Обложка Ведьмак: Песнь бардов

Ведьмак: Песнь бардов

Gaze'ro

0% прочитано
Стандартный
Gaze'ro

Ведьмак: Песнь бардов

Серебро, что не блестит и вода, что не шепчет

1. Кровь на серебре

Кровь на серебре засыхает быстро. Это Лютик знал по опыту — не по тому опыту, что даёт академия Оксенфурта, а по тому, что въедается под ногти, когда ты стоишь по колено в болотной жиже, а твой друг-ведьмак потрошит утопленника, и ты держишь факел, потому что руки у тебя трясутся, но ты всё равно держишь. Топь дышала. Не как болото — как зверь. Медленно, глубоко, с хрипом, что поднимался из-под воды пузырями и лопался на поверхности с тихим чавканьем. Лютик слышал этот звук раньше — в Боклере, в подземельях под храмом, где вода стояла чёрная и густая, как застывшая кровь. Но там вода была мёртвая. Здесь она жила. Присцилла держала факел иначе. Не дрожала. Белые волосы, выбившиеся из-под капюшона, липли к щекам, а кошачьи зрачки — вертикальные, как у Геральта, только маленькие и не такие острые — отражали пламя двумя узкими щелями. Она смотрела на труп в воде с выражением, которое Лютик знал слишком хорошо: выражение человека, который слышит песню там, где другие слышат только хлюпанье. — Он не утопленник, — сказала она тихо. — Он стал им. Лютик опустил факел ниже. Мальчишка. Лет восемнадцати, не больше. Лицо раздутое, сине-зелёное, но черты ещё читались: тонкий нос, девичий подбородок. Вокруг шеи — водоросли, но не обычные, а сплетённые в узор. Кто-то плёл их. Кто-то готовил. — Янок, — сказала Присцилла. — Его зовут Янок. Он из Топей. Лютик не спросил, откуда она знает. У Присциллы было это проклятие — или дар, — она слышала имена в вещах. В камнях, в костях, в тине. Геральт говорил, что это не магия, а что-то древнее, что ведьмачьи мутации разбудили в ней случайно, как побочный эффект. Лютик говорил, что это просто Присцилла. — Нам нужно уходить, — сказал он. — Серебрянник заплатил Лиху. Лихо не любит, когда его нанимают, но ещё меньше любит, когда его наёмники не получают своего. А мы, Присцилла, только что сорвали ему сделку. Она не слушала. Она уже вытаскивала из-за пояса маленький нож — не для боя, для ритуала — и резала себе палец. Капля крови упала на лоб утопленника. — Янок, — повторила она. — Кто тебя утопил? Мертвец открыл глаза. В Топях что-то заворочалось. Не вода — глубже. Лютик почувствовал, как под ногами дрогнула земля, как будто кто-то огромный повернулся во сне. Он схватил Присциллу за руку и потянул назад. — Уходим. Сейчас. Она не сопротивлялась. Но когда они бежали по гати — гнилым доскам, что прогибались под ногами и чавкали, — Лютик обернулся. И увидел, как из воды поднимается рука. Детская. Маленькая. Она тянулась к ним, и с пальцев капала тина, и в тине извивались пиявки. — Не смотри, — сказала Присцилла. — Он не может выйти. Пока. — Пока? Она не ответила.

II. Одноглазое Лихо пьёт из серебряной чаши

В корчме «Под Мокрым Псом» пахло кислой капустой и мокрой шерстью. Лихо сидело в углу, занимая две лавки разом, потому что было оно женщиной только наполовину — одна нога в лапте, другая босая, одна рука в рукаве мужской рубахи, другая голая до плеча, с шестью пальцами. Глаз у него был один, но зрачок в нём плавал, как рыба в проруби, и смотрел одновременно на Лютика, на Присциллу и на дверь. Серебрянник сидел напротив. Костей у него было больше, чем плоти, но выглядел он как человек — если человек может выглядеть как долг. Худой, в чёрном, с пальцами, которые не гнулись, а поворачивались, как ключи в замках. — Серебро, — сказало Лихо. Голос у него был как скрип несмазанной телеги. — Ты обещал серебро, Серебрянник. За Лютика. За его страдание. Серебрянник не ответил. Он смотрел на Присциллу. — Она похожа, — сказал он наконец. — На ту, что была до неё. Лихо повернуло голову — медленно, как сова, у которой шея болит. Глаз его сузился. — На кого? — На Бабу Ягу, — сказал Серебрянник. — На ту, что утопила мальчишку. Не своими руками. Своим вниманием. Он думал, что она любит. Она думала, что он — забава. Он пошёл в воду, потому что вода — единственное, что не смеётся. Лютик почувствовал, как холодеет затылок. Он знал эту историю. Все барды знали эту историю, потому что это была хорошая история, а хорошие истории всегда о том, как кто-то умирает от любви. Но одно дело — баллада. Другое — когда ты сидишь в корчме, а напротив тебя сидит причина баллады, и она смотрит на твою жену. — Янок, — сказала Присцилла. Она не побледнела. Она загорелась. — Мальчик из Топей. Он утопился, потому что ведьма наигралась. И теперь он хочет… — Тебя, — сказало Лихо. — Он хочет тебя. Не потому, что ты красивая. Красивых много. Потому что ты чистая. Ты поёшь, и в песне нет гнили. Ты смотришь, и в глазах нет насмешки. Он думает, что ты — то, чем она притворялась. Серебрянник достал из-под плаща мешочек. Ткань была чёрной, но сквозь неё сочился свет — холодный, как луна в январе. — Серебро, — сказал он. — Проклятое. Я заплачу им Лиху за то, чтобы он извёл Лютика. Мелкими несчастьями. Сломанные струны. Гнилая еда. Лошадь, что захромала. Чтобы Присцилла пожалела. Чтобы вернулась к тому, кто её ждёт. Лютик встал. Стол покачнулся. — Я не позволю. Лихо засмеялось. Звук был как если бы кто-то тащил мешок с камнями по булыжнику. — Ты? — сказало оно. — Ты — бард. Ты — тот, кого я буду грызть, пока ты не заплачешь. А она будет смотреть. Присцилла положила руку на плечо Лютика. Пальцы у неё были холодные — всегда холодные, с тех пор как ведьмачьи мутации взяли своё. — Лихо, — сказала она. — Ты пьёшь из серебряной чаши? Оно моргнуло. Единственный глаз. — Что? — Серебро, которым тебе платят, — сказала она. — Ты его пьёшь? Расплавляешь? Носишь на шее? Лихо не ответило. Но рука с шестью пальцами дёрнулась — к горлу. Инстинктивно. Присцилла улыбнулась. Это была нехорошая улыбка. — Я слышу, — сказала она. — Серебро помнит. Серебрянник дал тебе не просто металл. Он дал тебе в долг. А долг — это цепь. Серебрянник встал. Ключи в его пальцах повернулись разом. — Довольно. Но Лихо уже смотрело на него. И в единственном глазу его — плавающем, рыбьем — что-то изменилось. Что-то, что было голодом, стало злостью. — Ты дал мне серебро, — сказало оно медленно. — Ты сказал: возьми, это плата. Ты не сказал, что оно проклятое. Ты не сказал, что оно будет жечь. — Оно не жжёт, — сказал Серебрянник. — Оно платит. — Оно помнит, — сказало Лихо. — А я — нет. Я не помню, кем был. Я не помню, кем стала. Я помню только голод. И ты — ты использовал мой голод. Оно встало. Медленно. Одна нога в лапте, другая босая — и обе ступали так, что доски пола прогибались. — Ты обманул меня, Серебрянник. Ты сказал: страдание барда. Ты не сказал: страдание барда, который сорвёт мою сделку. Ты не сказал: страдание барда, который приведёт с собой ведьмачку. — Она не ведьмачка, — сказал Серебрянник. — Она — бард. — Она — чистая, — сказало Лихо. — А я — грязное. Я — то, что грызёт. Но я не грызу тех, кто чище меня. Это… — оно запнулось, как будто искало слово, — нечестно. Серебрянник отступил. Впервые за всё время — отступил. — Ты не можешь отказаться. Я заплатил. — Ты заплатил серебром в долг, — сказало Лихо. — А это цепь. Ты сказал это сам. — Оно повернулось к Присцилле. — Ведьмачка. Ты слышишь серебро. Скажи мне: оно проклято? Присцилла смотрела на мешочек в руке Серебрянника. Потом на Лютика. Потом снова на Лихо. — Оно проклято, — сказала она. — Но не так, как ты думаешь. Оно привязывает. Не к тому, кто дал. К тому, кто взял. Ты взял — и теперь ты привязан к Серебряннику. А он привязан к тебе. Вы оба — в одной цепи. Лихо зарычало. Не как зверь — как человек, который слишком долго терпел. — Тогда я разорву цепь. Оно схватило мешочек. Серебрянник вскрикнул — впервые за всё время, — но Лихо уже разорвало ткань, и серебро посыпалось на пол. Монеты. Кольца. Цепочки. Всё холодное, всё с гравировкой — руны, которые Лютик не знал, но чувствовал, как они скребут по зубам. — Берите, — сказало Лихо. — Всё берите. Я не хочу. Присцилла наклонилась. Подняла одну монету. Повертела в пальцах. — Она помнит, — сказала она тихо. — Она помнит того, кто её отлил. И того, кто её проклял. — Она посмотрела на Серебрянника. — Ты. Ты отлил её из своего долга. Из чужих страданий. Ты платил ею, и она росла. А теперь… Она сжала монету. И монета — Лютик видел это отчётливо — задымилась. Тонко, едко, как кислота на коже. Серебрянник закричал. По-настоящему. Ключи в его пальцах завертелись, но не могли повернуться — что-то держало их. Он схватился за грудь, где под чёрным камзолом что-то светилось — холодным, январским светом. — Что ты сделала? — прохрипел он. — Ничего, — сказала Присцилла. — Это ты сделал. Ты привязал себя к серебру. А серебро — помнит. И теперь оно помнит тебя. Оно будет точить тебя. Медленно. Как вода точит камень. Ты будешь чувствовать каждую монету, которую потратил. Каждое страдание, которое купил. Оно будет внутри тебя. Всегда. Серебрянник упал на колени. Монеты на полу задрожали — и поползли к нему. Медленно, как слизни. Они прилипали к его сапогам, к его пальцам, к его лицу. Он пытался смахнуть их, но они держались. Впивались. Серебрянник лежал на полу корчмы. Монеты ползли по нему — медленно, как улитки. Они впивались в кожу, в глаза, в рот. Он пытался кричать, но серебро было во рту, и крик выходил металлическим.Лихо смотрело. Глаз его — единственный — больше не плавал. Он был неподвижен. И в нём было что-то, чего Лютик раньше не видел. Не голод. Не злость. Что-то похожее на… облегчение? Лютик смотрел. Он не чувствовал жалости. Может быть, потом — потом он будет чувствовать. Но сейчас — нет. — Сколько он так протянет? — спросил он. — Долго, — сказала Присцилла. — Серебро — терпеливое. Оно будет точить его год. Два. Десять. Он будет чувствовать каждую монету. Каждое страдание, которое он купил. Каждую слезу, которую он оплатил. И он не умрёт. Серебро не даст. — Это жестоко. — Да, — сказала она. — Но он сам выбрал. Он думал, что серебро — это плата. А серебро — это долг. И теперь он платит. Лютик взял её за руку. Холодные пальцы. Всегда холодные. — Пойдём. — Я ухожу, — сказало Лихо. — Я больше не буду грызть. Я устало. Оно повернулось и пошло к двери. Хромая. Одноногое. В лапте и босиком. И когда оно вышло, Лютик услышал, как за корчмой, в темноте, кто-то заплакал. Тихо. Как ребёнок, которого оставили одного.

III. Медведь с липовой ногой

Они нашли его на опушке — не вервольфа, нет. Медведя. Он сидел на поваленном дереве и строгал палку. Огромный, бурый, с глазами, которые были слишком человеческими, чтобы принадлежать зверю. Одна лапа у него была деревянная — липовая, гладко отполированная, с резьбой по краю. — Слыхал, — сказал Медведь, не поднимая головы. — Слыхал, что вы с Лихом сделали. Слыхал, что Серебрянник теперь сам себе цепь. — Ты — слух Бабы? — спросила Присцилла. Медведь поднял голову. Глаза у него были старые. Очень старые. — Я — не слух, — сказал он. — Я — тот, кто слушает. Разница есть. Слух — это уши. А я — тот, кто помнит, что услышал. — Он отложил палку. — Баба не любила. Она говорила, что любит. Она говорила это всем. Мне. Яноку. Серебряннику — до того, как он стал Серебрянником. Она говорила: ты мой, ты единственный, ты — тот, кого я ждала. А потом она смеялась. Не потому, что было смешно. Потому что она не умела иначе. — Ты знал Янока? — спросил Лютик. — Я его нянчил, — сказал Медведь. — Когда он был маленький. Когда он плакал, я пел ему. Медвежьи песни — они не такие, как бардовские. В них нет слов. Только гул. Но он слушал. Он всегда слушал. — Он помолчал. — А потом он вырос, и Баба сказала: он красивый. Она сказала это так, как будто он был вещью. И я понял, что будет. Я пытался сказать ему. Но он не слушал. Он слушал только её. — И ты ничего не сделал? — спросила Присцилла. — Я — слух, — сказал Медведь. — Я не могу говорить. Я могу только слушать. И помнить. И иногда — строгать палки. — Он посмотрел на свою липовую лапу. — Эту мне сделали, когда я попытался сказать. Один раз. Баба сказала: ты забыл, кто ты. Ты — уши. А уши не говорят. И она… — он замолчал. — Она отрезала мне лапу. Не для того, чтобы я не мог ходить. Для того, чтобы я помнил. Лютик почувствовал, как тошнит. Не от отвращения — от чего-то большего. От понимания. — Ты хочешь помочь? — спросила Присцилла. Медведь долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Янок в воде. Он не может выйти. Но он может слушать. А я — я могу говорить. Один раз. Я скажу ему то, что должен был сказать тогда. А ты, ведьмачка, — ты споёшь. Ты споёшь так, чтобы он услышал. Чтобы он понял. Чтобы он отпустил. — Я не ведьмачка, — сказала Присцилла. — Знаю, — сказал Медведь. — Но ты — чистая. А чистота — это тоже сила. Может быть, единственная, которая осталась. Он встал. Огромный, бурый, с липовой лапой. И пошёл к воде. Лютик и Присцилла — за ним.

IV. Игоша под сердцем

Они шли по берегу, и вода следовала за ними. Не наступала, не пыталась схватить — просто шла, как собака, которую не звали. Лютик держал Присциллу за руку. Её пальцы были холодные, но сжимали крепко. — Ты не рассказала ему, — сказал он тихо. — Что? — Что ты не можешь стать русалкой. Что внутри тебя… Она остановилась. — Игоша, — сказала она. — Да. Я знаю. Лютик смотрел на воду. Она была чёрная, как смола, и в ней ничего не отражалось. — Ребёнок, — сказал он. — Которого нет. — Который есть, — сказала Присцилла. — Он не родился, но он есть. Он во мне, Лютик. Он всегда был. С тех пор как я… как мы… Она не договорила. Лютик знал. Он помнил ту ночь — в Боклере, после концерта, когда она пела о море, а он играл на лютне, и они напились дешёвого вина. — Игоша, — сказала она. — Дух нерождённого. Он не даст мне утонуть. Не потому что защищает. Потому что держит. Я не могу стать русалкой, Лютик. Я уже не совсем человек. Вода поднялась. На пол-локтя. На локот. Из неё вынырнула голова. Янок выглядел лучше, чем в первый раз. Кожа порозовела, волосы — светлые, длинные — лежали на плечах, как у девушки. Глаза были человеческие, но в зрачках плавали пузырьки. — Присцилла, — сказал он. Голос был мягкий. — Я ждал. Лютик шагнул вперёд. Вода хлестнула его по коленям. — Ты ждал? Ты утопил себя из-за ведьмы, которая тебя бросила, а теперь хочешь мою жену? Янок посмотрел на него. Взгляд был пустой, как у рыбы. — Она не твоя, — сказал он. — Она — моя. Она — та, кем Баба притворялась. Та, кем она должна была быть. Ты — просто бард. Ты играешь на струнах. А она поёт. Она создаёт мир. Присцилла подошла к воде. Не близко. На два шага. — Янок, — сказала она. — Ты знаешь, кто я? — Ты — она. — Нет. Я — Присцилла. Я — бард. Я — жена Лютика. И я — не ведьма. Я не могу колдовать. Я не могу стать русалкой. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Янок улыбнулся. Это была грустная улыбка. — Тогда зачем ты пришла? — Потому что ты забрала слезы твои вода и отпустила твоё прошлое, — сказала она. — И потому что Баба смеётся. Над тобой. Над мной. Над всеми нами. Вода вокруг Янока забурлила. — Не говори о ней. — Она использовала тебя, — сказала Присцилла. — Она скучала, и ты был игрушкой. А когда ты надоел — она отпустила тебя. В воду. И ты ушёл. Потому что думал, что это любовь. Янок закричал. Вода взметнулась стеной. — Ты такая же! Ты поёшь, и все верят! Ты посмотришь, и все хотят! А потом ты уходишь, и они тонут! Он схватил её за руку. Пальцы у него были холодные, как у неё, но сильнее. Он потянул. Присцилла упала в воду. Лютик не думал. Он прыгнул за ней. Вода была ледяная. Она была неправильная — слишком густая, как сироп, как кровь, которую слишком долго держали в чаше. Лютик греб, и лютня — та, что висела за спиной, та, что стоила больше, чем дом, — тянула его вниз, и он отпустил её. Янок держал Присциллу за волосы. Она билась, но слабо. Белые пряди вокруг её лица были как водоросли. Лютик схватил Янока за плечо. Утопленник обернулся. — Ты, — сказал он. — Ты ничто. Ты — тень. Она поёт, а ты аккомпанируешь. Лютик ударил его. Кулаком, в челюсть, как учил Геральт — не бей сильно, бей точно. Челюсть у утопленника была мягкая, как гнилое дерево. Янок отпустил Присциллу. Лютик схватил её. Она была тяжёлая — мокрая одежда, вода в лёгких, — и он потянул. И тогда Игоша проснулся. Лютик почувствовал это — не увидел, не услышал. Почувствовал. Как будто что-то маленькое, холодное, что жило в Присцилле, вдруг сжалось. Съёжилось. Задрожало. «Нет, — сказал голос. Не Капелькин. Другой. Изнутри. Тонкий, как комариный писк. — Нет. Не надо. Я не хочу. Я не хочу исчезать.» Присцилла, уже по грудь в воде, замерла. Её глаза — кошачьи, вертикальные — расширились. — Игоша, — прошептала она. — Тише. Тише, маленький. Я не уйду. Я не стану ею. «Ты станешь. Вода зовёт. Она всегда зовёт. А если ты станешь — я исчезну. Я не могу быть в русалке. Русалки не имеют детей. Они имеют только песни.» Присцилла заплакала. Лютик видел — слёзы текли по её щекам и падали в воду, и вода вокруг них становилась светлее. — Я не позволю, — сказала она. — Слышишь? Я не позволю. Ты — мой. Ты — мой ребёнок. Даже если тебя нет. Даже если ты — только дух. Ты — мой. «Но как? Как ты остановишь ярость утопленника?» судорожно думала она. Присцилла подняла голову. Янок всё ещё держал её за руку. Он смотрел на неё — и в его глазах было что-то, чего не было раньше. Не голод. Не злость. Страх. — Ты слышал? — спросила она. — Что? — Ты слышал его. Игошу. Он боится. Он боится, что я стану тобой. Что я стану русалкой. Что я перестану быть матерью. Янок молчал. — Ты хотел, чтобы кто-то выбрал тебя, — сказала Присцилла. — Но я не могу. Я уже выбрала. Не Лютика. Не тебя. Его. — Она указала на Лютика и положила руку на живот. —И его. Игошу. Он — наш с Лютиком ребёнок. Он — тот, кого я должна защищать. И я не могу защищать его, если стану единая с водой. Вода вокруг неё начала отступать. Медленно. Нехотя. — Я не могу стать русалкой, Янок. Не потому, что не хочу. Потому что я уже чужая женщина и мать. А мать не может быть водой. Мать должна быть твёрдой. Даже если внутри неё — пустота. Янок отпустил её руку. — Тогда я останусь один, — сказал он. — Нет, — сказала Присцилла. — Ты не один. Ты — в воде. А вода — помнит. Ты будешь слушать. Ты будешь помнить. И может быть, однажды — когда-нибудь — ты найдёшь того, кто выберет тебя. Едва она это сказала - раздался голос.

VI. Дитя-Капелька

Голос был маленький. Как будто кто-то говорил из-под воды, но сквозь воду, а не в ней. «Лютик. Присцилла. Держитесь.» Он не видел ничего. Только тёмную воду и белые волосы Присциллы перед глазами. «Геральт послал меня. Он сказал: если они в Топях, значит, влипли. А если влипли, значит, нужна Живая Вода.» Лютик хотел закричать кто ты, но вода была в горле. «Я — Капелька. Я — Живая. Смотри.» Вода вокруг них изменилась. Не стала светлее — стала чище. Как если бы кто-то вынул из неё грязь, и гниль, и память. Янок закричал. Не голосом — водой. Вода вокруг него отступала, как если бы её отталкивало что-то горячее. Он тянул руки к Присцилле, но пальцы растворялись — не в воде, а в ничего. «Он привязан к Топям, — сказала Капелька. — К её воде. А я — Живая. Я помню реку до того, как она стала Топью. Я помню чистую воду. Он не может держаться за то, чего я касаюсь.» Присцилла схватила Лютика за руку. Её пальцы были ледяные, но живые. Они вынырнули.

VII. Медведь говорит

Медведь ждал их на берегу. Липовая лапа утопала в песке, глаза были старые и усталые. — Я слышал, — сказал он. — Всё слышал. И теперь — мой черёд. Он подошёл к воде. Близко. Настолько, что волны лизали его деревянную лапу. — Янок, — сказал он. Голос был низкий, густой, как мёд, который слишком долго стоял. — Это я. Медведь. Тот, кто пел тебе, когда ты плакал. Тот, кто нянчил тебя, когда Баба уходила. Тот, кто знал, что будет, и молчал. Вода забурлила. Голова Янока показалась над поверхностью. Он смотрел на Медведя — и в его глазах было что-то, чего не было раньше. Узнавание. — Ты, — сказал он. — Ты знал? — Знал, — сказал Медведь. — Я — слух. Я слышал, как она говорила с другими. Как она смеялась. Как она говорила: мальчишка надоел, пора его в воду. Я слышал, как она готовила водоросли. Я слышал всё. И я молчал. — Почему? — Потому что я боялся, — сказал Медведь. — Потому что она отрезала мне лапу, когда я попытался сказать один раз. Потому что я — слух, а слухи не говорят. Но теперь — теперь я говорю. Я говорю: она тебя не любила. Она никогда тебя не любила. Она говорила слова, потому что слова — это то, что она умела. Но за словами ничего не было. Пустота. Ты утонул в пустоте. Янок закричал. Но это был не злой крик. Это был крик человека, который слишком долго держал в себе правду и наконец её услышал. — Я знал, — сказал он, когда замолчал. — Я всегда знал. Но я думал… я думал, что если я буду достаточно хорошим… — Ты был хорошим, — сказал Медведь. - Но она не искала хорошего. Она искала игрушку. А игрушки ломаются. Он поднял липовую лапу. И коснулся ею воды. — Я не могу тебя вытащить, — сказал он. — Ты уже не человек. Но я могу остаться с тобой. Я буду сидеть на берегу. Каждый день. И я буду петь тебе. Медвежьи песни. Без слов. Только гул. Ты будешь слушать. И может быть, однажды — когда-нибудь — ты сможешь уйти. Янок смотрел на него. Долго. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я буду слушать.

Эпилог: Барды, что не поют

Они сожгли лютню. Не потому, что она сломалась — потому что Лютик решил. Присцилла не спорила. — Мы притягиваем, — сказал он, глядя на огонь. — Не потому, что мы ведьмаки. Потому что мы поём. А песня — это приглашение. Присцилла кивнула. Она держала в руках нож — тот самый, ритуальный. Она больше не резала себя. Но и не выбрасывала. — Куда теперь? — спросила она. — Не знаю, — сказал Лютик. — Куда-нибудь, где нет воды. Она засмеялась. Тихо, но по-настоящему. — В Топях всегда есть вода. — Тогда, — сказал он, — куда-нибудь, где вода не помнит. Они пошли на восток. Капелька шла с ними — невидимая, но слышимая. Геральт найдёт их, когда придёт время. А в Топях, глубоко под водой, Янок открыл глаза. Он не мог выйти. Но он мог слушать. И он слушал. Песню, которую Присцилла оставила в воде. О мальчике, который утонул. О ведьме, которая смеялась. О бардах, которые ушли. Он слушал, и впервые за долгое время — с тех пор, как он был жив, — ему было не так одиноко. А на берегу Медведь пел свою песню. Без слов. Только гул. И в этом гуле было всё, что он не сказал тогда. Всё, что не смог. Всё, что теперь говорил — каждый день, каждую ночь, пока хватало сил. И серебро в корчме «Под Мокрым Псом» продолжало точить Серебрянника. Медленно. Терпеливо. Как вода точит камень. Кровь на серебре засыхает быстро. Но серебро — помнит. И оно никогда не блестит так, как кажется.

Серебро, что не блестит и вода, что не шепчет, Часть II: Кровь, что помнит

I. Синие огоньки

Огоньки появились на третий день пути. Лютик заметил их первым — не потому, что был наблюдательным, а потому, что они летели прямо ему в лицо. Маленькие, синие, как язык пламени на дне графина с самогоном. Они вились над тропой, ныряли в кусты, поднимались к ветвям и снова опускались, будто приглашая. — Присцилла, — сказал он, останавливаясь. — Скажи мне, что это светлячки. Она смотрела на огоньки с тем выражением, которое Лютик ненавидел больше всего: выражение человека, который уже слышит песню. — Это не светлячки, — сказала она. — Это огоньки. Блуждающие. Они ведут. — Куда? — Туда, куда мы не хотим. Лютик вздохнул. Он делал это часто в последнее время — вздыхал так, будто воздух был единственным, что у него осталось. Лютня сгорела. Серебро Серебрянника осталось в корчме, впиваясь в его хозяина. Янок остался в воде, слушая медвежьи песни. Капелька шла где-то рядом, невидимая, но слышимая — как комар в комнате, которого не можешь найти. — А если мы не пойдём? — спросил он. — Тогда они вернутся ночью. И будут петь. — Огоньки не поют. — Эти поют, — сказала Присцилла. — Я слышу. Они пошли за огоньками.

II. Холм

Холм был невысокий, но неправильный. Трава на нём росла вкривь и вкось, как будто её тянули в разные стороны. Ветер здесь не дул. Воздух был густой, тёплый, с запахом мёда и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, как цветы, которые слишком долго стояли в воде. На вершине холма стоял дом. Не избушка на курьих ножках — Лютик ожидал этого, и потому дом его разочаровал. Это был просто дом. Старый, бревенчатый, с крышей, поросшей мхом, и окнами, затянутыми бычьим пузырём. Никаких костяных ног. Никаких летающих ступ. Просто дом, в котором жила ведьма. Дверь открылась, когда они подошли. Не сама — её открыли изнутри. Баба Яга была теперь старой. Не дряхлой — старой, как лес старый. Кожа у неё была тёмная, как кора дуба, изрезанная морщинами, и в этих морщинах застревала грязь. Глаза были светлые, почти белые, и в них не было зрачков. Волосы — седые, длинные, заплетённые в косу, которая волочилась по полу. Она была босая. Ноги у неё были обычные. Две. — Заходите, — сказала она. Голос был низкий, как скрип дерева. — Я вас ждала. Лютик переступил порог и почувствовал, как что-то холодное скользнуло по его коже. Не магия — память. Дом помнил. Дом помнил всех, кто в нём был. Внутри пахло травами и кровью. На стенах висели пучки сушёных растений, на полках стояли банки с чем-то тёмным, а в углу, на печи, сидел кот. Обычный кот. Чёрный. Он смотрел на Лютика с выражением, которое Лютик мог бы назвать только одним словом: снисходительность. — Садитесь, — сказала Баба Яга. — Есть будете? — Нет, — сказали Лютик и Присцилла одновременно. — Правильно, — сказала она. — Всё равно отравлю. Она села напротив них, на табурет, который не мог выдержать её вес, но выдерживал. Кот спрыгнул с печи и улёгся у её ног. — Вы усмирили его, — сказала Баба Яга. — Янока. Моего… — она замолчала, подбирая слово. — Моего первого. Того, кого я любила, когда ещё думала, что умею любить. — Вы его не любили, — сказала Присцилла. — Нет, — согласилась Баба Яга. — Не любила. Я говорила, что люблю. Я говорила это так хорошо, что сама верила. Но любовь — это не слова. Любовь — это когда ты остаёшься. А я не оставалась. Я уходила. Всегда. Но он и довёл меня до этого. Она смотрела на огонь в печи. Огонь был синий. — Он топил детёнышей, — сказала она. — Кикимор. Леших. Тех, кого я воспитывала как своих. Он думал, что если убьёт их, я останусь. Что мне некуда будет идти. Он не понимал, что я ухожу не потому, что мне есть куда идти, а потому, что не могу оставаться. — Почему вы нам это рассказываете? — спросил Лютик. Баба Яга повернулась к нему. Глаза без зрачков — это было неприятно. Как смотреть в две луны. — Потому что вы заслужили, — сказала она. — Потому что вы нашли способ. Не убить. Не изгнать. Усмирить. Никто до вас не мог. — Она улыбнулась. Зубы у неё были острые. — И потому что вы не знаете, кто вы.

III. Братание

— Вам снились ведьмы, — сказала Баба Яга. — Шабаш. Огонь. Кровь на камнях. Вы думали, что это кошмары. Это не кошмары. Это память. Она встала. Подошла к полке, сняла с неё маленький мешочек — такой же, как тот, что был у Серебрянника, но не светящийся. Просто мешочек. Из кожи. Старый. — Твой прапрадед, — она ткнула пальцем в Лютика, — и твоя прапрабабка, — палец в Присциллу, — встретились один раз. Один раз. И этого хватило. Она развязала мешочек. Внутри была пыль. Серая, мелкая, как пепел. — Она была помолвлена, — сказала Баба Яга. — Прапрабабка твоя. С хорошим человеком. Добрым. Скучным. А прапрадед твой был врагом жениха. Не по злобе — по судьбе. Они встретились на поле, и один должен был убить другого. Но не убили. Она высыпала пыль на стол. Пыль собралась в фигуры. Маленькие, как игрушечные. Мужчина. Женщина. Ещё один мужчина. — Она выбрала его, — сказала Баба Яга. — Не жениха. Врага. Они провели ночь вместе — не спрашивайте, откуда я знаю, я знаю всё, что было в этих лесах. А утром нашли под дверью подарок. Фигуры на столе изменились. Теперь их было четыре. Четвёртая — без головы. — Призрак, — сказала Присцилла. — Обезглавленный. — Некромант, — сказала Баба Яга. — Старый, злой, с чувством юмора. Он не хотел их убивать. Он хотел, чтобы они поняли. Поняли, что их любовь — это смерть. Что кто-то умрёт. Всегда кто-то умирает. — Она смахнула фигуры со стола. — Он намекнул. Разным сторонам. Им. Жениху. Родителям. Всем. Он сказал: убирайтесь в разные стороны, если хотите остаться живы. Они не убрались. Она достала нож. Маленький, ритуальный. Такой же, как у Присциллы. — Они пришли ко мне, — сказала Баба Яга. — Я была моложе. Я была добрее. Я сказала: есть способ. Не быть вместе. Но и не быть врозь. Быть связанными. Кровью. Навсегда. Она взяла руку Лютика. Прежде чем он успел отнять, она полоснула ножом по его ладони. Кровь выступила — тёмная, густая. Потом рука Присциллы. Она не вздрогнула. Только смотрела, как её кровь капает на стол. Баба Яга смешала кровь с серой пылью. Пыль стала красной. — Они смешали кровь призрака с их кровью, — сказала она. — И провели обряд. Братание. Не брак. Не любовь. Братание. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Они стали связаны. Их дети — связаны. Их внуки — связаны. И вы. Она размазала красную пыль по столу. Пыль засветилась. Синим. — Вы снитесь друг другу не потому, что любите. Вы любите потому, что снитесь. Потому что вы — одна кровь. Одна память. Одна судьба. Лютик смотрел на свою руку. Кровь уже запеклась. Быстро. Как всегда. — И Геральт? — спросил он. — При чём здесь Геральт? Баба Яга засмеялась. Звук был как если бы кто-то тряс мешок с костями. — Тогда, — сказала она. — Тогда, когда они проводили обряд. Была гроза. Молния ударила в дерево рядом. И в свете молнии они увидели человека. Белые волосы. Жёлтые глаза. Он стоял и смотрел. А потом исчез. — Геральт? — переспросила Присцилла. — Но это было сто лет назад. — Он загадал бессмертие, — сказала Баба Яга. — У джинна. Давно. Очень давно. И потому он был там. Тогда. Он видел. Он помнит. — Она посмотрела на них. — Спросите его. Если осмелитесь.

IV. Джинн, что спорит

Они нашли Геральта на холме, в миле от дома Бабы Яги. Он сидел на камне, и рядом с ним висел джинн. Лютик видел джиннов раньше — в книгах, на картинках. Они были как дым, как огонь, как ветер. Этот джинн был как migraine. Голова болела от одного взгляда на него. Он был красно-оранжевый, как закат, который слишком долго не кончается, и у него были когти, и глаза, и пасть, и он спорил. — Вечная жизнь, — говорил Геральт. — Я уже загадал. Вечная любовь. Тоже. Ты не можешь отменить. — Я не отменяю, — говорил джинн. Голос у него был как скрип несмазанных петель. — Я говорю: третье желание. Одно. Выбирай. — Я не знаю, чего хочу. — Ты знаешь. Ты просто боишься. Лютик и Присцилла стояли в стороне. Смотрели. Геральт их не замечал. Или делал вид, что не замечает. — Он выглядит… — начала Присцилла. — Усталым, — сказал Лютик. — Да. Геральт был бледнее, чем обычно. Белые волосы висели сосульками. Жёлтые глаза были тусклыми. Он спорил с джинном уже, наверное, час — или год, Лютик не знал, как работает время рядом с джиннами. — Вечный душевный покой, — сказал Геральт наконец. Джинн замолчал. Посмотрел на него. Потом засмеялся. Звук был как если бы кто-то рвал металл. — Покой, — сказал он. — Ты хочешь покой. Ты, ведьмак. Ты, который не может сидеть на месте. Ты, который всегда идёт. Ты хочешь покой. — Да. — Хорошо. И тогда появились Лихо и Медведь. Лихо пришло с востока, хромая, одноногое. Медведь — с запада, на липовой лапе, с палкой в руке. Они остановились рядом с Лютиком и Присциллой и смотрели на джинна. — Мы тоже хотим, — сказало Лихо. — Чего? — спросил джинн. — Служить. Тебе. Чтобы ты исполнял наши желания. Джинн посмотрел на них. Долго. Потом засмеялся снова. — Вы, — сказал он. — Вы — нечисть. Вы — то, что грызёт. Вы — то, что помнит. Вы не можете желать. Любое ваше желание будет во вред. Вам. Другим. Всем. Так вы созданы. Лихо и Медведь переглянулись. — Тогда мы будем заклятыми друзьями, — сказало Лихо. — Будем подкалывать друг друга. Мелко. Дружески. — Согласен, — сказал Медведь. — Ты будешь говорить, что я слишком много строгаю. А я буду говорить, что ты слишком много хромаешь. — Договорились. И они отошли в сторону, и начали подкалывать друг друга. Мелко. Дружески. Как дети, которые не умеют играть вместе, но очень хотят.

V. Сила, что делится

Джинн посмотрел на Геральта. — Твоё желание принято, — сказал он. — Вечный душевный покой. Но покой требует жертвы. — Какой? — Сила. Твоя сила. Ведьмачья. Она уйдёт. И перейдёт к тем, кто рядом. Геральт посмотрел на Лютика и Присциллу. Впервые за всё время — посмотрел. — Они не ведьмаки. — Они — кровь, — сказал джинн. — Кровь, что помнит. Кровь, что связана. Они примут. Геральт встал. Медленно. Как старик, у которого болит всё. — Лютик, — сказал он. — Присцилла. — Геральт, — сказал Лютик. — Что происходит? — Я устал, — сказал Геральт. — Я очень давно устал. Я загадал бессмертие, потому что думал, что смогу. Я загадал любовь, потому что думал, что она спасёт. Она не спасла. Ничего не спасает. Только покой. Он протянул руку. Джинн коснулся его плеча. И сила — Лютик почувствовал это, как удар в грудь — потекла. Из Геральта. В него. В Присциллу. Пополам. Она была холодная. Как вода в Топях. Как кровь на серебре. Как слёзы, которые не высыхают. Геральт покачнулся. Джинн поддержал его. — Теперь ты — человек, — сказал джинн. — Обычный. Смертный. Слабый. — Хорошо, — сказал Геральт. Джинн исчез. Просто — был, и нет. Как будто его вынули из мира.

VI. Дорога

Лютик стоял на холме. В нём было что-то новое. Что-то чужое. Сила, которая не принадлежала ему. Она шевелилась внутри, как ребёнок в утробе. Как Игоша. — Ты чувствуешь? — спросила Присцилла. — Да, — сказал он. — Как будто у меня выросли зубы. Внутри. — У меня тоже. Они смотрели друг на друга. И впервые за всё время — с тех пор, как они встретились, с тех пор, как полюбили, с тех пор, как связались кровью, о которой не знали, — они видели друг друга. Не барда и бардессу. Не мужа и жену. Двух людей, которые держат одну силу. Одну судьбу. Одну кровь. — Йеннифэр, — сказала Присцилла. — Нам нужна Йеннифэр. — В Венгерберге? — В Венгерберге. Или где она сейчас. Она знает магию. Она научит нас. — А если она не захочет? Присцилла улыбнулась. Это была та улыбка — нехорошая, но настоящая. — Тогда мы её убедим. Лютик засмеялся. Тихо, но по-настоящему. — А как мы найдём её? У нас нет ни лютни, ни денег, ни… Он замолчал. Посмотрел на свою руку. Кровь уже запеклась. Но под кожей было что-то ещё. Что-то, что помнило. — Мы найдём, — сказал он. — Кровь помнит. Они пошли на юг. Лихо и Медведь шли за ними — на расстоянии, подкалывая друг друга. Капелька шла рядом — невидимая, но слышимая. А Геральт остался на холме. Сидел на камне. Смотрел, как они уходят. И впервые за сто лет — ему было спокойно. Кровь на серебре засыхает быстро. Но кровь, что смешана с кровью, — не засыхает никогда. Она помнит. И она ведёт.

Песнь последней зимы

18+

Пролог: Две луны над Брокилоном

Кровь на снегу всегда выглядит празднично. Лютик знал это ещё с тех пор, когда был просто бардом — тем самым, чьи баллады заставляли плакать княжон и смеяться наёмников. Теперь же, глядя на багровые разводы, расползающиеся по белой простыне двора, он думал лишь о том, что рифма к слову «смерть» у него уже была, а к слову «пустота» — ещё нет. Рядом, тяжело дыша, стояла Присцилла. Её белые волосы, слипшиеся от пота и чужой крови, падали на лицо, а кошачьи зрачки — вертикальные щели в янтарных радужках — расширились до предела, вбирая в себя лунный свет. Она только что вогнала серебряный кинжал в глаз упырю, и тот рассыпался прахом, оставив после себя лишь запах гнили и мокрой шерсти. — Это был последний? — спросила она, облизнув пересохшие губы. — Если верить карте, которую нам продал тот пьяница в Вердэне, — Лютик убрал лютню за спину, — то да. Хотя, признаюсь, его познания в географии были столь же сомнительны, как и его гигиена. Они стояли посреди разрушенной деревни, название которой уже никто не помнил. Каменный Лес — так называли это место местные. Лес, где деревья были не деревьями, а окаменевшими телами тех, кто когда-то здесь жил. Легенда гласила, что много веков назад некий чародей проклял эту землю, и теперь каждую зиму из-под земли поднимались упыри, а по ночам в ветвях окаменевших дубов пели совьи глаза — существа с телами птиц и лицами утопленниц. — Лютик, — Присцилла коснулась его плеча. Её пальцы дрожали. — Ты чувствуешь? Он чувствовал. Запах. Не гнили, не крови — запах магии. Старой, чужой, тяжёлой, как болотный туман. Он шёл с севера, оттуда, где за окаменевшими стволами начиналась настоящая чаща. — Йенниффер, — выдохнул бард. — Или кто-то похуже, — Присцилла сжала рукоять меча. Они двинулись вперёд.

Глава первая: Чёрный Ведьмак

Кисен ждал их у костра. Он сидел на поваленном стволе, и пламя отражалось в его глазах — чёрных, как смоль, без белков, без зрачков. Просто два омута, в которых тонул свет. Его медальон — волчья голова с рубиновыми глазами — слабо светился в темноте. — Данделион, — произнёс он, не поднимаясь. — Присцилла. Я знал, что вы придёте. — Ты нас знаешь? — Лютик напрягся. Его рука инстинктивно потянулась к мечу — ведьмачьему клинку, который он получил... нет, не получил. Который он заслужил. — Я знаю всех, кто несёт в себе Печать, — Кисен поднял голову. — Даже тех, кто не понимает, что она значит. Присцилла шагнула вперёд: — Говори яснее. Или я проверю, так ли твёрда твоя шея, как кажется. Кисен улыбнулся. Это была не приятная улыбка. Это была улыбка существа, которое давно забыло, что такое радость. — Йенниффер послала вас сюда, не так ли? Она сказала, что здесь вы найдёте ответы. — Он покачал головой. — Ложь. Она послала вас сюда, чтобы вы нашли меня. Чтобы я рассказал вам то, чего она сама боится сказать. — Что именно? — Лютик сделал ещё один шаг. — То, что вы не просто ведьмаки, — Кисен встал. Он был высок, очень высок, и от него исходил холод, от которого стыла кровь. — Вы — сами Игоши. Оба. Вы были зачаты в ночь, когда звёзды сошлись в знак Змеи, и ваши матери, сами того не зная, отдали вас силам, которые старше самого Ведьмачьего Ордена. Но из-за магии имеете облик. Вы — дети Каменного Леса. И то, что вы сейчас чувствуете — это не магия. Это голод. Присцилла побледнела. Лютик — нет, но его пальцы впились в гриф лютни так, что побелели костяшки. — Ты лжёшь, — прошептала она. — Я никогда не лгу, — Кисен подошёл ближе. — Я просто говорю правду, которую никто не хочет слышать. Йенниффер знает. Она скрывала это от вас с самого начала. Спросите её, когда вернётесь. Если вернётесь. Он бросил им небольшой мешочек, который упал в снег с глухим стуком. — Здесь то, что поможет вам выжить в ближайшую ночь. Совьи глаза уже почуяли вас. Они идут. А за ними — Верлиоко. И ещё кое-что похуже. — Что может быть хуже Верлиоко? — спросил Лютик. Кисен посмотрел на него долгим взглядом. — То, что живёт в вас самих. Он исчез. Просто растворился в темноте, словно его никогда не было.

Глава вторая: Песнь Совьих Глаз

Они шли всю ночь. Мешочек Кисена содержал странный порошок — серебристый, с запахом полыни и ещё чего-то, от чего кружилась голова. Лютик настоял на том, чтобы сначала проверить его на крысе, которую поймал у разрушенного амбара. Крыса не умерла. Она стала... светиться. — Полезно, — заметила Присцилла. — Спорно, — ответил Лютик, но порошок взял. Совьи глаза появились на рассвете. Сначала — пение. Красивое, как баллада, которую поёт девушка, стоящая на краю обрыва. Но в этом пении была тоска, от которой хотелось выть. Оно шло из глубины леса, из тех мест, где окаменевшие деревья стояли так плотно, что свет не мог пробиться сквозь них. — Не слушай, — Присцилла схватила его за руку. — Это морок. — Я знаю, — Лютик тряхнул головой. — Но это... это красиво. Как будто кто-то поёт о том, что я потерял. — Ты ничего не терял. — Я потерял себя, Присси. Мы оба. Они вышли на поляну. И увидели их. Совьи глаза сидели на ветвях. Их тела были птичьими — серые перья, острые когти, размах крыльев с лошадь. Но головы... головы были человеческими. Женскими. Бледными, с длинными мокрыми волосами, закрывающими лица. И они пели. Одна из них повернулась. Её глаза были пустыми — просто дыры, в которых клубилась тьма. Но когда она посмотрела на Присциллу, дыры наполнились слезами. — Сестра, — прошептала она. — Ты пришла. Присцилла замерла. — Я тебя не знаю. — Ты не помнишь, — Совьи Глаза засмеялись, и смех их был похож на звон разбитого стекла. — Но я помню тебя. Я помню, как ты родилась. Я помню, как ты умерла. И я помню, как ты вернулась. — О чём она? — Лютик выхватил меч. — Он не знает, — Совьи Глаза перевели взгляд на барда. — Он думает, что он — человек. Но он — тоже Игоша. Как и ты. Как и я. Мы все — дети Каменного Леса. Мы все — те, кто не должен был родиться. Присцилла закричала и бросилась вперёд. Бой был страшным. Совьи глаза не просто клевали и рвали когтями — они пели. И это пение проникало в сознание, заставляя видеть то, чего не было. Лютик сражался с тенью самого себя — с бардом, которым он был когда-то, с человеком, который смеялся и пил и не знал, что такое смерть. Присцилла билась с женщиной, которая была её матерью — и которая умерла, рожая её. Только порошок Кисена спас их. Лютик швырнул горсть в морду ближайшей твари, и та загорелась серебряным огнём, рассыпаясь пеплом. Присцилла последовала его примеру. Когда всё закончилось, они стояли среди перьев и пепла, и молчали. — Она сказала, что я умерла, — прошептала Присцилла. — Она лгала, — Лютик обнял её. — Это морок. Ты же сама сказала. — А если нет? Если мы действительно... не те, кем себя считаем? Лютик не ответил. Он думал о Кисене. О Йенниффер. О том, что она скрывала.

Глава третья: Йенниффер

Они нашли её в старой башне на границе Каменного Леса. Йенниффер сидела у камина, и пламя отражалось в её фиалковых глазах. Она выглядела уставшей. Очень уставшей. — Вы живы, — сказала она без удивления. — Хорошо. — Ты знала, — Лютик не стал тратить время на приветствия. — Ты знала, что мы — Игоши. Ты знала, что мы не просто ведьмаки. И ты молчала. Йенниффер закрыла глаза. — Да. — Почему? — Присцилла шагнула вперёд. — Почему ты не сказала нам? — Потому что я надеялась, что вы никогда не узнаете, — Йенниффер встала. — Потому что Игоша — это не дар. Это проклятие. Вы думаете, что ваши силы — это то, что делает вас особенными? Нет. Это то, что делает вас уязвимыми. Каменный Лес чувствует вас. Верлиоко идут за вами. И Кисен... Кисен хочет использовать вас. — Для чего? — Для того, чтобы открыть Врата, — Йенниффер подошла к окну. — Каменный Лес — это не просто лес. Это тюрьма. В ней заточено нечто, что старше самого мира. Кисен хочет освободить это нечто. И для этого ему нужны Игоши — те, кто может пройти сквозь Врата и не сойти с ума. — И ты хочешь нас остановить? — спросил Лютик. — Я хочу вас спасти, — Йенниффер повернулась к ним. — Но, боюсь, уже слишком поздно. В этот момент башня содрогнулась. За окном, над окаменевшими деревьями, поднималась тьма. Она была живой. Она дышала. — Верлиоко, — прошептала Йенниффер. — Они пришли.

Глава четвёртая: Верлиоко

Верлиоко — это не просто монстры. Это голод, обретший плоть. Они приходят из Каменного Леса, когда чувствуют Игоша, и они не остановятся, пока не сожрут всё, что несут в себе Печать. Их было трое. Огромные, как медведи, но с головами волков и телами, покрытыми каменной чешуёй. Их глаза горели красным, а из пастей шёл пар, от которого плавился снег. — Присси, — Лютик выхватил меч, — ты когда-нибудь убивала то, что нельзя убить? — Один раз, — она улыбнулась. — Тебя. — Это было не убийство, это было... — Заткнитесь! — Йенниффер бросила в Верлиоко огненный шар. — Сражайтесь! Бой был долгим. Верлиоко не просто рвали и кусали — они плевались камнем, который застывал на лету и превращался в острые шипы. Лютик получил удар в плечо, Присцилла — в бок. Но они держались. Порошок Кисена, смешанный с магией Йенниффер, создал вокруг них барьер, который не могли пробить даже когти Верлиоко. А потом Присцилла запела. Это был не морок. Это была настоящая песня — та, которую она сочинила сама, в ту ночь, когда они с Лютиком впервые поцеловались. Песня о двух лунах, о зиме, о том, что даже в самой кромешной тьме есть свет. Верлиоко остановились. Их глаза потускнели. Один из них — тот, что был больше остальных — поднял голову и посмотрел на Присциллу. И в его взгляде было что-то... человеческое. — Пой ещё, — прохрипел он. Присцилла пела. И Верлиоко слушали. А потом просто... рассыпались. Каменная чешуя опала на снег, и от них остались только три маленьких камешка, которые светились изнутри. — Что это было? — спросил Лютик. — Игоша, — Йенниффер смотрела на Присциллу с ужасом и восхищением. — Ты использовала Печать. Ты спела им... дом. — Я не понимаю, — Присцилла покачала головой. — Игоша — это не просто тот, кто может пройти сквозь Врата, — Йенниффер подошла к ней. — Это те, кто может создавать Врата. Ты только что открыла портал в другое место. Место, где Верлиоко могли быть счастливы. Где они были... людьми. Лютик смотрел на камешки. Потом на Присциллу. Потом снова на камешки. — Значит, мы можем... спасать их? — Вы можете превращать их, — Йенниффер вздохнула. — Но за это придётся заплатить. Каждый раз, когда вы используете Печать, вы отдаёте часть себя. Часть своей человечности. — Мне всё равно, — Присцилла сжала кулаки. — Если я могу спасать... — Ты не понимаешь, — Йенниффер схватила её за руку. — Ты можешь потерять себя. Стать одной из них. Одной из Совьих Глаз. Одной из тех, кто поёт о смерти, потому что не помнит, что такое жизнь. — Тогда мы будем петь вместе, — Лютик взял Присциллу за руку. — Мы всегда поём вместе.

Глава пятая: Сабина

Ночью к ним пришла Сабина. Она появилась в комнате башни, когда все спали. Лютик проснулся от холода — не физического, а того, что идёт изнутри, от костей. Он открыл глаза и увидел её: молодую женщину с длинными чёрными волосами и лицом, которое было прекрасным и ужасным одновременно. Её глаза были закрыты, а из них текли слёзы — настоящие, живые слёзы. — Ты — Лютик, — сказала она. Голос был тихим, как шелест листьев. — Я — Сабина. Я была... я есть... одна из Совьих Глаз. Но я не всегда была такой. — Что тебе нужно? — Лютик не потянулся за мечом. Что-то подсказывало ему, что это не враг. — Кисен, — Сабина села на край кровати. — Он обманул меня. Он сказал, что поможет мне вернуться домой. Но вместо этого он сделал меня... этим. — Она коснулась своего лица. — Я не могу умереть. Я не могу жить. Я просто... пою. Вечно пою. — Как тебя спасти? Сабина улыбнулась. Это была грустная улыбка. — Ты не можешь. Но ты можешь спасти Присциллу. Она — Игоша. Настоящая. Я чувствую это. Кисен хочет использовать её, чтобы открыть Врата. Но если она откроет их сама, с тобой... Врата приведут не в Каменный Лес. Они приведут туда, где мы сможем быть счастливы. — Что ты имеешь в виду? — Любовь, — Сабина посмотрела на него. — Настоящая любовь Игоша — это не просто чувство. Это сила. Когда двое Игоша соединяются... они создают новую жизнь. Новую Печать. Нового ведьмака. — Она помолчала. — Или двух. Лютик почувствовал, как его сердце забилось чаще. — Ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что ты и Присцилла можете спасти всех нас, — Сабина встала. — Но для этого вы должны быть вместе. По-настоящему вместе. Не просто как любовники. Как творцы. Она исчезла, оставив после себя запах полыни и слёз.

Глава шестая: Зачатие

Утром Лютик рассказал всё Присцилле. Она слушала молча. Потом подошла к окну и долго смотрела на Каменный Лес. — Ты веришь ей? — спросила она наконец. — Я верю, что Кисен — враг, — ответил Лютик. — И я верю, что мы можем что-то изменить. Вместе. Присцилла повернулась. Её кошачьи зрачки расширились, и в них было что-то новое. Что-то, чего Лютик раньше не видел. — Тогда давай сделаем это. Они нашли поляну в глубине леса. Место, где окаменевшие деревья расступались, образуя круг, и в центре его бил родник — чистый, как слеза. Вода в нём светилась изнутри, и от неё шёл запах весны. Йенниффер осталась в башне. Она сказала, что это не её дело — и что она не хочет видеть то, что будет. Лютик и Присцилла остались одни. — Я боюсь, — прошептала она. — Я тоже, — он коснулся её лица. — Но я верю в нас. Они поцеловались. Это был не просто поцелуй — это было признание. В том, что они были вместе с самого начала. В том, что они всегда будут вместе. Одежда упала на снег. Лютик смотрел на неё — на белые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на кожу, которая светилась в лунном свете, на глаза, в которых отражались звёзды. Она была прекрасна. Она была его. Присцилла провела рукой по его груди, и он почувствовал, как что-то внутри него отзывается. Печать. Она пульсировала в такт его сердцу, и с каждым ударом становилась всё ярче. — Ты чувствуешь? — прошептала она. — Да. Они слились в поцелуе, и в этот момент Печать вспыхнула. Это было не просто физическое удовольствие — это было слияние душ. Лютик чувствовал, как его магия течёт в неё, а её — в него. Они становились единым целым. Свет вокруг них стал почти осязаемым — серебристый, как порошок Кисена, но тёплый, живой. Присцилла выгнулась, и из её горла вырвался стон — не боли, а наслаждения. Магия выходила из них, как вода из родника, и эта вода была живой. Она текла по земле, касалась окаменевших деревьев, и они... прорастали. Зелёные побеги пробивались сквозь камень, тянулись к небу. Лютик чувствовал, как что-то новое рождается внутри неё. Не ребёнок — нечто большее. Две искры, которые разгорались всё ярче. — Ещё, — прошептала Присцилла. — Пожалуйста... Он дал ей всё. Всю свою магию, всю свою любовь, всю свою человечность. И она отдала ему взамен то же самое. Когда они достигли пика, мир вокруг взорвался. Свет хлынул из них, как из двух звёзд, и в этом свете родились двое. Мальчик и девочка. Они появились не из плоти — из магии. Из Печати. Из любви. Они были маленькими, но их глаза — кошачьи, как у родителей — уже горели разумом. Мальчик улыбнулся и протянул руку к Лютику. Девочка посмотрела на Присциллу и тихо засмеялась. — Они... — Присцилла не могла говорить. — Ведьмаки, — Лютик обнял её. — Настоящие ведьмаки. С самого рождения. Свет погас. На поляне стояли двое — мужчина и женщина, с белыми волосами и кошачьими глазами, и двое детей, которые уже умели ходить и держать меч. А вокруг них Каменный Лес... цвёл.

Эпилог: Песнь Последней Зимы

Кисен нашёл их через три дня. Он стоял на краю поляны, и его чёрные глаза горели яростью. — Ты не понимаешь, что натворил, — прошипел он. — Ты открыл Врата. Ты выпустил... — Мы никого не выпускали, — Лютик шагнул вперёд. — Мы создали новый путь. Путь, который ведёт не в тьму, а в свет. Кисен зарычал и бросился на него. Но не успел. Двое детей — мальчик и девочка — встали между ними. Они были маленькими, но их мечи — серебряные, как у настоящих ведьмаков — уже светились. — Не подходи, — сказал мальчик. — К папе, — добавила девочка. Кисен остановился. Он смотрел на них, и в его чёрных глазах что-то дрогнуло. — Вы... невозможны. — Мы — Игоша, — Лютик улыбнулся. — И мы — семья. Кисен исчез. На этот раз — навсегда. Йенниффер нашла их на поляне. Она смотрела на детей, и в её глазах были слёзы. — Я не думала, что это возможно, — прошептала она. — Я думала, что Игоша — это проклятие. А вы... вы превратили его в благословение. Присцилла обняла её. — Ты поможешь нам их вырастить? Йенниффер улыбнулась — впервые за долгое время. — Помогу. Они построили дом на краю Каменного Леса. Лес больше не был каменным — он цвёл, и в нём пели птицы. Настоящие птицы, не Совьи Глаза. Лютик снова начал писать баллады. Присцилла пела их детям. А дети — мальчик и девочка, которых назвали Геральт и Цири, в честь тех, кто когда-то спас этот мир — росли и учились быть ведьмаками. И однажды, когда они выросли, они отправились в путь. Как когда-то их родители. Как когда-то их тёзки. А Лютик и Присцилла остались дома. Они сидели у камина, и Лютик играл на лютне, а Присцилла пела. И их песня была о двух лунах, о зиме, о любви, которая сильнее смерти. И о том, что даже в самом тёмном лесу можно найти свет. И пусть те, кто читает эту историю, знают: Игоша — это не проклятие. Это дар. Дар быть вместе. Дар любить. Дар создавать новую жизнь из тьмы. Ибо даже в конце зимы приходит весна.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге