Верный рыцарь из старых сказок (фэндом: Блудный сын)

I. Верный рыцарь из старых сказок

Малкольма будит звонок в дверь. Пока он торопливо отстегивает фиксаторы и идет открывать, перед глазами мелькают образы из недавнего сна. Этот кошмар не похож на другие. В нём – Ив, страстный поцелуй, потрясающий секс… и девушка из ящика, и Малкольм, размахивающий ножом, и в ужасе оседающая на пол перепуганная Ив. И мучительное, выжигающее изнутри чувство вины и отвратительного бессилия перед собственными демонами.

Малкольм распахивает дверь. На пороге стоит Ив. Малкольм старается улыбнуться ей как можно увереннее, не дать разглядеть в своих глазах отголоски увиденного кошмара. И клянется себе, что он не повторится в реальности.

Всё происходит совсем не так, как во сне. Они пьют вино, болтают обо всём на свете, целуются долго и нежно и не собираются спешить с продолжением. Зачем, если можно медленно узнавать друг друга, раскрываться, изучать – наслаждаться каждым днем, каждым шагом развития отношений, а не нестись сломя голову. В этом они согласны.

Время переваливает за полночь. Ив зевает.

– Оставайся, – предлагает Малкольм. – Я посплю на диване.

Мысленно клянется, что спать не будет. Не сейчас, не рядом с ней. Заснуть означает утратить контроль, подвергнуть Ив опасности. Малкольм не посмеет. Не допустит.

Ив смотрит на него долгим задумчивым взглядом – будто что-то взвешивая, будто решая, можно ли ему доверять. Малкольм понимает. На ее месте он бы не взвешивал – он бы вовсе себе не доверял.

– Всё в порядке, я не настаиваю, – мягко говорит Малкольм. – Хочешь, отвезу тебя домой?

Ив улыбается, и Малкольм видит в ее глазах решение в свою пользу еще раньше, чем она успевает его озвучить:

– Не надо. Я останусь. Только если ты обещаешь не храпеть, – подмигивает Ив.

Малкольм тихо смеется.

– Обещаю.

Той ночью он не смыкает глаз. Вслушивается в размеренное дыхание Ив, мирно спящей на его кровати (к счастью, он успел смахнуть фиксаторы на пол прежде, чем она их заметила). Сжимает и разжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, стараясь убедиться, что не спит. Ждет рассвета, измотанный и совершенно счастливый.

Утром готовит для Ив завтрак. Спрашивает, добавить ли в кофе молоко и сахар. Узнаёт и накрепко запечатляет в памяти, что она любит капучино – без сахара, но с корицей. Влюбленно наблюдает, как Ив, заспанная, взъерошенная и совершенно очаровательная, принимается за еду. И думает о том, что хотел бы наслаждаться этим зрелищем каждое утро.

Малкольм старается не показать, что провел бессонную ночь. Предпочитает, чтобы Ив вовсе не узнала о его кошмарах.

Она и не узнаёт. Ни сегодня. Ни завтра. Ни спустя несколько месяцев, когда остается у него по-настоящему. Не узнаёт и позже, когда они съезжаются и начинают готовиться к свадьбе.

Как и Малкольм, Ив всецело поглощена своей работой – как и он, она делает достойное дело. Она не станет контролировать, когда он спит или не спит. Кажется, они и впрямь идеально подходят друг другу. Малкольм уверен в этом даже тогда, когда крепкий кофе не помогает, а от недосыпа раскалывается голова.

Каждую ночь Малкольм укрывает ее в объятиях, от всего мира стремится защитить в обережном кольце рук. И отчаяннее всего – от себя самого.

Малкольм забыл, когда в последний раз по-настоящему спал. Ведь когда Ив расслабляется в его объятиях, когда ее дыхание, касающееся его ключиц, выравнивается и замедляется, как и положено в глубоком спокойном сне, Малкольму давно неведомом, сильнее всего он боится закрыть глаза. Провалиться в сон, утратить над собой контроль – напугать, поранить, причинить боль. Никогда! Никогда Малкольм этого не допустит.

Ночи напролет он не смыкает глаз, бережно прижимая возлюбленную к груди, с трепетом слушая ее дыхание, храня ее сон, точно верный рыцарь из старых сказок, в которые не принято нынче верить.

Малкольм глушит кофе, улыбаясь Ив через стол. Старается выглядеть бодрым и полным сил. Он в полном порядке, просто устал на работе, отвечает Малкольм на ее обеспокоенные вопросы.

Ей не о чем волноваться. Он в норме – как и всегда.

II. Сны

– Доброе утро, – Малкольм ставит перед Ив тарелку с ее любимыми блинчиками. – Как спалось?

– О, не представляешь! – она выглядит вдохновленной, даже возбужденной, и Малкольм замирает, залюбовавшись счастливым блеском ее глаз, напрочь позабыв о головной боли, привычно терзающей его после очередной бессонной ночи. – Мне приснилась идея для новой картины – такая чудесная, это будет грандиозно! Потрясающий образ, наяву ни за что бы такое не придумала!..

Свободное от юриспруденции время Ив посвящает живописи. Говорит, что искусство успокаивает, вдохновляет и очищает разум.

Следующие полчаса она рассказывает о будущей картине. О цветах, формах и образах, о материалах, которые понадобятся для работы. Малкольм заинтересованно выслушивает ее творческие планы и влюбленно наблюдает, как она отдает должное блинчикам.

– Уже предвкушаю, как начну! – говорит Ив, сияя.

– Уже предвкушаю, как увижу твой шедевр, – тепло улыбается Малкольм.

Она счастливо смеется и шутливо чмокает его в кончик носа. Тянется за очередным блинчиком, но спохватывается:

– О, прости, ты, кажется, ничего не съел?

– Я поел, пока ты спала, – привычно врет Малкольм. Есть, как обычно, не хочется. – А это – только для тебя.

– Ты прелесть, – улыбается Ив, возвращаясь к блинчикам.

– Я знаю, – подмигивает Малкольм.

Следующий невинный вопрос на долю секунды вгоняет его в ступор:

– А тебе что снилось?

Вопрос без подвоха, вид у Ив самый искренний и невинный, Малкольму ли не различить притворство. И всё же он на миг теряется. Перед глазами встают кошмары, являющиеся всякий раз, как Малкольм урывками проваливается в сон – рядом с Ив он не позволяет себе спать вовсе.

Вид у него, должно быть, ужасно неловкий, а тон сам собой выходит извиняющимся, когда он как можно беспечнее отвечает:

– Не знаю, дорогая. Я никогда не запоминаю своих снов.

III. Выставка

– Даже не знаю… – Ив нервно сплетает пальцы, – выставка моих картин… звучит как настоящая мечта, – она улыбается непривычно робко, точно ребенок, гадающий, ждет ли его тот самый подарок под новогодней елкой, – но организация… черт, у меня в этом никакого опыта, Мэл! Что если ничего не получится?

– Если дело только в организации – я беру ее на себя, – твердо говорит Малкольм.

– Правда? – робкая улыбка ожидания подарка расцветает в лучистую радость его получения. – Ты сделаешь это для меня?

– Почему нет? Я же вижу, ты этого хочешь. А я счастлив делать тебя счастливой. – Малкольм салютует Ив чашкой с кофе, допивает его одним глотком и поднимается из-за стола. – Начну прямо сейчас. То есть сначала разберусь, с чего начать, конечно. Всё будет по высшему разряду, дорогая! – он целует ее в щеку и направляется к двери.

– Мэл, ты просто прелесть! – несется ему вслед искренний серебристый смех.

Малкольм разворачивается, шутливо делает пальцы-пистолетики, улыбается:

– Я знаю.

Организация выставки оказывается делом весьма непростым. Весь следующий месяц Малкольм договаривается, уточняет, оплачивает и оформляет документы. Работа в полиции никогда не предусматривала стабильного режима сна, а теперь времени на сон и вовсе почти не остается. Мама волнуется и предлагает барбитураты. Эйнсли предлагает попросить помощи у мамы. На работе весьма настойчиво предлагают взять выходной.

Малкольм твердо отвергает все предложения:

– Нет, мама, я в норме, тебе не о чем волноваться. Нет, Эйнс, я хочу сделать это сам, без чьей-либо помощи. Нет, Гил, мне не нужен отдых, я полон сил и хочу работать.

Лишь когда Ив, обеспокоенная его усталым видом, предлагает немного развеяться, Малкольм соглашается – выкраивает вечер и всецело посвящает его ей. Не хочет терять душевной близости – любовь ведь никакими подарками, никакими жестами не купишь, ему ли не знать.

Он по-прежнему хороший сын, хороший брат и хороший психолог. Обедает с мамой, пьет кофе с Эйнсли, раскрывает преступления. Только кофе заваривает покрепче.

В день выставки Малкольм валится с ног от переутомления. Впрочем, это состояние ему привычно с детства. Чуть осунувшееся лицо, темные круги под глазами – обычное дело, просто немного устал. Именно это он говорит Ив утром, когда она встревоженно касается его лба тыльной стороной ладони. Он в норме. Она может на него рассчитывать. Всегда.

– И не волнуйся, – говорит Малкольм, обнимая ее за плечи, – ты лучшая.

И добавляет серьезно, глядя на их общее отражение в зеркале:

– Помни, я рядом.

Как известно, человек не может находиться в нескольких местах одновременно. Но у Малкольма сегодня это, похоже, получается. Он контролирует все процессы, обаятельно беседует с гостями и неизменно оказывается рядом с Ив всякий раз, как она начинает волноваться. Дарит короткий нежный поцелуй, ободряет теплыми словами поддержки, помогает выпутываться из неловких ситуаций, когда кто-то отчаянно желает знать, что хотела сказать автор, в то время как автор просто творила.

– Я горжусь тобой, – искренне говорит Малкольм, вытягиваясь вечером на кровати с видом человека, достойно выполнившего свой долг.

– Мне повезло с организатором, – лукаво подмигивает Ив, уставшая, но совершенно счастливая.

– А ему – с тобой, – улыбается Малкольм.

Он совершенно измотан и не имеет понятия, когда сможет позволить себе провалиться в мучительный, но время от времени всё же необходимый сон. И всё же, когда Ив засыпает на его груди, Малкольм счастлив. Пусть ему самому спать сейчас нельзя, пусть после череды бессонных ночей голова раскалывается на части, а тело отчаянно требует отдыха – Малкольм бесконечно счастлив в эти тихие ночные часы. Держать ее в объятиях. Охранять ее сон.

IV. Достаточно

Эндикотт за решеткой. Малкольм возвращается домой с чувством выполненного долга. Впервые – раньше Ив.

Он чувствует себя немного виноватым: занятый поимкой Эндикотта, Малкольм дни и ночи проводил в участке. Они с Ив едва виделись. И пусть причина на то была веской, это было неправильно.

Теперь, когда опасность миновала, Малкольм намерен всё исправить. Он готовит ужин – ее любимые морские гребешки в сливочном соусе с белым вином. Чувствует себя еще более виноватым, осознав: он даже не в курсе, что ела Ив во время его отсутствия. Сам Малкольм напрочь забыл о еде в эти дни. Единственной его мыслью было поймать Эндикотта – защитить свою семью. Маму. Эйнсли. И Ив.

Романтический сюрприз кажется отличной идеей. Малкольм приглушает свет. Зажигает свечи. Незадолго до прихода Ив готовит теплую ванну с расслабляющей пеной. Рассыпает в воде лепестки роз. Скидывает рубашку, радуясь, что в этот раз под ней нет бинтов. Рана на голени, отдающаяся рвущей болью при каждом шаге, надежно скрыта под брюками. По крайней мере, на время.

Ив как всегда пунктуальна: ровно в шесть она переступает порог квартиры.

– Ого, ты дома! – восклицает она с радостным удивлением. – Я уж думала завести котенка, чтобы не скучать здесь одной темными вечерами.

– Заведем, если хочешь, – покорно отзывается Малкольм, помогая ей снять плащ.

За плащом следует и прочая одежда – медленно, неторопливо, живописными волнами ложась на диван.

Ив с наслаждением погружается в приготовленную для нее ванну. Малкольм устраивается рядом на полу. Он, как всегда, учел все мелочи – температура воды идеально комфортна, пена с розовым маслом восхитительно расслабляет, а бокал любимого вина Ив превосходно довершает картину, в которую удивительно органично вписывается обсуждение юридических тонкостей борьбы с торговлей людьми.

– А как твой день? – спрашивает Ив, окончив рассказ. – Впервые вижу, чтобы ты вернулся домой раньше меня.

– Ну, я засадил за решетку опасного психа, который ухлестывал за мамой, и Гил сказал, что на сегодня этого достаточно, – улыбается Малкольм.

Руки чуть заметно дрожат от усталости. Он сцепляет их на бортике ванны, унимая тремор.

– О, вот как ты расправляешься с теми, кто тебе не нравится, – смеется Ив, брызгая в него пеной. – Мне стоит остерегаться твоей ревности, Малкольм Брайт?

– Только если твой избранник окажется нарциссом и психопатом, – отвечает Малкольм, посерьезнев. – Если ты решишь уйти от меня к кому-то нормальному – я не стану тебя осуждать.

– Эй, перестань! – Ив обхватывает мокрыми ладонями его лицо, заглядывает в глаза. – Мне нужен только ты, ты ведь знаешь.

– Знаю, – горько улыбается Малкольм. – Не знаю только, что такого хорошего я сделал в прошлой жизни, чтобы в этой ты выбрала меня.

– Ты и в этой сделал достаточно, – искренне говорит Ив.

И целует его, медленно и нежно. На ее губах – вкус розового масла и капучино с корицей.

– А если серьезно, – говорит она, отстранившись, – поздравляю. Правда. Джессика заслуживает счастья.

– Да. Хотел бы я, чтобы она сама в это поверила, – вздыхает Малкольм.

– У тебя замечательная мама, Мэл. У нее всё наладится, вот увидишь.

Малкольм находит в себе силы улыбнуться.

– Спасибо тебе.

– За что? – Ив слегка приподнимает светлые брови.

– За то, что ты есть, – просто отвечает Малкольм. – И за то, что ты – здесь.

V. На своих местах

Они приглашают Софи на ужин.

– Софи Сандерс – моя сестра. Малкольм Брайт – мой жених, – представляет Ив.

Больше не девушка из ящика. Больше не мальчик из подвала.

Вечер проходит лучше, чем можно было предположить с учетом всех предшествующих обстоятельств. Они говорят о работе – благо историй у всех троих хватает, а у Софи они даже забавные. Обсуждают картины Ив – Малкольм и Софи не скупятся на комплименты, вгоняя ее в краску своим искренним восхищением. Знакомят Софи с Солнцем – попугайчик ее совершенно очаровывает. Планируют выбраться куда-нибудь втроем в ближайшие выходные – Малкольм незаметно поправляет рукав рубашки, пряча край бинта, скрывающего свежий ожог. Задержанный пару часов назад убийца-пироман решил напоследок поиграть с огнем, но глаза Ив искрятся незамутненной радостью, и меньше всего Малкольм желает ее расстроить.

Он приносит десерт. Рука пылает болью при малейшем движении, при легчайшем напряжении мышц, но Малкольм сохраняет на лице спокойную приветливую улыбку. Он не позволит своей опасной работе портить настроение Ив. Никогда не позволял.

Софи хвалит ванильный соус.

– О, это всё Малкольм, – улыбается Ив. – Он потрясающе готовит!

Ее ладони нежно ложатся на его поврежденное предплечье. Ожог взрывается болью, точно раскаленная лава растекается по скрытой бинтами коже. Усилием воли Малкольм не позволяет себе напрячься под этой ненамеренно мучительной лаской.

– Похоже, вам двоим повезло друг с другом, – говорит Софи, почти с умилением наблюдая за сестрой и ее женихом.

– Мне так точно повезло, – Малкольм улыбается как можно естественнее и целует Ив в щеку.

Ее руки всё еще накрывают пылающий болью ожог, но Малкольму и в голову не пришло бы попытаться вырваться, даже под самым невинным предлогом. Вечер продолжается – непринужденный разговор, легкое вино и жгучая боль, вспыхивающая в обожженной руке Малкольма при малейшем касании. К счастью, он великолепно умеет держать лицо. Для Ив Малкольм всегда будет в норме.

– Я рада, что вы есть друг у друга, – искренне говорит Софи на прощание. Обнимает сестру и прибавляет: – Была рада знакомству, Малкольм.

Он аккуратно жмет протянутую руку, приветливо улыбается Софи, пока обожженное предплечье сводит судорогой боли.

– Эй, ты в порядке? – заботливо спрашивает Ив после ухода сестры, пока они вдвоем убирают со стола. – Ты что-то бледный.

– Всё хорошо, – заверяет Малкольм. Ее пальцы вновь смыкаются на его обожженной руке, но он ничем не выдает раскаленной боли, полыхнувшей мучительной пульсацией от запястья до локтя. – Я в норме. Просто немного устал.

Ив ласково треплет его по руке. В глазах на миг темнеет от боли. Встревоженный голос возлюбленной долетает точно сквозь толстый слой ваты:

– Малкольм, что это?

– Это? – чернота перед глазами рассеивается, и Малкольм видит край бинта, предательски выглянувший из-под рукава. – Да так, царапина. Маленькая производственная травма, – он улыбается Ив как можно беспечнее. – Не о чем волноваться.

– Тебе больно? – сочувственно спрашивает она.

– Нет-нет, всё хорошо, – повторяет Малкольм. – Я уже и забыл об этом. Пустяки, правда.

Но Ив по-прежнему смотрит встревоженно, и Малкольм решает проблему радикально: подхватывает ее на руки и кружит по комнате, пока тревога не сменяется смехом. Рука пылает болью, но Малкольм смеется вместе с Ив – и чувствует себя абсолютно счастливым.

– Вот видишь? – говорит он, бережно опуская ее на кровать. – Я в норме. И даже лучше – я счастлив. А ты?

– Очень счастлива, – шепчет Ив. И обнимает его, сияющая и растрепанная. – Наконец, после стольких лет, всё на своих местах...

– Да, – соглашается Малкольм, целуя ее в макушку. – Наконец мы все на своих местах.

VI. Под звездами

«Не задерживайся сегодня», – пишет Ив и добавляет эмодзи-поцелуйчик.

«Не буду», – обещает Малкольм. Он знает: раз Ив просит не задерживаться – значит, ей это важно.

И что бы она ни задумала, сегодняшние рабочие «трофеи» Малкольма не помешают осуществлению ее замысла.

Задержание особо опасного преступника прошло не совсем гладко. Трещина в ребре не дает даже глубоко вздохнуть без вспышки острой боли, а по груди растекается обширный чернильно-фиолетовый синяк.

Малкольм позволяет себе поморщиться от выстрелившей в груди боли, растекающейся под кожей и вгрызающейся в кость, пока Ив обнимает его при встрече и не видит его исказившегося лица, но не позволяет мышцам напрячься, ни малейшим движением не выдавая охватившей тело муки. Когда Ив отстраняется, Малкольм уже вновь улыбается мягко и тепло, как всегда улыбается ей.

– Сюрприз, – Ив указывает на собранную корзину для пикника и сложенный сверху объемный плед. – Мы едем смотреть на звёзды.

– О.

На этом красноречие Малкольма заканчивается. «Смотреть на звёзды» звучит как что-то слишком нормальное, обескураживающе-нормальное; как что-то не из его жизни. Зато это нормальное и романтичное занятие великолепно вписывается в жизнь Ив. А Малкольм тоже ужасно хочет в нее вписываться.

– Моя очередь устраивать романтический сюрприз, – улыбается Ив, чмокнув его в губы.

И Малкольм чувствует себя куда счастливее, чем, на свой строгий взгляд, когда-либо заслуживал.

В машине Ив устраивает голову на его плече. Боль бьется о грудную клетку тяжелыми морскими волнами в такт движению автомобиля и их дыханию. Малкольм ведет машину – как всегда предельно бдительно и аккуратно, несмотря на очередную бессонную ночь, – и слушает, как прошел день Ив. После рассказывает о своем – опуская выстрелы, удары и трещину в ребре, оставляя едва ли не одни только кофе с пончиками, привычно перехваченные в участке в компании коллег.

– Тебя послушать, так вы там только и делаете, что гоняете кофе, – смеется Ив.

– Не только, – с деланной серьезностью отвечает Малкольм. – Еще мы с умным видом соединяем красными линиями фотографии на доске.

Ив хохочет, крепче прижимаясь к его плечу, и Малкольм делает над собой титаническое усилие, чтобы проигнорировать вибрирующую, словно бы дробящую кости боль в треснутом ребре. За смех Ив он заплатил бы и дороже. Любую цену.

Малкольм расстилает плед в густой траве и открывает бутылку легкого розового вина. Каждое движение вгрызается в трещину в кости, но он не пытается себя щадить – старается лишь сделать всё идеально. Уютно и красиво. Достойно Ив.

После они, точно в романтическом фильме, сидят на пледе и любуются звездопадом. Ив привычно откидывается на грудь Малкольма, и он заключает ее в бережные объятия, без колебаний принимая жестокую боль, тысячей осколков вонзившуюся в грудную клетку.

– Что ты загадал? – с улыбкой спрашивает Ив, когда звездопад идет на убыль.

Она чуть разворачивается в объятиях Малкольма, чтобы видеть его лицо, и от ее движения в его груди будто проворачивают кусок арматуры, а в глазах темнеет от боли. Но он отвечает нежно и спокойно:

– Чтобы у нас с тобой было побольше таких вечеров. А ты?

– Я тоже, – умиротворенно отзывается Ив, уткнувшись носом в его шею.

– Устала? – спрашивает Малкольм, целуя ее в макушку.

– Пока еще не очень, – Ив игриво стреляет в него глазами, откидывается на плед и мягко тянет Малкольма за собой: – Иди сюда.

И Малкольм покорно накрывает ее своим телом.

Они любят друг друга под звездами долго и нежно. Малкольм двигается плавно, чутко ловя каждый вздох возлюбленной, даря ее лаской столь же щедро, сколь она, сама того не зная, дарит его страданием каждым своим расслабленным, непредсказуемым движением, каждым касанием тонких пальцев к невидимому в темноте чернильному кровоподтеку, растекшемуся по его груди против треснувшего ребра. Звёзды, вспыхивающие перед глазами от боли, смешиваются с отражениями настоящих звезд в светлых глазах Ив, и этот образ кажется Малкольму почти сюрреалистическим.

После она засыпает на его груди, как засыпала уже множество ночей. Ее щека покоится ровно там, где под кожей и мышцами отчаянная рвущая боль ввинчивается в треснутую кость, пульсируя в такт их общему дыханию. Малкольм нежно обнимает Ив, осторожно поправляет покрывало на ее плечах, смотрит в звездное небо и испытывает диссонирующий катарсис боли, от которой, кажется, невозможно дышать – а он всё-таки дышит, и счастья, какое, кажется, не способно вместить ни одно живое сердце – а его сердце всё-таки вмещает.

Вдыхая через боль сладковато-прохладный августовский воздух, слушая мерное дыхание спящей Ив, Малкольм чувствует небывалое для себя умиротворение, мягкое, как пуховое одеяло, и легкое, как пушинки одуванчика. Чувствует себя почти… нормальным.

VII. Самый чудесный день

Подготовка к свадьбе идет полным ходом. Ив и Малкольм со вниманием подходят к каждой детали – и к тому, чтобы этих деталей не было слишком много. С учетом участия Джессики последнее могло бы даваться непросто, но она, привычно игнорируя мнение сына, в то же время соглашается чуть ли не с каждым словом Ив. Должно быть, боится, что она может сбежать из-под венца. Впрочем, Малкольм в глубине души тоже этого боится.

Они составляют короткий список гостей и бронируют маленький живописный сад при частном музее. Дегустируют блюда для фуршета и репетируют свадебный танец. Прослушивают несколько джазовых квартетов. Выбирают живые цветы для минималистичного декора и букета Ив. Лишь струящееся платье-комбинацию из прохладного шелка цвета слоновой кости, отделанное тонким деликатным кружевом, Малкольму коллективно не позволяют увидеть до свадьбы. Он и не настаивает.

Единственная тема, которой они до поры не касаются – свадебное путешествие. Но Малкольму ужасно не хочется, чтобы Ив чувствовала себя так, будто она вытащила его, не слишком жаждущего и едва ли не сопротивляющегося куда-то ехать. Ведь с ней он с радостью поехал бы куда угодно! И Малкольм решается перехватить инициативу.

– Я тут подумал, – осторожно начинает он однажды за завтраком, – работа ведь никуда не денется за неделю, верно? Люди ведь иногда ездят в отпуск, и мы могли бы... если ты, конечно, захочешь...

– О, – Ив чуть приподнимает брови, а затем смеется: – честно говоря, я думала, что мне придется связать тебя, упаковать в чемодан и сдать в багаж, чтобы ты полетел со мной в свадебное путешествие.

– Ну, если тебя это заводит… – отзывается Малкольм – и даже ему самому не до конца ясно, шутит он или говорит всерьез.

Ив фыркает, мазнув по носу жениха кремом для панкейков.

В день свадьбы Малкольм с трудом верит в реальность происходящего. Он никогда не позволял себе надеяться, что в его жизни будет что-то такое – такое светлое, такое правильное, такое живое и человеческое.

– Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, – чуть севшим от волнения голосом шепчет он на ухо Ив, вручая ей свадебный букет из бледно-голубых гортензий, и это звучит как клятва – куда более важная и честная, чем любая из произнесенных публично.

– Я знаю, – улыбается Ив – сияющая, счастливая и поразительно настоящая даже в своем неземном свадебном образе.

В ее прическе переливаются приглушенным перламутром отреставрированные старинные жемчужные заколки, которыми миссис Блэнчард бережно подколола волосы приемной дочери у висков, оставив мягкие кудри свободно струиться по спине и плечам. А на пальце сверкает подаренное Малкольмом кольцо – изящное, но не вычурное, идеально подходящее Ив. Такое, про которое всякий, кто изучил ее вкус хоть вполовину так же хорошо, как Малкольм, скажет, что ей не захочется снимать его никогда. Малкольм не смеет на это надеяться – и всё равно надеется.

После церемонии, кружа Ив в танце – впервые как законный муж, – Малкольм чувствует, как каждый шаг отдается режущей болью в не до конца зажившем ребре, но не позволяет себе ни малейшего неверного движения. Даже дыханию, касающемуся щеки Ив, не позволяет сорваться. К этой боли он успел привыкнуть за десяток мучительных счастливых репетиций. К тому, что Ив выбрала его, кажется, не сможет привыкнуть никогда. Физическое страдание кажется такой смешной платой за возможность держать ее в объятиях, вести ее в танце, стать ее мужем, что и за плату считать не стоит.

Позже, в самолете, Ив, сменившая свадебное платье на джинсы и просторную белую рубашку, растекается в объятиях Малкольма, уставшая, но совершенно счастливая.

– Чудесный день, – улыбается она, уютнее устраиваясь на его груди – Малкольм предупредительно откидывает спинки кресел, привычно давя судорогу боли, расходящуюся электрическими импульсами от потревоженного ребра.

– Самый чудесный, – тихо соглашается он, нежно касаясь губами ее волос и с легким неверием глядя на ободок обручального кольца на своем пальце.

Море встречает их ласковым шелестом волн, сине-серебристых, как глаза Ив. Маленький уютный домик на побережье кажется почти игрушечным, словно скопированный из винтажной детской книжки с картинками – увитый розами, с выкрашенными в синий деревянными ставнями и чуть потемневшей от времени черепичной крышей. Ив и Малкольм идут к дому босиком по теплому песку, а отперев дверь, Малкольм подхватывает жену на руки, по старой как мир традиции перенося ее через порог. Где-то на периферии ощущений вспыхивает остро боль, за время полета ставшая тупой и тягучей, как карамель, но Малкольм настолько счастлив, что едва замечает ее. Ив здесь, с ним. Она согласилась стать его женой. Она хочет разделить с ним жизнь.

– До сих пор не могу поверить, – тихо признаётся он, мягко ставя Ив на ноги.

Она ласково смеется:

– У тебя будет на это вся жизнь.

И целует его – мягко, сонно, без намека на продолжение. Целует так, как можно целовать лишь того, кому всецело доверяешь. И один этот поцелуй стоит всего.

Укрывая мирно спящую Ив в объятиях в тишине очередной бессонной ночи – Малкольм не помнит, какая она по счету; ему плевать, – он чувствует себя незамутненно счастливым. И пусть поверить в это счастье почти невозможно, не верить ему невозможно вдвойне.

VIII. Лифт

Просторная кабина лифта дергается и встает между шестым и седьмым этажами торгового центра. Ив поводит плечами, точно ей стало холодно, – после истории с похищением сестры ей неуютно быть запертой в замкнутом пространстве. Малкольм чувствует в этом свою вину, но не позволяет себе задержаться на привычных саморазрушительных мыслях: сейчас он нужен своей жене.

Они двигаются одновременно. Малкольм уже тянется обнять Ив за плечи, когда она сама льнет к нему, прижимаясь спиной к его груди. Сердце щемит сладко и горько: она ищет в нём безопасности, не боясь показать свою уязвимость. Это стоит дороже, чем он в силах заплатить, сколько бы бессонных ночей ни провел рядом с ней.

Малкольм обнимает Ив бережно и крепко, давая ей опору и усилием воли унимая тремор, чтобы не напугать жену еще сильнее дрожью в обнимающих ее руках. Для него самого застрявший лифт – куда более сильный триггер после стольких лет кошмаров о девушке в ящике. Но Малкольм привычно отмахивается от нарастающей иррациональной тревоги как от чего-то несущественного. Важна только Ив.

– Я рядом, – шепчет он ей в волосы, так чтобы услышала только она.

Ив слегка расслабляется в обережном кольце его рук. Искаженный динамиком голос диспетчера обещает вызволить их из лифта через четверть часа. Малкольм окидывает цепким взглядом кабину, ища, чем бы отвлечь жену от неуютных мыслей о заточении. Ничего особенного – металлические серебристые стены, большие зеркала, минималистично и без единой яркой детали, как и в любом лифте любого престижного торгового центра. Зато попутчики… А что, это может быть интересно.

Малкольм быстро достает телефон, держа его так, чтобы Ив, укрытой в его объятиях, было видно экран, и открывает заметки.

«Видишь парня с цветами? – набирает он. – Он спешил на свидание, а теперь опаздывает. Пытается звонить своей даме сердца, а она не берет трубку. Видишь, как он то достает, то убирает телефон? Надеется, что она просто не слышит звонка, но боится, что она уже ушла. Похоже, он всерьез влюблен».

Ив бросает короткий взгляд на упомянутого парня с цветами, словно чтобы убедиться в правдивости слов Малкольма. Он внутренне ликует: ему удалось ее отвлечь.

«А девушка в наушниках вообще не сразу поняла, что мы застряли. Взгляд растерянный – за музыкой не услышала диспетчера и теперь не понимает, как долго ей тут торчать. Но спрашивать не хочет. С музыкой ей явно комфортнее, чем с людьми. К тому же, она выглядит спокойной, значит никуда не спешит. Судя по футболке с рыцарскими доспехами и саундтреку в наушниках, который я даже отсюда слышу, она тоже ходила на "Белоснежку и охотника", а теперь тоже поднимается на фудкорт».

Ив с любопытством смотрит на мечтательницу в розовых наушниках, очаровательно контрастирующих с черной футболкой, принт на которой и впрямь имитирует старинный доспех. Девушка даже не замечает ее взгляда, поглощенная музыкой из фильма.

«Эти двое собираются разводиться, – продолжает Малкольм. – Они явно едут вместе, но явно этому не рады, так что им прямая дорога в юридическую контору наверху. У нее в руках папка с документами, а у него – ничего, значит почти наверняка она устала всё за него решать, вот и подала на развод. Видишь, как недовольно она смотрит на его разные носки? Он точно надел их ей назло, зная, как они ее раздражают. Кстати, я бы никогда так не сделал!»

Ив чуть слышно фыркает ему в плечо. Малкольм торжествует победу.

«А вон та милая старушка сейчас мысленно обсуждает всех в лифте сама с собой, пока больше поговорить не с кем. Видишь, теперь на нас смотрит».

Ив высвобождает одну руку из объятий и тоже тянется к экрану телефона. Малкольм придерживает его так, чтобы ей было удобно печатать.

«И что она о нас думает?» – пишет Ив.

«Что мы наверняка недавно поженились. А еще – что мы слишком сладкие».

Малкольм чувствует, как Ив тихо хихикает.

«Люблю сладкое», – набирает она в ответ.

Малкольм улыбается и мягко целует жену в щеку. Старушка чуть заметно закатывает глаза.

Кабина лифта снова дергается – и едет. Через полминуты двери наконец открываются на седьмом этаже. Ив и Малкольм выходят вместе с девушкой в футболке-доспехе и парнем с цветами. И видят, как эти двое направляются к одному и тому же месту у колонны. Похоже, у них свидание вслепую, и, похоже, они оба пришли вовремя. От этого на душе становится еще теплее.

– Осталась еще одна попутчица, которую я не проанализировал, – говорит Малкольм, обнимая Ив за плечи и по-прежнему подавляя остаточный тремор. – Она только что ходила на «Белоснежку и охотника» со своим мужем. Ужасно проголодалась и теперь мечтает о большой картошке-фри с большим ведерком карамельного мороженого. А еще ее глаза похожи на море.

– А ее муж, как всегда, закажет двойной эспрессо, – с улыбкой подхватывает игру Ив, – и будет влюбленно наблюдать, как она расправляется с картошкой и мороженым. И его глаза похожи на небо, так что они – идеальная пара.

Малкольм на миг внутренне замирает – как случается всякий раз, когда Ив делает ему комплименты.

– Идеальная, – эхом отзывается он едва не сорвавшимся голосом.

IX. Сэндвичи при свечах и театр теней

За окнами бушует гроза. В духовке подрумянивается ягодный пирог. На вставленной в проектор флешке ждут своего часа старые черно-белые фильмы. Вечер обещает быть восхитительно уютным.

Но вот молния за окном вспыхивает особенно ярко, точно раскалывает небо пополам. Тотчас, без паузы, раздается оглушительный раскат грома. И во всём доме гаснет свет.

Ив, читавшая книгу на диване, вздрагивает от неожиданности.

– Мэл? – встревоженно зовет она.

– Я здесь, – тотчас отзывается Малкольм, как раз проверявший пирог.

Он наощупь пробирается к дивану, стараясь ступать громко, чтобы не напугать Ив внезапным появлением. Вспышки молний то и дело высвечивают его силуэт ледяным голубоватым сиянием, и от этого неестественного хаотичного освещения становится еще неуютнее.

Малкольм опускается на диван рядом с Ив.

– Я здесь, – повторяет он на всякий случай, прежде чем обнять ее за плечи. – Давай зажжем свечи, а потом я посмотрю щиток.

– В соседних домах тоже света нет, – вздыхает Ив, бросив взгляд в окно. – Вряд ли это щиток.

– Значит просто зажжем свечи.

– Пирог не испечется… – голос Ив звучит всё несчастнее.

– Эй, – Малкольм мягко обхватывает ладонями ее лицо, – у нас будет еще тысяча пирогов. Самых вкусных. С чем хочешь. Обещаю.

– А я хочу этот. С ягодами. Сегодня. – Ив снова вздыхает. – И фильм не посмотреть.

– Так, посиди здесь пять минут, идет? – просит Малкольм. – Я найду, чем заменить пирог. А с фильмом… тоже что-нибудь придумаем.

– Ладно… – голос Ив всё еще звучит расстроенно, но теперь в нём слышна еле заметная нота любопытства, почти предвкушения.

Первое, что делает Малкольм – зажигает свечи. Лофт озаряется дрожащим, но теплым светом. Теперь Ив может видеть, как ее муж возится на кухне. Быстро, чтобы не выпускать холод, открывает холодильник и достает продукты, не требующие термообработки – хлеб и сыр, холодное мясо и ветчину, овощи, фрукты и ягоды, соусы, джем и взбитые сливки. Нарезает всё аккуратно до эстетики и выкладывает с ресторанным изяществом. Ухитряется изысканно сервировать стол, несмотря на простоту блюд. Открывает бутылку белого вина и оставляет ее гордо выситься в центре стола, но пока не наполняет бокалы – не настаивает.

– Миссис Блэнчард-Брайт, – Малкольм возвращается к Ив и очаровательно-старомодным движением предлагает ей руку, – не согласитесь ли отужинать со своим мужем?

Ив смеется – и принимает его руку.

Холодные сэндвичи оказываются божественно вкусными, а круассаны с ежевичным джемом, взбитыми сливками и свежими ягодами и вовсе заставляют Ив почти позабыть о несостоявшемся пироге.

– Спасибо за ужин, – Ив выглядит довольной, почти сияющей. – Ты прелесть, – она полушутливо шлет мужу воздушный поцелуй.

– Я знаю, – подмигивает Малкольм, улыбаясь ей через стол. И салютует бокалом с вином: – За тебя, дорогая.

– За нас, – ласково поправляет Ив.

После они, расстелив плед прямо на полу, устраивают импровизированный театр теней с помощью свечи, светлой стены и собственных рук. Идея принадлежит Малкольму: «Я же обещал придумать что-нибудь вместо фильма». Ив с почти детской радостью включается в игру. За окном по-прежнему сверкают молнии, но гром звучит всё тише: гроза уходит. Ив и Малкольм рассказывают друг другу истории, складывают в четыре руки невообразимые теневые конструкции, смеются и чувствуют себя не взрослыми семейными людьми, а беспечными детьми, играющими с собственными тенями.

Стрелка часов ползет к полуночи. Ив и Малкольм тихо разговаривают в полутьме, совсем как в вечер своего первого свидания – только теперь у них есть общие воспоминания и общее будущее. И пусть совсем недавно казалось, что вечер не спасти, теперь им обоим не хочется, чтобы он кончался. В конце концов Ив засыпает на плече Малкольма под шум дождя. Некоторое время он не двигается, чтобы не разбудить ее. Потом, убедившись, что Ив спит крепко, бережно относит ее в постель. Гасит все свечи, вновь погружая лофт во мрак, и ложится рядом с женой, укрывая ее в объятиях, как укрывал уже сотни ночей; как будет укрывать еще тысячи ночей, пока он живет и дышит и пока она этого хочет.

Виски пульсируют усталостью множества бессонных ночей, но Малкольм без колебаний прибавляет к ним новую, ведь в каждую из этих ночей ему позволено держать Ив в объятиях. В самых смелых мечтах он не смог бы представить награды выше.

Малкольм смотрит в темноту, слушает уютное сопение Ив на своем плече и тихо улыбается, почти уже веря в собственное счастье, такое осязаемое, пахнущее свежими ягодами и сладковатой пряной корицей.

А на следующее утро они пекут ягодный пирог.

X. Жара

На улице стоит аномальная жара. Даже ночь не приносит прохлады, хотя окна распахнуты настежь, а под потолком работает кондиционер. Малкольм, наверно, смог бы отключиться даже на раскаленных углях, если бы позволил себе хотя бы подумать о сне. Но Ив, привыкшая к комфорту во всём, никак не может заснуть из-за духоты. Малкольм с искренним сочувствием наблюдает, как она, обычно к этому времени давно уже мирно сопящая на его груди, сейчас ворочается с боку на бок, зевает, скидывает тонкое одеяло, безуспешно ищет прохладную сторону подушки – а сон всё не идет.

Ив устало стонет от бессилия, сползая головой с безнадежно нагревшейся подушки, и у Малкольма сжимается сердце от сострадания и от собственной беспомощности. Он не обнимает Ив, чтобы ей не стало еще жарче, но невесомо проводит ладонью по ее растрепавшимся волосам – мягкий, успокаивающий жест.

– Попробуй фокусироваться не на ощущениях, а на звуках, – тихо советует Малкольм, нежно перебирая ее волосы. – Не думай о том, как заснуть. Просто лежи и слушай мой голос.

– Ладно, – с утомленным вздохом отзывается Ив.

И Малкольм начинает говорить – тихо и ласково, почти шепотом. Он рассказывает нелепые истории – любые, какие приходят в голову, лишь бы в них не было трупов и маньяков. Об их с Эйнсли детстве. О том, как Гил брал его с собой в засады, когда Малкольм был подростком. Об учебе в Гарварде. О соревнованиях по фехтованию. Его голос звучит мягко и убаюкивающе. Он продолжает нежно гладить Ив по волосам, усилием воли не позволяя своей руке дрогнуть в треморе от переутомления. Его движения остаются такими же спокойными и ласковыми, как его голос.

Почти час он тихо рассказывает истории и осторожно перебирает ее волосы. Дыхание Ив становится ровнее – похоже, Малкольму и впрямь удается отвлечь ее от духоты. Иногда она хихикает, когда он говорит что-то смешное. Иногда на миг прижимается щекой к его ладони, невесомо касающейся ее волос, и от этой краткой нежной близости сладко щемит сердце.

– И Эйнс увидела в тире того огромного зайца, – тихо рассказывает Малкольм. – Ей было десять, и заяц был больше нее на фут, а она всё равно его захотела. Не знаю, что она в нём нашла. Но я выиграл его для нее. И она была счастлива.

– Ты будешь прекрасным отцом, – Ив говорит это тихо, почти неразборчиво, уже проваливаясь в долгожданный сон.

– Я… – дрогнувшим голосом шепчет Малкольм – растроганный и в то же время уверенный, что не заслуживает этих слов, застигнувших его врасплох и пронзивших острым, болезненным счастьем. – Я сделаю всё для этого, – чуть слышно клянется он.

Ив не слышит – она уже спит.

Малкольм неподвижно лежит рядом, не прикасаясь к ней, храня ее хрупкий сон, вырванный у жары и духоты. Его глаза открыты. Он смотрит на ее профиль, едва намеченный слабым лунным светом, пробивающимся сквозь шторы, точно написанный на одной из ее картин. Прокручивает в голове ее сонное «Ты будешь прекрасным отцом», сказанное так естественно, точно она просто похвалила его блинчики. И, борясь со сном, как боролся сотни ночей до того и как будет бороться тысячи ночей после, вновь и вновь молчаливо клянется ей и самому себе, что действительно – будет.

Проснувшись утром, Ив обнаруживает на кухне фруктовый салат, заправленный легким йогуртом, вместо привычного горячего завтрака и стакан яблочного сока вместо капучино с корицей, которое обычно варит для нее Малкольм. Сам он с теплой улыбкой салютует ей чашкой крепкого кофе:

– Доброе утро. Как спалось?

– Мне снилось, что ты выбил в тире огромного зайца, – смеется Ив, потягиваясь. – А он вдруг ожил и погнался за нами. Но когда ты попытался закрыть меня собой, заяц обиделся и сказал, что просто хотел обняться. Мне понравилось – он был такой мягкий и пушистый. Надеюсь, ты не ревнуешь, – хихикает она.

– Никогда, – с нежностью отвечает Малкольм.

– М-м-м, вкуснятина, – довольно жмурится Ив, пробуя фруктовый салат. – То что нужно в жару. – Она поднимает взгляд на мужа: – Спасибо тебе. Ты такой внимательный.

В ее глазах – искренняя благодарность. Малкольм понимает: не только за салат – за то, что рассказывал истории; за то, что помог заснуть в духоту.

– Просто очень тебя люблю, – скромно улыбается он.

XI. Имбирное печенье

Близится Рождество. Ив и Малкольм пытаются печь имбирное печенье, но пока выходит только целоваться и пачкать друг друга мукой. Впрочем, они никуда не торопятся – удовольствие приносит сам процесс совместной готовки. Для Ив это медитация и уютное дурачество. Для Малкольма – одна из множества возможностей почувствовать себя нормальным, которыми так щедро дарит его жена.

Малкольм добавляет в тесто сушеную смородину, зная любовь Ив к кисло-сладким десертам. Она таскает смородину прямо из-под носа у мужа, но он и не думает ворчать. Лишь смотрит на жену с бесконечной нежностью, пока она с детской непосредственностью набивает рот сушеными ягодами.

До вырезания имбирных снежинок и елочек они добираются только к вечеру. Оба устали, но не сдаются. Ив протягивает Малкольму металлическую формочку – и случайно распарывает его ладонь острым краем. Их руки заливает кровь.

Ив чуть слышно охает от испуга. Малкольм даже не морщится – лишь быстро прижимает к глубокому порезу салфетку и спешит успокоить жену:

– Ерунда, я в норме, – его голос звучит тепло и спокойно, словно не ему только что рассекли ладонь. – Ты сама не порезалась?

– Нет, – отзывается Ив, растерянно мотнув головой.

Но Малкольм всё равно пристально наблюдает, как она, взяв вторую салфетку, стирает со своей руки его кровь, и успокаивается, лишь увидев ее чистую неповрежденную ладонь.

– Прости, как же я так… – Ив выглядит ужасно виноватой.

– Всё в порядке, – мягко заверяет ее Малкольм. – Я сам виноват – должен быть внимательнее. – Но у Ив по-прежнему расстроенный вид, и он прибавляет серьезно: – А если бы мне пришлось заплатить кровью за то, чтобы быть с тобой – я заплатил бы не раздумывая. Хоть всей.

Ив качает головой, слегка улыбаясь:

– Ты начитался рыцарских романов, Мэл.

– Я читаю только профессиональную литературу, – отвечает Малкольм, принимая вид оскорбленной добродетели.

Ив хихикает. Малкольм выдыхает.

Они вместе вырезают имбирные снежинки и елочки. Привычно игнорируя боль, не позволяя ей отразиться в движениях рук и выражении лица, Малкольм не замечает, как пластырь на ладони пропитывается кровью.

Печенье наконец отправляется в духовку.

– Кажется, мы справились, – улыбается Ив – взъерошенная, перепачканная в муке и донельзя очаровательная.

Малкольм тянется к ее лицу, чтобы стереть муку со щеки, – и совершает ошибку: прикасается к ней раненой рукой. Жест нежности превращается в кошмар наяву. На нежной коже Ив – жуткое кровавое пятно.

Нечеловеческим усилием воли Малкольм проглатывает иррациональный ужас, запирает его внутри своего разума, не позволяя прорваться наружу и коснуться Ив.

– Прости, я тебя испачкал, – торопливо и виновато говорит Малкольм. – Сейчас… – Он бережно стирает свою кровь с ее лица здоровой рукой. И повторяет зачем-то: – Прости.

– Эй, всё хорошо, – голос Ив звучит слегка удивленно. Она не понимает. Малкольм сделает всё, чтобы она никогда не поняла. – Это просто кровь. Она смывается.

– Да, верно, – неловко отвечает Малкольм. Иррациональный ужас отступает, уступая место чувству вины: он мог ее напугать. – Смывается, – смущенно улыбается он.

После они вместе хрустят имбирным печеньем в засыпанной мукой кухне и обсуждают, какую рождественскую комедию будут смотреть после того, как наведут порядок.

– Хотя, по-моему, проще переехать, – фыркает Ив, оглядывая царящий вокруг бедлам.

– Ну, если хочешь… – смеется Малкольм.

Свежий порез тянет противной саднящей болью. Зато на лице Ив больше нет крови. И никто из них уже не вспоминает ни о его раненой руке, ни о кровавом пятне на ее щеке. И лежа ночью без сна, нежно обнимая Ив, мирно спящую на его груди, Малкольм чувствует не липкий ужас, истекающий из застарелых душевных ран, что никогда не перестанут кровоточить, но силу раз за разом одолевать любую боль. Ради нее.

XII. Подушечная баталия

– Пойдешь со мной на «Клетку из собственных ребер»? – спрашивает Ив, пока они вместе перестилают постель.

«Картотека» в голове Малкольма мгновенно выдает информацию:

«В клетке из собственных ребер».

Фильм, о котором Ив говорила весь месяц.

Историческая драма.

Премьера – завтра.

– Прости, – виновато вздыхает Малкольм. – Не выйдет. У меня новое дело, и я даже не знаю, когда смогу взять выходной.

– Как всегда, – хмыкает Ив. – Ладно, если серьезно, я всё понимаю. Схожу с Элис. Тем более, тебе потом всё равно придется весь вечер слушать мои впечатления.

– Я всегда счастлив тебя слушать, – искренне отвечает Малкольм. – И всегда счастлив быть рядом с тобой. Но не всегда могу. Прости, – вновь повторяет он. – Ты заслуживаешь мужа, который будет проводить с тобой время, а не такого повернутого трудоголика, как я.

– Что ты сказал про моего мужа?! – шутливо возмущается Ив. – Ты за это ответишь! Защищайся!

Вместе с последним словом в лицо Малкольму прилетает подушка. Он машинально ловит ее, но даже не пытается защититься, когда удар второй подушки приходится в плечо – в левое, на которое несколько часов назад обрушилась тяжелая дубинка задержанного Малкольмом преступника. Плечо пронзает вспышка острой боли, от которой на краткий миг темнеет в глазах, и Малкольм направляет все силы на то, чтобы удержать равновесие и сохранить естественное выражение лица.

– Запомни, – пыхтит Ив, нанося ему удар за ударом, – мой муж… печет… лучшие… в мире… блинчики!

Боль растекается раскаленным красным маревом, пульсирующим, как вулканическая магма.

– И варит… самый… вкусный… на свете… кофе!

Малкольм не пытается отражать нападение. Смеется через боль и принимает вид человека, покорно принимающего наказание. Отчасти потому что так оно и есть. Отчасти потому что боится сделать Ив больно ответным ударом. Пусть даже подушкой. Пусть даже несильно. Всё равно. Ей не должно быть больно. Никогда.

– Он всегда… спрашивает… как прошел… мой день! – продолжает наступление Ив. – Отдает мне… свое… пальто… когда я… мерзну!

Малкольм приноравливается видеть сквозь цветные вспышки перед глазами. И продолжает поддаваться, стойко снося удары Ив.

– Проводит со мной… каждый… свободный… день! Всегда… знает… как… меня… порадовать! И делает… всё… чтобы я… была… счастлива!

Ив толкает Малкольм на кровать. Он покорно откидывается на спину, позволяя жене оседлать его бёдра. Теперь она победоносно восседает на нём сверху – раскрасневшаяся, растрепанная, запыхавшаяся и торжествующая. Не подозревающая, что причиняет боль; что за нежные слова, полушутливо сказанные ею в порыве подушечной баталии, Малкольм с радостью вытерпит любую боль – хоть в сотню, хоть в тысячу раз сильнее.

– И знаешь что? – выдыхает Ив, очаровательно сдувая со лба упавшую на глаза прядь волос. – Я никогда не согласилась бы на меньшее.

– Знаю… – чуть слышно шепчет Малкольм, любуясь ею сквозь пелену боли.

Несколько мгновений они оба пытаются перевести дыхание.

– Так ты простишь меня? – тихо спрашивает Малкольм, глядя на Ив снизу вверх.

Плечо продолжает плавиться от боли, но он может думать лишь об одном: обижена ли она из-за кино?..

– Конечно прощу, – улыбается Ив, сменив гнев на милость. – Иначе кто будет слушать мои восторги от фильма до трех часов ночи? Такое, знаешь ли, мало кому под силу.

Они смеются. Вместе. Боль пульсирует в такт их смеху. Но это счастливая боль.

XIII. Каток

Каток перемигивается праздничными огнями, мягко золотящимися на фоне белого зимнего света, льющегося сквозь низкие снеговые облака. Ив кружится на коньках, беззаботная и счастливая, и Малкольм, неотступно скользя рядом с ней, осознаёт остро, как никогда: нормальность – не иллюзия. Это и правда их жизнь. Жизнь, где Ив в меховых наушниках и уютном объемном шарфе беспечно скользит по катку, а ее рука в пушистой белой варежке лежит в руке Малкольма, затянутой в черную кожаную перчатку. И эта жизнь стоит каждой бессонной ночи, пусть голова раскалывается от усталости, а кровь на девяносто девять процентов состоит из кофеина.

Они катятся, держась за руки – на первый взгляд, обычная пара среди десятков таких же пар, решивших провести романтический выходной на катке. Ив входит в раж, набирает скорость, хохоча и закладывая виражи. Малкольм не выпускает ее руки, с уверенной легкостью подстраиваясь под ее темп, движется синхронно с ней, как можно двигаться лишь рядом с человеком, которого знаешь лучше, чем самого себя.

То, что Ив переоценила свои силы, Малкольм понимает долей секунды раньше, чем она теряет равновесие. Он успевает поймать ее, уже зная, что сам утратит опору, и, ловко развернувшись в воздухе – спасибо занятиям по боевым искусствам, – падает на спину, так чтобы Ив оказалась сверху. Удар вышибает воздух из легких, спину под правой лопаткой простреливает резкой жесткой болью, точно меж ребер проворачивают тупой кусок арматуры, но Ив испуганно вскрикивает, и всё, о чём может думать Малкольм:

– Ты не ушиблась? – спрашивает он, встревоженно глядя на жену.

– Кажется, нет, – отзывается она, переводя дыхание и цепляясь за его плечи сквозь варежки. И тихо смеется, оценив их положение: – Мой герой, – шепчет Ив, чмокнув мужа в кончик носа.

И это стоит дороже, чем Малкольм может заплатить.

Ив поднимается, держась за бортик. Малкольм встает следом, улыбается, как ни в чём не бывало, и ничем не выдает боли, режущей под лопаткой на малейшее движение.

– Ты сам в порядке? – обеспокоенно спрашивает Ив.

– Я в норме, – ласково заверяет Малкольм.

Кажется, у него трещина в ребре.

Они продолжают кататься. Ив двигается теперь чуть осторожнее, не разгоняется так сильно, но уверенности не теряет. Ее рука вновь ложится в руку Малкольма, и они оба знают: если она снова начнет падать – он поймает.

Сгущаются ранние зимние сумерки. Малкольм кружит Ив в свете золотистых огней катка, разгорающихся всё ярче навстречу опускающейся темноте. Треснутое ребро режет болью, на каждый поворот корпуса, на каждое напряжение мышц выстреливает мучительной агонией. Ив счастливо смеется, доверяясь рукам мужа, окончательно расслабившись и совсем позабыв о падении.

Когда они выходят с катка, вокруг уже совсем темно. К вечеру заметно холодает, и Ив ежится, кутаясь в шарф, когда колючий зимний ветер пробирается под ее шерстяное пальто. Малкольм скидывает куртку – теплый свет фонарей на миг плывет перед глазами от боли, когда он отводит руки назад, но даже тогда его лицо остается спокойным – и набрасывает ее на плечи Ив, укутывая ее теплом и объятиями. Объятия тоже стоят боли – в спине вновь проворачивается тупой кусок арматуры, – но цена кажется ничтожной.

Мышцы сжимаются от холода, и треснутое ребро простреливает жестоким жаром. Зато Ив тепло – Малкольм чувствует, как она, согретая его курткой поверх пальто, расслабляется в его объятиях, как выравнивается ее дыхание, вырывающееся изо рта облачками белого пара. И пусть каждый шаг, каждый вздох пронзает спину раскаленной иглой, на сердце царит покой, кажущийся Малкольму Брайту такой же роскошью, какой показались бы бездомному мягкая постель и сытный ужин.

После они греются в маленькой уютной кофейне, с окон которой до сих пор не сняли рождественские украшения. Ив, слегка уставшая, но довольная и умиротворенная, привычно откидывается на плечо Малкольма, а он греет ей руки поцелуями, нежно касаясь губами тонких пальцев, пока они ждут заказ.

– Посмотри на этих голубков, – громко шепчет официантка бармену. – Только поженились, небось…

Ив тихо хихикает в плечо Малкольму: их брак встречает уже второе Рождество. Ее смех вибрирует в его треснутом ребре, но это приятная боль.

Малкольм влюбленно наблюдает, как Ив наслаждается тирамису и пряным какао с маршмэллоу. Сам он непривычно медленно, чтобы не утратить хрупкое чувство совместной трапезы, пьет свой обычный двойной эспрессо. Ив уже привыкла, что ее муж может пить кофе в любое время дня и ночи, и Малкольму щемяще-тепло оттого, что она принимает его странности.

В машине они говорят о катке, о кино, о планах на завтра. Ив вновь кладет голову на плечо мужу, не зная, что каждое ее движение проворачивает под его лопаткой маховик боли. Малкольм выносит эту боль с благодарностью, ведь если бы она знала – испугалась бы, отстранилась, тревожилась бы за него. Он не хочет, чтобы она тревожилась – особенно за него. Он лишь хочет, чтобы она была счастлива.

Лежа ночью без сна, Малкольм вспоминает ее светлую улыбку и беспечный смех, поцелуй в нос и нежное «Мой герой». Каждый вздох спящей на его груди Ив отдается болью в треснутом ребре. Малкольм чувствует себя бесконечно счастливым.

XIV. Повезло

Тем вечером Ив и Малкольм ужинают с ее приемными родителями. Малкольм в такие моменты до сих пор чувствует себя немного самозванцем, потому из кожи вон лезет, стараясь казаться нормальным человеком. Выходит, увы, не слишком естественно.

– Малкольм, ну разве можно кофе на ужин, – озабоченно качает головой миссис Блэнчард, когда он, разлив всем чай, варит себе привычный эспрессо. – Ты ведь спать не будешь.

Малкольм мысленно упрекает себя за прокол: ему следовало бы пить чай вместе со всеми, а не демонстрировать кофеиновую зависимость.

– Это обычное дело, – беспечно улыбается Ив. Она ничуть не обеспокоена. – Иногда мне кажется, что Малкольм питается одним только кофе.

– Но это ведь ужасно вредно, – миссис Блэнчард не на шутку встревожена.

– Дорогая, ну отстань ты от парня, – мягко просит мистер Блэнчард. – Он не ребенок и знает, что делает.

– Ох, ладно, – миссис Блэнчард снова качает головой. – Милая, надеюсь, ты-то не злоупотребляешь кофеином? – спрашивает она, повернувшись к Ив, словно боится, что Малкольм мог заразить жену своей вредной привычкой.

– Нет, мама, – смеется Ив. – Ты ведь знаешь, я люблю капучино. Кстати, Малкольм его варит потрясающе.

– С корицей? – с неуместной для столь простого вопроса серьезностью уточняет мистер Блэнчард.

– И без сахара, – с улыбкой кивает Малкольм, внутренне вздыхая с облегчением от того, что разговор возвращается в безопасное русло.

Мистер Блэнчард тоже улыбается и хлопает зятя по плечу. Не до конца зажившая трещина в ребре выстреливает болью, но Малкольм даже не морщится. И пусть он не помнит, когда в последний раз спал, на душе до невозможности тепло от того, что Ив говорит о его привычках с улыбкой. Не как о чём-то, что она в нём терпит. Не как о чём-то, что хочет исправить. Как о том, что она любит, как неотъемлемую часть него.

К счастью, дальше разговор вращается вокруг приятных пустяков. Ягодного пирога, который Ив и Малкольм испекли вместе, – миссис Блэнчард со знанием дела хвалит десерт. Милых выходок Солнца, норовящей утащить со стола неподъемный для нее кусок упомянутого пирога – «Эй, тебе это нельзя!» – возмущается Малкольм, пока Ив смеется над его стараниями аккуратно отобрать у попугайчика добычу. Планов на выходные – Малкольм только вчера раскрыл очередное дело, и выходные у него действительно будут, пусть он и чувствует легкую вину за то, что свободные дни выдаются слишком редко: люди слишком много убивают, чтобы он мог позволить себе отдых.

– А где же Джессика? – спохватывается миссис Блэнчард. – И Гил?

– Репетируют свадебный танец, – улыбается Малкольм. Он искренне счастлив за мать, наконец обретшую любовь. – У Гила не так много свободных вечеров, но они справляются.

На последних словах он вновь чувствует укол вины: у него самого тоже не так много свободных вечеров, которые он может посвятить Ив. Впрочем… они ведь тоже – справляются.

– О, они чудесная пара, – тепло улыбается миссис Блэнчард.

– Согласен, – тихо отзывается Малкольм, радуясь редкой возможности быть искренним.

После ужина Ив показывает приемным родителям свои новые картины.

– Как расцвел твой талант, – восхищается миссис Блэнчард – и бросает короткий взгляд на Малкольма, точно он хоть на каплю причастен к таланту Ив.

– А помнишь свой первый урок живописи, милая? – мистер Блэнчард улыбается в усы.

– Он же и последний, – фыркает Ив.

– Учителю наверняка не понравилось, что ты рисуешь лучше него, – шутливо предполагает Малкольм, нежно обнимая жену за плечи и почти не замечая, как под лопаткой вновь вспыхивает боль.

– Он пытался объяснять нашей Ив технику, – смеется миссис Блэнчард. – Но она отстаивала свою. А когда он мягко попытался настаивать – гордо сказала: «Я так вижу!»

– И ушла с середины занятия, – добавляет мистер Блэнчард.

Они оба смеются – беззлобно, с нежностью, – и Малкольм видит: они гордятся. Своей дочерью. Ее характером. Ее талантом, который расцвел без учителей.

Позже, когда чета Блэнчардов уходит, Ив и Малкольм вместе убирают со стола.

– У тебя замечательные родители, – искренне говорит он, загружая посудомоечную машину. – И они гордятся тобой.

– Знаю, – улыбается Ив. – Мне очень повезло. – Ее голос становится чуть серьезнее. – И с ними. И с тобой.

– Это мне с тобой повезло, – отзывается Малкольм, мягко обнимая ее со спины и целуя в висок, пока она убирает в холодильник остатки пирога.

Ив поворачивает голову, чтобы чмокнуть его в губы. Движение ее плеч в его объятиях отдается тупой болью под лопаткой – пустяковая плата за ее поцелуй.

– Значит, повезло нам обоим, – просто говорит она.

XV. Ночная прогулка

«Прости, – набирает Малкольм, с горечью отмечая, что слишком часто начинает сообщения с этого слова. – Погулять не выйдет. Я на допросе, не знаю, когда буду дома».

Ив в ответ присылает стикер с ластящимся котенком. У Малкольма сжимается сердце от нежности и вины. Ужасно не хочется оставлять Ив одну в этот теплый летний вечер. Но он убирает телефон, делает очередной глоток дрянного, но крепкого кофе из автомата и идет раскалывать преступника.

Порог дома Малкольм переступает лишь ближе к полуночи. Он чувствует себя совершенно измотанным, а еще больше – виноватым, но вместе с тем испытывает горькую гордость человека, исполнившего тяжелый, но необходимый долг: допрос дал результаты.

Малкольм двигается бесшумно, боясь потревожить сон Ив – однако она встречает его одетой и с походным фонарем в руках.

– Раз ты свободен только ночью – пойдем гулять ночью, – радостно объявляет она.

– Ты у меня просто чудо, – искренне выдыхает Малкольм и нежно целует ее в кончик носа. Чувство вины слегка разжимает свои тиски.

Нью-Йорк никогда не спит, но в ночном парке царит умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь трелями ночных птиц, уханьем сов и пением сверчков. Ив и Малкольм рука об руку уходят всё глубже по заросшим тропинкам. У него в руках походный фонарь, за плечами – рюкзак с пледом и термосом ягодного чая. На ее груди висит небольшой зеркальный фотоаппарат.

– Настоящее приключение, правда? – взбудораженно спрашивает Ив, широко улыбаясь.

– Правда, – тепло отвечает Малкольм. Голова раскалывается от усталости, но ему плевать.

Спустя некоторое время они выходят к закрытым на ночь аттракционам. Кабины вставшего колеса обозрения тихо поскрипывают на ветру, а американские горки вздымаются над землей изогнутым хребтом древнего хтонического существа. В темноте это выглядит почти зловеще, заставляет искать угрозу. Малкольм напряженно сканирует взглядом пространство – не может отделаться от ощущения, что где-нибудь здесь спрятан труп или, того хуже, бродит непойманный маньяк. Это заставляет каждый миг быть начеку – даже когда он улыбается Ив, даже когда нежно сжимает ее ладонь, внутри он собран и сосредоточен, просчитывая каждое движение так, чтобы в любой момент заслонить жену от удара.

– Концептуально, – оценивает Ив – в отличие от Малкольма, эстетику, а не потенциальную опасность. – Пофоткай меня, – она протягивает мужу фотоаппарат и устремляется к застывшей карусели с выключенными огнями.

Малкольм покорно фотографирует Ив на карусельной лошадке, в темноте кажущейся мрачным скакуном всадника Апокалипсиса, усилием воли не позволяя держащим фотоаппарат рукам дрогнуть от усталости. Кадры выходят идеальными. Ив спрыгивает с лошадки, заглядывает в фотоаппарат через плечо мужа и довольно целует его в щеку:

– Прелесть!

И ради этого стоит выдерживать что угодно.

Следующим «арт-объектом», который Ив избирает для фото, становится детский паровозик, жутковато уставившийся на них нарисованными глазами – должно быть, днем он должен выглядеть милым и приветливым, но сейчас кажется зловещим.

– Потрясающе, как мир меняется ночью, – восхищается Ив.

Они забираются в паровозик и делают селфи, по очереди целуя друг друга в щеку и строя забавные гримасы. Ив хохочет. Малкольм сканирует взглядом кабину на предмет взрывчатки и смертельных ловушек, но искренне улыбается ее восторгу. На фото его глаза остаются серьезными, но Ив не придает этому значения. Знает и принимает: он всегда такой. Малкольм благодарен ей за это.

Когда Ив предлагает пройти зеркальный лабиринт, Малкольм внутренне холодеет: потерять ее в темноте среди зеркал кажется самым страшным кошмаром. Но видит ее сияющее предвкушением лицо – и соглашается. Как всегда.

Лабиринт путает коридоры и множит отражения. Малкольм подсвечивает себе путь фонариком телефона – походный фонарь он отдал Ив, чтобы ей было светлее, – но всё равно спотыкается и натыкается на зеркала, сталкиваясь с собственными отражениями в отчаянной, почти панической одержимости не упустить жену из виду. Лабиринт отражает звуки, и Малкольм слышит ее смех то с одной, то с другой стороны. Это почти сводит с ума. Голова раскалывается пуще прежнего, но всё, о чём он может думать – не потерять Ив среди зеркал; не оставить ее без своей защиты.

На один краткий, смертельно страшный миг Малкольм всё же теряет ее из виду.

– Ив? – зовет он, немыслимым усилием давя приступ паники и заставляя голос звучать спокойно.

– Я здесь! – она со смехом налетает на него сбоку, выныривая из темного зеркального коридора. – Испугался, что брошу тебя здесь одного? – шутливо спрашивает она, обвивая его руками.

– Немного, – признаётся Малкольм, надеясь, что она не слышит, как заходится его сердце.

Остаток лабиринта они, к облегчению Малкольма, проходят рука об руку. Ив устала носиться по зеркальным коридорам и говорит, что от собственных отражений у нее уже рябит в глазах. Потому она без колебаний доверяет мужу вести ее дальше, теперь глядя больше на него, чем по сторонам. Малкольм же, прежде лихорадочно пытавшийся не упустить из виду Ив, сейчас с двойной сосредоточенностью сканирует лабиринт на предмет чужого присутствия и механических угроз. Теперь, когда паника ушла, он с легкостью ориентируется среди зеркал, без труда отличая настоящие коридоры от ложных, созданных отражениями, и уверенно ведет жену к выходу. Ив, запыхавшаяся и довольная, доверчиво обнимает ладонями его руку, прижимаясь к его плечу, и, к величайшей благодарности Малкольма, больше не пытается убегать.

– Здорово было, – возбужденно выдыхает она, когда они выходят из лабиринта.

– Очень, – с мягкой улыбкой соглашается Малкольм. Голос едва не срывается от облегчения, что испытание закончилось.

Оставив позади парк аттракционов, они продолжают прогулку. Выплывшая из-за облаков круглая луна освещает им путь. Возбуждение Ив сменяется умиротворением. Она с наслаждением вдыхает сладковатую ночную прохладу, пытается угадывать птиц по голосам и восхищается красотой парка в лунном свете. Малкольм идет рядом, держа ее за руку и освещая им путь фонарем, слушает ее голос и чувствует себя бесконечно счастливым, несмотря на необходимость непрестанно подавлять остаточный тремор в руках после пережитой паники.

Сквозь густую листву пробивается золотистое свечение. Они выходят на небольшую круглую поляну в дикой части парка, и у Ив вырывается тихий восхищенный вздох. Над густой травой, принявшей в лунном свете глубокий оттенок темного малахита, сияют сотни крошечных золотых огоньков.

– Это же светлячки… – завороженно шепчет Ив. – Настоящие…

– Да, – так же тихо отзывается Малкольм. – Настоящие.

Он чувствует себя донельзя странно. От хаотического мерцания светлячков еще сильнее раскалывается голова, и в то же время их спокойная, безопасная красота… умиротворяет. Даже его.

На этой самой поляне, в окружении волшебных живых огоньков, они встречают ранний летний рассвет. Сидят на расстеленном пледе, пьют ягодный чай из термоса и наблюдают, как медленно показывается из-за деревьев рыжее солнце. Воздух постепенно теплеет. Ив возвращает Малкольму его пиджак, которым он укрывал ее в самые холодные предрассветные часы, а следом скидывает и свой плащ, оставшись в тонкой клетчатой рубашке.

Они возвращаются домой под переливчатое пение ранних пташек и привычный шум просыпающегося города. Ив, не раздеваясь, растягивается на кровати, лишь сейчас ощутив, насколько устала.

– Это была волшебная ночь, – бормочет она, уже засыпая.

– Волшебная, – тепло соглашается Малкольм, осторожно снимая с нее ботинки и укрывая пледом.

Он ложится рядом с Ив – как всегда, вечно бодрствующий страж, – и она привычно укладывается на его груди, трогательно сворачиваясь калачиком, точно котенок. Малкольм невесомо гладит ее по волосам. «Спи, любовь моя. А я буду беречь твой сон».

XVI. Еще одна выставка

Вторая выставка картин Ив проходит с бóльшим размахом, чем первая, но Малкольм, вновь взявший на себя всю организацию, старается сохранить ту уютную камерность, что так идет к ее работам, написанным для души, а не для заработка. Картин в этот раз больше – а значит, больше помещение, больше приглашений, больше направлений рекламной кампании; еще больше ответственности и еще меньше сна. Но Малкольм справляется. Он всегда справляется.

Можно было бы сказать, что он валится с ног от усталости, но он не позволяет себе валиться с ног. В день выставки он вездесущ и обаятелен, как и всегда, когда речь идет о счастье Ив.

Ив блистает, окруженная подругами и гостями. Малкольм держится достаточно близко, чтобы она чувствовала его поддержку, но не перетягивает внимание на себя. Этот день принадлежит Ив. Малкольм – всего лишь организатор.

Организатор – и ее муж, который глотку перегрызет любому, кто попытается испортить ей настроение.

Разумеется, такой человек находится.

– Неплохо для любителя, – говорит Ив полноватый лысоватый мужчина, противно-комичный в своей напыщенности. – Хотя, конечно, эта картина вышла бы более удачно, если бы свет падал с другой стороны…

Малкольм напрягается, но пока что не вмешивается: вряд ли Ив будет приятно, если он станет огрызаться на каждое недостаточно восхищенное слово в ее адрес, не давая ей ответить самой. Его Ив – бесстрашная правозащитница, ее трудно выбить из колеи. А Малкольм достаточно знает мимику жены, чтобы немедля встать на ее защиту, если ее всё же сумеют задеть.

– Несовершенство света здесь было задумано с самого начала, – спокойно отвечает Ив. Она ничуть не расстроена – просто объясняет свое ви́дение. – Именно оно делает мою картину живой.

– Понимаю, вы ведь нигде не учились, – снисходительно кивает непрошеный критик.

Глаза Ив чуть заметно сужаются в раздражении. Для постороннего человека – незаметно. Для Малкольма – сигнал к действию.

– Разве вас просили о критике? – убийственно-спокойно спрашивает он, становясь рядом с женой и с легким пренебрежением глядя на ее собеседника.

– Я лишь высказал свое профессиональное мнение, – с тем же слащавым снисхождением отвечает тот.

– Нет, вас не просили о критике, – всё так же спокойно продолжает Малкольм, намеренно проигнорировав последнюю реплику оппонента. – Было бы дурным тоном навязывать ее, не так ли?

– Множество художников мечтают услышать, что я думаю об их работах, – надувается критик.

– Множество – не значит все, – с ледяной вежливостью отрезает Малкольм. – Ведите себя уважительно. В противном случае я вас выведу.

Ив чуть заметно улыбается уголками губ со спокойной уверенной гордостью. Она знает: он и правда может. И выведет, если придется.

Критик ретируется, бормоча себе под нос что-то про «гиперопекающего мужа», с которым Ив «никогда ничему не научится».

– Я не переусердствовал? – тихо спрашивает Малкольм, повернувшись к Ив.

– В самый раз, – улыбается Ив. Целует его в щеку и добавляет шепотом: – Мой герой.

– Кстати, а кто это был? – любопытствует он.

– Да так, хозяин одной крупной галереи, – смеясь, отвечает она.

– Упс… – неловко улыбается Малкольм.

– Но это не значит, – продолжает Ив уже серьезно, – что ему лучше знать, какими должны быть мои картины.

– Определенно не значит, – искренне подтверждает Малкольм.

И усталость сотен бессонных ночей кажется незначащим пустяком.

– Мама, смотри! – малышка лет шести тянет мать к картине, на которой Ив изобразила темный еловый лес. – Какой красивый лес! А вон там спряталась сова!

– Где? – удивляется женщина, тоже разглядывая картину – никаких сов на ней нет.

– Вот здесь! – девочка возбужденно указывает куда-то в верхний угол картины. – Она живет в дупле и вылетает ночью!

Ив подходит к девочке и присаживается на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Ты очень внимательная, – с улыбкой говорит Ив. – Я специально спрятала там сову. Ты первая, кто ее нашел.

Малкольм с нежностью наблюдает, как Ив беседует с малышкой – девочка с умилительной серьезностью рассказывает, что мечтает стать искусствоведом.

– Ты будешь замечательной матерью, – шепчет он на ухо Ив, когда она возвращается к нему.

Вечером, ближе к самому закрытию, на выставку заглядывает Дэни.

– Я мало что понимаю в искусстве, – признаётся она, глядя на ночной пейзаж со светлячками – Ив написала его после их с Малкольмом прогулки по ночному парку. – Но это очень красиво.

– Спасибо, – искренне отзывается Ив. – Это самое приятное – не когда искусство понимают, а когда им наслаждаются.

– Неужели ты сам всё организовал? – спрашивает Дэни, повернувшись к Малкольму.

– Это не так сложно, когда знаешь, что делать, – пожимает плечами он. – Искусство Ив заслуживает, чтобы мир его видел.

Дэни дружески хлопает Малкольма по плечу:

– Ты счастливчик, Брайт.

– Знаю, – улыбается Малкольм, обнимая Ив.

На город уже опускается темнота, когда они вдвоем идут к машине. В руках у Малкольма охапка тяжелых букетов, преподнесенных Ив поклонниками ее искусства, которых с прошлой выставки заметно прибавилось. Сама Ив несет только нежный букет белых нарциссов, подаренный Малкольмом, – утонченный и невычурный, как она любит. Вид у нее усталый, но счастливый.

Дома, заварив для Ив большую кружку ее любимого ягодного чая, Малкольм привычно варит себе двойной эспрессо, радуясь, что в глазах Ив это – всего лишь безобидная привычка, а не повод для подозрений. Впереди – очередная бессонная ночь. Счастливая бессонная ночь.

XVII. Ирисы

В тот день они гуляют по выставке Ван Гога. Ив говорит о цвете и форме, мазках и приемах. Малкольм внимательно слушает – и после нескольких лет жизни с художницей даже кое-что понимает. Но главное, для Ив такие события – отдых и вдохновение. А Малкольм счастлив, когда счастлива она.

Ив говорит о лепестках ирисов, когда Малкольм замечает его – человека в черной куртке, слишком подозрительно сжимающего руку в кармане.

– Стой здесь, – шепчет Малкольм жене – и начинает двигаться за миг до того, как незнакомец достает нож.

Драка выходит жаркой, но короткой. Нож вскользь проходится по ребрам Малкольма, но спустя полминуты человек в черном уже лежит с заломанными руками.

Малкольм выпрямляется, передав преступника охране и убедившись, что они уже вызывают полицию. Первое, что он делает – находит взглядом Ив. Она выглядит потерянной, даже напуганной, но невредимой. Малкольм торопливо пробирается к ней через толпу, на ходу застегивая пиджак, под которым расползается по светлой рубашке кровавое пятно – рана неглубокая, но режет болью при каждом вздохе.

– Ты в порядке? – встревоженно спрашивает он, коснувшись руки Ив.

Она растерянно кивает.

– Вот и хорошо, – Малкольм бережно обнимает жену за плечи, следя за тем, чтобы не испачкать кровью ее кремовый кардиган. – Идем.

– А ты? – спохватывается она. – У тебя кровь!

Малкольм бросает быстрый взгляд на алое пятно, предательски вылезшее из-за лацкана пиджака.

– Пустяки, – мягко говорит он, целуя Ив в висок. – Зацепило немного. Ничего серьезного.

Ив больше не спрашивает. Позволяет увести себя и усадить в машину. Лишь когда Малкольм устраивается рядом с ней на водительском сидении, Ив утыкается лицом в его плечо. Не плачет, просто выдыхает:

– Я испугалась.

– Знаю, – ласково отвечает Малкольм, нежно поглаживая ее по волосам. – Всё хорошо. Всё закончилось. – Ремень безопасности врезается в рану, но он даже не морщится. Выдерживает недолгую паузу, давая Ив прийти в себя, а после спрашивает как ни в чём не бывало: – Так что ты рассказывала об ирисах?

Ив поднимает на него удивленный взгляд, точно он предложил ей положить в капучино телячью вырезку. Потом медленно моргает и слабо улыбается. И действительно начинает говорить об ирисах Ван Гога, пока Малкольм с привычной плавной аккуратностью ведет машину, свободной рукой продолжая нежно перебирать ее волосы.

– Дай мне пару минут, – мягко просит он, когда они возвращаются домой. – Приведу себя в порядок. А ты пока реши, что хочешь на ужин.

В ванной Малкольм, стиснув зубы, отдирает от раны присохшую рубашку. Антисептик обжигает, но он не издает ни звука. Заклеивает глубокий порез, сложив бинт в несколько слоев, чтобы сквозь него не просочилась кровь. Надевает чистую черную футболку. Заталкивает испорченную рубашку на самое дно мусорной корзины.

– Ну как ты? – как ни в чём не бывало спрашивает он, вернувшись к Ив.

Она молча салютует ему стаканом яблочного сока, всё еще немного потерянная, но уже почти спокойная.

– Придумала, что хочешь съесть?

Малкольм садится напротив жены за барную стойку, осторожно касается кончиками пальцев ее свободной руки. Рану на ребрах режет на каждое движение, но для Ив это должно остаться ничего не значащей царапиной.

– Салат с креветками, – отзывается Ив, подняв на него взгляд. Вид у нее до того трогательно-беззащитный, что у Малкольма щемит сердце.

– Сейчас всё будет, – обещает он.

Ив медленно пьет сок и молча наблюдает, как Малкольм обжаривает креветки, нарезает авокадо и помидоры черри, добавляет руколу и моцареллу. Он старается развлечь жену, рассказывая забавную ерунду о коллегах из участка:

– Представляешь, Джей-Ти и Талли собираются устроить себе второй медовый месяц. Она сказала, что если всё сорвется в последний момент, то в этом городе случится еще одно убийство с особой жестокостью. Гил оценил риски и дал Джей-Ти отпуск. Говорит, было бы печально посадить Талли за решетку.

Ив по-прежнему молчит, но тихо фыркает в стакан с соком, и это – маленькая победа.

– А Дэни недавно сделали предложение, – продолжает Малкольм. Ив чуть заметно приподнимает брови: ей интересно. – Да-да, не поверишь, потерпевший, которого она спасла. Стоял на одном колене и не хотел уходить. Дэни пришлось заломить ему руку, чтобы он убрал кольцо и убрался сам.

Ив хихикает, уже почти совсем расслабившись.

– Узнаю Дэни, – комментирует она.

– А мама с Гилом решили завести кошку, – говорит Малкольм, ставя перед женой тарелку с аппетитной горкой салата.

– Кошку? – удивляется Ив.

– Сам удивился, – кивает Малкольм, пока варит себе привычный двойной эспрессо. – Мама говорит, Гил слишком редко бывает дома. А ей хочется о ком-то заботиться. У нас вот есть Солнце – а них будет, ну, скажем, Луна.

Ив тепло смеется – совсем уже по-настоящему – и принимается за салат. Малкольм садится напротив – пьет кофе и с нежностью наблюдает, как Ив отдает должное креветкам.

– Никогда не понимала, как тебе удается их не пережарить, – признаётся она, с аппетитом доедая салат.

– Ловкость рук, – смеется Малкольм. И крепче сцепляет руки на чашке, чтобы не позволить им задрожать от усталости.

В ту ночь Ив спит беспокойно – сказывается пережитый стресс. Она что-то бормочет во сне и цепляется за футболку Малкольма, тревожа рану. Он нежно гладит ее волосы, шепчет успокаивающе: «Чш-ш, я здесь», не позволяя ни рукам, не голосу дрогнуть от боли.

Лишь под утро Ив засыпает крепко и спокойно, не зная, что ее муж провел очередную ночь без сна. Малкольм, как всегда, выскальзывает из ее объятий до рассвета, чтобы приготовить завтрак. А на рассвете – приносит ей ирисы.

XVIII. Выходные у озера

Они снимают домик у озера на выходные. Вокруг лишь тишина, лес, молочный туман над водой и прозрачная озерная гладь – умиротворяющая, почти идиллическая картина.

В первый вечер Ив и Малкольм сидят на крыльце, любуясь пламенеющим кровавым закатом. Ив уютно устроила голову на плече мужа, а он заботливо кутает ее в свою куртку поверх ее плаща – к ночи от воды тянет прохладой.

– Как же красиво, – тихо говорит Ив.

– Очень, – так же тихо соглашается Малкольм.

Усталость сотен бессонных ночей давит на плечи, сжимает голову железными тисками, но его руки остаются нежными, а голос – ровным.

Небо медленно темнеет, точно на нём засыхает закатная кровь. Из-за далеких гор выглядывает серебристый краешек лунного диска. Из глубин лесной чащи доносится печальный волчий вой.

Ив вздрагивает. Малкольм крепче обнимает ее за плечи.

– Не бойся, – успокаивающе говорит он. – Волки не подходят близко к жилью.

О, как же он ошибается… Малкольм осознаёт это спустя несколько часов, когда, лежа ночью без сна и держа в объятиях спящую Ив, слышит грохот опрокидывающейся мебели на крошечной террасе, а следом – тоскливый вой под самой дверью домика.

Он реагирует мгновенно. Осторожным движением выскальзывает из объятий спящей жены. Бесшумно выхватывает длинное полено из поленницы, аккуратно сложенной возле тлеющего камина, и выскакивает на улицу, не подумав даже обуться и накинуть куртку. Рывком распахивает дверь, ударяя ею ночного гостя в тощий бок, и тотчас захлопывает ее за собой, щелкая замком, чтобы Ив даже случайно не подвергла себя опасности.

Волк скулит, но не уходит. Обходит Малкольма полукругом, примеряясь, как лучше напасть. «Не бешеный, – отмечает про себя Малкольм, внимательно следя за хищником. – Просто оголодавший». Смертоносный танец начинается.

Ив резко садится в постели, разбуженная грохотом на террасе.

– Мэл? – встревоженно зовет она.

Но остается без ответа. Лишь снова оглушительный грохот, а после… это что – рычание?..

Кое-как нащупав ногами тапочки, Ив бросается к окну, выходящему на крыльцо. За стеклом мечутся тени. Одна явно принадлежит человеку, другая – зверю. Зверь рычит. Человек остается безмолвным. В темноте не разобрать, кто из них побеждает.

– Мэл… – севшим голосом повторяет Ив, прижимая ладони к оконному стеклу.

Малкольм, в отличие от волка, почти не сдвигается с места – защищает вход в дом, физически встав между зверем и Ив. Пытается отпугнуть хищника зажатым в руке поленом, но, похоже, тот слишком оголодал, чтобы осторожничать. Придется бить.

Волк, кажется, думает о том же. Он вытягивается в прыжке, метя противнику в горло. Малкольм выставляет руку, защищаясь. Чувствует, как острые клыки разрывают плоть, но лишь молча стискивает зубы, чтобы не испугать Ив, наверняка проснувшуюся от грохота, когда волк перевернул маленький столик для чаепитий, стоявший на террасе. Игнорируя пронзительную боль, Малкольм с силой ударяет волка поленом в морду. Тот срывается, обдирая зубами кожу и плоть с руки противника, но, почуяв в нём силу, наконец отступает, скуля от боли. Лишь когда волк скрывается в темноте, Малкольм позволяет себе уронить полено и зажать кровоточащую рану здоровой рукой.

Когда он переступает порог, Ив, еще не заметив крови, со всхлипом бросается ему на шею. Малкольм обнимает ее одной рукой, раненую отводя назад, чтобы не напугать ее еще сильнее и не испачкать кровью.

– Всё хорошо, – шепчет он ей в волосы. – Я его прогнал.

Ив бьет мелкая дрожь. Малкольм бережно прижимает ее к себе, успокаивающе гладит по спине, тихо говорит какую-то утешающую ерунду, чтобы не оставлять ее в тишине один на один с пережитым ужасом. Разорванная рука пульсирует болью, с пальцев капает кровь, но он продолжает обнимать и говорить – бросить Ив одну сейчас, в момент этой оглушительной уязвимости, и уйти в ванную бинтовать рану кажется жестоким предательством.

Спустя несколько минут Ив почти перестает дрожать, успокоенная присутствием Малкольма и его объятиями.

– Ты не ранен? – спрашивает она, переведя дыхание. И наконец замечает его разорванную руку. – Ох, боже…

– Ничего, – мягко заверяет Малкольм. – Это просто кровь. Знаю, выглядит жутковато, но всё не так страшно.

Он зажигает свет во всём доме, оставляет Ив на кухне – просит поставить чайник, зная, что ей станет легче, если занять чем-то голову и руки, – и закрывается в ванной с аптечкой. Смывает кровь и оценивает серьезность повреждений – к счастью, можно обойтись без больницы. Быстро перевязывает рану, не позволив себе даже зашипеть от боли, и возвращается к жене. Ив греет руки о кружку с чаем, но не пьет – просто смотрит на его золотистую поверхность с плавающими кусочками ягод. Лишь когда Малкольм переступает порог кухни – спокойный и собранный, с усталой, но теплой улыбкой и чисто перебинтованной рукой, – Ив, будто выйдя из оцепенения, делает первый маленький глоток.

Малкольм садится рядом и нежно накрывает здоровой рукой ее лежащую на чашке ладонь.

– Всё хорошо, – ласково повторяет он.

Ив верит.

Остаток ночи они проводят в тихих разговорах – пережитый ужас разогнал сон, и Ив наотрез отказывается ложиться, заявив, что ей точно будут сниться кошмары, а Малкольм не настаивает.

– Мне с тобой так спокойно, – говорит Ив, лежа в его объятиях. – Кажется, ты защитишь меня от чего угодно.

– Защищу, – клянется Малкольм.

Она засыпает у него на руках только к рассвету. Он остается сидеть неподвижно, боясь потревожить ее сон. После случившегося Ив нуждается в отдыхе – и Малкольм охраняет ее покой, не задумываясь о том, насколько нуждается в отдыхе он сам. Боль в разорванной руке не оставляет, пульсирует в такт биению сердца, но он не меняет позы, бережно держа в объятиях спящую Ив.

Измотанная переживаниями, она просыпается лишь ближе к полудню – зато просыпается посвежевшей и спокойной.

– Доброе утро, – с улыбкой шепчет Малкольм, целуя ее в лоб, когда Ив открывает глаза.

Голова раскалывается от усталости, но он искренне рад, что она выспалась.

– Пойдем к озерам, – предлагает Ив за завтраком. – Я видела фотки – осенью там невероятно красиво! Там ведь не должно быть волков? – спохватывается она, и вилка с наколотым на нее кусочком блинчика на миг застывает в ее руке.

– Нет, – мягко заверяет Малкольм, отпивая кофе. – Никаких волков. Только ты и я.

Ив выдыхает и вновь принимается за еду.

Золото и багрянец осени сияют на фоне пронзительной синевы неба и воды. Ив и Малкольм рука об руку идут по тропе меж вековых дубов, нависающих одетыми в киноварно-красный ветвями над самой поверхностью озера, словно тянущихся поцеловать собственное отражение. Малкольм фотографирует Ив – восхищенную и вдохновленную, с багряными дубовыми листьями, запутавшимися в светлых волосах после того, как они, дурачась, валялись в палой листве. Фотоаппарат держать больно – полученная ночью рана не прекращает напоминать о себе, но Малкольм, как всегда, делает безукоризненно-идеальные снимки.

– Давай возьмем лодку, – предлагает он, когда они выходят к лодочной станции. – Ты ведь хотела покататься.

– Но твоя рука… – с сомнением напоминает Ив, невесомо касаясь его рукава, под которым скрывается повязка.

– Ерунда, – с беспечной улыбкой заверяет Малкольм. – Уже не болит – говорю же, выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Разумеется, он лжет. Но глаза Ив зажигаются радостным предвкушением лодочной прогулки – и за этот детский восторг в ее взгляде Малкольм не торгуясь заплатит любой болью.

Лодка умиротворяюще покачивается на воде. Малкольм гребет с уверенной легкостью, хотя раненую руку пронзает острой болью при каждом движении. Но когда он улыбается сидящей на корме Ив, улыбка выходит искренней. Потому что она счастлива – любуется далекими горами и растущим на берегу рыжим осенним лесом, восторгается красотой озера, фотографирует. А раз счастлива Ив – значит, счастлив и Малкольм.

После гребли разорванная волком рука пылает от напряжения, но Малкольм сам предлагает сфотографировать Ив. Чтобы у нее остались воспоминания об озере, горах и золотой осени, а не о ночном нападении смертоносного хищника.

В воздухе уже сгущается предвечерняя прохлада, когда он подает ей руку, помогая выбраться из лодки. Рана горит так, словно к ней прижали раскаленную кочергу, но Малкольм легким, почти игривым движением вытягивает Ив на причал, ничем не выдавая боли. Наградой ему служит ее счастливая улыбка.

Вечером они пекут картошку на углях. После лодочной прогулки Малкольму кажется, что ему самому насыпали под бинты раскаленных угольев, но его движения остаются ловкими и легкими, будто он и впрямь давно забыл о ране.

– Вкуснота, – довольно жмурится Ив, жуя картошку.

– На природе всё вкуснее, – улыбается Малкольм, отпивая крепкий кофе из термоса.

Когда Ив уходит в душ, он быстро проверяет рану: не воспалилась – хорошо. Накладывает свежую повязку взамен пропитавшейся кровью и заталкивает бурые бинты на самое дно мусорной корзины, чтобы не пугать жену. В аптечке точно найдется обезболивающее, но Малкольм слишком боится утратить контроль, чтобы позволить себе такую роскошь. Ему нельзя расслабляться. И самое главное – ему нельзя спать.

Ив засыпает на его груди, как засыпает каждую ночь – крепко и спокойно. Малкольм лежит неподвижно, держа ее в объятиях и безропотно снося изводящую жгучую боль в руке.

Следующим утром они гуляют по осеннему лесу. Снова рука в руке, снова листья в волосах, снова чистое, незамутненное счастье. Они кормят орехами белок, слушают пение птиц и наблюдают за яркими поздними бабочками.

Из кустов вдруг доносится жалобный писк. Источником звука оказывается белка, запутавшаяся лапкой в проволоке, выброшенной, вероятно, какими-то безответственными туристами.

– Бедняжка, – сочувственно говорит Ив, присаживаясь рядом.

Она успокаивающе гладит зверька по спинке, пока Малкольм аккуратно распутывает проволоку.

– Тише, тише, маленькая, сейчас мы тебя вытащим, – ласково обещает Ив.

Белка дрожит, но не пытается ее укусить – зато украшает руки Малкольма красными полосами от маленьких острых коготков. Он не жалуется – понимает, что белка царапается от страха. Каждое движение пальцев раненой руки отдается болью, но он работает сосредоточенно и осторожно, чтобы не навредить зверьку. Наконец освобожденная белка убегает в лес, махнув на прощание рыжим хвостом.

– Надеюсь, она не поранилась, – встревоженно говорит Малкольм.

– Судя по тому, как она царапалась, – вряд ли, – улыбается Ив, глядя вслед зверьку. – Больно? – спрашивает она, кивая на исцарапанные руки мужа.

– Ничего, – тепло заверяет он. – Как сказала бы Софи, зоозащита требует жертв.

Ив смеется, переплетая свои перемазанные в траве пальцы с его, перемазанными в крови. Уходя, Малкольм забирает проволоку с собой – чтобы никто больше не пострадал.

Их последний вечер в домике у озера проходит почти спокойно. Правда, без ночного гостя вновь не обходится. Пока Ив и Малкольм пьют чай на кухне, в открытую форточку залетает летучая мышь.

Ив визжит, со смехом прикрывая руками голову, пока Малкольм, философски заметив, что они сами хотели быть поближе к природе – вот природа и прилетела к ним на огонек, пытается выгнать незваную гостью. Раненую руку простреливает болью от каждого движения, пока он гоняется за летучей мышью с полотенцем, но Малкольм смеется вместе с Ив, когда зверек виснет вниз головой на потолочной балке, судя по всему, вознамерившись составлять им компанию до конца вечера.

В конце концов Малкольму удается аккуратно обернуть летучую мышь полотенцем и выпустить ее на волю.

– Мой герой, – улыбается Ив, когда он, переводя дыхание, вновь опускается на стул напротив.

– Я думал, ты любишь животных, – с теплой иронией замечает Малкольм.

После погони за летучей мышью рука под повязкой разгорается болью с утроенной силой, и он внимательно следит за тем, чтобы держать ее естественно, чтобы Ив не заподозрила, чего ему стоил этот пустяковый эпизод, который сама она наверняка запомнит смешным и милым.

– Люблю, – не отрицает Ив. – Но по нашему дому позволено летать только Солнцу.

Ее глаза сверкают очаровательной напускной строгостью. Малкольм мягко смеется и целует жену в щеку.

Домой они едут глубокой ночью. Ив дремлет на пассажирском сидении, положив голову на плечо Малкольму. Он бережно обнимает ее здоровой рукой. Раненая лежит на руле, пульсируя изматывающей тягучей болью. В голове тяжелыми волнами плещется усталость, но Малкольм не позволяет ей взять верх. Никогда не позволяет. Нежно прижимая к себе Ив, чувствуя ее теплое дыхание на своей шее, он думает, что бессонные ночи и пролитая кровь – ничтожная цена за это счастье.

XIX. Вечер на набережной

Вечерняя набережная сияет тысячами огней. Ив и Малкольм рука об руку идут вдоль парапета, любуясь подрагивающим отражением света в темной воде. Ив взбудораженно рассказывает о выигранном деле. Малкольм – слушает, искренне восхищаясь ее успехом. О своей работе он, как всегда, почти не говорит – слишком мрачная тема для романтического вечера; слишком много тьмы и слишком мало света. Ив дарит людям свободу. Малкольм – лишь отмщение мертвым и надежду, что живые смогут спать спокойно.

Огни набережной больно бьют по уставшим глазам – последствия бессонных ночей, которым Малкольм давно потерял счет. Но он терпеливо впитывает эту болезненную красоту, чтобы наслаждаться ею вместе с Ив. Лишь краем разума привычно следит за тем, чтобы не позволить себе щуриться и моргать слишком часто – не позволить себе ничего, что могло бы выдать его нечеловеческую усталость.

Рука Ив лежит в его руке, и Малкольм держит ее бережно и крепко, усилием воли унимая тремор – еще один результат отказа от сна. Его ладонь остается ее опорой – нежной, теплой, надежной, – даже когда он каждый миг контролирует собственные пальцы, не позволяя им дрогнуть от переутомления.

Ветер с воды приносит свежесть и прохладу. Ив плотнее запахивает пальто. Малкольм, напротив, скидывает свое, чтобы укутать ее. Ветер пронизывает холодом, когда он остается в одной водолазке, но Малкольм не позволяет себе поежиться: это выглядело бы как показная жертвенность, почти манипуляция – а он просто хочет, чтобы Ив было тепло. Она не возражает, когда его пальто опускается ей на плечи, – принимает его заботу как часть естественного порядка вещей, и это для Малкольма лучшая награда. Ив продолжает говорить – теперь о недавно дочитанной книге, – пока Малкольм закутывает ее в свое пальто и заботливо поправляет ее шарф, сползший в момент особенно эмоциональной жестикуляции.

Прогулка продолжается. Впереди зазывно мигает вывеска большого ярко-красного фудтрака. От неоновых вспышек рябит в глазах, но Малкольм сохраняет невозмутимый вид, покупая горячие каштаны и глинтвейн для Ив и айриш кофе без сливок для себя. Ив медленно потягивает глинтвейн, кутаясь в его пальто, пока Малкольм чистит для нее каштаны, чтобы она не замерзла без перчаток и не обожгла руки горячим лакомством. Скорлупа жжет ладони, кажется почти раскаленной, но он знает, что это лишь сенсорный обман: из-за хронической усталости восприимчивость всех органов чувств временами взлетает до небес. Малкольм аккуратно очищает первый каштан, ни разу не поморщившись от ложного ощущения обожженных до мяса пальцев, и подносит его к губам Ив. Она с довольным видом съедает каштан прямо из его рук и жмурится от удовольствия.

– Вкусно? – улыбается Малкольм, очищая следующий каштан.

– Очень, – подмигивает Ив, грея руки в перчатках о стаканчик с глинтвейном.

Он продолжает чистить каштаны и кормить ее ими с рук. Под конец пальцы горят, а собственный стаканчик с айриш кофе кажется мучительно обжигающим даже сквозь подстаканник из плотного картона. Зато Ив довольна и согрета, и от возможности видеть ее такой у Малкольма бесконечно тепло на душе, точно в груди свернулся маленький мурчащий котенок, пусть мышцы и сводит от пронизывающего холода.

От усталости айриш кофе кажется почти безвкусным. Малкольм пьет его больше за компанию, чем для удовольствия. Зато вкус губ Ив, когда она целует его, доев каштаны, ощущается в самых тончайших нюансах – корица и бадьян, терпкое сладковатое вино, ореховый оттенок тех самых каштанов и что-то тонкое и нежное, что-то неуловимо ее, чему нет названия. Большего Малкольму не нужно.

Позже, когда они возвращаются домой и он, замерзший, помогает Ив снять пальто – сначала одно, потом второе, когда вместе готовят ужин и говорят обо всём на свете, когда Ив мирно засыпает на его груди, Малкольм думает, что этот обычный вечер и есть счастье – счастье, за которое не жаль заплатить чем угодно.

XX. Посвящение Икеей

Солнцу внезапно разонравились шторы – по крайней мере, именно это предположили Ив и Малкольм, когда их питомица основательно продырявила эти самые шторы клювом. Потому ближайший выходной они проводят в Икее за выбором новых. Белый свет неоновых ламп режет уставшие глаза, голова гудит от окружающего шума, наотмашь бьющего по обострившемуся от утомления слуху, но Малкольм не морщится. Внимательно слушает Ив, сосредоточенно просматривает образцы материалов и ничем не выдает того, что не спал сотни ночей.

Ив влюбляется в кремовую ткань с контурной вышивкой в виде нарциссов. Малкольму нравится текстура, но материал кажется слишком тонким. Чтобы удостовериться, он прикладывает к образцу телефон с включенным фонариком. Ткань и впрямь просвечивает. Ив разочарованно вздыхает.

– Они слишком тонкие, милая, – мягко говорит Малкольм. – Свет по утрам будет мешать тебе спать.

И внутренне холодеет. «Тебе». Не «нам». Он должен был сказать «нам»…

– А тебе как будто не будет? – ехидно хмыкает Ив, изогнув бровь.

– Мне – нет, – беспечно отвечает Малкольм, улыбаясь, хотя внутри его душит паника: она его поймала. – Я сплю как убитый. Но раз тебе нравятся эти – давай закажем такие же, но с блэкаут-подкладкой.

– Ты у меня такой заботливый, – улыбается Ив, прижимаясь к его плечу.

– Просто хочу, чтобы тебе сладко спалось, – отвечает Малкольм, целуя ее в макушку.

Паника отступает, но усталость захлестывает с новой силой, словно в наказание за святую ложь, на которой держится его счастье. Перед глазами пляшут черные точки, ноги кажутся ватными, и, направляясь с Ив к ресторану, Малкольм держится на одной силе воли, каждый миг борясь со слабостью, заставляя себя шагать легко и держать спину прямо. Но – держится. И всегда будет держаться. Слабость – всего лишь одна из переменных в уравнении. И Малкольм выносит ее за скобки. Он так решил.

Ив замедляет шаг возле детского уголка.

– Обожала такое в детстве, – с теплой ностальгией улыбается она. – Особенно лабиринт. Меня оттуда было не вытащить. Представляешь – когда-нибудь наш ребенок тоже будет здесь лазить.

– Обязательно, – с нежностью обещает Малкольм.

Он выдержит всё ради исполнения этого обещания.

В ресторане Ив выбирает шведские фрикадельки с брусничным вареньем, яблочный пирог с ванильным кремом и капучино. Малкольм привычно ограничивается эспрессо. С теплотой отмечает про себя, что Ив уже даже не удивляется – так привыкла, что ее муж, по ее же словам, «питается одним кофе», что Малкольму даже не нужно произносить дежурного «я не голоден», чтобы успокоить ее. Можно просто глотать кофе, не замечая вкуса, и любоваться довольной Ив, отдающей должное фрикаделькам и пирогу.

– О чём думаешь? – с улыбкой спрашивает Ив, игриво облизнув с губ крем.

– Думаю, что мы идеально подходим друг другу, – искренне отвечает Малкольм.

– И что же навело тебя на эту мысль? – смеется она.

– Ну, мы смогли выбрать шторы, и тебе даже ни разу не захотелось меня придушить, – нарочито-серьезно говорит Малкольм. – Не смотри так, я всегда знаю, когда человек хочет меня придушить, – добавляет он, когда Ив скептически приподнимает бровь. – Так вот, мы смогли выбрать шторы. Считай, прошли посвящение Икеей. Выдержали испытание, которое должен выдержать каждый брак, но не каждый выдерживает. И я очень этому рад, – уже с улыбкой заканчивает он, пока Ив от души смеется над его высокопарной речью.

– И какое следующее испытание? – спрашивает она, отсмеявшись. – Кровать? Телевизор? Кухонный гарнитур?

– Я согласен на всё, – просто отвечает Малкольм, салютуя ей чашкой с кофе.

XXI. Хэллоуин

Вернувшись домой после раскрытия очередного дела, Малкольм обнаруживает Ив сидящей на подоконнике и набрасывающей что-то в скетчбуке.

– Джессика зовет нас на хэллоуинскую вечеринку, – беспечно сообщает она. – Я уже почти придумала костюмы. Хочу что-нибудь необычное, без вампиров, оборотней, мумий и прочей попсы.

Малкольм с любопытством заглядывает в скетчбук. Богемные вечеринки Джессики никогда не прельщали его, Малкольм скорее терпел их ради матери и сестры, чем весело проводил время. Но Ив так очаровательна в своем искристом непосредственном воодушевлении, что его губы сами собой растягиваются в улыбке.

– И кем мы будем? – с искренним интересом спрашивает Малкольм, разглядывая эскизы.

На одном – девушка в пышном коротком платье с небрежно «рваным» подолом. На втором – мужчина в сдержанном темном костюме с серебристой вышивкой по лацканам пиджака.

– Я – чародейкой, властвующей над водной стихией, – вдохновенно отвечает Ив. – А ты – моим верным стражем.

– Это мне подходит, – улыбается Малкольм. И добавляет уже серьезно: – Очень красиво.

– Рада, что тебе нравится, – Ив довольно улыбается, откладывая скетчбук. – Кстати, тыкву привезли, – она кивает на симпатичную крупную тыкву, гордо высящуюся на барной стойке. – Ждала тебя, чтобы начать вырезать.

Голова раскалывается от усталости после недели погонь, задержаний и допросов, но Малкольм с готовностью берет нож, в который раз испытывая острую благодарность за ту нормальную жизнь, которую дарит ему Ив. Просто любоваться эскизами праздничных костюмов. Просто вырезать тыкву к Хэллоуину. Так просто – и так бесценно.

Он аккуратно срезает с тыквы верхушку и вычищает ложкой мякоть, усилием воли подавляя тремор в руках. Затем уступает место у барной стойки Ив. Она намечает маркером контур сложного узора, который Малкольму предстоит вырезать. Маячащие повсюду жуткие рожицы Ив считает банальными и не слишком эстетичными, потому под ее рукой рождаются очаровательные привидения, летучие мыши, коты с выгнутыми спинами, месяц и звёзды. Малкольм с нежностью любуется каждым точным движением ее тонких пальцев, каждой удовлетворенной улыбкой, мелькающей в уголках ее губ, когда она заканчивает очередной сложный элемент, и умиротворенным, сосредоточенно-вдохновенным светом, которым лучатся ее глаза, пока она рисует, – кажется, этот свет освещает всё вокруг, разгоняя даже липкую тьму, что, подавленная и низвергнутая, свернулась на самом дне души Малкольма.

– Что? – спрашивает Ив, закончив и поймав на себе его восхищенный взгляд.

– Просто любуюсь, – улыбается Малкольм.

– Рисунком – или мной? – нарочито-кокетливо уточняет она.

– И тем, и другим, – честно отзывается он.

Ив хихикает и откладывает маркер:

– Готово. Твоя очередь показывать ловкость рук.

Малкольм вновь берется за нож. Ив не должна узнать, что его руки дрожат от усталости. Никогда.

Он вырезает нарисованный ею узор со сверхъестественной, почти нечеловеческой точностью. Не позволяет рукам дрогнуть. Не позволяет неровностям кожуры увести нож в сторону хоть на четверть дюйма. Замысел Ив заслуживает идеального воплощения. Каждый из ее замыслов.

Малкольма отвлекает тихий щелчок фотоаппарата. Он на миг опускает нож и вскидывает на Ив удивленный взгляд.

– У тебя такой сосредоточенный вид, – улыбается она. – Так мило.

– Просто хочу, чтобы всё было идеально, – отвечает Малкольм, слегка смущенный.

За миг до того, как он возвращается к работе, Ив фотографирует его снова. На фото он тепло улыбается ей – но глаза остаются серьезными, хоть и лучатся бесконечной нежностью.

К тому моменту, как узор завершен, голова раскалывается от напряжения, а тремор удается подавлять лишь титаническим усилием воли. Но Ив счастливо хлопает в ладоши и целует его в щеку – и Малкольм представить не может высшей награды, чем ее радость.

Ив ставит внутрь тыквы светодиодную свечу, и лофт озаряется теплым оранжевым светом, таинственно трепещущим, почти как живое пламя.

– Я еще кое-что купила, – говорит Ив. – Не могла пройти мимо этих милашек. Посмотри, какая прелесть!

Она демонстрирует Малкольму несколько больших летучих мышей из черного фетра.

– Ты же говорила, по нашему дому позволено летать только Солнцу, – с улыбкой замечает он, развешивая их под потолком.

– Сделаю маленькое исключение в честь праздника, – смеясь, отвечает Ив, подавая мужу очередную мышку.

В день вечеринки Ив предлагает сделать парный макияж. Для себя она выбирает серебряную подводку для глаз, помаду на пару оттенков темнее и румяна с серебристым блеском, придающие ей утонченно-иномирный вид. Затем наступает очередь Малкольма. Ив седлает его колени и повелительно приказывает:

– Не шевелись.

Малкольм покорно замирает, недвижимый, точно каменная статуя. Иссиня-черным карандашом Ив наносит на его скулы четкие геометрические линии, сплетающиеся в сложный узор. Затем подводит его глаза тем же серебряным оттенком, каким подвела свои, – для парности образов.

– Ну как тебе быть живым холстом? – игриво спрашивает Ив, пока Малкольм помогает ей застегнуть платье.

– Твоим холстом – всегда с радостью, – с улыбкой отвечает он.

Спустя несколько минут они вдвоем стоят у зеркала. Ив – в пышном коротком платье электрического синего цвета с многослойной шифоновой юбкой, создающей эффект опасных штормовых волн. Малкольм – в чернильно-синем, почти черном костюме с серебряной вышивкой по лацканам пиджака.

– Ну как? – спрашивает она, поправляя его галстук – единственную яркую деталь его образа, идеально в тон ее платью.

– Всегда говорил, что мы идеальная пара, – нарочито-серьезно отвечает он.

Он едва узнаёт себя в нанесенном Ив гриме. Серебряная подводка отвлекает внимание от темных кругов под глазами, и Малкольм на краткий миг кажется себе почти нормальным. Просто мужчина, который идет с женой на вечеринку. Усталость пульсирует в висках, напоминая, что стоит за этим «просто», но Малкольм привычно игнорирует ее. Сегодня они будут веселиться, танцевать, пить коктейли и участвовать в каждом безумном развлечении, что припасла для них Джессика. И Ив будет счастлива. И Малкольм будет счастлив вместе с ней.

Ив смеется и целует его в щеку. Рядом с черным геометрическим узором остается яркий след серебряной помады.

– Упс, – хихикает Ив.

– По-моему, так даже лучше, – улыбается Малкольм. – Сразу видно, что я – твой страж.

Они уже собираются выходить, когда в дверь звонят дети, наряженные в хэллоуинские костюмы и наперебой кричащие:

– Сладость или гадость!

Малкольм терпеливо раздает конфеты, пока дети восторгаются платьем Ив и его гримом. На душе становится тепло от вида девчонок и мальчишек, наряженных в жуткие костюмы, очаровательно-нелепо контрастирующие с невинными детскими лицами, пытающихся корчить страшные рожи и хватающих сладости маленькими, но проворными руками.

– Что? – с теплой улыбкой спрашивает Ив, когда Малкольм, закончив раздавать конфеты, закрывает дверь под довольные крики и топот получивших свое детей.

Он запоздало чувствует, что улыбается почти безумно – так, что болят расписанные черным карандашом скулы.

– Ну… я подумал… – говорит он, смешавшись, – подумал, что когда-нибудь наш ребенок будет так же наряжаться и требовать от соседей сладостей.

– Обязательно, – тихо обещает Ив.

И в тот миг Малкольм почти задыхается от любви к ней; от счастья быть рядом с ней, мечтать вместе с ней, делить с ней жизнь.

Он осторожно, едва касаясь, целует ее в щеку – там, где нет румян.

– Я люблю тебя, – шепчет Малкольм, и голос отчего-то почти срывается, совсем как в день свадьбы.

– И я тебя, – улыбается Ив.

Вечеринка Джессики проходит со свойственным ей размахом. Фаер-шоу в саду, выездной бар с яркими неоновыми коктейлями, кавер-группа в безумных костюмах, исполняющая известные композиции в жутковатом хэллоуинском стиле, актеры в полупрозрачных светящихся одеяниях, снующие среди гостей, изображая призраков. И, конечно же, декор – никаких скалящихся тыкв, зато до пугающего реалистичные гигантские летучие мыши и мохнатые пауки, котлы с дымящимися зельями (конечно, оптическая иллюзия, чтобы никто из гостей не вздумал из них пить), серебряная паутина под потолком (зная мать, Малкольм мог бы предположить, что из настоящего серебра) и совершенно безумная иллюминация, окрашивающая всё вокруг зловещим фиолетовым, кислотным зеленым и огненным оранжевым.

– Твоя мама – гений вечеринок, – восхищенно говорит Ив, разглядывая эпатажное готическое убранство главного зала.

– Теперь ты понимаешь, почему я не дал ей организовать нашу свадьбу, – бормочет Малкольм, едва отговоривший Джессику от обитых бархатом гробов, которые могли бы некстати напомнить Ив и Софи о похищении и ящике.

Ив хихикает и тянет его на танцпол.

Здесь рыже-фиолетово-зеленые вспышки еще больнее бьют по уставшим глазам, а тяжелые басы, кажется, раскалывают череп, вгоняя в мозг острые осколки костей. Музыканты играют заводную жуткую мелодию. Быстрый танец – сладкая пытка. Усталость сотен бессонных ночей давит на плечи, и Малкольм чувствует себя так, будто двигается не в идеально подогнанном костюме, а в тяжелом рыцарском доспехе. Но продолжает двигаться – легко и свободно, в едином ритме с Ив. Она смеется и кружится, пышная юбка ведьмовского платья разлетается штормовыми волнами, и боль и усталость перестают иметь всякое значение.

В перерыве между песнями они подходят к бару. Ив пробует пузырящийся ярко-голубой коктейль.

– М-м, сладкий, – хвалит она. – Попробуй.

И невесомо целует Малкольма в губы.

– Вкусно? – хитро улыбается Ив.

– Очень, – искренне отвечает Малкольм.

На губах сладость коктейля, косметический вкус серебряной помады и неуловимый оттенок корицы и ягод – вкус Ив. Если бы Малкольму пришлось описывать вкус счастья – он описал бы его так.

Пока Ив пробует пирожные в виде летучих мышей, пауков и разноцветных глаз, Малкольм медленно потягивает айриш кофе. В этот вечер ему особенно нужна бодрость.

И снова танцы, снова кружение, снова беспечный смех Ив, ради которого так легко забыть о том, как мучительно раскалывается голова. Малкольм вымотан до предела – как было многие дни до этого, как – он знает – будет многие дни после. Но усталость не берет верх – он не позволяет.

Кто-то из гостей восхищается их образами. Ив принимает комплименты, с удовольствием рассказывает об эскизах и концепции. Малкольм стоит рядом, улыбаясь ее увлеченности, но не вмешиваясь в разговор. К счастью, это идеально соответствует его образу стража: оставаться безмолвной тенью Ив, молчаливо разделять ее радость – и быть готовым в любой момент заслонить ее от опасности.

Начинается главное развлечение вечера – «Лабиринт заблудших душ». Гости один за другим с восторгом ныряют в темную комнату, наполненную жуткими звуками, зелеными огнями и актерами, изображающими самых известных монстров из поп-культуры. Пресыщенной развлечениями богеме Нью-Йорка нравится безопасно щекотать себе нервы.

Ив в восторге от концепции, и Малкольм покорно вступает в «лабиринт» рука об руку с ней.

Из темноты выступает граф Дракула, щелкает клыками у самых их лиц. Ив визжит, но тут же хохочет, цепляясь за Малкольма. Он напрягается всем телом, подавляя порыв закрыть ее собой от окровавленных клыков – Ив не будет в восторге, если он испортит ей удовольствие от аттракциона. Конечно, это нападение – ненастоящее. Но Малкольм в любой момент готов отбить реальную атаку. Слишком хорошо понимает, что темная комната – идеальное место для покушения.

– Интересно было бы клыки потрогать, – смеется Ив, переводя дух.

Сбоку доносится вой чудовища Франкенштейна. Оно тянет к ним серые руки с черными венами, рвется из цепей, и для Малкольма каждый рывок – проверка на скорость реакции: сорвется или нет? Нападет или нет? Обычный актер – или нет? Чудовище правдоподобно бьется в конвульсиях, но не срывается. От лязга цепей голова раскалывается сильнее, но Малкольм лишь улыбается и обнимает Ив за плечи.

– Ух, жуткий! – возбужденно говорит она, поежившись.

С потолка спускается десяток зловеще ухмыляющихся тыкв – видимо, Джессика решила, что в «Лабиринте заблудших душ» они будут смотреться эффектнее, чем в декоре. Тыквы с завываниями и жутким хохотом кружат вокруг Ив и Малкольма, то приближаясь, то отдаляясь. Ив приходит в почти детский восторг.

– А можно с вами сфотографироваться? – нарочито-вежливо спрашивает она, хихикая и осторожно касаясь пальцами круглого бока тыквы.

Тыква чинно кивает и замирает. Малкольм покорно делает несколько кадров с довольной Ив, обнимающей тыкву.

Глаза болят от резкого света тыквенных фонарей и развешанных по стенам зеленых огней, пронизывающего темноту комнаты, но Малкольм выходит из «лабиринта» с искренней улыбкой – ведь он идет под руку с Ив; ведь она счастлива.

– Не испугалась? – негромко спрашивает он, нежно заправляя ей за ухо выбившуюся прядь волос.

– С тобой мне ничего не страшно, – отвечает она, сияя.

Они возвращаются на танцпол. Музыканты теперь играют медленные композиции, напоминающие метал-баллады со зловещими спецэффектами. Ив и Малкольм непринужденно вальсируют под ощутимо утяжеленный кавер на «Illuminated» Hurts. Ив кладет голову на плечо мужу и расслабляется, доверяясь его рукам, отдыхая после ярких эмоций «лабиринта». Малкольм обнимает ее бережно и надежно, уверенно ведет в танце, хотя после напряжения «лабиринта» в голове словно взрывается фейерверк боли.

Вокруг снуют актеры-призраки в тускло фосфоресцирующих балахонах. Малкольм внутренне напрягается всякий раз, как они подходят слишком близко – вновь прекрасная возможность для покушения. Но внешне остается спокойным, чтобы его настороженность не передалась Ив. Ей не о чем тревожиться. Что бы ни случилось, Малкольм сможет ее защитить. Продолжая вести Ив в плавном медленном танце, он улыбается мысли, что она выбрала для него идеальный образ.

Когда музыка кончается, Ив тянет Малкольма в фотозону. Джессика решила оформить ее в духе замка Дракулы – высокие остроконечные башни с флюгерами в виде летучих мышей, светящиеся красным стрельчатые окна, мерцающие кровавой пульсацией, точно за каждым из них бьется живое сердце. И гвоздь программы – оптические иллюзии. Зеркала здесь лгут, предметы кажутся парящими в воздухе, а стилизованные под старину портреты словно следят взглядом за каждым, кто взглянет на них.

Именно здесь, фотографируя Ив в центре начерченной на полу пентаграммы, Малкольм переживает миг мучительного, продирающего до костей ужаса: зеркало за ее спиной оживает, подергиваясь рябью и искажая отражение, хотя Малкольм готов поклясться, что секунду назад оно было самым обычным – даже подозрительно обычным для этого места. Первая его мысль: «Галлюцинация». Нет, нет, нет, у него не должно быть галлюцинаций – он не имеет права на галлюцинации, черт возьми! Пусть он не спит, пусть держится на одних только воле и кофеине, но в остальном он абсолютно вменяем! Или… или он лишь убеждает себя, что это так?..

Внешне Малкольм остается невозмутимым. Делает фото, улыбается Ив, хотя внутри бушует паника. Но вот бесконечное мгновение спустя другие гости один за другим вскрикивают и отшатываются от оживших зеркал. Иллюзия. Еще одна иллюзия. Не галлюцинация. Не безумие. Всего лишь игра света и тени.

– Шикарный кадр! – хвалит Ив, заглянув в фотоаппарат. – А чего ты не сказал, что у меня за спиной зеркало оживает? – смеется она.

– Ну… – заминается Малкольм. – Я подумал… подумал, что так фото будет смотреться еще интереснее. На контрасте. Как будто ты ничего не подозреваешь.

– Ты прелесть, – улыбается Ив. – Давай теперь я тебя щелкну.

Малкольм покорно встает в пентаграмму. Зеркало за спиной по-прежнему идет рябью, но теперь он знает, что это лишь иллюзия. Ив поднимает фотоаппарат. Малкольм улыбается в объектив, и улыбка выходит искренней. Потому что за объективом – она.

Дома Ив с размаху плюхается на диван, раскинув руки и утонув спиной в подушках.

– Уф, – выдыхает она, не открывая глаз, – так устала, что даже умыться сил нет.

– Давай помогу, – предлагает Малкольм, ослабив галстук.

– Ты лучший в мире муж, – довольно жмурится Ив.

– Это ты у меня лучшая, – улыбается Малкольм.

Присев рядом с ней и смочив ватный диск в средстве для снятия макияжа, Малкольм нежно проводит им по ее лицу. Осторожно стирает подводку, помаду, румяна. Ив расслабляется под бережными движениями его рук, кажется даже почти засыпает.

– Готово, – шепчет Малкольм, напоследок целуя ее в кончик носа.

Ив открывает глаза, игриво улыбается:

– Моя очередь.

Она вновь седлает его колени и командует:

– Закрой глаза.

Малкольм подчиняется и замирает, ни на миг не позволяя себе расслабиться: он слишком устал, а нежные касания Ив слишком убаюкивают, пусть за каждое это касание он с готовностью заплатил бы собственной кровью.

Ночью, лежа без сна и нежно обнимая спящую на его груди Ив, Малкольм медленно, бережно перебирает в памяти моменты сегодняшнего вечера. Ив восторгается декором. Ив позирует для фото. Ив целует его, оставляя на губах сладость коктейля. Ив визжит и хохочет в «лабиринте» – и цепляется за его руку, точно даже в эту минуту восторженного игрушечного ужаса верит в его защиту. Ив обнимается с тыквой. Ив доверчиво расслабляется в его объятиях, позволяя вести ее в танце.

В голове по-прежнему плещется тягучая пульсирующая боль. Мальком вымотан до предела, но знает, что не позволит себе заснуть. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Если отсутствие сна – плата за то, чтобы быть рядом с Ив, он продолжит платить с радостью.

XXII. Магия торговых центров

В тот день они гуляют по торговому центру. Ив хочет обновить гардероб к зиме и заглянуть в любимый художественный магазин. Малкольм считает, что у него более чем достаточно костюмов, но обещает примерить всё, что ей понравится. Однако, как известно, магия торговых центров редко кого выпускает из нежных, но крепких объятий шопинга раньше вечера, с какой бы четкой целью вы туда ни шли.

Ив выбирает кисти, карандаши и акварель. Малкольм мало что в этом понимает, поэтому просто терпеливо возит за женой тележку и с искренним интересом слушает ее комментарии. Аудиореклама бьет по обострившемуся от переутомления слуху, но Малкольм успешно отфильтровывает среди навязчивой музыки и громких слоганов только голос Ив. Всё остальное – ничего не значащий шум, пусть от него и раскалывается голова.

– Ну как? – спрашивает Ив позже, крутясь перед зеркалом в длинном кашемировом пальто нежно-василькового цвета. – Мне идет?

– Тебе всё идет, – честно отвечает Малкольм.

– Эй, ну я же серьезно, – смеется она.

– Я тоже, – невозмутимо парирует он. – Но если хочешь конкретики, – Малкольм делает вид, будто окидывает жену критическим взглядом, но взгляд всё равно выходит влюбленным, – оно идеально гармонирует с цветом твоих глаз.

В магазине любимого парфюмерного брэнда Ив они проводят почти час, хотя даже не собирались туда заходить. Ив не может устоять перед возможностью попробовать новые ароматы, а Малкольму и в голову не пришло бы ее отговаривать. Всё что угодно, если это сделает ее счастливой.

– А вот эти пахнут морем, – говорит Ив, мечтательно прикрыв глаза. – Понюхай, – она протягивает Малкольму руку.

Он послушно склоняется к ее запястью, вдыхая прохладный морской аромат. Не может удержаться и коротко, но мягко целует ее в ладонь. Ив улыбается и гладит его по щеке.

– Напоминают о нашем свадебном путешествии, – тихо говорит Малкольм.

– Тогда эти – о домике у озера, – Ив протягивает ему вторую руку.

Вновь склонившись к ее запястью, Малкольм ощущает осенний аромат с легкими ореховыми нотками палой листвы.

– Твои волосы тогда пахли так, – шепчет он, улыбаясь воспоминанию и вновь невесомо касаясь губами ее ладони.

Другие покупатели косятся на них, кто-то даже начинает шепотом обсуждать «слишком сладкую парочку». Обостренный бессонными ночами слух Малкольма улавливает эти явно не предназначавшиеся для его ушей шепотки, но он лишь улыбается про себя. Ив и вовсе ничего не замечает, увлеченная выбором духов.

Они уходят из магазина с двумя флаконами. В одном законсервировано их свадебное путешествие. В другом – недавние выходные в домике у озера.

– Какой мягкий! – восторгается Ив, выходя из примерочной в пушистом белоснежном свитере.

– Ты в нём похожа на котенка, – с нежностью говорит Малкольм. – Так и хочется погладить.

И тотчас исполняет свое желание – ласково гладит Ив по щеке.

– Мр-р-р, – отвечает Ив, дурачась.

После наступает очередь Малкольма обновлять гардероб. Не то чтобы его гардероб в этом нуждался, но ему приятно носить то, что выбирает для него Ив. Потому он безропотно примеряет почти десяток пиджаков – и берет те из них, что одобряет она.

До его обостренного слуха вновь долетает чужой шепот:

– Вот ведь подкаблучник…

Малкольм едва сдерживается, чтобы не рассмеяться в голос, торопливо маскируя вырвавшийся смешок под кашель.

Ив обнимает его со спины.

– Ты у меня такой красивый, – говорит она, улыбаясь их общему отражению в зеркале.

– Просто у тебя хороший вкус, – подмигивает Малкольм.

Они поднимаются на фудкорт. Ив стоит на эскалаторе ступенькой выше, откинув голову на плечо Малкольма, и увлеченно рассказывает о том, какой эффект должны дать ее новые карандаши на хлопковой бумаге. Он предупредительно придерживает ее за талию, давая опору, внимательно слушает ее рассуждения и улыбается их отражению в зеркальном потолке. И усталость многих бессонных ночей, железным обручем сдавливающая голову, не имеет значения – никогда не будет иметь, пока рядом Ив.

На фудкорте она берет блинчики с ягодами. Подмигивает Малкольму:

– Твои всё равно вкуснее.

Он салютует ей стаканчиком с двойным эспрессо:

– Потому что мои – с любовью.

Ему самому есть не хочется – сказывается нечеловеческая усталость. Потому он лишь пьет кофе и влюбленно наблюдает, как Ив наслаждается блинчиками. И чувствует себя совершенно, почти незаслуженно счастливым.

На обратном пути они «на минутку» заглядывают в книжный – и вновь проводят там почти час. Ив бродит среди стеллажей с интеллектуальной прозой, Малкольм увлеченно изучает новинки профессиональной литературы. В конце концов они едва не сталкиваются в проходе, оба со стопками книг.

– Что ж, если бы мы еще не были знакомы – познакомились бы сейчас, – улыбается Малкольм.

Ив, смеясь, отдает ему свои книги.

– Ну а что? – продолжает он, направляясь на кассу. – Представь, как было бы романтично: мы сталкиваемся, роняем книги, я помогаю тебе собрать их, ты поднимаешь на меня взгляд и – искра, буря…

– Я это нарисую, – с улыбкой обещает Ив. – Картина будет называться «Я и мой муж – где-то в параллельной вселенной».

Уже подходя к эскалатору, они замечают магазин игрушек. Ив влюбляется в плюшевую летучую мышку. Малкольм кружит игрушку над головой, изображая полет, прежде чем унести мышку на кассу. Ив смеется и сажает ему на плечо маленького плюшевого осьминога. Осьминог так приживается, что тоже едет на кассу.

– Сколько лет ребеночку? – улыбается кассирша.

– Мне? Тридцать один, – смеется Ив.

Малкольм целует ее в макушку.

Они всё-таки добираются до эскалатора. Малкольм встает на ступеньку ниже, развернувшись лицом к Ив, готовый поймать ее, если она потеряет равновесие.

Она несет их новых плюшевых питомцев. Он – всё остальное.

Ив сияет, обнимая летучую мышку и осьминога, уставшая, но довольная. Малкольм искренне улыбается ее радости, почти не замечая, как стучит в висках от усталости.

У выхода из торгового центра им попадается ярко-красная фотокабина, стилизованная под телефонную будку. Они фотографируются, дурачась и корча рожицы, обнимая друг друга и игрушки. Вспышка больно бьет по сверхчувствительным от переутомления глазам, но Малкольм не морщится – улыбается. Потому что рядом – Ив. Сидит у него на коленях, обнимает за шею, целует в щеку, строит рожицы и беспечно хохочет, запрокинув голову. И нет для него ничего дороже ее счастья.

На улице дождь. Зонт остался в машине. Ив торопливо запахивает пальто и надевает капюшон, прячась от холодных капель. Малкольм чувствует, как стремительно намокают волосы и стекают под воротник обжигающе-ледяные струйки. Их холод кажется почти болезненным – чувствительность к температурам уже не впервые подскакивает от переутомления. Усилием воли он не позволяет себе ежиться. Идет быстро, в одном темпе с Ив, торопящейся укрыться от дождя в машине, но сохраняет невозмутимость. У нее возникнут вопросы, если она поймет, что обычный дождь причиняет ему боль. Он открывает машину, спокойно, без лишней спешки, ставит пакеты на заднее сиденье, пока Ив устраивается на переднем, и садится за руль.

Ив скидывает капюшон и встряхивает волосами.

– Ты весь мокрый, – смеется она, смахивая рукой капли воды с волос Малкольма.

– Ничего, – улыбается он. Мышцы шеи сводит от холода. – Меня согревает твое присутствие.

– Ты неисправимый романтик, – фыркает Ив.

– Таким ты меня и любишь, – парирует Малкольм, заводя машину.

– Люблю, – улыбается Ив.

И, словно в подтверждение, целует его в мокрую щеку. И это стоит всего.

XXIII. Монстро-блинчики

Каждая ночь – сладкое испытание. Расслабленные мышцы, спокойное дыхание, закрытые глаза, бережно обнимающие Ив руки – и непрестанное напряжение воли в борьбе со сном. Малкольм выдерживает это испытание с радостью, каждую ночь принимая как возможность доказать: он достоин быть здесь, с ней; достоин держать ее в объятиях; достоин быть ее мужем; достоин быть отцом их ребенка. И если остается хоть крошечный шанс испугать жену и дочку своими кошмарами – Малкольм не станет спать вовсе.

Из детской доносится тихая возня. Малкольм бесшумно выскальзывает из объятий Ив и выбирается из постели. К маленькой Изабель он всегда встает раньше, чем Ив успевает проснуться.

Заглянув в детскую, Малкольм обнаруживает дочку сидящей за столиком с цветными карандашами.

– Белль? – тихонько зовет он. – Ты чего не спишь?

– Мне приснился монстр, – отвечает Изабель, продолжая водить карандашом по бумаге.

– Монстр? – тихо переспрашивает Малкольм, садясь на пол рядом с дочкой. – Он напугал тебя?

Сердце сжимает ледяная рука страха. Он не простит себе, если Белль унаследовала его кошмары.

– Нет, – беспечно улыбается Изабель. – Он был смешной. Розовый с зелеными ушами. Больши-и-ими, – она описывает ручонками широкие круги, едва не попав Малкольму карандашом в лицо – показывает, какие большие были уши. – Я его рисую.

Ледяная рука страха разжимается, оставляя сердце заходиться от облегчения.

– И что же, он отказывается подождать с портретом до утра? – улыбается Малкольм.

– Утром вдохновения не будет, – важно отвечает Изабель.

– Вся в маму, – тихо смеется Малкольм, нежно целуя дочь в макушку.

Он сидит рядом с ней на полу, пока она заканчивает рисунок.

– Какой хороший монстр, – улыбается он, когда Изабель гордо демонстрирует изображение широко улыбающегося розового шара с большими зелеными ушами. – Ну что, теперь спать?

– Нет, играть! – радостно провозглашает Изабель.

– Ладно, во что будем играть? – покорно спрашивает Малкольм.

В тот день, устав после активных игр с подружкой, трехлетняя Изабель надолго заснула после обеда – неудивительно, что теперь ей не спится. Бессмысленно пытаться уложить ее, пока она не израсходует энергию.

– В кубики! – Изабель с грохотом вытряхивает из коробки отполированные деревянные кубики со скругленными углами. – Будем строить домик для монстра!

– Что ж, ему ведь тоже нужно где-то спать, – улыбается Малкольм. – Только нам нужно вести себя тихо, как мышки – если мы разбудим маму, она не выспится и ей будет грустно. Давай играть в маленьких тихих мышек, которые строят домик для большого розового монстра?

– Давай! – радостно восклицает Изабель. И тут же прикрывает рот ладошкой и повторяет уже шепотом: – Давай.

– Моя умница, – Малкольм ласково гладит дочку по волосам.

Следующие полчаса они вместе строят домик из кубиков. Изабель добавляет всё новые башенки и рассказывает, честно стараясь говорить тихо, где у монстра спальня, где гостиная с большим телевизором, где кухня со вкусными монстро-закусками, где ванная с джакузи, а где подземная парковка для его ярко-розового монстро-мотоцикла. Малкольм внимательно слушает дочку, с искренним интересом задает уточняющие вопросы и следит, чтобы ее башни не рухнули ей на голову.

– А на чердаке живет птичка, – говорит Изабель, зевая и сонно прижимаясь к боку отца. – Как у нас, только большая и синяя. Она умеет исполнять желания. Пап, а ты бы что загадал?

– Я? – Малкольм на миг теряется. – Загадал бы, чтобы ты была счастлива, моя радость, – он нежно целует Изабель в макушку.

– А для себя? – не отстает Изабель.

– Даже не знаю… У меня есть вы с мамой – больше мне ничего не нужно.

– Совсем ничего? – зевает Изабель.

– Совсем ничего, – серьезно подтверждает Малкольм.

Изабель рассказывает что-то еще про домик монстра, но слов почти не разобрать за зевками. Малкольм сидит неподвижно, чтобы не спугнуть ее сон. Спустя несколько минут Изабель уже дремлет, уткнувшись в его бок. Малкольм бережно поднимает ее на руки и относит в постель. Укрывает одеялом, невесомо целует в лоб и выходит, неслышно прикрыв за собой дверь.

Голова раскалывается от усталости, но Малкольм ложится рядом с Ив – и продолжает бодрствовать.

– Мама, а мы с папой строили домик! – радостно сообщает Изабель, уплетая блинчики, когда Ив просыпается к завтраку. – Для монстра!

– Ничего себе, когда же вы успели? – улыбается Ив.

– Ночью! – восторженно отвечает Изабель.

– Ночью? – хмурится Ив.

– Белль проснулась около трех, – говорит Малкольм, и перед ней ставя тарелку с блинчиками. – Мы немного поиграли, а потом легли спать, верно, моя радость?

– Да, – с набитым ртом подтверждает Изабель. – Монстру нужен был дом. Он мне во сне сказал.

– А еще он заказал у нашей Белль портрет, – улыбается Малкольм.

– Какой культурный монстр, – смеется Ив. – Поздравляю с первым заказом, конфетка, – она ласково треплет дочку по волосам. – После завтрака покажешь мне портрет?

– Да! Пап, а монстрам тоже надо есть?

– Конечно, милая, – отвечает Малкольм, садясь за стол с чашкой кофе. – Всем надо есть. Твой монстр наверняка уже приготовил себе ярко-розовые монстро-блинчики.

– А ты не ешь! – выпаливает Изабель, указывая пальчиком на его кофе.

– Я поел, пока вы спали, – мягко говорит Малкольм. Очередная святая ложь: усталость не в первый раз отбивает аппетит. – А теперь кормлю своих девочек.

– А у монстра есть девочки? А их тоже нужно кормить? – сыплет вопросами Изабель.

– Наверняка есть, – улыбается Ив. – Уверена, каждое утро он встает раньше всех, чтобы приготовить для них вкусные розовые монстро-блинчики.

– Прямо как наш папа?

– Да, моя радость, – Ив встречает взгляд Малкольма через стол. В ее глазах плещется море тепла. – Как наш папа.

XXIV. Книжный шкаф

В тот день Малкольм возвращается домой вовремя. Правда, возвращается с рваной раной и десятком швов на плече. Но об этом его девочкам знать не нужно.

– Пап, нам шкаф привезли! – радостно возвещает пятилетняя Изабель, вылетая из комнаты ему навстречу.

Малкольм с улыбкой подхватывает ее на руки, игнорируя рвущую боль, вспыхнувшую в раненом плече.

– Мама обещала, что дождемся тебя и будем его собирать, – продолжает щебетать Изабель, по-детски крепко обнимая его ручонками за шею.

– Раз мама обещала, значит будем, – серьезно подтверждает Малкольм.

– А потом пить чай с пирожными! Ты ведь принес пирожные? Пап, ты обещал пирожные!

– Конечно, конфетка, – улыбается Малкольм, проходя в комнату с дочкой на руках. Хоть день и прошел в погонях и задержаниях, о пирожных для своих девочек он не забыл. – Ваши с мамой любимые, с малиновым кремом.

– Ура, пирожные! – радостно восклицает Изабель, спрыгивая с рук отца.

От ее резкого движения по раненому плечу пробегает болезненная вибрация, но Малкольм не вздрагивает. Нежно целует Ив, раскладывающую на полу детали, снимает пиджак и галстук, закатывает рукава рубашки – и в который раз чувствует почти болезненную жгучую благодарность за эту такую невозможную, такую человеческую нормальность. Поднимать на руки дочку. Приносить пирожные. Целовать жену. Собирать новый книжный шкаф, потому что старого стало мало. Обычная жизнь, о которой Малкольм Брайт, изломанный тенью отца, непрестанно несущий на дне души липкую тяжесть тьмы, не мог и мечтать.

Следующие пару часов они втроем проводят за сборкой шкафа. Малкольм устанавливает полки и выравнивает боковины, игнорируя жгучую боль, вспыхивающую в плече в ответ на каждое движение. Ив ловко соединяет мелкие детали. Изабель старательно разукрашивает инструкцию цветными карандашами, «чтобы было красиво».

– Теперь вы не запутаетесь! – радостно говорит малышка, демонстрируя родителям тщательно разрисованную всеми цветами радуги инструкцию.

Схема и прежде была не слишком понятной, а теперь и вовсе превратилась в арт-объект, но Ив улыбается:

– Спасибо, наша умница. Без тебя мы бы не справились.

И, переглянувшись с Малкольмом, незаметно открывает копию инструкции на планшете.

– Икеевским дизайнерам есть чему у тебя поучиться, – с улыбкой подыгрывает Малкольм, так же незаметно подглядывая в планшет, чтобы правильно установить полку.

– У них, наверно, просто не было вдохновения, – с забавным снисхождением отвечает Изабель, продолжая рисовать. – Вот они и нарисовали всё таким скучным и черно-белым.

– Наверняка не было, – серьезно соглашается Ив, пряча улыбку.

После они все вместе пьют ягодный чай с принесенными Малкольмом пирожными. Точнее, Ив и Изабель пьют чай с пирожными, а Малкольм варит себе привычный двойной эспрессо – в висках тяжело стучит усталость тысяч счастливых бессонных ночей. Изабель забавно вымазывается малиновым кремом. Ив смеется и осторожно вытирает салфеткой ее довольные щёки. Малкольм с нежностью наблюдает за ними через стол. Плечо пылает, точно под повязку насыпали раскаленных углей, но глядя на своих девочек, он с легкостью забывает о боли и усталости – как тысячи дней до этого; как будет десятки тысяч дней после.

Покончив с пирожными и уговорив Изабель смыть с лица остатки крема под ее возмущенное «это концептуально!», выговоренное с третьей попытки, они возвращаются к шкафу. Малкольм протирает полки, Ив моет стёкла, Изабель с важным видом клеит на дверцы наклейки в виде звездочек и клубничек. Наконец наступает самый важный этап: Малкольм поднимает дочку на плечи, а Ив подает ей книги, которые Изабель с трогательной деловитой старательностью расставляет на верхних полках. Боль – резкая, рвущая – ввинчивается в рану с новой силой, но Малкольм безропотно сносит ее, терпеливо придерживая дочку за ноги и полагая боль пустяковой платой за то чтобы держать ее на плечах.

Изабель не спешит, расставляет книги по жанрам и темам, руководствуясь собственным детским пониманием, так что книги по криминалистике оказываются у нее рядом с классическими детективами Артура Конан Дойла. Ив и Малкольм не торопят ее и не поправляют, лишь обмениваются умиленными улыбками, пока Изабель расставляет и переставляет книги, с преувеличенной серьезностью комментируя свои действия. Под конец боль выстреливает от плеча до самых кончиков пальцев, но Малкольм продолжает улыбаться.

Лишь вечером, когда он снимает рубашку, Ив видит бинт на его плече.

– Ерунда, слегка зацепило на задержании, – беспечно улыбается Малкольм. – Ничего серьезного.

– И ты всё равно собирал шкаф, – Ив растроганно качает головой.

– Кажется, примерно это я обещал тебе в день свадьбы, – Малкольм с тщательно выверенной естественностью пожимает плечами, будто этот простой жест не причиняет ему жгучей боли. – Не только это, конечно. Но и это в том числе.

– Ты неисправим, – фыркает Ив, целуя его в щеку.

– Таким ты меня и любишь, – подмигивает Малкольм. И добавляет уже серьезнее: – Я рад делать всё для вас с Белль. Всегда.

– Знаю, – мягко улыбается Ив.

И это в который раз стоит всего.

XXV. Стоит всего

– Волнуешься? – тихо спрашивает Малкольм, обнимая Ив со спины и мягко целуя ее в висок.

– Немного, – признаётся она, критически оглядывая свое отражение в зеркале. – Столько лет не выставлялась… Про меня наверняка все забыли.

– О тебе невозможно забыть, – серьезно заверяет Малкольм, поймав ее встревоженный взгляд по ту сторону зеркала. – У меня всё под контролем, – успокаивающе добавляет он, умолчав, скольких бессонных ночей стоит этот контроль.

– У тебя всегда всё под контролем, – Ив наконец улыбается.

– Вот именно, – Малкольм подмигивает их общему отражению.

Изабель в нарядном платье рисует за столом в гостиной. Чем старше она становится, тем сильнее в ней тяга к живописи. Ив с гордостью отмечает, что у Белль уже заметен узнаваемый стиль. Малкольм же просто рад, что их дочь находит удовольствие в столь мирном занятии, далеком от его собственной опасной профессии.

Вот Изабель заканчивает рисунок и зовет родителей. Ив и Малкольм подходят к столу, с искренним интересом заглядывают ей через плечо.

– Прекрасная работа со светом, – со знанием дела отмечает Ив.

– Очень красиво, – соглашается Малкольм. Он по-прежнему понимает в живописи не больше, чем нужно, чтобы не чувствовать себя так, будто его девочки говорят на незнакомом ему иностранном языке, но это ничуть не мешает ему восхищаться их работами.

– Пап, а когда я вырасту – ты мне тоже будешь устраивать выставки, правда? – спрашивает Изабель, подняв глаза на отца.

Малкольм улыбается, ласково приглаживает ее пушистые светлые кудряшки.

– Конечно, солнышко, – обещает он ей.

А себе обещает, что она никогда не узнает, чего это стоит.

Вопреки опасениям Ив, ее выставка собирает много гостей – не настолько, чтобы в просторном зале стало трудно дышать, но достаточно, чтобы он не казался осиротело-пустым. Малкольм в который раз просчитал всё вплоть до самых незаметных деталей. Как и прежде, он становится тенью Ив, идеальным организатором, контролирующим каждую мелочь и в то же время не перетягивающим внимание на себя. Только теперь к списку его задач прибавляется необходимость присматривать за Изабель – в свои семь она уже достаточно самостоятельна, чтобы самой выбирать, куда идти и на что смотреть, и всё же Малкольм непрестанно держит в голове, что она может потеряться в толпе или банально устать и проголодаться. Он постоянно держит дочку в поле зрения, но не вторгается в ее пространство – нещадно давит в себе малейшую тягу к гиперопеке, которой так душила его в детстве Джессика. И всё же эти хлопоты – самые приятные, какие Малкольм когда-либо знал.

Обойдя всю выставку, Изабель подбегает к матери.

– Мам, ты такая крутая художница! – восхищенно восклицает она. – Когда вырасту, хочу быть как ты!

Стоящие поблизости гости умиленно переглядываются, но, к счастью, им хватает такта чуть отступить, давая матери и дочери пространство.

– Мое солнышко, – растроганно улыбается Ив, опускаясь на корточки и взяв маленькие ладошки Белль в свои. – Мне очень приятно. Но тебе не нужно быть как я. Ты – это ты. А я – это я. И мы обе прекрасны и любимы. Понимаешь?

Изабель на несколько мгновений крепко задумывается, потом кивает:

– Тогда я не буду крутой художницей, как ты, – серьезно обещает она. И радостно провозглашает: – Я буду крутой художницей, как я!

– Наша умница, – тепло улыбается Малкольм, подходя к жене и дочери и ласково целуя Белль в макушку.

От усталости у него весь день раскалывается голова, но в этот миг он бесконечно счастлив.

Выставка завершается лишь поздним вечером. Белль, утомленная дневными впечатлениями, засыпает в машине, пока Ив возбужденным шепотом обсуждает с Малкольмом свой успех. Подъехав к дому, Малкольм бережно, стараясь не разбудить, поднимает дочку на руки и уносит ее наверх. Усталость сдавливает виски грубой, изматывающей болью, но пушистые кудряшки Белль щекочут щеку, а шею согревает ее тихое уютное сопение, и это в тысячный раз стоит всего.

– Спасибо тебе, – шепчет Ив Малкольму, заботливо поправляя одеяло спящей Белль. – Всё прошло лучше, чем я могла вообразить.

– Я же обещал, – так же тихо отвечает Малкольм, улыбаясь жене в полутьме детской.

Впереди его ждет очередная бессонная ночь – счастливая бессонная ночь.