвестно, в беде ли он. Неизвестно, есть ли беда в принципе. И вообще – вот для этого я и хочу в истребительный батальон. Подошли бы мы группой, страхуя друг друга, и расспросили, что творится и кому помочь. А сейчас – не твое дело, дуй домой.

Дома я поужинал и созвонился с родными. У них все было благополучно. Вообще, мой родной городок жил почти той жизнью, что и раньше. Хорошо быть Неуловимым Джо, который никому не нужен. Я успокоил их, заявив, будто у меня все нормально и вообще – в Москве тихо, и я не о чем не беспокоюсь. Врать, так врать.

Остаток вечера я провел, заполняя анкеты, выданные мне секретчиком. Занятие нудное, но необходимое. На столе, совсем рядом с клавиатурой лежал ижак. Это чеховское ружьё должно обязательно выстрелить в третьем акте. Я надеюсь, что мне из своей бабахалки доведётся стрелять только после окончания нашей жутковатой пьесы, когда вновь откроются тиры.

За окном стемнело, перед сном я решил все-таки помедитировать. Сел поудобнее и закрыл глаза, вслушиваясь в свои ощущения. Посидел так минуту, а может и две. Вроде ничего особенного, а как-то стало легче.

Сколько бы я не говорил себе, что без наших агрегатов не будет авиации, а без неё человечеству не видать победы, сколько бы ни твердил о важности своей работы – помогает не слишком. Я не вижу конечного результата труда – самолета, гвоздившего по врагу или перевозящего некий важный для победы груз. А без этого свидетельства своей нужности возникает чувство беспомощности. Враг есть, и он убивает, а я не могу ничего, кроме как ходить по улицам оглядываясь и лопать паёк. И ждать, пока не прогремит близкий взрыв, или легкие обожжет огнем от пущенного отравляющего газа, или не случится любой из других возможных терактов, где получу своё уже я. Та нелепая железяка, которую я таскаю в кармане и внутренне называю пистолетом, придаёт немного уверенности, но я сам понимаю, насколько она ложна. Именно потому я и хотел в армию. Взять в руки настоящее оружие, почувствовать себя не жертвой, но дающим отпор. Ладно, чёрт с ним, с оружием. Всё же вряд ли я попал бы в какую-нибудь морскую пехоту. Но обслуживать самолеты на аэродроме – возможно, не такой важный вклад в дело отпора, чем моя нынешняя работа, но куда более зримый. А именно беспомощность и сводит с ума, вовсе не страх перед банальными щупальцами и гигантскими чудовищами.

Хотя выходит всё довольно неплохо. В армию не взяли, зато есть шанс поступить в истребительный батальон. Совместить приятное с полезным. И двигать разработку, и не сойти с ума.

Да и в целом, день прожит не зря, сегодня не только бумажки перебирал, но и техническую задачу решил, оптимистично подытожил я и храбро лег спать. Закинувшись таблеткам, разумеется. Рассудок мне дорог. Всё же нынче сон – поступок. Почти подвиг, ибо не знаешь, проснешься ты или уже не вполне ты.

Засыпая, я усмехнулся ироничности судьбы. Всю жизнь я любил свои сны и надеялся увидеть один из них, когда ложился спать. Сейчас же я, как и тысячи, как и миллионы людей, надеюсь, что ничего не увижу во сне. Хочется проснуться здоровым, свежим и отдохнувшим. Хочется выспаться.

Январь 2020 г.