Война Кастрюли и Половника

Крыса

К читателю

Из всех великих эльфийских войн одна – обделена вниманием. В большей мере потому, что сражались её участники не за стенами Железной Темницы, но глубоко в подземельях, и в помыслах не имели свергать Бауглира. Зачинщиком этой войны невольно стал я, не ведая даже, какую вереницу событий может повлечь за собой одна оплошность.

Я бы предпочел, чтобы всякий, кому доведётся узнать эту историю, разуверился в большинстве моих слов, но не в жизни.

Ад – не беспросветный мрак. Там зажигают огни.

***

Упал я в шахту. Так, как обычно в Подземельях не падал никто: случайно и в компании.

Я всего-навсего решил похоронить родича, который давно лежал у соседней выработки и отдыхал в блаженной смерти. Трижды пытался взвалить его на плечи и дважды бросал. Удивительно, но раб, едва державший кирку, никак не ожидал, что худое и ничтожное тело – не лучше его самого – окажется таким тяжёлым. Только преуспев, я услыхал за спиной окрик надзирателя, оступился от испуга, потерял равновесие и покатился кубарем незнамо куда.

Мертвецу оставалось только позавидовать, ведь он не чувствовал ни ушибов, ни боли. Позавидовать и закрыть на ощупь глаза в темноте, наверняка красивые и спокойные, какие только могут быть у эльда, только что сбежавшего из ада. Напоследок я нащупал край его затёртого рубища и оторвал пару лоскутов – для друга. И для всего непредвиденного, что могло случиться в темноте и неизвестности брошенных катакомб.

Теперь можно было радоваться и любопытствовать – замечательно, что я вообще выжил, мог пошевелиться и, будто отличных событий в жизни не хватало, сбежал с работ. Вот бы еще перекусить, ибо я, как приличный рудокоп, помирал от голода. За удачу, впрочем, стоило благодарить судьбу и ползти дальше во мрак. К счастью, путь увенчался более просторной пещерой, где возможно стало подняться на ноги , да ещё иобнаружилась тропа дальше. К несчастью – не нашлось тут даже самой крохотной идейки о том, где что может находиться и куда следует направиться. "Чтож, — подумал я, — Или потеряюсь навеки, или попаду на пир к самому Бауглиру, или выберусь на Волю". Я знал, что надежда — самый злой и горький предатель, и, отшвырнув её, углубился в кромешный лабиринт.

Под ногами стало мокро, в воздухе – сыро. Что-то цапнуло меня за ногу. Плеск от крохотных лап мгновенно прояснил, что́ за существо застало меня врасплох, и я тотчас бросился за ним. Невиданная удача – найти целую крысу! Рванувшись с усилием, стоившим спокойствия в груди, я почувствовал мокрую и жёсткую шерсть, и сжал крепче. Пещерный житель успел исцарапать и искусать мне руки, и я сам был в шаге от того, чтоб перекусить его глотку – это не потребовалось. Крыса скоро испустила дух, и я уткнул её за пояс – вдруг пригодится.

Тогда же я решил: коли придется возвращаться, неплохо делать отметины, и прикоснулся к камню. Сперва я сказал себе: "Дурак! Чем ты собираешься их рисовать?", и, в секундах от того, чтобы наклониться и обшарить дно, ища хоть что-то заострённое, почувствовал: что-то неладно. Там, где прежде лежала ладонь – ровнёхонько, одна за другой, тянулись вниз три неглубокие борозды. Это заставило меня хмыкнуть и пройти дальше: проход ветвился, и, уже наученный вечной тревогой, я изучил стены обоих путей. Один, левый, отмечали точь в точь такие же царапины. Правому досталась другая метка – горизонтальная. Смысл этих знаков оставался неизвестен, но выяснилось одно: кто-то здесь был, или есть – и этому кому-то потребовалось знать пути лабиринта.

Там, где свод резко опускался, пришлось встать на четвереньки. Воздух тоже переменился. Издалека, из такого хода, который скрывала мгла, веяло чем-то отвратным. Хвала Валар! Теперь я знал, куда лезу. Там или выгребная яма, или кухни. Заметив вдали отсвет – рыжий, жареный, – и ощутив, как ловко по каменному проходу снуют насекомые, я сжался и попытался побороть тошноту: "Точно кухни!".

Сперва показалось, что я ненароком угодил в тупик: там, где должна была кончаться нора и начинаться кухня, чернел камень и глядели небольшие прорехи. Иной бы разочаровался и повернул обратно. Но, оказалось, кухню прятала перегородка, сделанная давным-давно и наспех из мусора и какого-то раствора. Захотелось толкнуть её – я толкнул – она тотчас поддалась, рассыпалась и обнажила выход.

С усилием выкарабшись на свет – я увидел, что не ошибся. Вал из всякой снеди, кишащей тараканами, муравьями и прочей живностью, преграждал путь. Столько полезного!

Из-за угла складов виднелись столы, на которых рубили и освежевывали всякую всячину, котлы, кипящие и пожиравшие пригоршни лишаев с насекомыми ("Вот как наша похлёбка делается!" — подумал я в ужасе), печи, дымящие и изрыгающие какую-то чёрную массу под резаки(наш хлеб, не иначе!), чаны, принимавшие гремящие посудины.. и десятки, дюжины тонких и закопченных фигур, орудующих страшным оркестром в том нервном увлечении, на которое способны отчаявшиеся души. Ни надзирателя, ни другой твари не стояло рядом, и потому мне хватило смелости показаться из-за укрытия.

– Ты ещё откуда!? — Послышался голос.

Это стоял эльда, стриженный коротко и голый по пояс, весь в поту и сале. Сконфуженно я ответил, едва возвращая ему пытливый взгляд:

– Шахтёр.. я, кажется, не туда копал.

— Видно, что не местный. Но низковат для западного племени, — продолжил эльф на родном языке, только с странной интонацией: рубленной и прикрикивающей. Так в рудниках не разговаривали. Он задумался и вздрогнул, должно быть, поняв, как чужак смог здесь очутиться. — Хорошо ты копал! Распустил швы на ране.

– Плохо вы её заделывали, всё рассыпалось. Чем вы её клеили?

– Клеем, — эльф плюнул, — Обычным. Мешаем его в похлёбку, чтоб гуще была.

Я неловко поднялся, пока новый знакомый стряхивал тараканов с мешка и ловил их в ступку, чтоб тотчас посильнее огреть камнем – "Правильно, иначе сбегут. Как же хорошо тут всё устроено!" – только и мог думать я, и тут вспомнил про добычу:

– Я в честь дружбы народов принёс вам...

Эльда уставился на крысу, и в его глазах мелькнула искра. Дорого стоят искры жизни в этих пропастях! Значит, подарок непрост.

– Вот те на-а, — протянул он, — Я их сто лет не видел... Мёртвыми. Ты пришиб?

– Пришлось.

Тут кто-то грубо окликнул собирателя тараканов, и он поспешил на зов с полной ступкой. Стоящим у котлов он разболтал про крысу, а я осмелел настолько, что прошёл дальше и застыл лишь там, где не помешал бы работникам. Повара с поварятами недоверчиво оглянулись, посудомойки бросили дело и в пару прыжков очутились передо мной. Все горели любопытством и тревогой.

– А, в общем, велика ли заслуга? — спросил я, — Неужто у вас нет крысолова?

– Ты шутишь, Шахтёр! — вернулся эльда со ступкой. — Я говорил тебе, что не видел дохлую крысу сто лет! Никто не видел! Ну, по глазам твоим видно, что ты не понимаешь, в чьё гнездо наступил.

В этом эльда не ошибался. Он говорил то простейшие, то совсем непонятные вещи, и акцент, и манеры его сбивали с толку.

На крысу здесь глядели с таким увлечением, о каком простой рудокоп только слышал. "Какие у неё глаза, какая она жирная!" — вздыхали кухонные эльфы. Крыса и вправду была жирной для тех, кто не видал, какими порой вырастают ангбандские твари. Возможно, единственные, кто тут жил свободно и сыто.

Совершенно счастливый, я отдал тушку на разделочный стол и, пристроившись рядом, вновь огляделся. Стало ясно, отчего язык кухонных невольников звучал громче и раздражённее нашего, отчего изобиловал иноязычной бранью, которой то и дело старшие повара награждали младших. Работа досталась им нервная: они колдовали над зельями, которыми потом кормилась вся крепость. Внимание моё приковал один несчастный раб у кипы серебряной посуды. Он брал одно блюдо за другим и полировал его, пока блюдо не превращалось в зеркало, с видом ужаснейшей и глубочайшей скорби.

– Что с ним? — спросил я, исполнившись жалости.

— Это полировщик, — ответил новый знакомый. — Драит бауглировы посудины.

Больше я не расспрашивал, но подошёл к полировщику и спросил, нужна ли ему помощь. Он вздрогнул, едва не уронив блюдо, зашипел и сипло запротестовал:

– Ты что! Если кто-то из Них увидит, что ты мне помогаешь, нам обоим несдобровать!

— Да хоть один кубок, — настоял я, — Никто не заметит.

Полировщик ответил непонятными словами, но, полагаю, он хотел отослать меня подальше. Я извинился и, пожелав ему сохранить силу духа, вернулся к прежнему месту. Крысу успели выпотрошить и лишить шкуры с глазами, бросить в шипящее масло сковороды. Теперь я наблюдал, как её нутро мешали с чернеющими грибами и заливали каким-то тёмным пойлом – и совсем рядом готовили содержимое котлов и печей к подаче.

Только успел я задуматься о твердости здешней дисциплины, как из глубин палат донёсся рёв. Это распоряжался местный начальник: сам полураздетый, жирный и вооруженный плетью в семь хвостов. "Начальник не скупой" — подумал я, глядя на спины товарищей по несчастью. Повара, возившиеся с крысой, застыли и переглянулись, гадая, как теперь быть. Мне захотелось шмыгнуть под стол или за какую-нибудь кастрюлю — но от беды бежать нельзя. Я подобрался к поварам и, когда на нас упал густой, кровавый взор тирана, на вопрос "Кто это?!" я ответил:

— Крысолов.

Эльфы расступились и показали ему зажаренную крысу. Начальник потянул ноздрями воздух, размял шею и вцепился в меня мыслью. Казалось, он размышлял так, будто не спал последние несколько лет.

– Эльф-крысолов, — проговорил он и зевнул. — Кто тебя назначил?

Тут я растерялся: я понятия не имел, кто назначает крысоловов и почему моё происхождение так удивительно. Но отвечать пришлось быстро:

– Пока что я сам себя назначил, но вы можете назначить меня.

– А имя?

— Восемь-одиннадцать.

Никаких номеров нам не давали – надо выдумывать любую чушь, только б не молчать.

– За кого ты меня держишь! — заорал начальник. — Называй нормальное!

— Зачем? Вы всё равно не запомните.

Можно подумать, я сморозил глупость. Потерял голову. Сперва и мне так казалось. Но никто не спорил, и даже эта грозная махина отступила, чтоб ей под нос сунули сковороду с готовым зверем. Печально было наблюдать, как чей-то труд уплетает, исподлобья оценивая невольников, это громкое и противное существо. Как жуёт жилы и лижет косточки... Но он остался доволен – только дал оплеух за наглость и помянул "прошлого крысолова". С ним стряслось что-то до ужаса дурное. Я же лишился ужина, но сохранил жизнь – обмен вполне выгодный. Когда кухня снова всполошилась, не успев и выдохнуть, я спешно прокрался к складу и, захватив что-то, что попалось под руку, бежал через норы обратно к шахтам – они молчали. У одной развилки я остановился, гадая: надо ли возвращаться? Не лучше ли скрыться совсем, чтоб меня посчитали пропавшим — нет, тогда вся авантюра рано или поздно завершится моей кончиной. Слишком много бесценного осталось там, на Воле. Эта одна крохотная правда — утешала, наверное, всех в подземелье. Меня точно утешала всякий раз, когда снова приходилось завидовать трупу.

По возвращении я с видом самым жалким объяснялся и уверял конвойных, что по неловкости упал в старые шахты – затхлый пещерный дух перебивал смрад из кухни, и потому, в милосердии судеб, вместо расспросов орки подарили рогатку на шею и цепь на пояс у штрафной жилы. Меня даже не обыскали, и скромная добыча со складов осталась невредимой. Проштрафиться – не страшно. Потому, отбыв наказание и вернувшись в камеру к своим — я полушепотом поведал обо всём приключении и протянул им доказательство: пригоршню непонятных корней. Мы жевали их втихаря, чувствуя только остроту и сухость пищи, и соседи приговаривали: "Сволочь же ты. Мало взял!".

– Будет вам. Полные карманы крыс притащу, — так я сокамерникам обещал. Только карманов на робе не было.

Гвиндор-крысолов — прозвали меня в шутку, и прозвище, признаюсь, отличнейшее. "Как бы не осталось жирных пятен..." — Говорил я себе, упираясь взглядом в потолок и мечтая о следующей вылазке. Давно так хорошо не мечталось!

Фаэтон

Внимания достойна наша клеть, от других клетей в Ангбанде не сильно отличная. Несчастные бездомные повара спят на кухнях: под столами, у печей. Те, что не боятся ещё сотни тараканьих укусов – на складских мешках. Нам, шахтёрам, повезло иметь камеру. Это – длинная, но не очень глубокая пещерка, прорубленная или сотворённая Вражьей прихотью. Потолок в ней, как и везде, невысок. От коридора с дюжиной таких же камер её отделяет решетка, серая от пыли и красноватая у основания. Здесь, на нижнем ярусе – полумрак. Единственный фонарь висит под сводами галереи – должно быть, тем, кто выше, видно больше. В полумраке этом ютится пара десятков эльдар и общие пожитки: черпаки и прочий скудный скарб. Кому-то достается постель из мешковины, кому-то хватает камня. Соседствуют с нами мокрицы и изредка – тараканы, но ни те, ни другие не так приветливы, как их кухонные сородичи: убегают из-под рук. Делать тут решительно нечего – только обменяться парой слов и в тревожном забытии ждать, когда снова выдворят на работы.

Сидел в нашей клети Фаэтон. Не он так назвался – он вовсе ничего не говорил и держал разум закрытым с тех пор как попал сюда. Здесь он очутился немногим позже меня, измученным и пугливым. Тогда же взросли слухи, разные в деталях, но единые общей сутью: он был одним из Гондолиндрим, оторвался от строя, и, попав в руки врагам, лишился языка – либо сам отрезал его последним решением воли, либо добился того от пленителей. Враг, как ни пытался, не смог вырвать из его разума нужного ответа, и бросил гнить к нам. Правда ли Фаэтон из Гондолина – никто и не узнает, но языка у него точно нет.

Фаэтон сторонился сородичей, забивался подальше в углы, отказывался есть, пока кто-то любопытно глядел на него. Порой его губы шевелились, точно он пытался говорить – с собой, потому что никого другого Фаэтон не признавал. Но я давно заметил, что в его глазах, кроме обыкновенной враждебности, жила потаённая мысль. Проще говоря – он что-то знал, и я давненько хотел разведать, что именно. Ни сил, ни времени на долгие беседы и попытки растолковать кивки с жестами у меня не было. Я действовал иначе. Стража его недолюбливала – я вступался за него. Выдавали пайку на мертвую душу(случалось и такое. Редко, но метко) – спешил стащить и делился с ним. В бригаде старался быть поближе к нему и, чуть что, именно его просил подсобить – Фаэтон для меня сделал бы всё на свете. Теперь — я принёс ему лоскуты и уголь. Хороший ангбандский уголь, марает любую вещь. Показалось или нет – но на долю секунды отрешённое фаэтоново лицо преобразилось в благодарности. Тогда и я не мог нарадоваться – есть же чьё-то, даже мимолётное, счастье в подземельях. Фаэтон взялся за уголь и застыл, наверняка думая, как распорядиться с пустотой холста. Едва не отчаявшись, он наконец нарисовал что-то похожее на лаву у обрыва. Это место в рудниках помнили многие: там пропадало немало душ, пока каменный мост, соединявший залежи руды и штрек, не обвалился совсем. Я присел рядом, чтоб получше рассмотреть рисунок – Фаэтон дал наглядеться вдоволь. Но только стоило моргнуть – как он перевернул лоскут, написал что-то мелкими феаноровскими буквами и сунул мне, почти дрожа. Я так давно не видел этих знаков, что непростительно долго вспоминал некоторые из них, но с горем пополам разобрал послание:

"Мне довелось работать на Смертельном Перешейке, и мне известна тайна пропажи наших товарищей. Я узнал правду случайно, но с тех пор помнил и не имел возможности ни с кем поделиться. Мне было страшно, и сомнения до сих пор держат в плену мою измождённую дущу. Но вам стоит знать: через те ходы должен лежать путь на Волю. Предлагаю на следующей смене повстречаться у обрыва."

Я глядел на выступы фаэтоновых костей, на записку, на пол между нами – и молча гадал. Мне как никогда хотелось верить другу, даже если он написал нелепейшую басню. Как кто-то мог знать о таком чуде? Он или слышал, или чувствовал – но не более того.

– Что ты вздумал, — шепнул я, придвинувшись ближе. — Нам не перебраться на тот край, если мы не научимся летать или делать гарпуны из грязи.

Фаэтон ответил выражением настолько уверенным, что я больше не спорил и улёгся на бок, решив – будь что будет.

Когда нас подняли на работы, я наврал страже, будто рядом с Смертельным Перешейком на самом деле – проклятые алмазные прииски, и вместе с Фаэтоном отправился доказывать эту чушь. В половине смены им наскучило глядеть на усилия двух недоумков, и они оставили нас в покое – на выходе из штрека их ждала болтовня с товарищами и, может, доля горячей похлёбки. Может, она была много гуще нашей. Пока я думал, Фаэтон дёрнул меня за обрывки рукава и указал на лаву по ту сторону обрыва. Я долго глядел на неё, потом – на него, и повторил сказанное перед работами. Фаэтон помотал головой и, с трудом поднявшись на ноги, проковылял ближе к краю. Стало страшно.

– Дурак, поворачивай! — это был первый раз, когда я называл Фаэтона дураком. Когда я на него разозлился.

Я вскочил, надеясь тут же схватить его за руку и оттащить от обрыва, и он начал драться. Вцепившись друг в друга, мы – сперва один, потом другой, потеряли опору и рухнули наземь, но даже там и тогда Фаэтон продолжил биться. Изворотливый, как гад, он без усилий вырвался. Только я моргнул, а он уже висел над бездной, удерживаемый одной моей рукой.

– Ты что творишь! — я почти кричал.

Злоба во мне командовала отпустить его – решил помирать, так помирай. Но какое-то другое чувство заставляло тянуть его выше. Пытаться тянуть. И тут слепота ярости сошла: я посмотрел в глаза Фаэтону. И он ответил. Никогда прежде, ни перед кем он не открывал разума, боялся открыть. Сейчас, видел я, он настолько отчаялся, что без слов сказал: отпускай.

– Чёрта с два я тебя отпущу!

Я сказал прежде, чем прислушался снова: им и сейчас правил страх, страх и нечто куда более чёрное и ужасное – настоящее отчаяние. Теперь ему казалось, будто в этой земле не осталось ничего дорогого. Спрашивать "почему" я не мог, и потерял силы возражать, и зажмурился. Мне это показалось невыносимо глупым: зная, как выбраться на Волю, перед нею же сводить счёты с жизнью. Чтож, прощай, Фаэтон. Мучить тебя больше не будут.

Когда стража подоспела, я сидел рядом с инструментами и не мог поднять ни одного. Орки спросили, где "второй", и я только кивнул в сторону обрыва. Мол, сорвался. Знали же, что посылаете к Смертельному Перешейку. Никаких алмазов я им не показал, и били меня за двоих – но их сапог я почти не чувствовал. За враньё меня вновь прицепили к штрафной жиле, и это было, пожалуй, лучшим событием за смену: возвращаться к товарищам мне совсем не хотелось. Никогда бы не помыслил, что стану Гвиндором-крысоловом, но ещё меньше я верил, что придется стать Гвиндором-братоубийцей. Колотя породу под звон цепочки, я без устали корил себя, гадая, поступил ли правильно, и с горечью думал, что вроде привык к смерти. Оказалось, не привык.

Анероз

Вскоре я остался совсем один: здесь считали, что цепь, изнеможение, и угроза удержат любого узника, и в этом стража не ошибалась никогда. Я едва держался на ногах, спасаемый только необыкновенным желанием бежать. Никогда раньше оно так ярко не разгоралось: я даже стал подумывать, как снять рогатку, как стянуть цепь, стал метить совсем не в породу, пока вовсе не остановился. Цепь поддалась, словно ей самой опостылело служить на рудниках: я умудрился просунуть кайло в одно из звеньев на поясе, запутаться и разбить всё в одночасье. Треклятый ошейник я развернул и попытался проделать что-то похожее, но вдруг решил – много времени потеряно. Бить едва ли не по собственной шее – хорошо только если я дерзну догнать Фаэтона. Потому следующей мыслью стало: куда бежать? Без сомнения, на кухни.

В заброшенной шахте и темноте пришлось красться осторожно, чтоб не задеть камни шипами. Не здесь – подумал я, но, пробираясь ползком и случайно ударяясь о сумасбродства земной тверди, понял: это оставит отметины вполне надёжные. Всего на пути до кухонь я насчитал четырнадцать таких сколов, совсем рядом с ними согнулся в три погибели – с непривычки опять поражённый местной вонью, и пробирался уже через силу. А сил оставалось не больше, чем света в подземельях.

У складов повстречался знакомый эльда: тот, что собирал тараканов и говорил загадками, и двое других, которых я не узнал. Они глядели без изумления – то ли тоже слишком измученные, то ли уже слышавшие про "крысолова". Я едва выполз из норы и прислонился к стене, насколько позволяла рогатка.

– Красивый ты стал, — Поприветствовал знакомый, и его слова странно взбодрили.

– Да вот, — Я поднял голову и вздохнул, — Как мои начальники узнали, что я крысолов эльфийской породы, решили сделать меня больше похожим на кота. Хвоста не пришили, а ошейник дали, только на эльфийских шеях он очень плохо сидит... До конца дней смиренно благодарен буду тому, кто поможет от него избавиться.

– Дней тут нет, — заметил эльда и отослал одного спутника дальше на склад, а другого – к жаровням, и присел рядом.

Я ждал, опустив глаза и не вполне замечая, какой инструмент ему принесли и как он копался в замке. Потом только я узнал, что он совершил чудо однозубой вилкой. Его острые локти порой упирались в мне спину, и тогда он бормотал что-то на местном наречии. Мне хотелось расспросить его о многом, но я был точно не вправе тревожить спасителя. И вдруг – хватка железной дряни ослабла. Черный замок упал, а за ним, неприятно гулко, остальная конструкция. Стало легко. Не веря глазам, положив руку на шею, я обернулся – и встретился с самым благородным существом в подземельях.

– Дней тут нет, — повторил он, улыбаясь, — Можешь не благодарить.

– Хоть имя скажи... — я пробормотал, без конца удивлённый и сконфуженный.

Эльда призадумался и назвался Димионом. Тут его окликнули – и он утянул меня на кухни, где всё кипело по-прежнему, и долго сновал меж котлов. Я заполз под какой-то стол и устроился за корзинами, видя, как они наполняются и пустеют, пока вовсе не перестал ничего замечать. То ли жар, то ли смрад, то ли избыток чувств меня добили – и я всяких чувств лишился.

Сперва было неясно, отчего надо мной склонились непонятного вида фигуры, отчего закопчён потолок, и под лохмотья так обильно забираются муравьи. Кто-то привел меня в чувства и дал выпить странной чёрной жидкости – от неё разгоралось всё нутро, ум будоражил сладковато-дрянной вкус, и сердце грелось этим жутким, жидким огнём. Когда-то мне его уже давали — до каторги, в пыточных. Только вспомнив про них, я поперхнулся и снова чуть не упал, но, к худу или к добру, остался жив.

– Хорош крысолов! — сказал Димион с укоризной и плюнул под ноги. Я заметил, что он плевался всегда, когда был встревожен и недоволен. — К нам помирать пришёл, значит! Когда в последний раз ел?

— Не помню, — я с трудом подбирал слова.

– Жуй, — он сунул мне чёрную краюху, ещё тёплую и не черствую.

Вряд ли такое могло быть чьей-то пайкой – я сжал подарок и осторожно спросил:

– Разве вам за это ничего не будет..?

— Нам! — фыркнул Димион. — Молись, чтоб тебе ничего не было. С нас-то шкуру спустят. Не то чтобы её осталось много...

Остальные невольники разбежались к котлам, столам и печам, а я остался жевать ангбандский хлеб рядом с Димионом. Он помолчал немного, а потом рассказал такое, от чего я пожелал поскорее увидать Пророка:

– У нас беда случилась. Недавно кто-то украл корни анероза. Подумаешь – тут всё портится, только в тот же день запасы проверяли. А за кражу бьют — сам видишь, как.

Мне показалось, что я стал ещё бледнее и тоньше, чем был. Собраться с мыслями было непросто.

– Должно быть, крысы дотянулись до них. Вам – мстят за товарку, себе не отказывают...

– Может быть и так. Здесь уже твоя работа.

Димион поспешил взяться за дело, а я, вновь во всём виновный, — обратно к норе. Какие-то ничтожные силы вернулись и сподвигли меня на охоту.

Снова в темноте и сырости ничего. Это ничего длилось долго: достаточно, чтоб даже сердце перестало быть слышным. "Сперва Фаэтон, теперь анероз... Нет, сперва анероз, — думалось мне. — Мало же тебе, Гвиндор, за всё досталось! Иди и сдавайся в казематы, там от тебя проку больше будет". Через дурные мысли я не сразу расслышал знакомый плеск. Потом встрепенулся – не четыре лапки, а целых восемь гуляли по чёрному царству! О чём-то две крысы советовались, но до укрытия долетали только полубледные, свистящие звуки. Я покрался за ними – почти как кошка, если верить тому, что про кошек рассказывают. И почти по-кошачьи почувствовал, что они близко – но что чувствовали они?

– Слыхала, появился крысолов! — говорила одна, — Остерегайся, как будем подходить к кухням.

– Что за выдумки! Крысоловов у них сто лет не было и больше не будет, — фыркала другая.

– А я тебе говорю!

– А ты его что ли видела? Большой у них кот?

Нет, небольшой. Облезлый и тощий, как палка. И голодный, как пёс. Такой им достался кот — я прыгнул из-за укрытия и набросился на одну крысу, сцепил мёртвой хваткой – и в страхе, что она выскользнет, поскорей перекусил её жирную шею. Вторая крыса бросилась наутёк, и я, разгорячённый, бросился за ней – только ударился о камень и услыхал писк вдали. Она убежала туда, где я мог только проползти, и пришлось забыть про погоню.

С добычей кухонные эльфы меня встречали радушно. На мясо они больше не надеялись, но воодушевились хотя бы оттого, что мнимый обидчик получил по заслугам. Я поклонился, скрывая тревогу и вину. Тут ноги меня подвели, и уже на коленях я попросил:

– Ради валинорского света и всех благих духов, дайте напиться!

Крысу уволокли, и пара невольников принесла мне глубокую миску с чёрным пойлом. Пахло оно иначе, чем смесь, которой меня поили раньше, и, должно быть, долго бродило.

– Вот сколько в тушке крови, столько и выпьешь, — сказали мне. — Таков обычай.

Выдавив из себя улыбку, я принял дар и пил – сперва морщась, потом жадно глотая, потом едва удерживая награду. Пока я не видел, из чего её варили, и теперь увидеть не мог – оттого, что мир стал вертеться волчком и размываться, и голова, отяжелев, предпочла подушке из мешка какую-то пустую кастрюлю. В ней было темно, как в крысиных норах. Из дёгтя и мрака высветилась одна мысль, потаённая и страшная. Давно мы не видались, давно я не спрашивал: "Что бы подумала Финдуилас?, — И всегда отвечал поскорее. — Наверное, не узнала бы. Пусть не узнает". Больше никаких мыслей не складывалось.

Волшебный Ключик

Очнувшись, я увидел худший вид, который можно только встретить в подземельях: своё отражение. Я ужаснулся и принялся успокаивать душу: всё-таки это не орочьи пятки. И не носки сапог в секунде от того, чтоб повстречаться с моим лбом. Просто одно серебряное блюдо. Тут же к нему упало другое, на котором с трудом вырисовывались тонкие линии и едва-едва складывались в танцующую женщину. Как в одной легенде про Врага... Недолго рассуждая, я понял, что кто-то переложил меня к полировщику... что бы значила такая забота?

— Не делали с тобой ничего противоестественного, — Ответил полировщик, как только я приподнялся на локти.

Оказалось, от вида кухонь обе наших тушки загораживал холм из блюд, глубоких тарелок, графинов и кубков, который не рос и не убывал, словно заколдованный. Наверняка ещё один обряд. Я присел и схватился за голову – в ушах больно трезвонило, и растерянно спросил:

– Что случилось?

– Ты поймал крысу, — полировщик поймал тряпку таким движением, которое сложно было уловить без непосильной работы зрения и ума.

— А потом?

– Тебя напоили бруйтвиром.

– Чем..?

– Бруйтвиром.

– А что это вообще такое?

– Это — я.

Полировщик оскалился и бросил в мою сторону какую-то супницу в виде дохлой рыбы. Я определённо не до конца собрался с мыслями, и потому продолжил расспрашивать:

– Тебя назвали в честь напитка?

– Нет, напиток назвали в честь меня. Я его изобрёл.

Бруйтвир стал совсем не похож на себя прежнего: он не шипел, а говорил с достоинством и гордостью. Пожалуй, ему было чем гордиться – или гордыней он, как панцирем, защищался от собственного ничтожества. Я не мог сказать точно. Пока полировщик оставался сплошным чёрным колодцем. Но стоило насторожиться и прислушаться — Бруйтвир выглядел так, будто готовился рассказывать что-то долгое.

– Не жди, — он поспешил прервать мысли. — Я, как видишь, слишком занят. И тебе бы пора становиться на ноги.

– Вряд ли устою, — вздохнул я.

Бруйтвир покосился на меня с странным презрением и бросил ещё один сосуд. Он приземлился с отвратным звуком, и я застонал:

— Сжалься! Я сто лет не пробовал ничего крепче орочьих пинков. Ощущения после них, правда, такие же.

Полировщик наконец очнулся и на секунду оставил труды. Он увидел всё жалкое, что оставалось от меня, и понял: дело совсем гиблое.

– Тут ты бесполезен, — заключил он, возвращаясь к работе. — Мой труд — моё проклятие. Так что приходи в себя и слушай, как всё было!

Я с давних лет служил на этих кухнях. Ещё когда тут водились крысоловы и один за другим исчезали, и больше не появлялись. Работали все не покладая рук, а крысоловы... эти противные кошки вовсе не давали никому покоя. Оттого, что они ловили вредителей и воров, им никто не мог возражать. Мы их боготворили, а об нас точили когти! И однажды я, совсем отчаявшись, стал варить орочью похлёбку, только перепутал свиную кровь с соком дрянных чёрных мхов... Это из него делается бодрящая жижа: из него, корня анероза и яда, который тревожит ум, яд достаётся из особенных семян... Но именно мох – сладкий. Понимаешь же, что я наделал? Я, поняв, как здорово ошибся, задумался: на стол это не подашь, другому не покажешь – достанется ещё за эксперименты... А избавляться жалко. Надо идти до конца! Так я отбежал и раздобыл пустой бочонок; пока никто не видел, перелил туда содержимое котла, закрыл покрепче и прокрался с ним на склады, чтоб упрятать там, где никто точно не приметит. И все, казалось, позабыли про эту историю – пока однажды кот-крысолов решил не приходить по наши души. Кто-то осмелился проведать его: оказалось, он разлёгся около той самой норы и спал крепким сном, а у головы его растеклась непонятная чёрная лужа. Только заслышав про это, я едва не расхохотался на все кухни! Я ринулся к складам и увидал, что какие-то любопытные твари прогрызли дыру в бочонке. Он стал течь, и часть содержимого вытекла наружу. Я попробовал – и понял, что с нынешней поры кухни не будут прежними. Тогда я растолковал товарищам, что стряслось, мы достали и вскрыли бочонок, и каждый отведал по глотку – должен сказать, чудеснее эликсира в подземельях не придумали! Коты, выпивая его, становились шёлковыми: отсюда и пошла традиция поить их после охоты. Но кухни потеряли рассудок! Втайне от стражи мы напивались, мы разводили чёрный мох под столами и оставляли чаны недоваренной похлёбки, наполняли пустые сосуды этой дрянью и прятали, где могли. В конце концов мы стали так пьяны, что это бросилось в глаза начальникам. Скажу – это надо постараться! С ними пришлось делиться(вернее сказать, нас очень грубо вынудили), а если что-то доходит до Них — это что-то расползается, как муравьи, по доброй половине подземелий, и доходит до самого Бауглира. Тогда Бауглир спросил – кто виновник безобразия? И, полагаю, имя назвали моё, потому что на меня, Бруйтвира, скоро упало проклятие. Меня разжаловали, оттащили в этот вот закоулок и высыпали из девяти мешков ужасающий сервиз. Враг сделал так, чтоб каждый, кто меня знал, позабыл моё имя.

Я остался каким-то полировщиком, а бруйтвир – напитком, и теперь даже за его запах тут четвертуют. А я! Я с тех самых пор драю один сервиз, и это сводит с ума хуже любой пытки... Видел ты в чистой груде кубок с умирающим львом? Теперь он в грязной половине, хотя я отчётливо помню, что он единственный, и я полировал его десять блюд назад! Невыносимо..! И ведь теперь никто не посмотрит в мою сторону и не предложит помощь, потому что никто не поможет.

Бруйтвир расцветал, когда говорил о былом и о своих открытиях. Его странно заботило и не заботило внимание: он вещал увлеченно, точно на публику, но этой публике – из меня, отражения и груды серебряной утвари, не уделял и крупицы участия. Его лицо преображалось: из гордого в гневное, из гневного в самое страдальческое. Он не дал перевести дух и собраться с мыслями, потому что продолжил повесть, которую мне совсем не хватало сил прервать:

— А ведь когда-то я был придворным алхимиком..! Я всегда делал невероятные вещи, но мир — этот паршивый мир не понимал моего гения. Однажды – я гулял возле дома и увидел, что звёзды сияют необыкновенно ярко и близко к земле. Никогда раньше таких явлений я не встречал – и, не теряя ни секунды, побежал обратно домой, достал пробирку, и, носясь по полянам, собирал в неё чистейший звёздный свет. Белее белого, синее теней на чистом снегу и чище небес в дни весны мира он играл в узких склянках. Я собрал его столько — на всю жизнь хватило! И, разумеется, попробовал. От одной капли голова шла кругом! Тогда я решился на невероятное: замешал капли звёздной эссенции с королевским портвейном. Вкус был ядрёный, а вид – неповторимый. Напиток сиял! Только король его совсем не оценил и уволил меня за порчу казённой выпивки. Поставил сторожить конюшни. Я долго не думал – украл кобылу, послал короля к Бауглиру и был таков – оказалось, сам к Бауглиру и попал... Только стоило пересечь границу. И теперь..!

Он швырнул тот самый львиный кубок – едва ли не в меня, и замолчал. Пожалуй, к лучшему, потому что рассказ его стал пронзительно похож на звон в ушах, как часто бы не повторял он про звёздный свет, портвейн, короля... Всё это мнилось диким и далёким. Сказкой, в которую верил только он – проклятый, забытый, несчастный Бруйтвир.

— Вижу, ты был талантлив.

– Был! Да, был. Я и сейчас талантливее многих.

— Не спорю. Спасибо за историю, кажется, теперь я готов встать на ноги. Знаешь, Бруйтвир, сперва мне показалось, что быть бесполезным – одно блаженство, но теперь я передумал.

Я поднялся кое-как и обогнул серебряный холм, а Бруйтвир ухмыльнулся:

– Тогда работай, крысолов.

– Хотелось бы пару глаз получше — чтоб видеть в треклятых норах.

Тут полировщик снова странно оживился. Я приготовился бежать, но в последний момент подумал: вдруг он скажет что-то дельное?

— Поймай летучую мышь, оторви её уши, — советовал Бруйтвир. — Поймай крота, и носи его лапы с собой. А лучше – найди кошку, и выколи ей пару глаз, и держи поближе к голове, например, на лбу или хотя бы на шее, но подальше от кротовьих лап, поскольку они не любят друг друга. Тогда всё в царстве тьмы тебе станет видно, слышно и осязаемо.

– А можно ли сделать такое, но лишний раз не охотясь?

Я понял, что ошибся. Но отчего-то хотелось достать из выдумок горе-алхимика хоть что-то полезное — стоило ждать. Он воскликнул:

— Лодырь! Можно! Тебе нужен фонарь.

– Волшебный феаноров фонарь? Как же я его достану, их и в руки никому не дают...

– Да, племя фонарей держат под замком. Но для любого замка найдётся ключ. А у любого ключа должен быть ключник. Это законы логики. Впрочем, больше я не скажу, а не то Бауглир проклянёт меня ещё раз, и мне придётся чистить не серебро, а что похуже.

Я порадовался, когда Бруйтвир наконец умолк, отблагодарил его ещё раз и поспешил куда-то подальше, чтоб всё хорошенько обдумать. Мысли по-прежнему давались с трудом, но хотя бы стали разборчивы. Смотря только под ноги, я не заметил, что забрёл почти к жаровне – меня одёрнул Димион. В одной руке он держал ступку, полную тараканов. Секунду мы глядели друг на друга, и секунду спустя он уже высыпал насекомых на сковороду и спешил за новыми. Я увязался за ним.

– Как тебе полировщик? — спросил он, остановившись и набирая порцию.

— Кажется, он тронулся умом.

— Тут все больные.

Димион произнёс это так просто и так живо, что я растерялся. Может, он был прав, но я заговорил о другом:

– Он упоминал каких-то ключников.

— Ключников не знаю, — Димион развернулся ко мне, — А вот что знаю — и о чём молчал, думая дать тебе ещё передохнуть, так это следующее: про тебя молва пошла дальше кухни. Первый крысолов за сто лет — это сильно. Особенно после того, что сталось с прежним.

— А что с ним сталось? Не первый раз про него слышу, только яснее не становится.

Димион помрачнел. Он порывался вернуться, но тут застыл на месте и наградил меня взглядом таким холодным, что даже здесь — в царстве зноя и шума — стало смертно тихо, как в катакомбах.

– Об этом у нас не говорят.

Тут же он побежал обратно к сковороде, и с прежним видом проговорил:

— А мне придётся сказать... Тебя признали, и начальник кухни потребовал поймать к обеду не одну крысу, а десяток. Не знаю, как ты это сделаешь, но ты это сделаешь.

Я встал перед сковородой как вкопанный. Пригоршни за пригоршнями тараканов сыпались в масло, и теперь казалось, будто скоро то же самое сделают со мной. Димион колотил по ступке и выгребал каждую лапку, каждый ус, и я ждал, пока она совсем опустеет, чтоб он повернулся и сказал: "Так чего ждёшь? Иди, делай, что приказано". Но как назло Димиона позвали к другой сковороде, а у этой незнакомый мне повар принялся мешать тараканью смесь лопаткой.

Вот бы снова упасть — или вправду сдаться и лежать в казематах. Ничего не делать, только ждать кончины. Вместо этого я плюнул и поплёлся к норе, и рядом с ней вспомнил про обещанные карманы крыс, про товарищей-рудокопов, про бедного Фаэтона... И решил, что надумаюсь о них ещё много – по уши хватит. Охота предстояла долгая.

Принц

Димион говорил, что не видел мёртвых крыс сто лет. Неужели никто на кухнях не придумал ставить ловушки? Я этому не поверил и наскоро перерыл весь склад: в дальнем углу под мешками оказались каменные створки, сомкнутые так плотно, что ни одно существо туда бы не пробралось. Их надолго оставили и не трогали с давних пор, даже не заперев. Я попытался поднять хотя бы одну: потянул за кольцо сперва рукой, потом двумя, створа едва поднялась и чуть не рухнула наземь — вовремя поймал. И уложил, весь дрожа. В тайнике лежала груда небольших клеток. Одну я достал и повертел перед глазами: ловушка! Она покраснела и почти пришла в негодность, но ещё заводилась. Должно быть, когда последний крысолов приказал долго жить, кухонная братия оборонялась при помощи этих устройств, но совсем недолго. Крысы, с другой стороны, наверняка позабыли про них. Тут-то и придумал я, как достать ужасное их число – десять. Десять увесистых, длиной в локоть, ангбандских крыс.

Я мог таскать только по две-три клетки – но этого хватало. Из лоскута на робе, который норовил оторваться, я соорудил кулёк и запихнул туда приманку: пресловутый корень анероза. Ловушки расставил в самых тёмных коридорах, часть из них вовсе не исследованных, без видного начала и конца – но запах корней и моего присутствия был бы достаточной наводкой к кухням. Только одну клетку я на всякий случай бросил на главной тропе, и вернулся обратно. Подготовка не кончилась. Разыскав в поварах Димиона, я расспросил его про клей. Димион как раз открывал бадью этой смеси, подавал ковши и умудрялся отшучиваться:

– Что, уже проголодался?

– До смерти, — отвечал я мертвенно серьёзно. — Только бы клей и жевал. Долго он, кстати, сохнет?

– Да лет пятьдесят. Но вязкая эта дрянь, не отдерёшь потом.

Я пробормотал "Превосходно...", присел, зачерпнул полную миску клея и, взглянув наверх, заметил, как Димион плюёт себе под ноги. Показалось, он ворчал вполголоса: "Опять жертвую шкурой ради дурака…". С виноватым видом я поднялся.

— Ну ничего, ещё отыграюсь, — он улыбнулся и уставился прямо мне в глаза. Тёмно, но беззлобно.

Пришлось воскликнуть:

– Валинорским светом клянусь, ты – самый лучший эльф в подземельях!

— Э, клянись чем-нибудь полезным, — Димион махнул рукой и отвернулся.

Нужно было оружие. Теперь только я приметил, что все ножи на кухнях держали на цепи: у каждого стола. Глупо и странно — решил я, — ведь заколоть можно и так, и вилкой, можно за минуту прекратить весь ход этой масляной и дымящей машины, а маслом облить надзирателей, поджечь и – умереть, конечно умереть, обеспечив преемников страданиями ещё горшими. Никто не решится. Стащив чудесную однозубую вилку, я вернулся к норе и прислушался: позади гул, ругань, щёлк — кого-то потчуют кнутом. Начальник вернулся, пора скрываться. Спереди тишина. Ни шага, ни писка, ни шёпота. Я прокрался дальше: первая клетка пустела. Остальные – тоже.

Один коридор очень удобно и резко поворачивал, за углом хорошо думалось: во-первых, что это за срок — "до обеда"? Как там, где не виден ход суток, разграничивают "обед" и другие понятия? Значит ли это, что есть у них для сравнения хотя бы завтрак или ужин? Почему назвали такое странное число – десять, а не какое-то другое? Тут я представил, как вилку всаживаю в жирную шею какого-нибудь орка, она въедается глубоко, сочится кровь – а дальше? Я ужаснулся: "Неужели здесь появилось время Думать? Неужели на это остаются силы?", но настоящий страх меня захватить не успел. Вдалеке шагала пара крыс – теперь они, уже пуганные, стали ходить парами. Или совпадение, или слухи в их крысином обществе расползались быстро.

Я уже приноровился подслушивать разговоры. Подходя ближе к западне, одна уверяла другую:

— Помню, отсюда можно добраться. В главном-то коридоре наверняка он ходит...

— Крысолов?

— Да..! Стой, принюхайся. Говорю же, нам сюда!

— Тут эльфийским духом пахнет, — крыса приостановилась.

Её спутница зашла дальше, тише. Я едва её слышал из-за поворота. Вдруг – звякнуло старое железо, захлопнулась дверца! Сперва обе воровки не понимали, что происходит, потом клетка задребезжала и зашаталась – крыса забилась в ловушке, не понимая, что судьба её теперь решена. Сердце у меня заколотилось, мысли понеслись наперегонки: что теперь делать? Я заставил себя ждать. Вторая, более осторожная крыса, подбежала и стала пытаться открыть клетку – без толку, они не понимали механизма. Тогда и они затихли, и задумались.

— Подожди, — вздохнула наконец осторожная крыса. — Я сбегаю за приятелями. Это совсем недолго, мы вместе перегрызём прутья.

— А если..? — пойманная задрожала. По крайней мере, голос её дрожал.

— Тьфу, Бауглир, правда. Ну, коли крысолов появится, тогда ведь ты сможешь сбежать? Кусай его, что есть сил!

Так они условились и распрощались на время. Прелестна чужая глупость — наверное, со мной сделалось что-то непоправимое, раз я стал так считать. Показавшись из-за угла, я разлил этот клей, который высыхает пятьдесят лет, перед клеткой, и долго, раздражённо соскребал его остатки то вилкой, то пальцами, боясь издать лишний звук. Крыса молчала. Снова спрятавшись, я дождался её дружков: пришли трое и стали гадать, как подступиться к ловушке. Соратница их уверяла: "Вы зря пришли, он здесь, я видела!", но никто убегать не собирался. Я ждал, пока их махинации не заставят их увязнуть: тогда и выпрыгнул. Заколол одну, другие не успели выбраться: тщетно крутились, щёлкали зубами. Скоро я расправился и с той, что сидела в клетке. От клея я отрезал добычу с трудом и потащил всех за поясом, чтоб схоронить у выхода на кухню. Осталось добыть ещё шестерых.

Двух других я прикончил скоро: ещё одна угодила в ловушку, другой не повезло остаться рядом. О чём могли болтать эти, не слыхал. Зато услышал, как где-то рядом топает другая компания, только не к кухням. Что-то в норах оживилось, привело их в общее движение, и стало до смерти интересно, что это было. Неизлечимая блажь моего народа — лезть туда, где ждёт только расправа. Я и полез, прокрался, ощупывая стены, пока не пришлось пробираться ползком. Лабиринты уходили глубже под землю — и где-то там, в глубине, точно лежало крысиное царство.

Странная припрятанная галерея попалась по дороге: чтоб в неё проникнуть, необходимо было пролезть боком через совсем неприметную щель. Изнутри стену помечали семь полос, сложенные в какие-то символы. Таких знаков я прежде не встречал. Кто её вырыл – загадка, но для чего – тотчас выяснилось: нора заканчивалась тупиком и дырой достаточно широкой, чтоб в неё можно было просунуть костлявую руку. Я попробовал: пальцы очень скоро коснулись какой-то холстины. Эхо и воздух негромко говорили: там, под галереей, низенький зал. В зале собрались знакомые твари и объявили "совет простецов" — "О возможно, нет, точно вернувшемся крысолове" — сказал кто-то. Слов говорили много, не все я слышал и не все понимал, но невольно ухмылялся: это моё-то появление наделало столько шуму.

— Что думать! Надо звать Вёля! — выкрикнул другой голос.

Зал заволновался.

— Правильно, довольно ему спать! У него появилось дело.

Потом они стали соглашаться и повторять друг за другом. Кто б ни был этот Вёль, он, возможно, тварь страшная. Тут только я вспомнил, зачем вообще полез в норы. Надо было испытать удачу: перехватить вилку, прорвать холст, запустить туда руку, встретиться с одной тушкой — страшный визг! — вытащить её наверх, да поскорее, вытерпеть дюжину укусов, но вслепую ранить ещё двоих. Больше я не выдержал, больше и не осмелилось бы напасть на непонятную руку. Со всеми тремя простецами я бежал: долго, но почти в тишине и странной, чёрной радости. Только на складском свету, раскладывая тельца, я заметил свою руку и поднёс её к лицу: вся в крови. Где чужой, где своей. Давно такого не случалось. Так я узнал, каков вкус у крысиной крови. Неприятный.

Последняя крыса попалась в ловушку самую близкую, почти выбралась — неясно, как, — но запуталась хвостом и снова застряла. Я так плохо рассуждал, что вынул её прежде, чем убил — на счастье моё она оказалась равно измождённой и совсем не рвалась на волю. На горе, она взмолилась:

– Постойте! Молю вас, не убивайте меня! Дома меня ждут десять маленьких крысят!

Я посчитал нужным ей ответить:

— Вы очень заботливы, раз полезли на кухни, оставив их одних.

— А вы — чудовище! Где, как не на кухнях, мы можем добыть пропитание для детей?

— Чудовище? Пожалуй, да, я чудовище. Но, любезная крыса, я не могу вас не убивать.

— Вы желаете, чтоб десять ни в чём не повинных крысят осиротели?

Крысы не могли плакать, но, клянусь, – эта была готова разрыдаться. И я вместе с ней. Теперь, заговорив с жертвой, я обязался хоть немного облегчить ей кончину. Мы только страдали больше, растягивая разговор. Крыса, наверное, искала слова и не находила их, а я решил дело завершить:

— Послушайте. Не мучайте себя больше, чем вы уже намучались. Я скажу следующее: надеюсь, что никогда не повстречаю Ваших отпрысков, но если судьба нас столкнёт — я скажу им, что Вы были самой замечательной и умной крысой, которую я знал, и пускай они загрызут меня насмерть. Теперь позвольте, постараюсь сделать вашу кончину быстрой.

Я свернул ей шею и потащил туда же, где схоронил других девятерых. Странное чувство оставила эта крыса: разумеется, ей хотелось жить, и она старалась пробудить жалость в убийце. Только кому в подземельях не хотелось? Такие и не жили, как бедняга Фаэтон.

Поразмыслив, как бы всю добычу утащить к поварам, я не надумал ничего и пошёл их оповестить. На пути встал эльф, раньше совсем незаметный. Чуть ниже ростом и живее духом, с располосованным лицом и сверкающими глазами. Кроме обыкновенных шрамов от плетей, на нём во множестве темнели синяки и ссадины.

— Это ты! — он выпалил, и я не сразу понял, к чему.

— Я.

— Я видел, ты украл вилку!

Тут всё стало ясно. Я поспешил достать прибор, протянул эльфу и кивнул в сторону склада, надеясь его успокоить.

— Извини, нужно было.

— Нужно! А ты не мог нормально спросить?! Думаешь, раз ты крысолов, тебе всё дозволено?

Он размахивал руками, пока говорил. Много, широко, и озлобленно. Потом только он вырвал вилку и молча потребовал чего-то ещё. Сбитый с толку, я снова попытался извиниться:

— Нет, не думаю. Да, я виноват. Что теперь делать? Хочешь, ударь меня, если тебе от этого станет легче.

Эльф задумался, потом занёс руку, и потом — подбежал Димион, должно быть, услыхавший мой голос.

— Так, что тут творится? — Он встал между нами, и зрачки его запрыгали: то в одну сторону, то в другую. — Ты! Чего ты так долго пропадал?

Тут уже Димион ударил меня наотмашь: от него я совсем не ждал таких приветствий, но и не возражал. Прежде чем кто-то ещё заговорил, он будто опомнился, извинился и, отойдя, потребовал у своих на кухонном наречии вытащить добычу. Группка любопытных и желающих нас разнять замялась рядом и теперь быстро разбегалась, послушавшись Димиона. Эльф так и глядел на меня: казалось, ему понравилось, но сам он не решался что-то ещё делать. Димион развернулся и спросил у него:

— Кнемон? Ты-то что пристал к нему?

— Он вилку украл..! — громко ответил Кнемон, потрясая вилкой перед лицом товарища.

— Велика потеря! Тебе лишь бы подраться из-за пустяка, — Димион плюнул, — Иди смотри, чтоб тебе самому опять не досталось. Островитянин!

Кнемон не ответил, резко развернулся — на спине его пролегли свежие следы от бича. Он уходил и расталкивал тех, кто отваживался спросить, в чём всё-таки дело. Димион проследил за ним, потом уставился на меня, на руку.

— Считай, отыгрался, — я попытался улыбнуться.

— Ты не волнуйся о нём. Парниша с Запада, до сих пор не привык.

Захотелось спросить: “А ты тогда откуда?”, но друг мой убежал возиться с добычей, а мне сунули глубокую кружку, до краёв полную бруйтвира. Я отблагодарил дарителя и ушёл, стараясь пока сохранять рассудок. Всё-таки нужно было разузнать, какая судьба постигла прошлого крысолова – настолько ужасная, что про неё никто не смеет обмолвиться и словом, и я направился к полировщику Бруйтвиру. Он-то точно помнил, но вряд ли рассказал бы просто так.

– Бруйтвир.

– Чего тебе? — он высунулся из-за блюда.

– Не хочешь? — я показал ему выпивку.

Бруйтвир покосился на меня с живым недоверием:

– Тебе от меня что-то нужно.

— Ты прав, — я сел на землю и поставил кружку между нами, — Мне нужно остаться в сознании, а не в кастрюле.

Полировщик облизал губы, и, отвечая, смотрел уже не на меня, а на напиток:

– И всё-таки не по доброте душевной ты делишься таким кладом. Признавайся, что хочешь выпытать.

– Бросай дурью маяться. Какая разница — раньше или позже расправишься с блюдом, вот выпить ты сможешь, наверное, только сейчас. От тебя убудет?

Бруйтвир заёрзал, но зачем-то он продолжал изображать подозрение — наверное, говорил только ради того, чтоб говорить. На уме у него было одно, а на словах – совсем иное, точно у голимого артиста. Я уже начал теряться, думая, как ему подыграть, и пошутил:

— Не про Гондолин же я тебя спрашивать буду.

— Кто тебя знает...

— Да все.

Я пожал плечами, боясь, что разговор никуда не пойдёт. Обратившись к кухонной работе, я решил позвать Кнемона — похоже, у него день не сильно задался. Он изумительно бодро откликнулся и согласился отведать бруйтвира, и глотнул звучно, жадно. Потом он рассказал, что зовут его действительно Кнемон Морфин. Я знал только одного такого Кнемона из легенд и забавных историй.

— Как? — удивился я. — Поэт, что ли?

— Нет, потрошитель тупых голов, — огрызнулся Кнемон.

— Я просто не думал, что и ты здесь. Как так вышло?

— Ты вообще, погляжу, не думаешь. Не твоё дело! Сам-то кто? — бывший аманский поэт не дал мне ответить. — Почему сидишь с этим ненормальным? Впрочем, неважно, мне пора.

Он вытерся кулаком и был таков. Полировщик приободрился, но только мы смогли заговорить, как раздался призыв: "Подаём в трапезную!". Новое и непонятное место. Теперь и я убежал, оставив Бруйтвира, разведывать, что это такое. Кухонные эльфы сказали, что там собираются разные орочьи командиры и буянят больше, чем где бы то ни было. Так родилась полубезумная идея: разыскать среди них ключника или хотя бы кого-то близкого к нему.

Готовых крыс красиво разложили, и я вместе с служкой поднял поднос. Он знал, куда идти, я – совсем нет, и едва понимал дорогу, глядя то вниз, то на спутника. Перед нами распахнулись тяжёлые двери: и открыли что-то шумное, страшное, звенящее непонятными словами. Так и продолжалось, пока мы не добрались до начальника и не избавились от ноши.

Начальник кухонь развалился в центре зала, за двумя сдвинутыми столами. Рядом постукивали чарками, толкались и играли в кости его орки-приятели и очень странное лицо. Одного взгляда на него хватало, чтоб ощутить сперва бесконечное недоумение, а потом жгучую ненависть.

В их компании сидел эльф — гладколицый, румяный, в чистом и блестящем золотом платье, с жемчугом на шее и кольцом в носу. От него шла цепочка, кажется, к уху, а ухо закрывали волосы. Длинные, пышные волосы. Точно одна из фарфоровых игрушек, которые делали на моей Родине, по злой случайности попала в Подземелье и ожила. Казалось невозможным понять, как кто-то разумный позволил такую дикость. Это или мираж или шутка смертного. Но нет — он держался не как люди. Душонка его так просто не открывалась.

— Что это..? — Шепнул я служке, как только дар речи вернулся.

— А, это. Это Принц. Принц Анероз.

Принц нас не замечал — смеялся и терпел насмешки, а я продолжал изучать это чудо, и вопросов рождалось всё больше. Что он здесь забыл? Почему?

Начальник принялся хвалиться тем, что поборол бессонницу, а на крыс снова нашёл управу, схватил меня за загривок и поставил на стол, на любование товарищам. Они балагурили о чём-то непонятном, но скоро, не стерпев, набросились на пищу. Под их чавканье я поспешно перелез к Принцу и уселся рядом.

— Здрасьте.

Мало кому хватало наглости так начинать беседу с любым вельможей, но этого приветствовал почти родич самого покойного короля Фелагунда. Теперь Принц вытаращился на меня так же, как я на него минуты назад.

— Мы знакомы? — спросил он и призадумался. — А, так ты и есть крысолов.

— Он самый. А я могу поинтересоваться, вы принц чего..?

Он отвёл взгляд и ответил тише, точно смущённый вопросом:

— Меня тут так называют за мой наряд... Да, принц Анероз.

— Что, кстати, такое этот анероз? Звучит, как болезнь. Я видел от него только корни.

— Это ангбандская роза, которая никогда не цветёт.

— Значит, я почти прав.

Я хотел сказать, что в шахтах никаких цветов не бывает, но вспомнил, где нахожусь. Вдруг в этом зале околачиваются знакомые конвоиры? Всё может быть. Принц больше не подарил мне ни слова, неловко встроившись в грубый галдёж соседей. Будто вовсе не хотел беседовать с другим эльфом дольше необходимого. Осталось понадеяться, что в орочьей компании был ключник. Он нашёлся: сидел за этим же столом и рассказывал что-то про заветные волшебные светильники.

Всю охоту мне страшно везло. Повезло найти нужные лица, встретить полезного эльфа, пускай я не мог глядеть на него без презрения. Повезло даже вернуться на кухни и найти мешок, чтоб поспать — а заснуть сперва не везло. Я твердил себе избавиться от мыслей, но одна сама собой возникала и разливалась рекой. Кровь, убийство, странные знаки, какой-то Вёль и непонятный принц. Вот так слово — река. Если совсем не вслушиваться в гул, он будет таким же, как эхо родного Нарога в совсем других подземельях: прохладных, чистых и светлых. Свободных.

Профессионалы

Я боюсь кошек. На самом деле я много чего боюсь, часть страхов совершенно дурацкие, часть – вполне нормальные. Темнота, например. Про кошек я раньше слышал только сказки: бегают они по лесам, высматривают окрестности, приносят вести Врагу. Много слышал, понимал — но за годы службы в разведке не повстречал ни одной кошки. А мой соратник, Глинтир, рассказывал, как вылавливал по дюжине этих тварей. Когда я просил у него хоть одну тушку – посмотреть, что за зверь такой, он говорил: "Да мы уже всё съели. Давай поменяемся постами, может, и тебе тогда перепадёт". Я всегда отшучивался, чувствуя, что товарищ просто сочиняет. Сочинитель из Глинтира был весёлый... Повидав ангбанских котов, я понял, насколько. Случилось всё тогда же, когда я снова открыл глаза.

Всё кругом затихло. Настал редкий момент спокойствия на кухнях. Чудище закрыло пасть и опустило веки: замолчали огни, масло, старшие повара, только руки и лопатки скребли по донцам утвари. Из трапезной выбрался знакомый служка, волоча за собой мешок. Ему помогали двое других — и все бледно радовались, будто намечался праздник.

— Я собрал кости! — Объявил он.

Тут же подбежали товарищи и выгрузили содержимое в общую кучу, и сели сортировать: всё негодное и несъедобное бросали обратно в мешки, чтоб потом утащить к выгребным ямам. Остальное мы мыли, отрывали остатки мяса от костей и бросали в глубокую сковороду: так готовилось блюдо, известное только кухонным эльфам — поалейто, или пой-лейт. "Собери да вычисти". Димион научил меня этой простой вещи, которую трижды проваривали, жарили, доливали чёрного пойла и делили на всех. Я взял две доли: на себя и Бруйтвира, который один не участвовал в действе и отказался садиться в общий круг. Я же пристроился рядом с Кнемоном — он хмыкнул, подвинулся и поспешил набить рот.

Не могу точно сказать, каков пой-лейт на вкус. Пожив год-другой на ангбандских харчах, вообще теряешь представление о пище. Он гуще похлёбки и мягче хлеба, красноватый, острый от остатков специй и крови и сладковатый, и едва только отдающий тухлятиной. С тех самых пор я не пробовал ничего похожего. Запивали его водой с каплями бруйтвира: всё делалось молча и опасливо. Тогда-то я обратился к Кнемону:

— Мне стихи твои нравятся.

— Чего..?

— Стихи, говорю, твои нравятся! — повторил я громче. — Про лето... Про Феанора на обрыве. Про берёзовый сок ещё, ты же сочинял?

— Что там было?

Я рассказал, что помнил про берёзовый сок — поэт остановил меня, поморщившись, и покачал головой: "Там не так", и прочитал всё с начала. Одетый в копоть и драную мешковину, скрывающий страх за яростью, он бросал свои же драгоценные слова небрежно, точно стыдился их. Мне и теперь не верится, что это сидел Кнемон Морфин, который ещё за Морем воспевал алмазные громы и парчовые луга Средиземья; который, как говорили, носился по Хелькараксэ и кричал: "Грейте души о северное сияние!", и северное сияние в те минуты действительно грело.

— Так ты стихи сочиняешь? — вскочил Димион. — Почему я столько лет не знал?!

— А ты не спрашивал, — откликнулся Кнемон, переведя дух.

— И что, ничего нового нет?

Так я спросил — поэт раздражённо уставился на меня и постучал пальцем по голове:

— Есть, только оно всё тут. Если я начну рассказывать, что придумал, вслух, меня на месте четвертуют.

— А если записать? Я могу раздобыть уголь и холстину.

— Зачем?

Кнемон чуть не поставил меня в тупик: и впрямь, зачем?

— Чтоб другие знали, — вмешался Димион. — Ты не лучше Врага, если не делишься.

— Валар оградите меня от любой славы! Я же не для того сочиняю.

— Верно, не для того, — я закивал. — Но ты и не будешь подписываться. Не своим именем, хотя бы — но так, чтоб твоими словами жила хоть одна чья-нибудь душа. Как в ледниках, если это не сказки.

Полубезумие затеи почти убедило Кнемона: он отвернулся, думая, и через время протянул "может быть". А я представил, как передаю одну-единственную записку, она кочует по подземельям из рук в руки, ушлые и мятежные мастеровые её копируют, кто-то вырезает слова на стенах — и скоро вся темница дышит, бьёт молотками, кирками и голыми руками под ритм стихов. Сидевшие вокруг словно уловили тонкие края видения и разделили его, опустив глаза. Тогда воодушевился и сам поэт, и второй раз твёрже произнёс это "может быть".

Чуть погодя я спросил, что вообще тут стряслось. Правда проста: никто не давал приказов. Тюремщики собрались на нижнем этаже разбираться с поставками и сырьём. А на нижнем этаже, как мне рассказали, готовили для тех, кто заправлял всей крепостью: командиров, чиновников, может, даже самого Врага.

— Настоящий ад! — рассказывал Кнемон, вскидывая руки. Тягу к жестам он наверняка принёс из дней светлых трибун. Так мне хотелось верить. — Я там трудился первое время. Потом выгнали, хе, за хорошее поведение. Как-то раз я разбил стакан и замешал осколки стекла в тесто. А кушанье подали на пир Бауглиру — представляю, как там было весело! Весь этаж потом вверх дном перевернули, драли так и эдак, но не догадались, что героем был я. Начальник проживает там же — рядом двери в его палату. И много дней потом, выходя оттуда, он прихрамывал и скалил зубы, видать, от боли, и рядом вился этот ряженый...

— А у них крысы водятся? — я задумался об этом случайно, смотря на печные трубы. По ним одним должно было догадаться, что под нами раскинулся другой такой же зал.

— Кто о чём... Не знаю, не видел. Странно, конечно, там-то раздолье пошире нашего. Сходи, проверь. Только там за кражу тебя бросят на когти каким-нибудь кошкам.

Кнемон ухмыльнулся, и рука — кровавая — некстати зачесалась.

Димион показал мне лестницу, неприметную и запылённую. Она действительно вела на нижний ярус кухонь, который показался мне просторнее, холоднее — или просто чище. Даже воздух здесь переменился, предпочтя гнили тяжесть страха. У ворот, похожих на те, что вели в трапезную, топтались тюремщики и кучка невольников: разворачивали тюки и пересчитывали продовольствие. Ближе, почти у ступеней, надзиратель схватил одного кухонного эльфа и возил его волосами по полу, точно шваброй. Наверное, бедолага разлил что-то по неосторожности. Рядом застыл знакомый принц — стоял и хлопал ресницами, как кукла. Я приблизился к этой троице, наклонился к широкой орочьей спине и громко спросил:

— У вас есть проблемы?

Орк ухнул и немедля выпрямился, всем видом говоря: "Сейчас у Тебя будут проблемы".

— Проблемы с крысами, — я уточнил, глядя на эльфа. Он отряхнулся и, пока мог, спотыкаясь, поспешил спрятаться. Собеседник мой молчал, принюхивался. Он требовал уверенности. — Я крысолов. Восемь-одиннадцать, начальник назначил.

— Так это Ты! — ответил наконец надзиратель.

— Значит, всё-таки есть..?

— Почём я знаю, пусть он объясняет.

Он толкнул вперёд принца и пошёл ворчать. Принц Анероз перекладывал руки и, должно быть, слова в уме, пока не попросил идти за ним.

— Понимаешь, наши поставщики — коты — и особенно их предводитель, недовольны всей ситуацией. Они желают повидаться и переговорить с нами... С тобой.

Я сам чуть не споткнулся на ровном месте, когда это услышал: показываться котам, Вражьим охотникам и шпионам, походило на смертный приговор. Робко понадеявшись, что какой-то раб из кухонь им всё-таки неинтересен, я одёрнул принца:

— Я там необходим?

Он кивнул — надежда потухла, снова предала, — и остановил меня в одном шаге от ящика с чем-то дохлым. Тут же начальник приветственно щёлкнул плетью и проревел распоряжения кухням: что-то, что чужак разобрал бы не очень хорошо, но стража и невольники поняли, взявшись за дело. Принц вздрогнул и опустил веки: так он и ходил потом, глядя только под ноги и теребя блестящий рукав. К нам пристали двое стражей с тесаками и начали спорить, вязать мне руки или нет — начальник не сказал ничего, и они порешили всё-таки вязать. С сородичем так не церемонились – его вовсе не трогали, и, только узел на моих запястьях затянулся, все впятером мы вышли в галереи Темницы.

Только единожды прежде я видел, как кончается стена и раскидывается огромная, освещённая рыжими всполохами и синими фонарями в клетках, внутренность горы, которую топчут маршем орки и демоны, гонят волков, рабов, что-то волокут, где возникает время от времени поджарая, смуглая человеческая фигурка и кричит что-то на грубом языке — и исчезает из виду под каким-нибудь навесом из камня. Ни тогда, ни сейчас вид с моста без перил совсем не успокаивал. Таких мостов тянулись ещё десятки: выше, ниже, наискось и Пророк знает куда. За три сотни лет тот, кто неустанно ходит по ним, не разберётся в закономерностях переплетений.

Несколько раз мы повернули и спустились к другой тёмной галерее — я чувствовал, как она уходила вглубь под наклоном, и стены её были кратно тоньше, чем казались, и за стенами кто-то тихо преследовал нас. Начальник нервно оглядывался на каждом шагу и бормотал, возможно, представляя грядущий разговор. Перед нами вытянулась арка с двумя зверями в нишах. Впотьмах я едва разобрал, как они выглядят, хотя несомненно чья-то рука изваяла котов и вставила им в глаза по камню: они живо блестели, пока глубже под сводом горел один волшебный светильник. Изнутри веяло старым мясом и каким-то особенным духом, присущим только кошачьему племени. Миновав истуканы и зал, где сплошь и рядом отдыхали эти же звери — только дышащие, покрытые шерстью, огромные, — и изредка поднимали головы, мы встали перед высоким ложем из гранита. Там нас ждал кошачий предводитель. Чёрный, чернее угля, он прищурился и потянулся — и выпустил длинные, как сабли, когти, разинул розовую пасть с кинжалами клыков... "Сволочь ты, Глинтир, наврал про всё, — Подумал я, глядя на морготово чудище. — Как таких можно дюжинами отстреливать?". Кот заговорил.

– И это — ваш новый крысолов?

— Да, — Ответил начальник.

— Пусть он отвечает.

Вертикальные зрачки остановились на мне — и стало интересно, как он поведёт себя, если я скажу "нет".

— Вы ошиблись. Я вообще не знаю, что здесь делаю.

Я ждал, когда он прыгнет — кот только мерно забил хвостом.

— Тебя за шутки назначили?

— Да. Рассказываю их крысам, крысы так со смеху и помирают. Работает ведь — в последний раз упало десять.

Больше он меня не спрашивал, повернул хищную морду к начальнику и стал изучать уже его. У них двоих мерцала своя давняя и неприятная интрига. Я же взглянул наверх: над нашими головами тянулся холст, расписанный, наверно, кем-то из крепостных мастеров — исполнительным, но не самым искусным. На плафоне лев терзал умирающую лань. "Кошачьему логову такая сцена подходит. Похоже на совет простецов – какая бы картина ни украшала их зал, ей уже пришёл конец. Но может ли случиться так, чтоб и над этим львом кто-то проделал слуховое отверстие? Нет, бред" — я бросил раздумывать и прислушался к беседе главарей.

— Ты наверняка забыл про наш уговор. Вся охота, что ведётся в крепости — дело наше, — говорил кот холодно.

— И ты забыл, — начальник кухонь едва сдержался от того, чтоб его перебить. — На целых сто лет. Это твой охотник проиграл! Я не обязан платить вам за работу, которую вы не можете выполнить.

Кот распахнул глаза шире и снова ударил хвостом по ложу:

— Это было исключение. И тем не менее, удручает, что давний союзник так пренебрегает доверием.

— Чем пере-небре-гает? Сперва докажи мне, что твои кошки справятся лучше! В этом деле.

— Будь по-твоему. Если они одержат верх, то и впредь продолжат охотиться на крыс, и крысоловов, как встарь, буду назначать я. Твой выбор, признаюсь, меня не впечатлил.

Предводитель котов призвал двух сыновей — Сигню и Синмьётли. Два чёрных, тонких и проворных, как ящерицы, зверя в два прыжка оказались рядом с нами. Сперва они казались неотличимыми — но, внимательно присмотревшись, я заметил белое пятно на лапе у Синмьётли. Я хотел спросить: честно ли это? Но тотчас понял, насколько вопрос бесполезен. Командиры сухо распрощались, и мы направились обратно. Кроме котов никто сперва не смел обмолвиться и словом. А коты щурились, тёрлись боками об меня и острили по-кошачьи:

— Как думаешь, Сигню, обгонишь ты это двуногое чудо?

— Если ты обгонишь, то я дважды обгоню!

— Мило, братец! – хихикал Синмьётли. – Я догоню и съем. А ты беги дальше.

— Не знал, брат, что тебе нравится собачий корм.

Один их разговор походил на тысячу следующих. Рядом с собою охотники-весельчаки позволяли только молиться, чтоб они не решили точить когти об чью-нибудь тушку. Они могли. Не молился никто.

На мосту ко мне неожиданно обратился Принц:

— Я могу пожелать тебе только такой невероятной удачи, какая поможет справиться.

— Вряд ли она существует, — я помолчал, раздумывая, знает ли Анероз о тайне прошлого крысолова. — Не ждал, что всё так обернётся. Какая ж напасть у них случилась...

Он знал. Только заслышав, поднёс руки к губам и замотал головой:

— Увы. Не здесь и не в нашем положении об этом рассказывать.

— Ладно, спасибо и на этом.

Второй этаж кухонь встретил нас тишиной. Котов провожали испуганные лица, никто не решался даже шепнуть соседу одно или два слова — только еле слышно, шаг за шагом все переступали и почти окружили нас. Начальник остановился у складов и переговорил с Принцем, мне развязали руки. Сигню и Синмьётли, ни мгновение не переживая, лизали бока и измеряли помещение огромными глазами, точно уже по праву стали его хозяевами.

— Чтоб решить раз и навсегда, кто достоин охотиться на кухнях, — объявил Принц, выйдя перед охотниками и толпой. Он бледнел, пытался скрыть дрожь и сохранить красноречие. Может, для того он и был нужен тюремщикам. — Мы объявляем большую охоту, суть коей проста: кто вернётся с богатейшим уловом, тот победит и передаст победу всему своему роду...

А вот это провал. Это крах. Не оставалось никаких сомнений в том, что я проиграю. Даже одну кошку мне едва ли удастся одолеть. В чёрной тревоге я гадал, что настанет после поражения: кухни заработают так же, как когда-то прежде и будут терпеть власть кошек, а меня ждут казематы? Если вовсе вернуться в шахты — тоже казематы. А ведь я уже решился искать уголь для Кнемона, ключника для фонаря — прощайте планы, свобода, Финдуилас? И здравствуй Фаэтон, здорово я тебя подвёл. Такого финала я допустить не мог. Если избавиться от соперников? Я вздрогнул — что-то холодное и острое коснулось ладони. Это Кнемон тайком передал вилку, кивнул и исчез, пока его не приметили. "Дурак" — подумал я, не знаю уж, про кого, но припрятал оружие. Пока я убивался, Принц Анероз закончил речь, начальник рявкнул — "Охоту начать!" — и велел работникам прекратить лодырничать. Народ нехотя разбрёлся, последним повернул Димион с непонятным выражением на лице.

В узкую нору пролезть могла только одна тварь: коты насмешливо-учтиво пропустили меня вперёд, и у первой же развилки мы друг друга не видали. Наткнётся ли кто-нибудь из них на оставленную ловушку или разлитый клей? Я не знал и крался во мраке с одной-единственной мучительной мыслью. Незаметная тишина только укрепляла её. "Что теперь делать?".

Время шло — хотя бы потому, что я успел облазить ходы, которые помнил, найти знакомые метки, спуститься ближе к крысиному царству и подняться обратно. И не найти ни души.

Своды в норах невысокие, но об этом легко забыть, сидя и глядя вверх в полной темноте, где глаз не видит никаких границ, а рука не желает их знать. Не желает приближать отчаяние. Долго я не мог это вынести, поднялся и прополз весь тоннель, снова ища знаки у поворота: семь полос, сложенные в символы. Как в укрытии над залом совета простецов. Тогда я ещё не до конца понимал, зачем они нужны.

За поворотом повеяло кровью — значит, где-то потухла или ещё теплилась жизнь — значит, я должен был спешить туда. Я поспешил, выйдя к пещерке. Кровь застыла в воздухе. Из трещины наверху падал жиденький лучик света — не с Воли, из какого-нибудь цеха. И свет рассыпался отблесками на шерсти. Я подошёл ближе, коснулся тушки и оцепенел. Лежал кот. С рваными на ощупь ранами, глубокими и свежими. Одна из лап чуть бледнела — это Синмьётли. И никаких следов убийцы. Я привстал и только теперь понял: что бы ни гуляло по норам, оно опасно, и лучше б поскорее возвратиться без добычи, но целым. Даже родовое проклятие поблекло.

Обратно ступал я медленно, хотя сердце приказывало спешить. С вилкой в напряжённой руке, хотя разум твердил: "Против того, кто смог убить кота, твоё оружие бесполезно". И тот, и другой голос мешали вслушиваться в тени отзвуков за стенами. Воображение стало хуже стоячей воды в болоте: что это за новая тварь, долго ли ей обитать только в норах? Наконец я сказал себе: "Чтоб тебя, Гвиндор. Ты видал и балрогов, и драконов, и самого Врага, чего ты тут не встречал?", и остановился. Из глубины дунул тёплый воздух, что-то приготовилось — и стремительно прыгнуло, клацнув зубами.

Зверь повалил меня наземь. И напоролся животом на вилку, дал секунду слабости. Я вырвался из-под когтей и ринулся обратно, у мёртвого Синмьётли едва не потерял равновесие. А развернувшись, увидел, как блестели две бледные медали. Меня преследовал Сигню. Только я порывался бежать из пещерки — он прыгал к выходу и норовил достать лапой, скалился, угрожал, хрипло дышал — и снова набросился. Я споткнулся о труп, успел закрыться рукой — Сигню в неё вцепился, в мгновение изранил. В бешенстве он шипел проклятия:

— Это из-за тебя! Из-за тебя! Если бы ты не появился, нас бы не послали в эти норы..!

Захотелось ответить. Я вогнал вилку ему в морду — глубоко, как мог. Приготовился бежать. Сигню полоснул меня по лицу, я выдернул оружие и снова отскочил на свободу. Дважды раненый, он ещё долго и резко бился — я бил в ответ, надеясь, что попаду в силуэт чёрный, как мрак. Едва ли.

Это только отняло силы. Тогда я по-настоящему отчаялся — и сам бросился на противника. Сигню извивался, клацал страшной кошачьей пастью. И скинул бы — если б я не ударил ещё раз, если бы не перебрался на покатую спину, не вцепился в шерсть. Дрогнула рука, выдернут один мокрый ком, другой — третий ещё держался. Силы его — почти иссякли. Он дышал яростью. Оставалась секунда на удар: ещё секунда, и руки бы перестали слушаться. Новый и последний скользя пронзил его глаз. Сигню крикнул — оглушительно для катакомб, мотнул головой, ступил к телу брата и повалился на него. Так обоих охотников не стало.

Я стоял на коленях и трясся, не мог отдышаться и всё равно говорил. Горько, прерывисто:

— Сволочь ты, Глинтир..! Как ты их дюжинами отстреливал..!

Потом я зажмурился. Казалось, надолго: нельзя определить, оттого, как часто и как болезненно билось сердце, готовое выскочить из горла. Только оно наполовину успокоилось, и я откашлялся, открыл глаза. И увидел, что снова не один. Блеснули точки другие — маленькие, красные. Это существо больше походило на крысу, хотя шагало на двух длинных ногах. Передние лапы — его руки — кончались когтями ещё длиннее и острее, чем кошачьи. Я встал и сжал вилку, и вытер кровь со лба, только больше крови размазав. Бежать я бы не успел. Осталось — отбиться. "Ты же воин, Гвиндор" — Смешно вспоминать такое сейчас. Это ещё отцовские слова.

Больше противник не дал мне размышлять. Ни секунды — кроме мыслей о том, где он и что скоро сделает. Он нагибался и задевал мои ноги, пока я не мог уклониться. Выпрямлялся и брал натиском — ни один мой удар не попал по странному существу, слишком быстрому, ловкому, полному животной силы. Он не оставил мне никаких путей, кроме узкого коридора — и там я только пятился, терпел один удар, чтоб отбить хотя бы другой. До следующей развилки. Где-то знакомо веяло кухнями: это взбодрило, пускай ничтожно. Я дождался момента — и замахнулся, повстречавшись с врагом. Мимо. Несколько раз я отступал и надеялся, что теперь-то повезёт: не везло. Вилка выпала из руки — настоящий провал! Я бросился поднимать, пока когти его врезались в воздух и заскрежетали по камню. Только они полоснули по спине, как я развернулся — резко, размашисто, снова вооурожённый, и отполз назад. Существо замерло.

Мы зашли так далеко, что жареный кухонный свет сюда проникал. Теперь я видел его отчётливее: огромный и потому согнутый, тонкий. От него веяло древностью: древнее пещерных стен и света от огней, древнее всех тварей в подземельях. Он не напал снова — заговорил удивительно складно и плавно. Почему-то именно он, казалось мне, не должен уметь говорить.

— Ты меня ранил.

"Ранил ли?" — спросил я себя. Если и так, то случайно. Единожды, слабо. Счёт наш был совсем не равный.

— Вёль? — я не знал, зачем спрашиваю. Но теперь дело хоть малость светлело: если его призвал народ крыс против охотников, если это та самая тварь.

— Откуда тебе известно? — он удивился, наклонил голову и вспомнил. — Я понял. Вот чей запах остался в моей норе.

— Так вот кому надо подслушивать сородичей!

— Не их одних, — вёль сделал шаг назад, держась за раненую руку. — Ты ранил меня, крысолов. Первый, кто смог это сделать, погиб сотню лет назад.

— Не с твоей ли помощью? — я был почти уверен, что прав. Но Вёль отступил дальше в темноту.

— Только отчасти.

Так он исчез.

Я добрёл до кухни, вылез и остался рядом с норой, не ведая, поднимусь ли снова. Теперь лишь я понял, как пострадал: столько крови на мне не бывало со времён пыточных. Столько пятен на робе расходились и плыли перед глазами. Больно ли это — не знаю, но утомительно, страшно, как во сне. Как всё, что произошло там, в пещерах. Оно напоминало один бредовый сон.

— Мать честная..! — завопил кто-то, чей голос я не узнал.

Всё, что было после, протекло в высшей мере странно: я не находил слов, чтоб объяснить, кого видел и что пережил. Кнемон в этот раз и не вспомнил про вилку, пока я не потребовал с ним свидеться и не попытался вернуть её — уронив. Поэт глядел на меня и точно думал: "Дурак", не знаю уж, про кого. Потом он бродил и постоянно оглядывался в мою сторону. Димион позаботился о том, чтоб мне нарвали чистых тряпок на бинты и достали воды с нижнего этажа. Он рассказывал, её передал какой-то рыжий и взъерошенный эльда, и я улыбался и просил:

— Если останутся чистые тряпки... Их нужно сохранить. Потом я достану уголь, и Кнемон напишет стихи.

— Балда, — кивал Димион с укоризной. — О чём ты думаешь!

— Ты же сам хотел их прочитать.

— А ещё меня не изранило до полусмерти непонятное подземное чудовище.

Порой спорить с ним становилось невыносимо. В такие моменты Димион делался неприятно серьёзным и заставлял себя слушаться.

Когда начальнику доложили о том, как закончилась охота, я показался перед ним перевязанным и едва держащимся на ногах. Хоть где-то раны сыграли на руку: начальник назвал себя победителем и позволил остаться в палатах, пока он не вернётся с обхода. Так я узнал, что Принц Анероз жил с ним и своих покоев не имел. Наедине я постарался выведать у него как можно больше:

— Мне показалось, в друзьях у начальника есть ключник. Вы о нём знаете?

Анероз покраснел и отвернулся. Он словно никогда не смотрел на тех, с кем разговаривал.

— Пожалуйста, давай на "ты". Мне неловко...

Я пожал плечами и согласился, и принц объяснил, запинаясь, что ключник — пьяница и мот отвратительного нрава. Что часто после застолий он наведывается в палаты или зовёт к себе, и что у него водится страшный сторожевой пёс — наверняка действительный охранник фонарей.

— И ты, получается, бывал у него?

— Да, — кивал принц. Волосы падали ему на лицо, и он не спешил убирать их. — Но фонари хранит он не там. Не знаю, где.

— Хорошо. Ты здорово мне помог, Анероз. Может, достать тебе что-нибудь? В благодарность.

Принц долго думал. Двинулись его губы, дрогнули пальцы — он приготовился признаться в чём-то сокровенном, но промолчал. Наверное, не хватило духу. "Нет, ничего" — он прошептал. Скоро меня выдворили и наказали долго не бездельничать.

Рассказывали ещё, что предводитель котов, услыхав о соревновании, пришёл в ярость и чуть не убил посыльного. Позже он вытянул шею и гордо промолвил: "Разбирайтесь сами". Вряд ли он любил тех сыновей достаточно крепко для того, чтоб не отправлять их гонять крыс на каких-то грязных кухнях. Так коты были посрамлены, но никто не ликовал.

Лёжа у серебра и слушая новости, я мучительно старался прийти в себя. Бруйтвир как-то спросил, что же я хотел у него выпытать. Я не мог ответить, и он, чем-то опечаленный, оставил меня в покое. Тогда же по кухне прошёлся новый невероятный слух: Принц Анероз пропал.

Яд

Сперва все думали — побег. Я качал головой:

— Нет, он не мог. Или сработал так чисто, что даже Пророк не заподозрил. Но мне в это не верится.

— И что ты думаешь? — спрашивал Кнемон, и его глаза нетерпеливо сверкали. — Убили его, что ли?

Я, он, Димион и тройка других поваров собрались за разделочным столом и переговаривались между делом. Жизнь нынче пестрела холодной неопределенностью: ко мне вернулись какие-то силы, пускай не все раны зажили, — я поскорее покинул Бруйтвира, который брался рассказывать сказки про шпалеры из туманных нитей и похожую чепуху. Крысы давно не показывались, потому я решил помочь товарищам в мирном труде. Рядом самые встревоженные ребята — кто во что горазд — выдумывали заговоры и нервно оттирали миски, ожидая, чтоб кто-нибудь с первого этажа принёс хоть слово.

— Я бы не торопился с приговорами, — рассуждал Димион. — Мы, в конце концов...тьфу, ничего не знаем, даже если крысолов его видел.

Я задумался, прежде чем согласиться: в конце концов, последний разговор с Принцем действительно не помогал делу.

— Видел, но не скажу ничего нового. Он показался мне слабовольным.

— Вот потому я и думаю, — кнемон оскалился. Он случайно порезался и тихо проклинал нож. При виде крови почему-то стало дурно. — Что его убили: из мести или ещё зачем-то.

Мне не нравилось, к чему всё шло, хотелось переменить тему:

— Тебе лишь бы убить кого-нибудь.. Димион, послушай. Я всё хотел спросить про твою- привычку.

Димион нахмурился, будто не до конца поняв, но потом ухмыльнулся и сказал:

— Гляди.

И улыбка расползлась шире, обнажив зубы и тёмные прорехи. Секунду я ещё больше жалел о том, куда завел нашу болтовню — и удивился, что не замечал такого прежде.

— Никто почти не присматривается, — объяснял Димион. Легко, как мог только он один. — Это меня уму-разуму учили: сперва я плевал им, тюремщикам, в хари. И Врагу хотел, только духу не хватило... Пришлось переучиваться.

Мы все с Ним виделись: раньше, позже, — неважно. Всех он сковывал одним заклятием бездонного страха. И о Нём Димион вспоминал свободно! Или, может, хотел, чтоб так казалось. Я тоже попытался вспомнить:

— Я много думал о том, что сказать Врагу — от проклятий до... других проклятий. А пожелал подобреть и до конца дней поливать цветы на клумбах Йаванны.

Неожиданно — все засмеялись, даже Кнемон, и Димион довольно произнёс: "Молодец!", чтоб тут же забыть о веселье и вздохнуть:

— То-то ты всегда шутки шутишь. Я уверен, именно такие вещи помогают нам жить. Не будь их, что б от нас осталось?

— Звёздная пыль, — ответил Кнемон, наверное, вспомнив, что он поэт. — Только кому она нужна?

Так продолжалось недолго. При тюремщиках о пропавшем не говорили, боялись поднять голову и про себя молились, чтоб он действительно просто бежал. Страшные истории заставляли кухонных эльфов час от часу вздрагивать, гадая, сколь жестока была расправа, за что, и, главное — долго ли ждать, пока гнев палачей лизнёт и их огненным языком. Приходили вести с первого этажа: начальник сам, говорили, осматривал палаты, приводил псов, товарищей, какого-то людского умника — всё без толку. Потом одному рабу поручили там прибраться, и он нашёл волос — крысиную шерсть. Тогда послали уже за мной.

Когда это случилось, я только очнулся от кошмара. Я видел, как в полумраке ничком лежало разбитое тело — то ли брат Гельмир, то ли Фаэтон. В него впивался когтями ног Он — выше, чем наяву, сгорбившийся Вёль. И в руках, как тряпичные куклы, он держал туши Сигню и Синмьётли с глазами навыкате — и говорил за них, щёлкал безвольными рылами:

— Предатель и убийца! Братоубийца! Хочешь знать, что тут случилось — так смотри!

Вёль бросил в меня обоих братьев: они, летя, будто ожили, вытянули бесконечно длинные лапы — я бросился бежать. Скоро я почувствовал, как земля уходит из-под ног, и в полной черноте ветер несёт меня вниз, к верной гибели, и — я заставил себя открыть глаза.

Долго, не моргая, вековым налётом на меня пялился грязный кухонный пол. Я не хотел опускать веки и снова встречаться с тьмой: после таких снов всегда оставалось мерзкое жгучее чувство, как после удара плети. Лучше б увидеть Волю или вовсе ничего.

Надзирателя кошмары не волновали. Мне было велено подняться — и я поднялся, и спустился с ним к начальницким палатам, прихрамывая. Сперва мне претила мысль о поиске родича, слишком она походила на измену. Потом начальник показал пресловутый волос — и я спросил, встречал ли кто-нибудь крыс на этом этаже. Местные мотали головами и не могли рассказать ничего стоящего. В палатах не встретилось ни одного тайного хода: все сундуки, ковры и другую грубую утварь орки перетащили и перевернули по десять раз. Глядя на усилия тюремщиков, я думал и старался сдержать ухмылку: "Если ты сбежал, Принц, то ты много лучше, чем кажешься". Но блеклое предчувствие спорило, твердя: "Ты ошибаешься. Тут что-то неладно".

Стоило обыскать местный склад. Кому бы в голову взбрело, что, откинув крышку ящика, можно обнаружить в нём такой же ход, как и этажом выше? Его долго готовили — это точно. Пара любопытных невольников застыла рядом. Они глядели на дыру квадратными глазами и шептали: "Раньше этого не было...". Начальник, следивший за каждым моим шагом, скрестил руки на груди.

— И продукты у вас никто раньше не воровал? — спросил я у эльфов.

Они быстро помотали головами и шмыгнули куда-то за стеллажи.

— Поздравляю, теперь будут. Они решили начать смело, сорвали большой куш.

Странно было произносить такие фразы. Они неплохо звучали на грубых и азартных языках, вроде одного людского, но, думая на своём родном, я дивился нелепости слов. Такое недоразумение могло родиться только в подземельях. Я даже не помнил, когда и от кого его услышал, и не ведал, применил ли выражение правильно.

Начальник сгладил всю глубину мысли:

— Не понял.

— Я хотел сказать... Вам лучше прочих известно, сколько на нём мяса.

В ответ прилетел кулак — тяжёлый, искристый, сшибающий с ног. Наверное, этим мне справедливо заметили: "Когда-нибудь дошутишься, идиот". Подниматься я не стал, только посмотрел вверх: начальник провёл тёмным пальцем по горлу. Вот, мол, что ждёт тебя, если не вернёшь краденое. Но я заспорил — неуверенно:

— Что если он уже..?

— Тогда приволоки, что осталось.

Это я мог сделать. Повернувшись к галерее, я составил план по обломкам полупробудившихся идей. Во-первых, нужно непременно достать уголь. За провал грозит расправа, а негласное обещание Кнемону я дал и обязался выполнить. Ждать следовало любую страшную непредвиденность. Затем — найти похищенного принца, если только он не бежал. Выдавать его обратно лишь в том случае, если б крысы обходились с ним хуже, чем орки, или порывались съесть заживо — на это я почти не надеялся и потому решил, как быть после похода. Передать уголь и тряпки, сообщить, что поиск провалился, сдаться в казематы или уповать на милость палачей. Всё-таки лучше мнилось не вытряхивать уступки из совести. Измена даже изменнику — не та охота, которая стоила участия.

Я вдохнул побольше тяжёлого, сырого воздуха подземелий, и отделался от начальника коротким: "Сделаю". И исчез в норах.

Проход этот легко узнавался по отметинам: прежде тут действительно находился тупик. Сперва я вернулся туда, где ломал уголь для Фаэтона, и постарался спрятать поглубже за пазухой. Главное — сделано. Дальше лежал долгий спуск, длину которого не рассчитать ни временем, ни сбивчивым шагом.

На прежде неизведанной глубине я замирал, стоило любой ничтожной капле разбиться о камень. Ведь где-то мог бродить Вёль. Казалось, он знал и чуял чужаков без звука, наблюдал сквозь стены — и видел, что теперь избавиться от одного крысолова проще некуда. Но я не повстречал ни его, ни что-то живое. И долго, почти вечность, не встречал.

Точь в точь как во сне, земля под ногой резко исчезла. Я тщательно ощупал край и откос — оказалось, по нему рассыпались выступы. Множество ступенек для маленьких лап, что вознамерятся карабкаться вверх. Вытянув ногу, я задел дно только кончиком пальца, и с усилием спустился. На пути встретилось ещё несколько таких препятствий, и привели они в новый лабиринт: иной, старый и затёртый до гладких полов и стен — снизу, по крайней мере. Тут и начинались настоящие крысиные хоромы. Я мог слышать, как их обитатели расхаживают — дальше, ближе, и гадал, различит ли кто-нибудь незваного гостя.

Незамеченным я повидал несколько мест: какие-то каморки с ямами и целую анфиладу. Это прошла местная тюрьма и началось что-то вроде дворца, заваленного всякой всячиной, которую крысы успели натащить сюда за сотни лет: поделки из кузниц, сокровища из Вражьих кладовых, орочьи безделушки из казарм. Фонарик в чёрной клетке — такой, какой я бы не утащил в руке. И ни одного ножа. У арки, ведущей в следующий похожий зал, стояли и скучали стражи. Я взялся искать тайные ходы с семью отметинами: и один нашёл, в самой дальней и позабытой каморке в глубине тюремного лабиринта. Насколько я мог рассудить, он тянулся за всем дворцом, и каждую комнату показывал из одной или двух скважин — на той стороне наверняка глаз какой-нибудь статуи. Так мне представлялось. Дойдя до места, которое стоило бы назвать тронным залом, я замер и услышал такую историю, какую не следовало бы слышать никому.

На валу из дорогих тряпок расселся король крыс. С широким браслетом вместо короны, с длинной мордой и глуповатыми глазками. Одной лапой он постукивал по тонкой и ветхой книжке, а другой зачем-то мазал зубы в чёрный. Перед ним встал Вёль — эту спину, этот ужас, это дыхание я узнал в одно мгновение и невольно съёжился. Раны заныли.

— Думаешь, ей понравится?

Король бросил дело и грязной лапой достал какое-то стекло, чтоб в него посмотреться. Вёль будто чувствовал неладное, но отвечал учтиво:

— Смею думать, вы ошибаетесь. Во-первых, в том, что это “она”, а не, положим, “он”.

— Что за вздор! — король взвизгнул и бросил стекло на пол. — Я знаю, как её зовут. Анероз — это женское имя, про это даже в их книжках написано. Читай!

Он открыл книжку, выдернул одну из страниц и сунул Вёлю. Тот поправил короля, как поправляют ребёнка:

— Это же сказка про дроздов. Вам её принесли невесть откуда. Много ли общего она имеет с эльфами?

— Ха! Вот ты и попался! — король запихнул страницу обратно и достал другую, наверное, с картинкой. — Нашей науке давно известно, что дрозды — это племя эльфов. Посмотри, они же выглядят одинаково!

— Художник нарисовал себе подобных существ. Полагаю, он, как и вы теперь, мыслил подобиями.

Королю эти слова не понравились, пускай даже, или скорее оттого, что он не понял их значения.

— Всё, кончай нести чепуху и спорить со мной! Мы оба знаем, что я умнее. К тому же, я всё ещё зол на тебя. Бросить сражение из-за царапины! Какой позор! Ты понимаешь, что навлекаешь на нас, оставляя крысолова в живых?

— Он добился моей крови. Я скажу откровенно, если вы позволите, ваше величество, — Вёль помолчал, видимо, дожидаясь воли короля. — Способный противник заслуживает уважения. Я не помышлял щадить его, и, может статься, после следующей нашей встречи вы останетесь довольны. Или — нет. Не все распоряжения судеб мне открыты.

— Чушь! Это тебе не развлечение. Мои подданные ждут, когда ты с ним расправишься, чтоб снова покинуть норы — так что убирайся и принеси мне голову крысолова, а до тех пор не показывайся мне на глаза. Прочь, Вёльфлин!

— Я поступлю так, как велит уговор. Больше меня ничего не интересует.

Вёль покинул зал — я не знал, куда он исчез, и надеялся не узнать. Вдруг мне в голову пришёл вопрос: Сигню и Синмьётли остались лежать в пещере, или их кто-нибудь присвоил? Может, съел? Я бы так сделал — что угодно, только бы не отдаваться тревоге и ужасу. Король ещё бормотал какие-то слова, из которых я сложил: "Плевать я хотел на твои кровавые уговоры". Потом он поднялся с ложа, и, пройдясь туда-сюда, потребовал ангбандскую розу. Тут я встрепенулся: двое стражей ушли и вернулись — с Принцем!

— Так, прелесть, что вы надумали? — спросил король, сделавшись мягче летнего пуха на Воле.

— Я думал столько, сколько времени вы отвели на рассуждения. И, при всей признательности, не могу согласиться... Понимаете, — Анероз замялся. Я не понимал, о чём они говорили, ровно до этой секунды. — Во-первых, как бы удивительно это ни было, я всё-таки мужчина.

— Правда? Как странно, все разведчики доносили мне, что вы женщина.

— Во-вторых, я эльф, и, сколь крепка ни была наша... Дружба, в наш союз я, простите, нисколько верю.

— А в ту мерзость ты, значит, веришь!

Прежний гнев вернулся к королю. Я не знал, что случится дальше, чего от них ждать: их фарс превосходил любую невероятную историю в подземельях. Но на всякий случай я искал выход или к ним, или в ближайший зал, и нащупал нишу — наверное, от колонны, и щели от проёма. При должном усилили я мог сдвинуть каменную дверь, и прильнул к ней.

— Если бы вы знали..! Я не выбирал себе хозяев, — голос Анероза почти ломался. — Прошу, давайте останемся...

— В дураках? Нет, Анероз, раз уж ты так меня ненавидишь-

Больше я не выдержал и толкнул створу, что есть силы — она поддалась и заскрипела по камню. Легче, чем мне думалось. Толкнув её второй раз, я открыл путь в тронный зал, выпрыгнул и схватил Принца за руку:

— На этом, позвольте, я его заберу.

Король, не думая ни мгновения, в бешенстве кинулся драться — но Принц встал передо мной, и чёрные зубы впились ему в ногу. Я поспешил скинуть крысиного владыку и утянул Анероза в тайный ход. Украшения на нём громко звенели, пока он бил туфлями по камням и еле поспевал за мной. За нашими спинами горе-любовник кричал: "Стража! Вёль! Будь он проклят, разыщите его и скажите, чтоб искал обоих!", и я уже ждал, что придётся продираться сквозь легионы крыс. Будто бы их интрига сама взбунтовалась против свидетеля.

— Эй, принц, — я позвал, задыхаясь на бегу. — У тебя есть что-то острое?

Принц вынул из волос заколку и протянул мне:

— Подойдёт?

Заколка походила на тонкий меч, чуть длиннее зубочистки. Такие вещи, наверное, нравились орочьим женщинам.

— Пойдёт.

В тюремном лабиринте нас ждала лавина королевских стражей: они набрасывались на нас, и я пытался откинуть то одного, то другого, пока третий повисал на подоле платья Анероза. Через четвёртого мы почти перескакивали, и сильный рывок норовил утянуть меня вниз: это Принц оступался. "Только не падай, — Молился я. — Только не падай, я ведь тебя не унесу". Я боялся лестниц: даже оторвавшись от погони, мы долго помогали друг другу забраться, торопились и думали, что вот-вот чья-нибудь рука соскользнёт. На каждой развилке нас ждала западня: из одного поворота могла высыпаться ещё дюжина крыс, будто одержимая общим зовом, за другим — сверкали когти и глаза самого страшного обитателя подземелий. Тогда-то я пожалел, что не придумал, как Анероза всё-таки спасать.

Три вечности спустя — столько наверняка продлились бега — мы смогли так заплутать, что потеряли и преследователей, и понимание того, куда отступать теперь. Я тянул Принца дальше непонятно куда и чувствовал, что он уже едва сам переставлял ноги. То ли настолько он слаб, то ли укус от крысиного короля оказался страшен. Стало тише, смутно запахло кухнями. Свод понизился, и в конце тоннеля порода из чёрной стала знакомо-оранжевой.

Когда мы совсем выбрались на свет и знакомые склады, Анероз задрожал и не смог подняться. Я осмотрел чернеющие следы зубов и понял: дело действительно плохо, и, взвалив его мягкую руку на плечо, потащил к Бруйтвиру.

Весь второй этаж застыл, увидев мнимого покойника. Спустя секунду молчания эльфы зашептались, а я, не обращая на них внимания, уложил Принца рядом с проклятым сервизом. Бруйтвир смотрел на беднягу, покрывшегося потом, привычно недоверчиво.

— Гляди, — я показал ему рану. — Что нам с этим делать?

— Не трогай, — отрезал Бруйтвир, оживившись. — Не хватало ещё и тебе попробовать эту отраву.

— Отраву?

— Конечно. Как вчера помню — давняя вещь, раньше все крысы мазали этим зубы. На них яд не действовал, но слишком много укусов могли свалить здоровую кошку. Я говорю о тысяче.

Стало не по себе. Я взглянул на Принца — белого, как кость, глотающего воздух.

— И как скоро он...

— Если ты действительно хочешь спасти эту трижды никому не нужную жизнь — способ есть. По крайней мере одно противоядие мне известно, его может сделать только дух выгребных ям. Он живёт на самом дне самой глубокой выгребной ямы, и в обмен на чистое страдание раздаёт целебные капли. Однажды я к нему обращался...

— Понятно. Позаботься о нём, всё равно ты ничем полезным не занят.

Я вскочил и больше не слушал россказни полировщика, и забежал дальше на кухни, уклоняясь от расспросов, захватив пустую склянку. Кнемону я бросил уголь и не увидел, поймал он подарок или нет. Только Димион повстречался со мной взглядом. То ли он провожал, то ли спрашивал: "Правильно ли ты поступаешь?". Наверное, правильно — я не мог допустить, чтоб ещё одна жизнь по моей вине отправилась к Пророку. Только этим рвением все последующие часы я хранил рассудок. Только оно билось вернее сердца.

Объявление

Я редко видел смертных. До поры — почти не видел. Говорят, из-за них мы и проиграли сражение. Но я не могу сказать, так это или нет: пока они друг друга предавали, а Хурин Талион махал топором и считал дни, я уже висел на дыбе и дожидался балрогов.

Такие-то воспоминания проснулись при виде выгребных ям: места немыслимо грязнее и отвратнее верхней кухни, ниже известных мне залов.

Только я зашёл дальше порога, как понял, что стою на выступе скалы, а сама яма далеко внизу. Что она вся странного гнилого цвета, и в ней зияют три чёрных глазницы, три дыры разных размеров. И в одной из них, самой глубокой, самой тёмной, должен покоиться дух. Что к выступу приделана лесенка, которой давно никто не пользовался, хлипкая и позеленевшая. И это не единственный выступ: кругом по бесконечно высоким стенам ямы их выскакивали десятки, словно наросты на теле. Пока не закружилась голова, надо было спускаться.

Склизкая лесенка норовила подвести и скинуть прямо в грязь. Вот чего ещё не хватало. Аккуратно я спустился и коснулся стопой поверхности. Нога по щиколотку провалилась в прохладное протухшее болото. За ней спустилась и вторая, кратно нерешительнее.

С жарким воздухом склада и кухни можно было считаться, но яма смердела по-новому жестоко, в десять раз худшим, сопревшим и тлеющим, больным. Наверняка здесь скопилось столько ядовитых паров, что они загорелись бы от одной искры.

Местами помои и строительные отходы собирались в курганы. На их вершинах топорщились вещи различимые, брошенные недавно, но где-то время и разложение перемололи мусор до неузнаваемого фарша.

У самой широкой пропасти опирался на лопату человек: сутулый, худощавый и ощетинившийся. Я бы принял его за сородича, не будь его дух так открыт и так лишён цели. Так молод и стар одновременно — этим существам суждено было стареть раньше и неизбежнее даже в подземелье, где разница между народами становилась ничтожнее их положения. Это пугало. Я подошёл к нему по помойному болоту и спросил, чем он занят. Человек ответил, растягивая слова, точно он не в полной мере пребывал в этой действительности:

— Работа-ю. Я кормлю, ну, духа. Когда время... Ну, придёт.

— Вот дела. Хорошая работёнка.

— Ты шутишь, раб? — Смертный перемялся с ноги на ногу.

— Нет, почему? Всякий труд заслуживает уважения.

— Мне за всю жизнь, ну, никто такого... не сказал. Ты-ы ищё кто?

— Я ищу, — Я заволновался и хотя бы взглядом попытался зацепить какой-нибудь наполовину надёжный спуск к яме. Всё, что попадалось, не годилось никуда. — Ищу духа выгребных ям. Он, говорят, раздаёт целебные капли, а у меня товарищ болен... Не знаешь, как к нему спуститься?

— Берёшь и прыга-ешь. Во-он туда, — Он указал на дыру, возле которой стоял.

— А как выбраться обратно?

— Как и забирался.

— А как-нибудь по-другому можно?

Человек долго глядел на меня желтоватыми глазами и пытался оценить, насколько я серьёзен. Потом он проковылял дальше и дёрнул за толстый канат — что-то вверху задребезжало, и с него разлетелся вековой налёт. Смертный не сказал ничего и скрылся за курганом, чтоб привести в действие старый, скрипучий механизм: канат вздрогнул и неохотно вытянул наверх платформу. Я ступил на неё, опасаясь, что доски давно сгнили — но они оказались твёрже камня. И схватился за верёвки, её перевязывающие. Человек вернулся и ещё раз рассмотрел меня.

— Ты не ёрзай, щас спущу, — он зачем-то постучал по верёвкам. — Раньше-э тут было, ну, что-то вроде колодца. Для узников, ну... Потом для трупов. А потом там, ну, дух поселился. Ему там нравится.

— Хоть кому-то здесь нравится. Тогда я дёрну за канат, как время придёт подниматься?

Смертный кивнул и развернулся, и я сказал ему вслед:

— Спасибо, добрый человек.

— Да ладно...работа.

Платформа опускалась. Я постукивал пальцем по верёвке, глядел то вниз, то вверх и гадал, как же долго ещё ждать дна. Блестящий диск поверхности уменьшался, казалось мне, слишком медленно. Он стал не больше глаза Сигню в темноте — и даже тогда конструкция не остановила ход. А на кухнях в эти минуты лежал принц, возможно, готовый прощаться с телом. Простится ли? — я не мог сказать ни "да", ни "нет", и неясно на что надеялся. Диск уменьшился до блика в глазу.

В яме нечем дышать.Там так загустели смерть и разложение, что моё нутро против меня же взбунтовалось. Рассыпались мысли, отяжелела голова, перед глазами заплавали кровавые видения. Глотнув воздуха, я давился кашлем, чувствуя, будто в лёгкие проливается грязь, и страдал так, пока не достиг дна, которое расцвело красной и полной клыков пастью, растворилось, захлопнулось.

Вместе с последним лучом света этот болезненный бред покинул мой разум. Больше не видал я ни верха, ни содержимого зловонной бездны. Здесь, под слоями миазмов, навсегда застыла древняя, дозвёздная, холодная ночь. Я спустился, обнимая платформу, и понял, что по колено обнят ещё одним болотом, до дрожи вязким. Какой-то рассудок проснулся, и я позвал, не зная, правильно ли обращаюсь к нему:

— Господин Дух Выгребных ям!

Ничего. Я позвал второй раз — и снова не услышал отклика. Тогда я усомнился и в словах, и в том, что здесь кто-то обитает, и проклял имена, какие знал — и позвал третий раз. Топь колыхнулась. Внутренность страшного колодца зарычала. Передо мной из неощутимой глубины образовалось создание, наверно, лишённое собственной формы, или покрытое сорными струпьями до неузнаваемости плотно. Оно распахнуло глаза — сколько именно глаз, я не мог сосчитать, потому что терялся и сбивался со счёта. Глаза засветились бледно, жёлто.

— Здравствуйте, — я попытался ему поклониться.

— Зачем ты пришёл? — спросил Дух, и голос его отозвался в каждой соринке ямы, в каждой капле и каждом клочке земли.

— За вашими целебными каплями. Понимаете, Господин Дух, мой товарищ очень болен, и только вы бы могли его излечить.

— Могу. Но за них нужно платить — чистым страданием.

Чистое страдание. В это мгновение цена выглядела ничтожной: чистого страдания в подземельях было столько же, сколько камней.

— Мне нужны слёзы, — Дух разинул длинную пасть и вытянул язык: сухой, похожий на змеиное жало.

И я застыл. Только теперь я понял, как трудно, оказывается — заплакать. Ни разу за годы заточения я не позволил себе такой слабости. Ни слезы не уронил, будто их вовсе не было, будто ни о чём и ни о ком глубоко и искренне не горевал. Ни о родовом проклятии, ни о несчастном брате, о позорном провале в войне, ни о соратниках, ни о боли, ни о шахтёрской каббале и издевательствах тюремщиков, ни о Воле — светлой и летней в каждом мучительно живом и недолгом сне, ни о чём. Ни о Ней — с которой едва ли встречусь, которая едва ли узнает всё, что осталось от наших обещаний.

Если бы я только на миг понял, как ужасны и черны остатки жизни, то не нашёл бы сил идти дальше. Но я заставил себя понять, и мысленно написал в приговоре: “Ведь всему виной она одна, обманчивая — надежда”.

— Нет, — возразил Дух. — Обманываешь ты только сам себя. А надеждой живёшь: всегда, как бы ты ни старался от неё отрекаться.

Он был прав. И оттого, как точно он был прав, как ясно он видел мои помыслы, что-то действительно разорвалось. Словно душу мою достали и вывернули наизнанку, и оставили её нутро у всех на виду, и повесили, как флаг — под плети ветра и жгучего холода. Тогда только я понял, как далеки, как несбыточны стали все стремления. Как трудно продолжать верить, что я кого-то спасу, что я выберусь из подземелий, что не буду всякий раз терпеть удары и голод и измождение и смерть — ненужную, глупую смерть с одним виновником. Как противно стоять по колено в слизи, дышать ею и ждать возвращения на свет равно и неизменно мерзкий.

— Что мне делать..? Что мне делать? Я устал, я больше ничего, ничего не хочу… Я не могу ничего! Не могу и не добьюсь…

Наверное – случилось. Какие-то слёзы упали ему на язык. Дух снова зарычал, распробовал плату, как пробуют золото на фальшь, и довольно произнёс:

— Действительно, замечательно чистые слёзы. Выдержанная боль и скрытое отчаяние — прекрасны. Я доволен, забирай награду.

С языка что-то закапало: дрожащими руками я достал кухонную склянку и набрал в неё этой жидкости, закрыл поплотнее и несколько раз собирался с силами, прежде чем сделать хоть шаг назад и выдавить:

— Прощайте... Господин Дух...

Дух закрыл глаза, а, я уже на платформе, дёрнул за верёвки, за канат — он затрясся. И потянул обратно наверх. Подъем казался быстрее спуска, хотя тайно я желал, чтоб он занял вечность: чтоб я мог один, в темноте, собрать прежнюю волю по осколкам. Вместо того я повстречался с человеком, не зная, как теперь себя вести. Кем и чем быть.

— Тебя как звать? — Спросил я, ступив на землю. Ноги едва слушались.

— Э, зачем?

— Чтоб знать, кому я обязан.

Человек почесал затылок и назвал имя: "Азлагор".

— Ну, спасибо ещё раз, Азлагор. Прощай.

Я кинулся прочь из этих мест и влетел на кухни, и добежал, норовя удариться о стол или о работника, до Бруйтвира с Принцем. Принц Анероз ещё дышал: беспорядочно и болезненно, без сил мотал головой и будто старался произнести какие-то слова, но не находил ни тени способности.

— Ну что, достал? — Спросил Бруйтвир и не стал ждать ответа. — Теперь надо, чтоб он всё выпил, и поскорее.

Немедля я вынул целебные капли, схватил Анероза и заставил их все проглотить. Пока он дрожал у меня на руках, я повторял почти вслух, как одержимый: "Только бы сработало, только бы сработало! Если не сработает, я всех здесь придушу...". Мы с Бруйтвиром ждали. Принц закашлялся, но скоро смог вздохнуть ровно. Вздрогнул, но больше не бился из стороны в сторону. Открыл глаза — и уставился на кухонный потолок с истинным недоумением. Хотел ли он оказаться не здесь, а Там? Наверное, не хотел — если его душа, на первый взгляд невесомая, отчаянно цеплялась за тело. Тут же он опустил веки и медленно, спокойно уснул, и я оставил его лежать и перебрался ближе к Бруйтвиру, чтоб переговорить с ним:

— Не думал, что тут бывают добрые духи.

— Если назвать его добрым, — усмехнулся полировщик. — По тебе он, вижу, здорово прошёлся. Он и меня тогда не пощадил. А я искал капли, представь только, для ящерицы! Они же любую тварь вылечат. Ящерица жила тут, на кухнях — за одной из печей, хорошая и покладистая. Не воровала того, что нельзя, и из трапезных таскала кости. Я её учил всякой мудрости, какая ящерицам интересна, и она — слушала... Блестела глазами. Другие говорили: "Что ты её не съешь?", и я отвечал: "Да как можно, это же мой друг!", и её не трогали. Помню, забиралась она ко мне под рубашку и дремала, пока я работал... потом — она пропала, и я долго не мог взять в толк, почему. Вернулась она уже раненой — должно статься, после драки с крысой, и была сама не своя. Я долго искал противоядие: перепробовал, что мог, переготовил все известные микстуры, но лучше ей не стало.

Однажды — настал час готовить пой-лейт. Мне поручили выносить негодную пищу, а я, не разбирая, куда иду, оступился и упал в выгребную яму — на самое дно. Там-то мы с духом и повстречались, заговорили — и я стою, плачу, спрашиваю: "Что делать? Единственного друга теряю, ничего ему не поможет, как теперь быть?". Он и отдал мне несколько капель — ровнёхонько, чтобы ей хватило... Она, правда, потом недолго жила: трудно быть с тем, что стареет.

Сперва я изумился. Никогда бы не догадался, что у Бруйтвира в друзьях водилась ящерица. Но, рассудив, я понял, почему её он предпочёл любому иному спутнику: она слушала и не перечила ему, сказочнику. Из тех историй, что я от него услышал, эта одна осталась самой правдивой и простой. Тёплой и грустной. Ко мне он не поворачивался и оттирал графин, изредка вытягивая шею, чтоб присмотреться к принцу. Принц дремал — до зависти спокойно.

— Иди-ка ты лучше... стряхни с себя грязь, — пробормотал полировщик.

— Это ничего. Высохнет — отвалится...

Я поднялся и проковылял подальше, думая остаться наедине и поразмыслить, как вдруг — чьи-то руки толкнули меня в ближний чан с водой.

— Ты что, дурак?! — я воскликнул и проморгался: над чаном стоял подбоченившийся и прекрасно уверенный Кнемон.

Эльф, который собирался здесь мыть посуду, обругал нас обоих и ушёл. Поэт его и не заметил, зато прикрикнул:

— Это ты дурак, к тебе и на лигу не подойдёшь! Смердишь похуже орка. Полировщик! Иди оттирай его, чтоб блестел, как твои подносы!

— Тихо! — я ответил, не спеша вылезать из воды. Через мгновение я сам опомнился и понизил голос. — Там больной спит...

Димион был тут как тут. Он бросил в меня каким-то свёртком:

— Тут и половая тряпка сгодится, хуже не будет. Только не забудь её потом сжечь.

Я кивнул и принялся оттирать всё, что принёс с собою из выгребных ям.

— Сам-то живой? — Димион ступил ближе.

— Бывал мертвее.

— Интересно, для чего они решили есть нашего Принца… Не в отместку ли. Боюсь, нехорошо кончится, — он плюнул.

Кнемон собрался уходить, но я его окликнул:

— Лирик, уголь-то поймал?

— Поймал, — Кнемон остановился, вынул из кармана уголёк и приставил к глазу. Ладонь у него вся была чёрная. — Как выкрою время — сяду, напишу такое... Моргот побелеет!

Друзья разошлись, я отмылся, сменил воду, нашёл того эльфа и извинился за конфуз. Тряпку, только она высохла, я по совету Димиона бросил в топку. Хотелось так разделаться и со своим нарядом — но больше у меня ничего не было — кроме времени и одиночества.

Когда Анероз очнулся, я поспешил к нему и справился, всё ли в порядке. Он протирал глаза и силился понять, что забыл на кухнях, отчего на нём порвано платье, растрёпаны волосы и куда делась заколка. Отчего он ещё жив, и явь так неприятна. Я предложил ему глотнуть воды с бруйтвиром — и Принц согласился.

— Я одного не понимаю, — пробормотал он. — Зачем ты меня спас?

— А ты бы хотел, чтоб я тебя прикончил? — за один этот вопрос мне и впрямь захотелось расправиться с ним. Чтоб не встречать этого белого, красивого и беспомощного полупризрака, не знающего, чего стоило его избавление.

— Просто понимаешь, — Анероз вцепился мне в руки, точно готовясь зарыдать. — Мне сказали: когда другие узнают, что со мной сделали, меня не примут обратно, ни здесь, ни там... Я никому, никому не был нужен!

Несчастный уткнулся мне в грудь, плечи у него затряслись: он плакал и не желал прекращать. Ему это давалось много легче.

— Эх, ты...

— Может, — еле слышно произнёс он. — Может, я чего-то да стою...

— Конечно, стоишь.

Он обнял меня крепче и рыдал, пока не выбился из сил и не пожаловался на больную голову. Тогда же Анероз поведал, что раньше какое-то время общался с крысиным королём. Что разговоры у них, пускай короткие и тайные, всегда проходили прекрасно, и недавно, как только начались беспорядки из-за крысолова, они договорились о побеге — через новый проход на первом этаже Оставшись один, принц заколкой взломал замок на палатной двери и улизнул, и повстречался с королём, надеясь на долгую дружбу. Только король стал требовать вещей странных и противоестественных — и посадил Анероза под стражу, и ждал, пока тот не согласится. Потом вмешался я...

— Дурак твой король, — теперь уже у меня болела голова от их нелепой и злой драмы.

— Мне кажется, — вздыхал Анероз. — Что он хотел убить не тебя, а меня. Вот так... Будь моя воля, я бы снял с себя и жемчуг, и платье, оделся бы в рубище и работал, как все. Я не хочу никуда возвращаться — но волю-то я продал.

Я долго думал, что ему ответить, как поддержать. Принц не походил на предателя, на того, кто заслуживал такого презрения, какое я испытал, впервые взглянув на него. Так сказать ли ему правду — или утешить непонятной надеждой?

— Это можно устроить, — я начал, но не закончил. Меня перебил возглас, раздавшийся со складов.

Кухонные эльфы побросали дела и столпились, кто мог, около стены, и я пробился сквозь их гущу, желая понять, в чём дело. У норы лежала глиняная табличка с какими-то буквами, похожими на наши. Подняв её, я прочёл:

"За бесчисленные и безжалостные преступления против нашего народа МЫ ОБЪЯВЛЯЕМ ВАМ ВОЙНУ!"

Суд

Крысы объявили войну!

Обыкновенно сплочённые хотя бы изнурительной нервозностью труда, работники кухонь теперь перекались. Кто-то спрашивал: "Что теперь делать? Что это значит?", другой презрительно бросал: "Да что изменится?", третий не находил слов, четвёртый топтался на месте и бормотал, что объявлять войну надо было не нам, а тюремщикам. Пятый предлагал и вовсе договориться с крысами на мятеж. В самом деле, кому сдались эти кухни? Кнемон метался повсюду и, хватая товарищей за локти, скандировал:

— Нам объявляют войну! Значит, мы должны сражаться! К Бауглиру охрану — мы сами за себя постоим!

Ему отвечали и недоумением, и согласием, и злым: "Ты совсем спятил? Сам иди убивайся!". Кнемон не понимал никакой осторожности. Он толкнул одного эльда, который обругал его призывы, и эльда решился поколотить его. Тогда я бросил табличку и встал между ними, пока толпа вокруг наперебой требовала чего-то — наверное, прекратить, но никто не понимал, что именно следует прекращать.

— Довольно! — воскликнул я, не выдержав. Кнемона пришлось схватить за волосы, и он стерпел это только из дружбы. — Мы всё-таки один народ, не нам драться над объявлением войны! Или тут так принято?

— Нет, — покачал головой Димион. Он всё время спора не размыкал дрожащих губ, колотил стену пальцами и обводил собрание зрачками. — Раньше такого никогда не случалось. Ни сто лет назад, ни когда-то ещё.

— Мы знатно их довели. Или, вернее, одного из них...

Тут я осёкся. Никто, к счастью, не понял меня до конца. Народ кухонь волновало другое: руководство к действию. Не безумное и не чересчур пассивное, предложенное смело, убедительно. Прежде для публики приходилось выдумывать только чушь или полуправду — и то не ради нескольких десятков душ, а, может, только двух или трёх. Оттого, даже зная, как лучше быть, я растерялся и долго подбирал слова для плана. С каждым новым будто удавка затягивалась на шее:

— Впрочем, теперь нужно делать, а не болтать. Уверен, что это вовсе не шутка, не вполне пустая угроза. И предлагаю следующее... Мы не знаем, как, когда и откуда они нанесут предполагаемый удар. Вы, в общем-то, от крыс уже оборонялись: залили их норы раствором, ставили ловушки — ещё вполне действенные. Предлагаю сделать то же, приготовить ещё клея и держать его под рукой... И выставить у складов часовых. Может, двух — больше будет подозрительно. Я не знаю, выдали ли это объявление ребятам с первого этажа — но и им нужно приготовиться.

Кнемон вырвался. Он взъерошил себе и без того растрёпанную гриву и спросил так, будто верил, что вопрос очень каверзный:

— Как они это сделают? За ними же следят посекундно!

— Я ими займусь. А в вас поверю. Но — и это ещё не всё. Не знаю, можно ли договориться с крысами о мире, но подумаю над этим. Ещё предлагали мятеж. Мы можем устроить...

Все переглянулись. Это страшное слово услышали сами стены темницы: зловещее и вездесущее в них запротестовало. Поднялось холодом с пола и сцепило запястья и лодыжки. Один за другим кухонные эльфы отступали и отказывались. Тот, что предложил идею, отрёкся от неё, точно загипнотизированный. Я продолжил, чтоб хоть чем-то разбить общий ужас:

— Можем, но на что мы будем рассчитывать? На общий побег?

Вспомнился Смертельный Перешеек, Фаэтон у пропасти. Чего стоило доставить туда рабов из кухонь и найти с ними путь на Волю? Запастись всем, что горит, и медленно прокладывать путь в темноте? Стоило пробраться по теперь враждебному лабиринту, столкнуться с стражей в рудниках, долго искать дорогу, пытаться скинуть путы с братьев-шахтёров и ждать, пока они преодолеют оцепенение. Тогда же подоспеют ещё тюремщики, будут бить тревогу, вся крепость ополчится против бунтовщиков. Вся крепость! Это демоны и драконы, волки и кошки, солдаты и надзиратели.

Пятьсот лучших гвардейцев — полных сил, хорошо вооружённых и распалённых гневом — не выбрались бы. Они и не выбрались. Я знал.

Димион подошёл ближе и обратился к товарищам:

— Нет, затея глупая. Я за оборону.

— Но я знаю, куда идти... — до сих пор не хотелось оставлять мысли об общем побеге.

— Понимаешь, я бы согласился. Но при условии, что выведу за собой всех узников подземелья и не потеряю больше десятка жизней.

Димион требовал до слёз смешного с самым серьёзным видом, с скрещенными на груди руками. Непонятно, верил он сам в эту сказку или не верил — но лгать ему я не стал:

— Да ведь это невозможно. Ещё скажи, что мы кухонными ножами должны порезать Врага на куски!

— Ты пробыл здесь слишком мало, раз говоришь такое, — он явно разочаровался. — Даже Кнемон — и тот понимает, что хуже ничего быть не может. А он твоих богов в лицо видел!

Димион поднял руку и проголосовал: "За оборону!", и кухонные эльфы, уважавшие его, осмелели и тоже подняли руки. Согласных нашлось много. Кнемон голосовать не стал, но больше ни с кем не спорил. Наверное, теперь он думал: "Вот увидите, я окажусь прав!".

Кое-как все вернулись к работам и о подготовке справлялись жестами, скрытными движениями в суматохе. Передавали мусор для раствора, мы с Димионом доливали туда клей. Димион приговаривал: "Братьям твоим достанется жидкая похлёбка..." и перемешивал плевки с ругательствами. Когда показались тюремщики, он почувствовал это первым, пихнул меня подальше и указал на склады. Пришлось поскорее там укрыться, пока не приметили. Для начальника и всей стражи крысолов ещё пропадал в поисках Принца. Пусть пропадал бы дальше.

"Точно, Принц!" — я чуть не схватился за голову, но заметил, что и он притаился рядом и удивлённо рассматривал тараканов, которые копошились в продовольственном валу. Должно быть, успел подкрасться и послушать наши речовки. Принц не решался ничего сделать или сказать, пока я не спросил шёпотом, как он себя чувствует.

— Не знаю, — вздыхал Анероз и прятал глаза. — Я всё слышал... И подумал, может, если я сдамся королю, он согласится на мир? Может, я смогу его убедить?

"Жаль, что Дух Выгребных Ям не дал больше капель — голову твою полечить" — так сперва хотелось ответить.

— Он тебя на тот свет хотел отправить. За очень разумные слова.

Принц стыдливо кивнул. Тут он вздрогнул. Ему в волосы забрался таракан, запутался, а я достал букашку и съел.

— Вот что, приятель...

Услышав, что его назвали "приятелем", Принц по-детски зарделся. Секунду на него можно было смотреть без боли.

— ...У тебя ещё есть время подумать о том, куда податься. Вернуться, или "умереть" — пострижём тебя, окунём в сажу, никто и не поймёт... А сейчас неплохо бы заняться делом.

Я показал Анерозу тайник с клетками. Мы его скоро опустошили и расставили ловушки по норам и складу. Обнажилось дно тайника. Там лежал непонятный предмет. Принц поднял его, вертел, рассматривал, и в замешательстве передал мне.

Нашим кладом оказалась кость неясно какого существа. Тонкая и полая, с просверленными дырочками. Чья-то старая потерянная флейта. На ней ещё не стёрся тонкий узор из спиралей, точек и неизвестных мне знаков. Мастер, который уместил их на поверхность инструмента, был непременно терпелив и искусен. Едва ли он происходил из эльдар: наш народ не делал костяные дудки и не украшал их нерешаемыми загадками.

— Какая диковинка... Чья она? — Анероз спрашивал тихо и задумчиво.

— Не знаю. Покажу ребятам, вдруг найдётся хозяин.

Меня позвали — повидаться с Димионом и услышать важные новости. Значит, надзиратели ушли. Я ещё раз попросил Анероза:

— Подумай, всё-таки, о своей судьбе. И если тюремщики решат проверить склад — прячься у Бруйтвира. У полировщика, за грудой серебряной посуды. Он никому не интересен, но вы, думаю, подружитесь.

Анероз согласился.

Димион ждал около спуска на первый этаж и подбрасывал однозубую вилку. Вилка крутилась в воздухе и послушно ложилась обратно в ладонь, как высоко бы её ни бросали. Друг казался невыносимо озабоченным, пока не обратился ко мне и не прикинулся бодрым:

— Вот что, нам раствора хватит только на один этаж. Первый мы не запечатаем. Нужно больше клея, а брать сверх того, что мы уже своровали — подозрительно, голов не сносим. Новый мы быстро не сварим, хотя и займёмся, точно займёмся..

— Значит, я просто спущусь караулить один. Всё равно много крыс туда не сунется — они знают, что там полно орков, эти враги злее нас.

Так я хотел успокоить Димиона, но он только нахмурился:

— Один? Хотел бы я с тобой кого-нибудь послать, да рук не будет...

Пристально осмотрев меня с ног до головы — он замер. И широко раскрыв глаза уставился на флейту. Точно луч солнца согрел его лицо, и оно засияло, озарённое.

— Эй, откуда ты её достал?

— Под клетками лежала. Твоя?

Он взял флейту бережно, полный радостной гордости, и говорил уже с таким трепетом, какого я от него раньше не слыхал:

— Моя! Спасибо... Я уже думал, она с концами пропала. Волчья кость!

— Маленький был волк...

— Волчонок, прямо как я тогда.

Мы уселись на краю около лестницы: Димион любовался инструментом, меня одолевало любопытство. Подозрения в том, что товарищ мой всё-таки не эльда, хотя знал наш язык и носил имя на наречии Серых Эльфов, трепетали и раньше. Я спросил:

— Друже, я ведь почти ничего про тебя не знаю. Расскажи, откуда ты?

— Племя Кульдвилай тебе ни о чём не говорит? — Димион помолчал и усмехнулся, не получив ответа. — Ни о чём. Мои предки плевать хотели на богов, далёкие острова и опасные походы. Нам было хорошо здесь. До поры... Ну, а о том как сделалось племя, есть другая история — долгая, её я сейчас не успею рассказать даже очень, очень коротко.

— Признаться, впервые тебя увидев, я подумал, что ты из Высоких Эльфов.

— Ха! А мне говорили, вы умеете определять своих по свету в глазах! Нет, я не эльда. Просто я тут давно, — товарищ мой потянулся и постучал флейтой по затылку. В этом жесте сохранилась тень малопонятной привычки. Димион вообще изменился, будто кроме вечного заключённого в нём проснулся новый и свежий дух, для которого ещё существовал лес и звёзды. — Я помню, когда здесь ничего не было, а над нашими головами не громоздились эти три пика. Потом сюда стали стаскивать твоих родичей. Тарлай, мы их называли — дылды. Я быстро понял, что они знают немало, и всякому у них научился. Узнал их язык, письмо, богов. Наверное, я не учёней самого тёмного из твоего племени, но и они не больно много знают про Средиземье.

Да, он стал совсем другим. С трудом верилось, будто благородный и высокий Димион и ногой не ступал на Западный берег. Димион ли он на самом деле?

— Как же твоё имя?

— Имя? Это не имя, это кличка. Уже не вспомню, когда и от кого её получил, но этот кто-то хотел обозвать меня "тёмным". А настоящее имя у меня слишком длинное и трудно запоминается: Квиссэтьелозо. Шёпот седьмого серебристого тумана, или что-то похожее, если переводить на ваш язык.

— Мне нравится, красиво звучит. Не оно написано на флейте?

Квиссэтьелозо из племени Кульдвилай изумился и повертел её так и сяк, тщась что-то вспомнить. Он покачал головой:

— Нет. У нас вообще нет никаких букв, они нам не нужны. Мне известно лишь, что точек тут столько же, сколько было лет мастеру, и что вот эти завитушки очень удобно вырезать на костях. Думаю, тут всё просто для красоты и ничего больше не значит. Жаль, на ней теперь ничего не сыграть, музыку-то запретили... Раньше, помню, я носил её в волосах, пока не пришлось состричь их. Тогда я стал цеплять её к поясу, а она, наверное, упала, когда мы прятали клетки.

Он размышлял, потом словно опомнился и уже прежне, по-Димионовски заметил, как долго мы заболтались, отдал вилку и отправил меня вниз. Чуть погодя он крикнул мне вслед:

— Стоять! Отвечай — когда бить тревогу?

— Если через две смены не появлюсь, бейте.

— Только побереги себя!

Слова отозвались смешно, почти нелепо, хотя Димион говорил необычно искренне.

По первому этажу пришлось красться с трудом. Шнырять под столы и за корзины, стараясь не столкнуться с ногами работников и не попасться надзирателям, которые на каждом шагу что-то высматривали, ругались и потчевали тумаками тех, кому не повезло попасть под руку. Здешние обитатели ещё не знали, что началась война.

Меня кто-то заметил. Знакомая рыжая и лохматая голова заглянула под стол — казалось, эльда тоже меня узнал. Это от него я отвлёк надзирателя, впервые выйдя на нижний этаж. Он, по рассказам Димиона, носил нам чистую воду. Знакомец прикинулся, будто ничего не видел, выпрямился и немного погодя наклонился второй раз, как бы ища какие-то продукты.

— Что ты тут прячешься? — шепнул он.

— Мне нужно на склад. Но так, чтоб никто не видел...

Эльда кивнул и куда-то пропал. Время спустя он пихнул под стол пустой мешок, и я туда залез, и почувствовал, как его вытаскивают и завязывают. Потом чьи-то руки — сильнее и твёрже невольничьих — мешок подхватили и бросили в прохладном и пропахшем тушами месте. Интересно, что же такого сказал этот рыжий герой тюремщику. Наверное, вещи о которых лучше лишний раз не задумываться.

Труп я изображал недолго — скоро тот, кто доставил меня на склад, скрылся. Порезав мешок, я легко выбрался из него и повязал ткань на плечи. Получился геройский плащ, как в годы свободного рыцарства.

Около потайной норы не лежало никакой таблички с объявлениями. Или крысы её вовсе не сделали, или кто-то подобрал, не прочёл и выкинул. Я запрыгнул в нору, в мрак и тревогу.

Нижний этаж действительно никого не интересовал. Сколько ни караулил — не доносилось ни шага, ни переговоров, ни шороха даже издалека. Долго оставаться на месте я ненавидел, и тайком стал нащупывать дорогу наверх.

Пару поворотов спустя что-то всё-таки пискнуло под ногами. Я бросился атаковать — только вместо одной крысы в пещере закопошился десяток! К нему привалил другой, третий, и скоро я мог махать вилкой даже не слушая их. Она постоянно впивалась во что-то живое.

Я делал шаг и понимал, что наступал на спину существа. Оступался, терял равновесие, цеплялся за камни. Так я повис и на мгновение замер. Лапы заскребли по плащу — одна крыса забралась наверх и укусила ладонь. Я хотел кусать в ответ — не успел и упал на неприятно тёплую и шумную землю, колючую от шерсти и подвижную, как ручей. Это почти провал. Не поднимаясь, я заколол ещё несколько крыс. И понял, что не могу встать на ноги. Добрая дюжина из нападавших сговорилась и намертво связала их хвостами.

Скоро они обвили мою свободную руку. Пока я пытался освободиться, разъярённая крыса бросилась на лицо. Я скинул её, проткнув вилкой, но тут же ещё один хвост потянул за запястье. Испугавшись, что потеряю единственное оружие, я сжал его зубами. И в первый раз проиграл ораве крыс.

Они засоветовались:

— Съесть его здесь? Принести королю?

— А не крысолов ли это?

— Точно он! Пахнет в точности так, как говорили. Его нужно отдать королю!

Так мою судьбу и решили. Одна, видать, самая суровая крыса, вскарабкалась мне на грудь и пригрозила:

— Мы доставим тебя Его Величеству, но если ты вздумаешь бежать, мы немедля съедим тебя заживо.

Оставалось только кивать в согласии.

Мне позволили подняться. Ноги освободили, а руки за спиной крепче стянул тугой мот из хвостов. Крысы бежали по незнакомым мне коридорам — даже освободившись, в них проще простого было потеряться. Я ковылял за пленителями и гадал, как бы теперь и впрямь не лишиться головы.

К процессии постепенно примыкали другие крысы. Кто-то выползал из личных нор, кто-то высыпал гурьбой из соседних галерей. Здесь, в их царстве, на каменном выступе мерцал украденный голубой фонарь и проливал свет на полчище. Мы миновали пещеру, в которой состоялся совет простецов, с потолком настолько низким, что мне пришлось согнуться в три погибели.

К ней примыкала пещера совсем другая: просторная и с высокими сводами. Её уже заполонили крысы, расступившись в середине и как бы образуя круглую площадь. В особой нише, из которой выглядывали ветхий ковёр и ещё один фонарь, расселся король крыс. По правую сторону от него стоял Вёль. Когда мы вышли на площадь, проскрежетал камень. Я обернулся: выход перекрыла неподъёмно тяжёлая плита. Старанием множества лап хоть какой-то путь на свободу оказался отрезан. Всё больше положение моё кренилось к смерти.

— Мы привели крысолова! — радостно заявили крысы.

Король прищурил глазки и завизжал:

— Ты! Я тебя запомнил! Это ты украл Анероз! А теперь оказывается, это на твоём счету больше дюжины жизней моих подданных! — он сделал паузу, выдохнул и постарался звучать и выглядеть солиднее. В любое другое время я бы подшутил над ним, но теперь стало не до шуток. — Я буду рад отозвать войска, зная, что главный виновник беспорядков в нашем обществе схвачен. Единственной расплатой, которую ты заслуживаешь, является смерть. Смотри!

Король достал из темноты страшный и внушительный головной убор, украшенный кошачьими черепами, и надел его как корону. Неестественно голубые от света кости жутко блестели. Убор оказался слишком увесист и велик для монаршей головы и постоянно сползал. Оттого всё выглядело лишь гротескнее.

— Череп всякого крысолова, что попадёт к нам, оказывается здесь. С наглецом, пришедшим сто лет назад, мы поступили ещё лучше, и использовали только половину черепа и половину шкуры. Другой половиной тушки мы поделились с теми, кто его к нам послал — и всё оттого, что Вёль одним когтем рассёк имбецила надвое!

Пока король хвастался расправами, я поместил вилку так, чтоб было удобнее говорить. Его речовки, странный вид и близость смерти так отвращали, что сами мысли о них обрывались наполовине. Я боялся за жизнь, а думал о том, как редко в Подземельях видел музыкальные инструменты. Как давно и далеко на Родине с братом и разведчиками пел про берёзовый сок и лето. Однажды к нам прискакал витязь с Севера и высмеял песню: "Что такое лето? Это осень, наступившая в июне!", а мы, южане, посмеялись над ним. Лето на Юге пахло полем и небом, ослепительно светлым днём и чарующе густой ночью...

Вдруг король приказал:

— Вёльфлин! Осуществи казнь.

Крысы попятились, обнажив больше пространства, точно для битвы. Вёль шагнул вперёд и сверкнул когтями.

— Дерись. Ты же воин — умирай достойно.

Делать нечего. Что бы подумала Финдуилас, если б узнала, как её жених сгинул, сражаясь с гигантской крысой?

Не зная, на что надеяться, я спросил:

— А если я выйду победителем?

Вёль промолчал. Король расхохотался:

— Ты не победишь! Даже если ты единожды ранишь его, и он обидится, я лично перекушу тебе глотку!

— Понятно, — я набрал побольше воздуха в грудь. Стоило отдышаться перед гибелью. — Тогда развяжите мне руки.

Хвосты ослабли. Я взялся за вилку, вытер её и выставил вперёд, а другой рукой придержал плащ. Вёль больше не ждал.

Он бросился стрелой — в морду ему прилетела ткань плаща. Я замахнулся и уколол воздух: враг быстро извернулся и полоснул меня по ноге. Тут же я отпрыгнул.

Мы силились обойти, передумать друг друга. Кружили по площади, вскакивали и нагибались. Вёль, жадный до крови, сражался быстро и нетерпеливо. Когти, сверкая, свистели и никогда не промахивались. Если я думал, куда бить, дольше секунды, он рвался в атаку. Он вырастал за спиной неожиданно, как молния — тогда я разворачивался. Вскидывал плащ. Сперва это давало время. Ударить, отступить, приготовиться. Но очень быстро противник выучил этот трюк. С каждой минутой он становился ловчее, я начинал задыхаться.

Ему будто нравилось, как отчаянно я пытаюсь отбиться. Как короткая вилка звенит о когти, редко искрится, сам воздух становится острым. В воздухе пахнет кровью. Это Вёль ударом задел незажившие раны на плече. Один раз он ранил, другой, а перед третьим мои руки стали трястись. Вилка выскользнула из ладони, мокрой от пота, и укатилась. Мне пришлось прыгать дальше, чтоб уклоняться. Чтоб надеяться вернуть оружие.

Когда ноги подкосились, я упал, прокатился по земле и обнаружил вилку в грязи. Только взяв её и встав на четвереньки, я понял, что больше не поднимусь. Вёль был тут как тут — когти свистнули над макушкой. Я, припав к камню, попытался проткнуть Вёлю лапу. Он ускользнул, прибавив мне полос на спине.

Собрав последние силы, я встал. И едва удержался в судорогах. Воздуха в груди ни на что не хватало. От плаща осталась грязная и побагровевшая рванина. Новые раны кровоточили, старые не давали забыть о себе. Оружие норовило выскользнуть.

Вёль — напал.

Ещё один звон и охапка искр. Удар послал вилку в полёт — далеко за пределы поля битвы. Ни защиты, ни сил драться не осталось. Я рухнул наземь. Тяжёлый, как труп.

— Поднимайся, — велел противник. — Поднимайся и дерись. Используй зубы, ногти — всё, что у тебя осталось.

В нём, наверно, всё бурлило от нетерпения. Я не отвечал.

Победа не сулила ничего хорошего. Самоубийство — слишком безрассудно. Так что же делать? На что положиться? Я не знал. Пока не смог дышать ровнее и подняться на колени. Поднять голову, чтоб взглянуть палачу в красные глаза. И рискнуть. И выдавить:

— Нет. Я сдаюсь.

Ропот прошёлся по толпе. Всех это странно изумило. Король слышно подпрыгнул на месте, и шапка с черепушками свалилась. Вёль ответил мне искренним недоумением:

— Что?

Немного погодя я, теряя силы мгновение за мгновением, объяснился:

— Я сказал: сда-юсь. Ты победил. Ты отличный боец, но я больше не хочу с тобой драться. Тут я ничего не защищаю. Я не вижу смысла продолжать.

Вёль длительно и внимательно изучал всё, что осталось от его соперника. Крысолова, который вторым в истории его ранил. Будто не мог взять в толк, как происходящее допустил тот тёмный закон, в который он верил.

— Будь по-твоему, — отрезал он и отступил к королю.

Король, увидав, чем кончилось сражение, пришёл в бешенство. Он оскалился и завопил:

— Почему ты не убил его?!

— Я не могу убить того, кто отказался от честной смерти.

Не желая и секунду задуматься над услышанным, крысиный король стал повторять: "Бестолочь, предатель!", а весь его народ — ещё громче и беспокойнее спорить. Вёль пожал плечами:

— Я воин, а не палач. Если вас так не устраивает моя работа, вы можете расторгнуть договор.

— Расторгаю!

Смех прокатился по пещере. Глубокий и тяжёлый, как гром или грохот орудия, как драконий зев. Так смеялись Вражьи демоны, когда их огненные плети обнимались с спинами узников. Мне казалось, Вёль не должен уметь заливаться смехом.

— Да знаешь ли ты, — спросил он короля. — Какой кровью заплатил твой народ, чтоб снова призвать меня? Чем платили твои прадедушки, чтоб я шатался по вашим норам и отпугивал кошек?

— Я знаю только, что жертву принесли напрасно. Я глубоко в тебе разочарован.

— Пожалуй, я тоже разочарован в себе. Дважды ошибиться в одном и том же противнике — дурной знак... Чтож. Это ваши последние слова касательно договора?

— Последние.

— Тогда больше нет нужды слушаться приказов и жить по вашим законам. Прощайте.

Вёль зашагал прочь. Откинул плиту, как фанерную крышку у ящика, и исчез где-то над залом совета простецов. Я не ждал, что он окажется так благороден, но тайно благодарил его.

Короля захлестнула истерика. Забыв, что тут должна состояться казнь, злобно и горько он причитал:

— Все меня бросили! Все! Лучший воин ушёл, моя любовь погибла!

— Не погибла, — я ответил настолько громко, насколько хватило сил. Король замолк и насторожился. — Анероз жив.

— Как! Лжец, яд был смертельный!

Я рассказал историю о духе выгребных ям, и крысиный владыка, впервые глубоко задумавшись, выслушал её терпеливо. Потом он хмыкнул и подозрительно спросил:

— Что же ты ещё расскажешь?

— Что пожелаете. Например, наш народ повинен лишь в том, что заключён здесь и принуждён к труду. Будь наша воля, мы бы вас вовсе не трогали и жили спокойно...

Разговор тянулся, и со временем король, кивая и изредка что-то бормоча, смягчился. Наконец он остановил меня и произнёс:

— Вижу, это сложный вопрос. Твоей вины он не умаляет, но поразмыслить есть над чем. Пока что я не стану тебя казнить. Уведите его прочь!

Крысы отвели меня к тюрьмам и укусами за ноги вынудили спрыгнуть в одну из ям с гладкими стенами. Эдакая камера оказалась мала для эльфа, но её постоянно и бдительно сторожили. Выбираться сейчас не хватало сил. Я стянул плащ и наощупь попытался понять, осталось ли на нём хоть что-то чистое. Ничего не поняв, всё равно оторвал от него полосу, соорудил повязку и затянул потуже там, где Вёль полоснул особенно глубоко. С горем пополам перевязав остальные раны, я улёгся на мелкие косточки. Сколько бы времени ни отвёл мне король, оно обязывало перевести дух и сообразить, что делать теперь.

Веки тяжелели и звенело в ушах, но сон не находился. В полубредовой дрёме казалось, будто едва видные останки узников шевелились. Стены смутно пронизывала пряная и фиолетовая южная ночь. Там веселился костёр и шутили товарищи. Глинтир не спешил возвращаться в город — наверное, опять не поладил с отцом. Я его подбадривал. На душе было трепетно-весело.

Близился день отъезда в Гавани, где Финдуилас хотела поглядеть на корабли. Вот он настал. Мы шли вдоль реки, держась за руки. Вдали засеребрилась Долина Ив, и мы побежали к ней, что есть мочи, под лиственные занавеси и бирюзовые тени. Там, в уголке мира, прекрасном, как Благословенный край, Реке подпевали птицы. Басом им ответил гром: заревел, прокатился и призвал кличем ливень. Мы бросились искать укрытие и прижались к стволу старой раскидистой ивы, уже промокшие до нитки. Ливень не прекращался, плясал в бодром наслаждении. И нам обоим тогда казалось, что нет большего счастья — стоять вот так вместе. И ждать радугу.

Всё-таки я заснул. И пробудился, когда почувствовал неладное: кто-то ещё пришёл в темницу. Оказалось, это Вёль.

— Разве ты не решил уйти? — спросил я, как спрашивают хорошего знакомого. Почему-то теперь он не внушал прежнего бесконечного страха.

— Я появляюсь, где хочу. Думаешь, меня кто-то остановит?

Он отвечал мне так же. Завязалась беседа двух существ, какой-то жалкий час назад готовых убить друг друга.

— Нет, не думаю. Раз уж ты здесь — спасибо, что пощадил меня. Знаю, это, наверное, бесчестно, но я рад, что разочаровал.

Вёль смутился. Он наклонил голову набок:

— Почему? Ни одна тварь, с которой я прежде сражался, не сказала этого слова. Никто не говорил мне: "сдаюсь".

— Много ли ты дрался с эльфами? — я усмехнулся.

— Ты первый. У вас так принято?

— Нет, даже наоборот. У нас принято нестись в бой сломя голову, будь он против демонов, драконов или самого Врага. У нас принято глядеть Богам в лицо и кричать: "Вы нам не нужны!", и смеяться над проклятиями. Мне просто есть, ради чего жить. И это совсем не война.

— Что это?

Сложные вопросы задавал Вёль. Я знал на них ответ, но не знал, как отвечать — приходилось перебарывать себя, чтобы говорить прямо:

— Любовь.

Он снова молчал, прикидывая что-то в уме. И совсем ошеломил двумя только словами:

— Не понимаю.

Как объяснить, что такое любовь созданию настолько древнему и далёкому от света, лугов и моря? Задачка попалась не из простых.

— Положим... Что ты чувствуешь, когда находишь очень искусного соперника? Когда кипит кровь и опасность дышит в спину?

— Я чувствую, что всё так, как и должно быть. Что это правильно и справедливо.

— Вот. А для меня всё, что ни есть в Подземельях — неправильно и несправедливо. Мне нужно на поверхность. На свободу. А там уже...

— Пускай я представить не могу, как кому-то может нравиться на поверхности — я тебе поверю.

Вёль собрался прощаться, но я попросил:

— Постой.

Он слушал.

— Ты спросил, теперь могу я спросить?

Он кивнул.

— Ты примкнул к Врагу, насколько я могу рассудить. Но ты кажешься слишком благородным, чтоб быть его союзником. Отчего тогда..?

— Право силы, — Вёль бросил коротко и просто. — Ему принадлежит право силы. Единственное, в которое я верю.

— Разве? — заспорил я. — Ты ищешь равных, а он угнетает слабых.

— Что скрывать. Тот, кого вы называете Врагом — самый могущественный из живых существ. Выбор у него невелик. Я за тысячу лет не приближусь к нему и на сотую, потому мой выбор шире. Я могу позволить себе развлечься.

— Но в легендах говорится, что Боги, объединившись, смогли одолеть его. Наш король нанёс ему семь глубоких ран, и от последней он по сей день хромает. Дориатской принцессе и смертному удалось его обмануть. Значит, в мире есть сила, способная если не совладать, то сравниться с ним. Почему тогда он, руководствуясь этим правом, не станет бороться с ней?

— У нас разные методы, но одинаковые идеи. Только и всего.

— Этого уже я не пойму.

Вёль не утруждался объяснять. Он выпрямился и приоткрыл пасть, но я его опередил:

— Прощай. Надеюсь, ты найдёшь достойного противника.

— И ты прощай. Надеюсь, ты найдёшь "любовь", про которую говорил.

Так мы и расстались. Стража не обращала на Вёля никакого внимания.

Сперва на душе стало теплее и радостней: с таким-то напутствием от такого-то зверя. Потом я припомнил, что ожидаю казни, и она возможно подступала ближе и ближе. Что же делать? Дальше пытаться договориться с королём? А если против него ополчится народ? Что мне, безоружному, усталому и раненому, делать с их тысячей, как испытывать удачу? Я обшарил кости на полу, пытаясь найти что-то острое и твёрдое. Отыскал камень и решился тихо заточить новое оружие. И вспомнил про флейту. Будь здесь свет и инструменты — я бы попытался повторить узоры с сокровища Димиона. Квиссэтьелозо.

— Чем ты там занят? — спросил сторож, подойдя к яме.

— Пишу завещание. Если меня казнят, отнесите моё платье на кухни. Там оно кое-кому пригодится.

Крысы шутку не поняли и отвернулись. Я продолжил дело немеющими руками. Оно получалось бессмысленным и бесконечно долгим.

Издалека донёсся лязг. Какая-то возня — скоро и мои новые тюремщики встревожились и о чём-то запищали. Я не знал, что происходит, но встрепенулся и высунулся из ямы. Лязг приближался, отчётливее слышались возгласы — родная речь! То отдаляясь, то приближаясь, они дорвались до темницы: на стене запрыгал огонёк и вырос в огонь от факела. Он осветил четвёрку кухонных эльфов с Димионом во главе.

Все четверо таращились на меня и часто дышали. Но во что они нарядились! На головах у них поблёскивали кастрюли. Димион в одной руке держал блюдо, переделанное в щит, а другой сжимал половник. У его товарища в руке чернела лопатка, а к спине и груди он привязал по сковороде. Третий прицепил к рукам по селёдочнице. Рассматривать их дольше не хватило сил. Я выкарабкался из ямы и выпалил:

— Чего?!

— Чего-чего, тебя спасаем. Герой, Моргот его дери! — Димион плюнул и, вверив щит товарищу, схватил меня за руку.

— Вот это разговор... Тогда бежим и поскорее.

Неожиданное спасение, точно бред, казалось невозможным. Но я побежал, стараясь поспеть за освободителями. Спотыкался, но не падал. И совсем не представлял теперь, что ждёт нас на кухнях, что там стряслось и заставило народ настолько отчаяться. В конце концов — сколько времени уже минуло?

Темнота отвечала недобро.

Кипение

Верхний этаж оказался открыт. Это значило одно: стряслось что-то ужасное. По стенам лаза топорщились следы недавно высохшего раствора. Пока мы ползли, под руки попадалась крошка, пахло варёным и кровью.

На полу склада тут и там поблёскивали лужи недоваренного клея. Приходилось то перепрыгивать их, то идти на цыпочках, то перешагивать через рваные тюки, через ящики. В лужах серели шерстинки и обломки заграждения, увязшие насекомые. Всё, что представлял из себя склад, теперь валялось как попало и где попало.

Кухня встретила нас баррикадой из нескольких исполосованных мелкими когтями столов. Пока никто не произнёс ни слова. Квиссэтьелозо только хмурился, а я тихо изумлялся и ждал, что ещё встретится за баррикадой. Насколько хуже могут пойти дела.

За нею показалась и впрямь удивительная картина. Никто не работал. Тут и там шатались пьяницы. В углу, где обычно холмом высилась проклятая серебряная посуда, теперь валялась жиденькая кучка кубков и совсем никчёмной утвари. Возле неё, скорчившись, дрожал Бруйтвир. В дальнем углу, ведущему к нижней кухне, стояла дюжина эльфов, вооружённых столовыми приборами и с блюдами вместо щитов. Меж кольцами на воротах в трапезную просунули по длинной сковороде, и ворота сторожили. Ближе всего к нам распласталась тройка напившихся вусмерть. Принца я нигде не высмотрел.

Квиссэтьелозо, несвойственно бледный, переступил через спящих.

— Эле, вернулись! — воскликнул Кнемон. — С нами, живой, Восемь-одиннадцать! Тьфу, кто ж тебе такое имя придумал...

Он сидел на перевёрнутом котле и с счастливейшим видом жевал крысу. Рядом с ним устроились осунувшиеся и очень встревоженные работники. Слишком встревоженные, чтоб быть пьяными. Одного он пихнул пяткой — работник вздрогнул, поднялся, взял пятерку мисок и зачерпнул из соседнего котла какого-то варева. Другой эльф налил нам бодрящей жидкости, которая теперь показалась невыносимой. Не с кровью ли она?

Попробовав варево, я едва не поперхнулся. Это мясной суп! Первые несколько глотков я сделал медленно, понимая, как давно не удавалось отведать эдакой роскоши — и едва ли скоро достанется ещё. Стало страшно ненароком выронить миску: как назло, руки тут же задрожали.

Кнемон приосанился. Довольный и жадный до историй, он осматривал нашу компанию. Квиссэтьелозо быстро доел всё, посудину вылизал, плюнул и буркнул:

— Ты дал им напиться, а сейчас чего доброго на нас снова налетят, — он подождал, пока улыбка на лице товарища исчезнет, и заговорил громче. — Что будем делать, а, гений Западных берегов?

— А я говорил, нужно было сразу идти в бой!

Тут я вмешался, пока их спор не успел затянуться на следующий час:

— Друзья, это замечательно, и я вам искренне благодарен за спасение, но можете вы объяснить, что именно здесь случилось? Сколько времени прошло? И где Анероз?

Кнемон доел крысу и теперь обгладывал кости. С вопросом он оживился и принялся объяснять:

— На нас напали. Крысы уничтожили ограду и прорвались доброй сотней прямо сюда! Но мы храбро отбились, обратили противника в бегство, — тут он бросил косточки и устроился на котле поудобнее, чтоб руками изображать схватку. — Оружием нашим стала сама кухня: свежий клей, кипяток, столы, приборы. Мне дорогого стоило заставить дурня-полировщика поделиться серебром.! Он кричал: "Не трогай! Оно проклято!", — поэт скорчился, будто глумясь над Бруйтвиром, и выпрямился снова. Медленно но верно он скучнел, — Ну и дурак!.. Когда второй раз меняли караул, ты не объявился, и мы собрали самых отважных тебе на выручку.

От нежданных гостей мы заперлись, а ряженый сдался начальнику в обмен на то, чтоб нас до поры не трогали. За эту пору надобно разобраться с крысами.

Чем дольше Кнемон рассказывал, тем сильнее хотелось рвать на себе волосы. Квиссэтьелозо, горячий от мысли, закрыл лицо рукой и стиснул зубы. Остальные не осмеливались ничего добавить.

— Что ж ты натворил!

— А что ещё оставалось? — Кнемон совсем помрачнел, чувствуя общее недовольство.

— В одном деле островитянин, не поверишь, прав. Без драки мы этот узел не развяжем, — процедил Квиссэтьелозо.

Я поднялся и ещё раз оглядел кухню, избитую до непоправимого беспорядка. Казалось, будто сейчас на нас кинутся штурмом с обеих сторон — и тюремщики, и крысы. Сломают двери, сомнут стражу. Будто всё потеряно.

Что-то больно заволновалось в душе, её глубоко уколол невидимый коготь. Секунду я чувствовал себя виноватым во всём: если ли бы вовсе не находил кухни, если бы после смерти Фаэтона честно вернулся к шахтёрам, никаких войн бы не объявляли. Но что теперь делать?

— Это так, да не так, — вздохнул я. — Я смог поболтать с королём крыс. И почти убедил его в том, что мы даже не виноваты. Если мы теперь просто так полезем драться с ними, то... То потеряем последнее решение. С крысами можно и нужно договориться — их тысячи, у них есть смертельный яд. Силой мы не возьмём их.

Поэт едва не возразил, но Квиссэтьелозо остановил его и заговорил сам:

— Мы воюем с основания Крепости. Ты сам — их страшный враг, крысолов. И вытащили тебя с боем — о каком таком мире теперь мечтать? Станет охотник мириться с шакалом?

Он открыл лицо, чтоб вперить в меня пристальный и раздражённый взгляд. Под ним — горячим, неуютным, просились самые злые слова. Я боялся тотчас ответить, и долго собирался с мыслями, чтоб проговорить:

— Если на то есть нужда. В последний раз, поверь мне, Квиссэ-

— Димион, — оборвал он. — Сейчас зови меня так. Я ещё подумаю, пока эти разгильдяи не опомнятся. Кнемон, будь хоть чем-то полезен, подними их. Надо, чтоб не меньше дюжины ребят твёрдо стояли на ногах. И поскорее.

Гордый Кнемон оскорбился:

— Да кто ты такой, чтоб мне указывать?

— Точно самый разумный из всех нас.

Мне неведомо, отчего Димион решил так ответить, но он только больше разозлил аманского поэта:

— Способность называть всех идиотами на наречии Калаквенди, на котором ты лопочешь не лучше погонщика, и впрямь делает тебя разумным, спору нет!

Димион притворился, будто ничего не понял. Ссора закипела: один сыпал ледяными колкостями, а другой пылал и выходил из себя.

— Что ты сказал? А правда, что вы в Ледниках, когда припасы кончились, подбирали мертвецов и...

— Молчи! Молчи или я придушу тебя!

— Твоему племени не привыкать к братоубийству.

— Я сомневаюсь в нашем братстве. В тебе больше волчьей крови, чем эльфийской!

Дело шло к драке и становилось совсем неприятным. Мне не доставало сил хватать их за волосы, но убедить, встав между спорщиками, я решился:

— Оба — замолчите. Что за вражью блажь вы друг в друга плюёте?! "Самый разумный"-то должен понимать, что ничего этим не добьётся! А ты, Кнемон Морфин, поэт хрустальных галерей, знал бы, что молчание — золото! Кажется, вы забыли, но тут война.

На удивление, они послушали и скоро опомнились. Кнемон, ворча, слез с котла и проковылял за водой. Димион плюнул и начал созывать всех трезвых. Я молча и неопределённо отступил к Бруйтвиру. Стоило глубоко, как можно холоднее задуматься.

Полировщик, лишившись и укрытия, и дела, минуту глядел на меня с желчной обидой, словно это я у него всё отнял. Он стянул с плеч остатки туники и швырнул их мне в лицо.

— Забирай! Всё забирай, мне же ничего не нужно, я же ничего не делаю! — причитал он.

— Это правда, ты ничего не делаешь, — я поднял тунику и подступил ближе. — Ты никогда не думал, что можешь встать на ноги? Встать и пойти, и заговорить с родичами, как раньше.

— Что за чепуху ты порешь? — встрепенулся Бруйтвир. Слова обидели и насторожили его. — Меня прокляли, меня не увидят!

— Прокляли посуду, но теперь-то её больше нет. И, надеюсь, не будет. Думаю, проклятие теперь разбито. Попробуй встать.

Я протянул ему руку. Бруйтвир долго косился на неё, как на нож. Убеждать его сделать что-то — словно искать звёзды в Подземелье. Но чувство в нём переменилось: полировщик опустил голову, потёр голые плечи, прижался к стене. Он волновался. И, подавшись вперёд, вцепился в ладонь.

Рывком я поднял его: сперва Бруйтвир не устоял сам. У него задрожали колени и лицо искривилось от боли, но полировщик был уверен. Страшно твёрд и уверен. Прошло несколько секунд перед тем, как он понял, что стоит. Он дрогнул всем телом и, отказавшись от опоры, сделал несколько шагов.

— Димион сейчас собирает эльдар в поход против крыс.

Только бывший алхимик пришёл в себя, я показал ему новое сборище.

Димион успел вооружить троих трезвых и разъяснял, как вести себя в пещерах. Храбрецы-спасатели прохаживались рядом и крутили приборами. Кнемон поднял спящих и приводил их в чувства.

— Против крыс, вот так? — спросил Бруйтвир, будто только что проснулся не в Подземелье. — На стольких нам капель не хватит.

— Ты прав. И мне не хочется, чтоб дело доходило до крови, когда можно договориться...

Бруйтвир криво ухмыльнулся — к нему пришла какая-то идея, пихнул меня локтем: "Думай, что им скажешь", и заковылял к складам. Те, кто видел его, изумлённо оглядывались и шептались. Я помахал туникой — но полировщик крикнул: "Оставляй себе, смени повязки".

В одном он был прав. Все тряпки на мне пропитались кровью и потемнели до первородного ужаса. Но туника с плеч алхимика пригодилась для другого дела — по крайней мере два куска от неё. Я выпросил у Кнемона уголь и выудил из супа пару кусков мяса, высушил их и хорошо завернул в один обрывок ткани. Второй я расстелил на доске и быстро настрочил послание:

"Дорогой друг. Передай эту записку Принцу. Свёрток — тебе за труд и героизм. Будь славно твоё имя!

Анероз, скорее на второй этаж! Учини переполох и беги. Ничего не бойся. Ты нужен.

Крысолов"

В это время Бруйтвир, насколько было слышно, что-то мастерил над плитой. "А я думал, ты никуда не пойдёшь" — изумился Димион. "Плохо думал, лесная сказка!" — отозвался повеселевший Бруйтвир и принялся читать лекцию о том, чем он занят. Наверное, Димион очень скоро удалился. Я же попытался добраться до первого этажа. Путь преградили.

— Никак не нельзя выходить, — качали головами стражи лестницы. — Димион запретил.

— А если Димион скажет, что вы дураки, вы его послушаете?

Эльфы смутились. Один из них ответил:

— Он так не скажет.

— Твоя правда, он выразится покрепче.

Я свернул посылку и попытался обойти недоумевающих родичей, но спорщик быстро догнал меня.

— Если ты покажешься хоть одному надзирателю, мы все не сносим голов, — добавил он твёрдо. — А если там крысы...

— Секунду сможем отбиться и закрыть двери. Смотри, брат, я в руке прямо сейчас держу решение этой беды. Если ты не доверишься мне, возьми и сам передай. На первом этаже есть один эльда с медными волосами, свёртки предназначены ему. Если всё пойдёт так, как следует, к нам вернётся Принц, и мы устроим переговоры с крысами. Их тысячи и у них есть опасный яд — такого врага нельзя победить иначе.

Родич выслушал всё и уставился на меня, словно на полоумного.

— Ты предлагаешь положиться на сотни случайностей. Вот единственное, что я понял.

— Так пропусти, дай сделать всё самому, — настоял я.

— И не волноваться о чужой жизни? Да постой, куда ты..!

Стражник с кастрюлей вместо шлема спохватился тогда, когда я уже открывал одну створу двери и выглядывал на первый этаж. Из щёлки виднелась кухня, страшно упорядоченная. Ещё страшнее было только приоткрыть дверь пошире — я открыл ровно так, чтоб протиснуть свёрток. Его заметил один из работников, но поспешил отвернуться. Он похлопал по спине соседа, согнувшегося на коленях. Сосед распрямился, показалась знакомая рыжая и лохматая голова. Он сообразил, что к чему, и за миг оказался у дверей, поднял свёрток. Мы успели встретиться взглядами перед тем, как я закрыл дверь и взбежал вверх по ступеням.

— И что ты устроил? — эльда, хотевший остановить меня, скрестил руки на груди.

— Посмотрим. Вероятно, мы спасены, — я уселся на ступеньку рядом с стражниками и оглянулся.

Димион ещё готовил народ к походу, словно матёрый вояка. Пьяницы уже стояли прямо. Кнемона точно опалило безумие: он помогал делу, забравшись на баррикаду и повторяя слова товарища с троекратным чувством, размахивая руками — больше чтоб устоять на груде столов. Волосы, которые обыкновенно поэт собирал в хвост, он теперь распустил и бесстыже мотал гривой. Бруйтвир накрутил каких-то мешочков и на радостях болтал с каждым встречным. Остальные, кто ещё оставался дежурным, глядели на них всех или с тревогой, или с любопытством. Я постукивал пальцами по камню — от волнения.

— Эй, крысолов! — окликнул Димион. — Не собираешься выходить?

— Погоди, — крикнул я в ответ. — Дай в себя прийти, не видишь — я ранен?

На раны можно было плевать, но дожидаться Анероза стоило. Шли секунды, сотни дорогих и иголочно-колких секунд. Двери не трогал никто. Пока за ними не послышалась страшная возня. Тяжёлая туша ударилась об них, надзиратель рявкнул что-то нечленораздельное. Хор тонких голосов ему ответил. Потом дверь толкнули — раз, и другой, и все стражи сбежались, готовые налечь на створы.

— Стойте! — раздалось с той стороны. — Не закрывайте! Свои!

Эльфы отступили, створа подалась назад. Рыжий герой протолкнул к нам родича и захлопнул двери. Я сразу его узнал — Анероз! Растрёпанный, в простом платье, с босыми ногами в царапинах, он поднимался с колен, отряхивался, дрожал и тяжело дышал. Увидав меня, он тут же взбежал наверх и сел рядом. Стражники остались внизу, переговариваясь. "Крысы и там теперь" — шептал каждый. Я тотчас засыпал Принца вопросами:

— Что там? Что стряслось? Ты живой? Как выбрался?

— Страшно! — поведал Анероз. Он наконец-то научился смотреть в глаза. И глаза его сияли жизнью. Жизнь переполняла жесты, говорил он быстро и негромко. — Я сбежал по счастливейшей случайности..!

— Что это на тебе?

—Нижнее платье. Я должен быть благодарен за то, что мне вообще позволили надеть платье... После того как я сдался хозяину, чтоб он оставил всех в покое, он бросил меня в палаты и запер на особый замок. А ключ повесил себе на шею и долго не возвращался..

— Так как же...

— Подожди и слушай! Дело вот в чём. Он давно жаловался на плохой сон и у какой-то знахарки в Крепости добыл сонного порошка. Порошок я ему насыпал в питьё всякий раз, когда он ложился, но только под его присмотром. Я знал, где это снадобье лежит. И вот под дверь просунули твою записку. Я решился приготовить снотворное без его ведома, и насыпал порошка вдвое... или втрое больше, чем обыкновенно, набрал в рот, но не проглатывал. Когда начальник вернулся, я увёл его дальше в покои и притворился, будто целую. На самом деле я заставил его проглотить снотворное. Он не сразу понял, Что выпил, не успел откашляться и скоро упал... Я украл ключ, открыл двери и увидал, как стая крыс врывается на кухню! Надзиратели бьют их, рабы разбегаются... Я кинулся к вам, а крысы схватились за подол платья, за ноги, они меня узнали. Тут кто-то схватил меня, выкрикнул несколько слов и втолкнул сюда. Раньше бы я ни за что не решился так поступить. Но...

— Но?

Принц взял меня за руки. Крепко стиснул. Я боролся с радостью, чтоб дослушать его.

— Я ни за что не вернусь.

— Так и надо, не возвращайся. Не зря в тебя верил! Ты молодец. Только у нас осталось одно дело...

Анероз тотчас помрачнел. Он понял и выслушал весь мой план. План трещал по швам: дойти до крыс, Бруйтвир поможет сорвать всю схватку, мы преградим воюющим путь и потребуем переговоров с королём. С этого момента до самой стычки я выдумал тысячу речей. Казалось, будто все они негодны. Но Анероза это не заботило. Он согласился на всё.

Караульные у трапезной кинулись помогать тем, кто сторожил первый этаж, только прознав о случившемся. Мы с Анерозом подбежали к воинам. В тот момент Кнемон декламировал:

— Нас двенадцать! Всего двенадцать, но доблести нашей хватит против воров и вредителей!

— Четырнадцать! — крикнул я.

Димион, увидав нас, кивнул и жестом позвал отряд за собой. На секунду я поравнялся с ним, чтоб спросить:

— Всё ещё думаешь, что мы их победим? Какая у нас тактика боя?

— Смотри, — Димион выдал мне связку дротиков. — Мы наделали таких штук из щеп. Достаточно будет добраться до короля и убить его. Но зачем ты привёл сюда Принца? Его нечем вооружать.

— На случай, если твой план провалится.

Димион хмыкнул и ничего не сказал. Бруйтвир наскоро смастерил и зажёг три факела, и выдал нам. Ополченцы выстроились колонной и по очереди заползли в подземелье.

В минуты побега я не разглядел, как выглядит лабиринт, тронутый огнём. Как часто пляшут обильные тени неровной породы, прячась от света настолько тусклого, будто его развели водой. Словно ценную краску. Как можно видеть, где опускается и поднимается потолок, предугадывать повороты не ощупью, а глазами: видеть бесконечно тёмные, выжженные дыры. В зрительном мире они будто не существовали.

Первый факел держал Димион. Держал надёжно и крепко, но и его рука порой дрожала, а ноги оступались. Оступался Кнемон, идущий перед ним. Бруйтвир за нашими спинами едва не упал. Анероз держал меня за руку и дышал в затылок неприятно близко. Порой кто-то звенел кастрюлей или вилкой, ударялся о камень или нетерпеливо бил по нему и ругался: "Да где эти Бауглировы приёмыши?". Но чаще всего у нас стучало сердце.

— А я песню сочинил, — пробормотал Кнемон и напел какую-то нелепицу. — В узкой щели брюхом книзу мы ползём вперёд... Только жирного котяру не пустил живот.

Пускай Димион и шёл ко мне спиной, в его голосе точно слышалась улыбка:

— Прекрасная песня, таких и в вашем Валиноре не споют.

— Что правда, то правда. В Валиноре не споют... Если мы там не окажемся. Ты же знаешь, дикарь, что попадёшь туда после смерти? Может, очень скоро.

— Ты попадёшь раньше. Если не замолчишь.

Командир остановил нас. Значит, противник показался. Воистину: впереди чернела странная преграда. Она закопошилась, открыла пригоршню блестящих глаз. И рассыпалась крысами! На их же спинах покатилась вторая волна, и третья — несущая на гребне из голов короля. Он клацал чёрными зубами и едва понятно требовал отдать крысолова. Его меньше всего ждали увидеть просто так, во главе легиона — точно он настолько отчаялся.

Поэт и дикарь выставили вперёд блюда-щиты и сомкнули их, и крикнули: "Вот он, пли!". Но пламя потухло.

Все зачихали и зажмурились. Воздух наполнился чёрной и злобно-едкой пылью. Сквозь неё, подкашливая, смеялся Бруйтвир. Треклятый алхимик добыл перец! Он вырвался вперёд и толкнул меня:

— Действуй! Мири их!

И я, только перечный дух улёгся, вскричал:

— Прекратите! Прекратите и послушайте меня!

— Ты?! — изумился король крыс.

— Да. Я наблюдал оба народа. Оба народа разумных существ, способных договориться. Со мной Принц Анероз...

Анероз вышел за мной в центр сражения. Эльфы за нашими спинами готовы были метать дротики. При этом виде король присмирел.

— ...Как я говорил, Ваше Величество, живой. Теперь вы видите, что верить мне можно. Я уже говорил: едва ли наш народ виновен в том, что порабощён. Что на кухнях за кражу бьют нас, а на вас мы естественно смотрим, как на вредителей. Оттого только, что и вам нужно есть.

— И как ты предлагаешь это разрешить? — надменно спросил король.

— Как разрешить? Я думал об этом. И надумал, что крысоловов быть не должно, и вы вправе питаться на складах.

Эльфы напряглись. Анероз посмотрел на меня, как на изменника. Крысы слушали. Глазки короля блеснули интересом.

— Впрочем, и вы должны взять на себя обязательства, иначе договор будет нечестным. Кухонные эльфы терпели сотню лет — и посмотрите, до чего отчаялись. Чтобы этого не повторялось, предложите нам равно хорошую вещь. Очень хорошую.

Тут легко было осечься. Легко начать ещё один спор и драку. Крысы отступили, чтоб обговорить услышанное. Одна за одной они подбирались к своему владыке и шептали на ухо, а он чесал голову и протягивал: "хм-м". Отдалённо я слышал, как некоторые советники подстрекали расправиться с нами здесь и сейчас и подчинить себе кухни. Как другие предлагали жертвы, обман. Димион опустил щит и спросил шёпотом:

— Ты спятил, Восемь-одиннадцать? Какие договоры? Ты сам себе-то веришь?

— Знаешь, как будет лучше? Предлагай. У них найдётся новый король и старые порядки. Мы уже поняли, что так жить нельзя…Пригрози им, это можно, но не убивай. Иначе всё сломается.

Димион кивнул ополченцам. Они снова прицелились, и я постарался образумить короля:

— Вы готовы вечно мстить друг за друга, когда можно выбрать жить в согласии?

— Народ кухонных эльфов! — обратился к нам крысиный владыка. — Мы рассудили и поняли, что вашей норе не хватает мяса.

— Вы верно это поняли, — кивнул я. — Если оно и появляется, то не достаётся нам.

— Мы всегда добывали его из других нор в Подземелье. В честь вечного мира мы можем отдавать и вам долю — и тогда обмен будет честным.

Тут уже эльфы заспорили. Шёпот перерос в гул, а гул — в громкие прения. Я убеждал:

— Соглашайтесь! Это лучшее, на что мы можем надеяться! — и обернулся к крысам. — Но от вашего повелителя я потребую не только этого. Кое-кому он обязан объясниться.

Крысиный король опустил голову и неуклюже, медленно сполз на землю. Анероз, который всё время молчал и не двигался, отступил.

— Что же ты мне скажешь? — спросил он. — Коли ты и вправду меня любил, крысиные понятия о любви мне противны. Ты сделал всё возможное, чтоб заслужить только презрение.

— Ты прав во всём, — проговорил король, точно был с концами разбит. — Прости меня, если можешь. Если нет — я всё пойму.

— Признаться, в одном я тебя не виню. Отчасти я сам хотел умереть. Но для того лишь, чтоб больше во мне не видели...это!

Анероз, казалось, едва сдерживал слёзы. И сделал вещь совершенно неожиданную. В сумраке, дрожащей рукой — он дотянулся до кольца в носу и выдернул его. Выдернул серьги и цепь. И бросил всё на землю. Крысиный король ошеломлённо отступил:

— Вот, значит, как. Да, я был неправ... Теперь, наверное, нам будет лучше вовсе не видеться?

— Если это — первое, что ты придумал, да.

Так кончилась их драма. Так мы договорились. Только король повернул и войско его удалилось, как к нему ввалилась вторая армия и яро запищала, Принц-де жив и здоров. Очень не вовремя они это сообщили: король на месте повелел расправиться с глашатаями. Так крысы скрепили договор своей кровью и распрощались.

Возвращаясь, Кнемон без устали ворчал о том, что никто не подрался, а Димион над ним подшучивал. Он просто радовался, раз война кончилась. Бруйтвир убеждал всех в том, что без перцовых снарядов никакого мира бы не получилось.

— А перец ты подметёшь и вернёшь на место? — язвил Димион.

Алхимик отозвался:

— Что — перец, когда у нас вся кухня перевёрнута вверх дном и вывернута наизнанку? Этим бы ты озаботился, сын Озера.

"Сын Озера" умолк и глубоко задумался. Тогда я рассказал, что сталось с начальником, и Димион рассудил:

— Это даст нам время. Пожалуй, достаточно времени, чтоб вернуть столы на место, выгрести мусор и собрать склад в прежнюю кучу... Но что потом?

— Потом придётся сочинять. Коли начальник проснётся — скажем, ему всё приснилось. Коли найдут другого — скажем, ничего и не было, а тот, прошлый, сошёл с ума.

— Ну и глупости же ты предлагаешь, крысолов! Но, раз они работают, можем рискнуть. Только говорить буду я. У вас, просветлённых, врать совсем не получается. От Кнемона я не услышал ни одной лжи, которой бы поверил. А он сочинитель!

— Всякая ложь — от Врага! Это неблагородно, — вмешался Кнемон.

— Когда ложь, а когда — хитрость. Тюремщики нашего благородства не заслуживают. С этим ты будешь спорить?

Об этом с товарищем поэт не спорил. Я позабыл о них и догнал Анероза, ушедшего далеко вперёд. Он время от времени вздрагивал и шмыгал носом.

— Что ты, плачешь? — спросил я.

Теперь понимаю, что поступил очень неосторожно. Анероз ещё больше расстроился:

— Нет! Разве я похож на женщину?

— Ну, точно не хочешь ей быть. Ты готов к тому, что тебя ждёт на кухнях?

Анероз кивнул. Даже сквозь пещерный мрак всякий мог увидеть, сколько отчаяния осталось у него в глазах. Но в тот момент хотелось верить, что он всё переживёт.

Мы вернулись. "Победа!" — возвестил Кнемон, и работники ответили: "Ура!". "Наступил мир!" — добавил я, и работники изумлённо переглянулись.

— Рано радуетесь, — заметил Димион. — Бросайте посуду, нас ждёт долгая уборка.

Не могу сказать, сколько она в действительности продлилась. Мы расставили столы по местам, выскребли котлы; весь сор, что не застыл в клею, собрали в кучу и бросили в печи. Клей скоблили всем отрядом — вот что действительно выдалось долгим и безрезультатным. Тогда на пол просыпалось много новой, необыкновенной ругани.

Анероз положил голову на стол, как на плаху, и терпеливо ждал, когда нож избавит его от волос. Мы нашли ему пустой мешок и обрывки Бруйтвировой туники, из которых он соорудил новое платье. Только рукавов не доставало — белые руки его, оказалось, покрывали уродливые символы. Татуировки. Тогда я предложил порвать то нижнее платье, и замотал обрывками его руки. Анероз долго возился у печей и скоро измазался сажей. Там он и пожелал остаться. Едва ли теперь кто-то мог подумать, что часы назад этот эльда носил золото и жемчуг, а местные обзывали его "принцем".

Не успели мы вытереть пот, как объявился начальник. Один грузный шаг — и все подпрыгнули. Один взгляд, и добрая половина работников оцепенела. Первый этаж он явно не застал в разорении, и вдвойне удивился, когда увидел порядок на втором. Димион немедля встал перед ним, готовый убеждать. На град вопросов он отвечал:

— Не знаю, о чём вы. Никакой войны и в помине не было, мы просто ждём приказов, долговато их не слыхали. Крысолов только вернулся из нор и не нашёл того пропавшего. Стало быть, или сбежал, или погиб.

— Но он вернулся. А здесь всё столбом встало из-за вредителей!

— Только оттого, что никто не передавал указания, — не сдавался Димион.

Начальник усомнился в своей памяти. И грозно уставился на меня, как на виновника. Пришлось тоже отвечать:

— Всё так, я ничего и никого не нашёл. На самом деле я вовсе не заслуживаю быть крысоловом. Разжалуйте меня.

— Ты не заслуживаешь быть крысоловом! — рявкнул начальник. — Ты разжалован! Скажи спасибо, что я выспался, доволен и потому не пошлю тебя в казематы!

— Вы слишком добры. Спасибо.

Я отступил, а эта громада ещё раз осмотрела всю кухню, ища подвох. Порой он останавливался там, где что-то стояло не под тем углом или чего-то недоставало, оборачивался к Димиону — а он отвечал видом невозмутимо-уверенным. Анероза он не узнал. Почесал затылок, не нашёл, о чём ещё заспорить, наказал наварить несколько котлов похлёбки. И наконец ушёл, бормоча: "Вот так потеряешь тонкие руки... Порошка пересылал... Ну дела...".

Димион выдохнул:

— Вот теперь называй меня как хочешь. Хоть сладким пирожком.

— Да уж. Что, Квиссэтьелозо, не сыграешь нам в честь победы?

Квиссэтьелозо снял флейту с пояса и повертел. Предложение его соблазнило.

— Опасное дело — так сразу. Музыку тут запретили.

— Мне не хватило опасностей, — Кнемон снова оказался тут как тут. Он словно впервые видел флейту и слышал, чтоб его старого товарища называли настоящим именем. — Сыграй! А я подпою.

— Про жирного котяру? Нет уж, идём работать. Вот когда я снова смогу прятать дудку в волосах, вы, может, её и услышите.

— Дикарские традиции! — фыркнул поэт.

— А ты, — Квиссэтьелозо смерил меня взглядом. Странно он умел смотреть: чересчур чувственно, вдумчиво. — Раз ты больше не крысолов, кто ты? И как тебя звать? "Восемь-одиннадцать"-то явная выдумка.

— Здесь — больше никто, и звать меня никак. Мне нужно уйти. Не хотите со мной?

Эльфы переглянулись. Оба сказали: "нет". Наверняка у них были на то причины. Наверняка каждый из них сросся с Крепостью настолько, что не мог представить жизнь вне её чем-то кроме воспоминаний. Даже мятежник Кнемон.

Я распрощался со всеми, кого знал. Пожелал удачи Анерозу. Отыскал пустую фляжку, набрал в неё остатков бруйтвира и побрёл прочь из кухонь к выгребным ямам.

Там, как я и надеялся, дежурил человек Азлагор. Мы обменялись приветствиями и заговорили. Азлагор изъяснялся косноязычно и будто бы не знал многих слов на своём же языке. Я с трудом разобрал его речь. И вот как могу передать всю беседу:

— А, э, опять... ты-ы. Кто-то, ну, ещё болен?

— Нет, все живы и здоровы. Мне просто хотелось ещё с тобой поговорить.

— Что мне... может сказать, ну, раб?

— Смотря что ты хочешь услышать. Отчего ты называешь меня рабом? Разве ты — свободный человек?

— Ну, да. Я, это, ну, выбра-ал здесь работать.

— Неужели?

— А что? Лучше что ли помирать за ваших, э, королей? Всё видел, знаю...

— Я редко слышал подобные мысли. Как же так получилось?

— А зачем тебе-э, ну, это, знать?

— Из интереса. Может, я хочу помочь тебе. Возьмёшь меня на работу?

— А что ты, э, умеешь?

— Всё, что прикажут.

Смертный задумался. Идея ему понравилась. Он пошлёпал туда-сюда по болоту и поинтересовался:

— У тебя что ли-ы, ну, нет хозяина?

— Будет, если согласишься. Думал ли ты, что я тоже волен выбирать, кому служить?

На мгновение гордость его растворилась, а потом снова окрепла. Азлагор приосанился и с самым важным видом, какой мог изобразить, объявил:

— Тогда, ну, служи мне.

Так я оставил кухню и её обитателей позади. Порой, скитаясь по Подземельям, я узнавал о ней разные слухи, и вот что ещё могу сказать: Квиссэтьелозо отращивал волосы, Кнемон сочинял стихи, Анероз работал у печей и делом своим гордился. А Бруйтвир, хотя и остался полировщиком, сделался очень общительным и сдружился со всеми братьями. Крысы сдержали слово и приносили им мясо, а оно могло попасть даже в нашу рабскую похлёбку. Судьба героя с первого этажа мне неизвестна. Начальник с тех пор решил не притрагиваться к злому порошку и мучился бессонницей, но раз в какое-то время напивался снадобья и подолгу храпел, пока его не сместили.

Короткая война кастрюли и половника кончилась. Наверное, самая нелепая война, в которой участвовали Эльдар.

Не кончились, однако, мои приключения и попытки бежать: но то другая, не такая красочная история.