Ведьмак. Кровь на колосьях

Глава 1

Деревня Речицы лепилась к краю болот Мертвица. Три дюжины покосившихся домишек, крытых соломой и мхом, жались друг к другу, словно боясь раствориться в утреннем тумане. Деревня была настолько мала, что от околицы до околицы можно было дойти, пока догорает лучина — да и то, если идти в обход болотной трясины, которая отделяла жилые избы от пастбищ и полей. Узкие тропинки, проложенные по гатям и кладкам, вели к покосам и огородам, но в туманные утра казались дорожками в никуда.

Болота дышали. Каждое утро они выдыхали густой, вязкий туман, который обволакивал деревню, словно саван. В этом тумане тонули звуки — блеяние коз, скрип колодезного журавля, приглушенные голоса просыпающихся людей. Только квакание лягушек и всплески в стоячей воде напоминали, что Мертвица живет своей, скрытой от человеческих глаз жизнью. Старики говорили, что болота помнят времена, когда здесь шумел дремучий лес, и что души погибших до сих пор бродят по трясине, ища покоя.

Никто не помнил, отчего деревню назвали Речицы — речки поблизости не было, только болотные протоки да старицы, заросшие камышом и кувшинками. Может быть, когда-то давно здесь и впрямь текла река, но теперь вода стояла, тихая и темная, отражая свинцовое небо и редкие березки, что росли на кочках. Здесь жизнь текла размеренно, в такт смене времён, и каждый знал своё место и дело.

Яромир просыпался раньше всех. Не оттого, что любил утро — просто сон покидал его с первыми петухами, и лежать в постели дальше не было смысла. Он поднимался тихо, чтобы не разбудить домашних, натягивал штаны и рубаху, брал лук и колчан со стрелами. Охота кормила его семью лучше, чем их небольшой огород на сырой болотной земле — тот, в котором с утра до вечера копошилась жена. Дичи в окрестностях хватало — утки и гуси останавливались на болотах во время перелетов, а в зарослях водились зайцы. Иногда даже попадались олени, забредшие из дальних лесов.

Он проверял тетиву, перебирал стрелы — привычные, успокаивающие движения, которые настраивали на предстоящую охоту. Лук был добротный, ясеневый, сделанный ещё отцом. Наконечники стрел Яромир ковал сам. Борис, что слыл кузнецом, больше возился с серпами и сошниками, чем с оружием.

Дом Яромира стоял на самом краю деревни, почти у болота. Бревенчатая изба, крытая соломой, с маленькими окошками, затянутыми бычьими пузырями вместо стекла. Внутри было тесно, но тепло — в одной половине спали он с женой Катарой, в другой — дети, восьмилетний Мирек и шестилетняя Агата. В углу, на низкой лавке, устроенной специально для него, спал Богдан, младший брат Яромира, который вернулся с войны без ног.

Катара лежала, повернувшись к стене, светлые волосы рассыпались по подушке, набитой гусиным пухом. Во сне она казалась совсем юной, хотя родила двоих детей и работала наравне с мужчинами. Яромир любил смотреть на её спящее лицо — спокойное, без той усталости, что появлялась к вечеру. Дети сопели тихо, сбившись в одну кучку под овчинным одеялом. Богдан спал на спине, раскинув руки — сон калеки был беспокойным, и по ночам он часто стонал, словно ноги болели до сих пор.

Яромир не жаловался на жизнь. У него была семья, дом, ремесло, которое кормило. В Речицах не было богачей, но и голодать не приходилось — болота давали рыбу, дичь, ягоды, грибы. Он верил, что боги справедливы, и, если жить честно, не обижать слабых и помогать ближним, то и жизнь будет добра к тебе. Эту веру он унаследовал от отца, а тот — от деда, и казалось Яромиру, что так было всегда и будет вечно.

Он покинул дом тихо, как тень. Дверь скрипнула едва слышно — Яромир знал, под каким углом её приоткрыть, чтобы не разбудить домашних. Утренний воздух был прохладным и влажным, пропитанным запахами болота — тиной, преющими листьями, цветущими кувшинками. Туман ещё не рассеялся окончательно, клочья его цеплялись за камыши и ольховые кусты, превращая привычный пейзаж в призрачный и неясный.

Тропа к охотничьим угодьям была известна в деревне немногим. Она вела через самые коварные места Мертвицы, петляя между зыбунами и трясинами по едва заметным кочкам и поваленным стволам. Яромир ступал осторожно, проверяя каждый шаг — одно неверное движение, и болото затянет намертво. Но он знал эти места с детства, умел читать знаки: где кочка прочная, а где только кажется таковой, где можно перейти старицу вброд, а где лучше обойти стороной.

Местами тропа поднималась на небольшие гривки — участки сухой земли, поросшие березняком и ольшаником. Здесь можно было передохнуть, осмотреться, прислушаться к звукам болота. Каждое утро Яромир проходил этот путь, и каждое утро болота встречали его по-разному — то тишиной, нарушаемой лишь плеском рыбы, то гомоном проснувшихся птиц, то тревожным треском насекомых, который заставлял насторожиться и замереть.

Километра через два тропа вывела его на твердую дорогу — наезженную колею, которая связывала Речицы с соседними селениями. Здесь, в засохшей грязи, отпечатались следы вчерашних телег — глубокие борозды от колес, отметины копыт волов. Яромир знал эти следы: тяжело груженные повозки везли зерно с полей, что лежали за болотами, на плодородных землях между лесом и рекой.

Поля тянулись далеко — кормили Речицы, а затем переходили в земли соседей, где в высокой траве прятались покосившиеся межевые столбы. Земля здесь была добрая, черноземная, урожай давала щедрый — пшеница, рожь, овес, ячмень. Лён и конопля росли словно на дрожжах, огороды ломились от капусты и репы. Но лучшие участки, самые плодородные и удобные, принадлежали старосте Станиславу. Как это случилось, никто толком не помнил — то ли купил он их, то ли отобрал за долги, то ли получил по наследству от прежнего старосты, своего дядьки. Важно было другое: большая часть урожая оседала в амбарах Станислава.

Староста жил в самом большом доме в деревне — двухэтажном, рубленном из добротных бревен, с настоящими стеклянными окнами. У него была жена, дородная Гедвига, которая носила платья из привозных тканей и серебряные украшения, и сын Мацей, которому исполнилось шестнадцать и который уже поговаривал о том, что хочет учиться в городе, у каких-то ученых людей. Семья Станислава ела мясо каждый день, пила привозное вино и вообще жила так, словно принадлежала к дворянскому сословию. Говорили, что его дядька разбогател на военных поставках во время войны с Нильфгаардом и имел родню в городском совете. С тех пор к племяннику перешло не только золото, но и теплое место сборщика податей, которое он вёл прямо из деревни, чтобы власть его всегда была на виду у простого люда.

Яромир знал Станислава не слишком близко — их связывала только торговля. Староста покупал у охотника самую лучшую дичь, свежие тушки уток и гусей, заячье мясо, а иногда и оленину, если повезет подстрелить благородного зверя. Платил он честно, не торговался, даже переплачивал иной раз — и оттого Яромиру было легко сносить его соседство. Но всё равно не понимал он, как остальные жители деревни могут терпеть Станиславовы выходки — то староста заберет с крестьянина лучшую часть урожая под видом налога, то откажется продать семена бедняку, то потребует отработать долг на своих полях в самую страдную пору.

Люди молчали. Сносили. Жили по принципу «так было всегда». Словно считали несправедливость частью природного порядка, как дождь или засуху. Яромир этого не понимал — но и вмешиваться не спешил. У него была своя семья, свои заботы, и до чужих проблем ему не было дела. По крайней мере, так он себе говорил.

Где-то слева, в зарослях осоки, плеснула рыба. Или не рыба — плеск был слишком тяжелым, в нем слышался всплеск крыльев. Яромир замер, насторожился, положил стрелу на тетиву. Утки. Наверняка стайка крякв, которые кормились на мелководье между камышами. Он медленно повернул голову, вглядываясь в туман, который всё ещё клочьями висел над болотом, и ступил в сторону звука, мягко и бесшумно, как учил его отец.

Стайка действительно была там — штук пять крякв копошились в иле, выискивая личинок среди намокшей тины и водорослей. Селезень, самый крупный, держался чуть поодаль, изредка поднимая голову и оглядываясь по сторонам. Яромир натянул тетиву, прицелился, задержал дыхание. Стрела свистнула, ударила селезня прямо в грудь. Тот захлопал крыльями, попытался взлететь, но силы оставили его, и он рухнул в воду с глухим всплеском. Остальные утки поднялись с криком и улетели, оставив только расходящиеся по воде круги.

Убитая птица поплыла по течению, и Яромир пошел вдоль берега, высматривая, где её прибьет к камышам. Течение здесь было слабое, едва заметное, но селезень был тяжелый, и его несло медленно, в сторону полей. Хорошо — там будет легче добраться до добычи, не придётся лезть в болотную жижу по пояс.

Утка зацепилась за торчащий из воды пень как раз там, где старица подходила к краю поля. Яромир перешел по мостику из жердей, который местные крестьяне соорудили для удобства, и зашагал по вспаханной земле. Почва была мягкая после вчерашнего дождя, ноги увязали в черноземе, но идти было нетрудно. Он нагнулся за селезнем — добротная птица, килограмма на два потянет, Катара сварит отличный суп...

И тут увидел.

Тело лежало в борозде, не дальше десяти шагов от того места, где он поднимал утку. Яромир сначала подумал, что это мешок или связка соломы — что-то бурое, бесформенное, слившееся с пахотой. Но потом различил человеческие очертания и понял, что смотрит на труп.

Казик, мельник. Яромир узнал его по одежде — заплатанной рубахе и кожаным штанам, которые мельник носил всегда. Но лицо... лица почти не было. Кожа сморщилась и потемнела, словно Казика высушили на солнце, как вялят рыбу. Глаза ввалились, губы обтянули зубы, и весь он сделался похож на мумию из старых могил. Но хуже всего было то, что из его рта, ноздрей и ушей торчали ростки — зеленые побеги пшеницы, которые проросли прямо в мертвой плоти. Корни пробили кожу на руках и шее, опутали пальцы, словно земля забрала его себе и превратила в живую борозду.

Яромир отшатнулся, роняя убитого селезня. Желудок подкатил к горлу, во рту стало кисло и горько. Он видел смерть и раньше — на войне, на охоте, в деревне хоронили стариков и младенцев, — но это было нечто иное. Это было кощунство, надругательство над человеческой природой — будто чья-то злая воля выжала из человека жизнь, оставив лишь шелуху.

Он заставил себя подойти ближе, присмотреться. Казик был мертв не больше суток — тело ещё не начало по-настоящему разлагаться. От мертвеца исходил сладковатый запах увядающих трав, в котором проступала ледяная, металлическая нотка. Вокруг тела пшеница росла гуще и выше, словно земля жадно впитывала то, что осталось от человека.

Бедняга Казик. Вчера ещё жаловался в корчме на плохой урожай, а сегодня лежит мертвым, проросший злаками, словно удобрение. У него осталась дочь — Агнешка, шестнадцатилетняя девушка, которая теперь станет круглой сиротой. Мать умерла от лихорадки три года назад, а других родственников у неё не было.

Яромир поднял с земли убитого селезня, стряхнул с перьев грязь. На сегодня охота окончена — не до дичи теперь. Надо возвращаться в деревню, рассказывать людям о том, что случилось. Хотя что именно случилось, охотник и сам толком не понимал. Он зашагал обратно к болотам, поглядывая через плечо на мертвое тело в борозде. День только начался, а уже принес такую гадость. Словно чуял он с утра — что-то не так сегодня, что-то в воздухе висело нехорошее. Надо было остаться дома, с семьей.

Глава 2

Почти вся деревня пришла проводить мельника в последний путь — он был человеком уважаемым, работящим, всегда готовым помочь соседу в беде. Никого не обманывал, зерно молол честно, не утаивая положенного. Дочь свою воспитывал в строгости, но с любовью — Агнешка выросла тихой, доброй девушкой, которая ни с кем не ссорилась и никому зла не делала. Такие люди не должны умирать молодыми, проросшие злаками посреди поля.

Казика похоронили рядом с женой. Бабки плакали, утирая слезы концами платков. Катара тоже всхлипывала — она помнила, как Казик бесплатно смолол им муки, когда у них не было денег заплатить за работу. Мужики стояли молча, сняв шапки, и только изредка шептали молитву, когда ветер доносил запах ладана из кадила. Дочь мельника была бледна как полотно, черное платье делало её похожей на тень. Две старухи, Настасья и Зофья, держали девушку под руки — та качалась, словно готовая упасть в обморок в любую минуту.

Старый Тадеуш, в молодости служивший при храме Мелитэле и знавший всё обряды, читал молитвы дрожащим голосом. Когда он закончил, кивнул двум молодым парням — те взяли лопаты и начали методично засыпать обернутое в холстину тело землей. Комья грунта глухо стучали по ткани, и с каждым ударом Агнешка вздрагивала всем телом.

Кладбище было маленьким, как и сама деревня. Старые могилы заросли бурьяном, на новых торчали деревянные кресты с вырезанными именами. Теперь здесь появится ещё один крест — для человека, который умер не своей смертью, не от болезни или старости, а от чего-то непонятного и страшного.

После похорон, как и полагалось, деревня собралась в доме Войтека — единственном месте в Речицах, которое могло вместить всех жителей. Дом этот был общинным — здесь справляли свадьбы, поминки, решали споры и сходились на совет, когда беда стучалась в ворота. Иногда он служил и таверной для редких путешественников, которые забредали в их глухомань. Хотя что могло привести человека в такую дыру, где болота да поля, Яромир не понимал.

Войтек выставил на стол все, что у него было — хлеб, сало, вареную баранину, бочонок браги. Говорили о Казике, вспоминали его добрые дела, но больше просто пили, заливая тоску и непонимание. Смерть соседа пугала — уж больно внезапно и непонятно она пришла, без болезни и ран, без видимой причины. Яромир сидел в углу, не притрагиваясь к кружке. Здоровье уже не то было, да и вечером собирался снова на охоту — одной утки семье едва ли хватит на ближайшие дни.

В самом центре, за большим столом, восседал староста со своим сыном. Станислав был мужчиной дородным, с лицом красным от хорошей жизни и обильной еды. Борода у него была ухоженная, одежда — из добротного сукна, на пальцах поблескивали кольца. Рядом сидел Мацей, шестнадцатилетний юнец с надменным выражением лица — сын явно считал себя выше деревенских мужиков и поглядывал на них с плохо скрываемым презрением.

Когда шум стих, Станислав поднялся, постучал кольцом по кружке. Голос у него был громкий, привычный к тому, чтобы его слушались.

— Печальное это дело, — начал он, — но жизнь продолжается. Казик умер, царство ему небесное, но его поля и дом не должны пустовать. Деревне нужен урожай, нужна мельница. Я готов взять на себя заботу о хозяйстве покойного, чтобы всё шло как надо.

Кто-то из стариков кивнул. Кто-то пробормотал: «Правильно говоришь, староста». Но тут подался вперед сапожник Мирон, худой как жердь мужичок:

— А как же дочка? У Казика Агнешка осталась, она хозяйка теперь.

Все посмотрели на девушку. Та сидела в углу, по-прежнему бледная, и молчала, погрузившись в собственное горе.

— Дочка? — Станислав усмехнулся. — Какая из неё хозяйка? Девка молодая, неопытная. Что она с полями делать будет? С мельницей? Нет, лучше я позабочусь о хозяйстве, а ей найдем какое другое дело.

Тут заговорила баба Настасья, самая языкастая в деревне:

— А может, и не случайно всё это! Может, Казика лихо забрало за что-то. Не всё у него чисто было, раз боги наказали.

— Точно! — подхватил кузнец Борис. — Обычные люди так не умирают. Значит, грех какой на нем лежал.

— А может, и не на нем одном, — многозначительно проговорила другая баба, Зофья. — Дочка-то его не простая. Травы всякие собирает, мази варит. Аки колдунья какая.

Станислав насторожился, в глазах мелькнул быстрый, приценивающийся интерес, и уголки губ едва заметно дрогнули.

— Правильно говоришь, Зофья. Я и сам замечал — девка странная. По ночам из дому ходит, шепчет что-то. А эти её зелья... Кто знает, что в них намешано? Может, из-за её колдовства отца и погубило?

Народ загудел. Крестьяне боялись магии больше, чем чумы или войны. В их понимании, любое знание трав и снадобий было подозрительным — лечить мог либо обученный знахарь, прошедший учёбу у храмовых лекарей, либо священник, благословлённый на это служение. А тут девка молодая, необученная, варит какие-то мази... Нехорошо это.

— Выгнать её надо! — закричал кто-то. — Пока всех нас не проклятием не покрыла!

— В болота пусть идет, к нечисти своей! — подхватила баба Настасья.

Агнешка сжалась в углу ещё больше, но молчала. Катара дернула Яромира за рукав, глаза у неё были встревоженные — она понимала, к чему идет дело. Но Яромир не двигался. Не его это дело, чужие проблемы. У него своя семья, свои заботы.

— Я видела! — вдруг завопила баба Зося, которая всегда считалась чуть помешанной. — Видела, как она по ночам из дому ходит! Под луной танцует голая, заклинания читает!

И тут Агнешка подала голос. Тихий, дрожащий, но в гробовой тишине таверны он прозвучал ясно:

— Я травы собирала. Лунную мяту. У неё листья светятся в лунном свете, найти легче.

Все замолкли, уставившись на девушку. Она медленно поднялась, качаясь, но держась прямо.

— Я лечебные снадобья делала. По книге отца, которую он от странствующего алхимика получил. Многие из вас этими снадобьями пользовались — от поноса лечились, простуду выгоняли, раны заживляли.

— Это молитвы нам помогают! — нерешительно возразил кто-то. — Мелитэле милостивая...

Агнешка подняла голову, и в глазах её вспыхнуло что-то похожее на гнев:

— Если Мелитэле такая милостивая, то почему отца моего не спасла?

Таверна взорвалась. Закричали всё разом — кто ругался, кто молиться начал, кто требовал выгнать богохульницу немедленно. Станислав довольно улыбался — лучшего предлога для избавления от наследницы он и придумать не мог.

Катара схватила Яромира за руку, пальцы у неё дрожали:

— Они её убьют, — прошептала она. — Прибьют на радость этому мерзавцу. Ты должен что-то сделать!

Яромир высвободил руку, зашикал на жену:

— Тихо. Не наше это дело, в чужие дела лезть. Как богам угодно, так и будет. А против толпы идти — то ещё безумие.

— Но девка-то ни в чем не виновата...

— Откуда ты знаешь? — отрезал он. — Сиди тихо.

Но тут Мацей наклонился к отцу, что-то прошептал ему на ухо, кивнув в сторону Агнешки. Станислав нахмурился, прислушался, потом коротко ответил сыну. Тот улыбнулся — улыбкой довольной и хищной. Яромир проследил направление его взгляда и почувствовал, как что-то неприятное шевельнулось в груди. Он узнавал этот взгляд — так смотрят на добычу. Так смотрит волк на овцу, которую собирается растерзать.

Станислав поднял руку, призывая к тишине:

— Стойте, добрые люди! Не стоит нам грешить перед богами. Девка молодая, глупая, но убивать её не за что. Другой выход есть.

— Какой еще? — недоверчиво проворчал кто-то.

— Пусть живет в моем доме. С челядью, с кухарками и конюхом. Будет убираться, стирать, посуду мыть — руки молодые, работать могут. А я сам за ней присмотрю, и, если что — лично розгами выпорю, чтобы ересь из неё изгнать. Для профилактики тоже поколачивать буду — чтобы про богохульство забыла.

Мацей не сводил глаз с девушки, рассматривая ее, как покупатель рассматривает товар на рынке. Агнешка и впрямь была хороша — высокая, статная, с длинными темными волосами и большими карими глазами. Даже в горе, даже бледная и испуганная, она оставалась красивой. Понятно было, отчего сынок старосты на неё глаз положил.

— Староста прав, — подхватил кто-то из подхалимов Станислава. — Он знает, как с делами управиться, — не впервой ему решать, что для деревни лучше. Как скажет, так и будет.

Некоторые недовольно буркнули что-то, но перечить старосте никто не решился. Агнешка попыталась что-то сказать, но старухи зажали ей рот ладонями.

— Тихо, дурочка, — прошипела баба Настасья. — ещё хуже будет, если язык распустишь.

Девушка обреченно закрыла лицо руками и села обратно на лавку. Плечи её дрожали — то ли от холода, то ли от отчаяния.

На том и порешили. Народ стал расходиться — кто домой, кто ещё по кружечке браги хлебнуть. Катара обиженно зыркала на мужа, но что взять с глупой бабы — не понимала она, как мир устроен. Не им судить, что хорошо, а что плохо. У каждого своя судьба, своё предназначение, и вмешиваться в божий промысел — только хуже сделать.

Глава 3

Второй труп обнаружили через трое суток. Нашел его Мартин, мужик простой, который пошел на заре дрова рубить в подлесок. В этой части Темерии даже летние ночи бывали холодными, да и для готовки дрова всегда нужны были. Место он выбрал знакомое — на опушке ржаного поля, где молодой березняк перемешивался с ольшаником. Деревца здесь росли ровные, не толстые, как раз для растопки подходили. Но в то утро Мартин нашел не дрова.

Баба Настасья лежала на спине среди зарослей лунной мяты — той самой травы, что собирала по ночам Агнешка. Руки старухи были раскинуты в стороны, словно она пыталась обнять весь мир, а из глазниц и рта торчали белые корешки — тонкие, словно волосы младенца. Кожа её сморщилась и потемнела, как у Казика, но было в этом мертвом теле что-то особенно жуткое. Старуха всегда была дородной, полной, а теперь от неё остался только высохший остов, обтянутый бесцветной кожей. Словно кто-то высосал из неё всю жизнь, оставив лишь пустую оболочку.

Мартин бежал в деревню, спотыкаясь и оглядываясь через плечо, словно мёртвая баба могла подняться и погнаться за ним. Кричал он ещё на подходе к домам, размахивая руками и захлебываясь словами. Скоро вокруг него собралась толпа — сонные, растрёпанные люди, которые с трудом понимали, что случилось. Но когда поняли — ахнули разом.

За телом пошли небольшой гурьбой. Яромира попросили помочь — у него руки крепкие, охотничьи, да и не впервой ему с мертвечиной дело иметь. Взяли носилки, сплетенные из ивовых прутьев, накрыли мертвое тело холстиной. Настасья была тяжелой при жизни, но теперь весила не больше мешка соломы — странно это было и жутко. Яромир нес носилки с одного конца, Мирон-сапожник с другого, а остальные шли следом, причитая.

Пока труп клали на носилки, Яромир как следует его разглядел. Зрелище было не для слабонервных — корешки прорастали не только из лица, но и из ушей, и из-под ногтей, опутывая пальцы белыми нитями. Платье на старухе истлело, словно пролежала она в земле не часы, а годы. Но самое страшное — это запах. Не гнили, как должно быть от мертвечины, а терпкий дух прелых трав, перемешанный с чем-то металлическим и холодным.

Мужики шли и судачили вполголоса — мол, неспроста это, не случайно баба Настасья померла именно в тех травах, что Агнешка собирала. Вчера ещё старуха ругалась в корчме, клялась всеми святыми, что ведьмовское отродье из деревни гнать надо, а сегодня лежит мертвая в лунной мяте. Ясное дело — отомстила сирота обидчице своей, сглазила её или зелье какое подмешала.

Яромир молчал, но думал свое. Настасья была бабкой практичной — языкастой, да, злой, но не дурой. Скорее всего, несмотря на показной гнев, поверила она словам Агнешки о целебных травах. Решила сама ночью собрать лунной мяты — старые болячки не давали покоя, животом она мучилась последние несколько лет, да и аппетит пропал. Возраст брал свое, а тут девка рассказала про травы, что при свете луны найти легче. Вот и пошла, тайком от всех, чтобы потом не признаваться, что ведьмовским советам последовала.

А что с ней случилось потом — этого Яромир не знал. Но понимал: это не обычная смерть. Не болезнь, не несчастный случай, не старость. Это что-то иное — магия, проклятие, месть мёртвых или гнев богов. От этого понимания холодок пробегал по спине. С бандитами можно было драться, от болезни — лечиться травами и молитвами, но как справиться с колдовством? В деревне никто с таким не сталкивался. Даже старый Тадеуш, помнивший храмовые обряды, лишь тихо бормотал молитвы Великой Матери.

Пока нёс носилки, Яромир думал то же, что и остальные мужики, хоть и не говорил вслух: где второй труп, там и третий будет. Готов был поставить на это всё свои сбережения. Что-то пришло в их деревню, что-то злое и голодное, и уходить само оно не собиралось.

На небольшом пустыре у кладбища носилки поставили на землю, и вокруг мертвого тела тут же собралась вся деревня. Прибежали бабы, подтянулись мужики, даже дети высыпали посмотреть. Сестра покойной, баба Зофья, завыла как волчица, увидав тело. Билась она о землю, рвала на себе волосы, причитала что-то бессвязное — то ли молитвы, то ли проклятия. Старый Тадеуш пытался её успокоить, гладил по голове сухой рукой, шептал слова утешения, но толку было мало. Горе есть горе, и никакие слова его не уймут.

Мирон-сапожник, который помогал нести тело, не удержался и проболтался о том, где именно нашли покойную. Рассказал про лунную мяту, про то, что лежала старуха прямо в зарослях тех трав, что собирала Агнешка. Толпа тут же загудела, словно потревоженный улей. Все разом вспомнили про сироту, про её ночные походы, про странные мази и снадобья. Кто-то закричал, что надо немедленно найти ведьму и заставить снять проклятие, кто-то требовал сжечь её на костре, не дожидаясь третьей жертвы.

Зародился ропот разногласий. Одни, сжав кулаки, призывали идти к старосте, уверяя, что чары сироты уже пустили корни в деревне. Другие, однако, сомневались, переглядываясь и шептали: неужто хрупкая Агнешка способна на такое зло? Были и третьи, которые утверждали, что Станислав, с его суровой рукой, не даст ей спуску. Разноголосица висела в воздухе, пока кто-то из мужиков, не выдержав, отправился к старосте с тревожной новостью.

Станислав вышел к людям неторопливо, пригладил бороду и громко сказал:

— Для профилактики дам девчонке плетей, а затем заставлю отмывать нужник до блеска. Задушу её работой так, что на колдовство времени не останется, даже если оно и было в её голове!

Мужики закивали, некоторые с усмешкой — мол, правильно, так и надо с бабьей ересью. А те, кто колебался, смолкли — не от убеждения, а потому, что спорить со старостой никто не хотел. Его слова, суровые и непреклонные, утихомирили толпу, и напряжение в деревне немного ослабло.

Станислав поселил Агнешку в хлеву, вместе с остальной прислугой — кухаркой Ядвигой и конюхом Яном. В деревне девушку видели только по утрам, когда она шла к колодцу за водой, да по вечерам, когда спускалась к речке стирать белье хозяев. Люди шарахались от нее, словно от зачумленной, сжимали религиозные обереги и отворачивались. Но Агнешка, казалось, была только рада такому отношению. Обида на односельчан проступала в каждом её движении — в гордо поднятой голове, в прямой спине, в том, как она смотрела сквозь людей, словно их вовсе не существовало.

Девушка явно не простила деревне того, что случилось на поминках отца. Не простила того, как быстро люди поверили наветам, как легко согласились отдать её в рабство к старосте. И теперь, когда смерть снова пришла в Речицы, когда односельчане в страхе оглядывались по сторонам, в глазах сироты читалось что-то похожее на мрачное удовлетворение.

Единственной, кто не сторонился Агнешки, была Катара. Жена Яромира явно не простила мужу того, что он промолчал тогда, в таверне, когда толпа хотела изгнать девушку из деревни. И теперь, назло всем и самому Яромиру, она разговаривала с сиротой, помогала ей стирать белье у речки, интересовалась, как дела, хватает ли еды. Агнешка отвечала односложно, но видно было, что человеческое участие ей не безразлично.

Яромир пытался убедить жену держаться подальше от девушки. Не потому, что боялся косых взглядов односельчан, плевал он на мнение этих трусов и болтунов. Просто понимал он, что есть в мире силы, которые простые смертные не понимают, да и не должны понимать, иначе рассудком тронутся. И сам он пару раз пользовался её снадобьями — раз, когда от дурного мяса его скрутило, другой — чтобы унять ночную боль у брата. Но всё же он не был уверен, что свои знания она взяла лишь из отцовской книги. Странно ему было, что кто-то мог лекарством заниматься, не обучаясь в храме Мелитэле или где-то в столице у мудрых людей. Откуда у деревенской девки такие знания? И не связано ли это каким-то образом со смертями?

Но Катара только отмахивалась от его предостережений. Говорила, что совесть у неё есть, и, если всё отвернулись от сироты, то хоть она не станет. Что девка и так натерпелась горя, а тут ещё всё на неё как на прокаженную смотрят. И что если муж её трус, который боится вступиться за правду, то она сама будет делать то, что считает правильным.

Младший брат Яромира посоветовал ему как следует отлупить жену, а то совсем обнаглела, против воли мужа чудит. Однако Яромир на супругу руку никогда не поднимал и начинать не собирался. Вместо этого он строго сказал Катаре, чтобы перестала так открыто общаться с сиротой — люди могут подумать, что жена его заодно с девкой, и тогда беды не миновать. Катара скривила губы, но промолчала.

На похороны бабы Настасьи Агнешка не пришла, поэтому общинном доме было спокойнее, чем в первый раз. Но говорили много, а пили ещё больше. Дым от лучин висел под потолком густыми клубами, смешиваясь с запахами браги, пота и страха. Мужики сидели кружком за большим столом, подперев головы руками, и голоса их то затихали до шепота, то срывались на крик. Женщины жались по углам, иногда всхлипывая и утирая слезы концами платков. В основном люди гадали, что же это за напасть такая на них обрушилась, и что с ней делать. И можно ли вообще что-то сделать против такого зла, которое превращает живых в мертвых, убивает страшно и неестественно.

— Молиться надо, — бормотал старик Тадеуш, качая седой головой. — Мелитэле молиться, чтобы милость свою явила.

— А толку от молитв? — возразил кузнец Борис. — Коли беда сама пришла, то и прогонять её самим надо. Давайте прочешем всё поля и леса, глядишь, логово этого лиха найдем.

— И что потом делать будем? — съязвил сапожник Мирон. — Ты видел, как эти трупы выглядят? Думаешь, мечом или топором такое зло одолеть можно?

Кто-то из мужиков осмелился предположить, что неспроста были выбраны именно мельник и старуха — видать, чем-то заслужили такую смерть. Но на него быстро зашикали — про мертвых плохо говорить не принято. Да и опасно: мало ли что, вдруг духи услышат и обидятся.

В конце концов, мысли снова вернулись к Агнешке. Люди отчаянно хватались за единственное предположение за неимением других — ведь кого ещё винить? На кого ещё свой страх излить?

— Я всё думаю, — проговорил крестьянин Якуб, поглаживая бороду, — не она ли это всё наколдовала? Сначала отца, потом старуху...

— Ясное дело, она! — подхватила баба Зофья. — Кто же еще? Других ведьм у нас в деревне нет.

Станислав сидел во главе стола, развалившись на лавке, и щедро лил брагу всем желающим. Монеты звенели в его кармане всякий раз, когда он взмахом руки велел принести ещё одну бутыль из своего погреба или подать копченостей и солонины. За такой стол мужики многое прощали — и высокомерный тон, и вольности, которые он позволял себе в отношении их жён. Руки Станислава то и дело оказывались на женских плечах, спинах, а то и ниже. Женщины лишь мрачнели, а мужья делали вид, что ничего не замечают. Ради выпивки и куска мяса из хозяйских запасов местные мужики на многое готовы были закрывать глаза. Яромир смотрел на это и отворачивался — до того противно ему было такое зрелище.

Он скорее удивлялся, что Станислав дом и землю погибшей старухи к рукам не попробовал прибрать. Скорее всего, его останавливало то, что хата была совсем ветхая, вот-вот развалится. Да и сестра покойной, Зофья, в ней жила, хотя вот-вот должна была сдохнуть — ей уже девятый десяток стукнул. Тогда землю можно будет заполучить без лишних хлопот.

Под конец трапезы в доме появился Мацей, сын старосты. Выглядел он так, словно только что из драки вернулся — рубаха расстегнута, волосы растрепаны, на щеке три тонких красных полосы, словно кто-то провел по коже острыми ногтями. Дышал он тяжело, глаза блестели лихорадочно. Парень быстро пересек комнату, приблизился к отцу и стал что-то торопливо говорить, наклонившись к его уху. Станислав жестом заставил его замолчать.

— Отойдем, — буркнул староста, поднимаясь с лавки.

Они отступили в дальний угол, где отец внимательно выслушал сына. Мацей говорил быстро, размахивая руками, то и дело касаясь царапин на щеке. Мужики за столом притихли, пытаясь подслушать, но слов не разбирали — только интонацию, злую и взволнованную.

Когда разговор закончился, Станислав вернулся к столу и громогласно объявил:

— Видать, действительно Агнешка дочерью дьявола оказалась! Сбежала из моего дома под вечер, когда слуг на молитву созывали. И вещи собрала, словно заранее побег планировала.

— А сын мой, — продолжал Станислав, кивая на Мацея, — пытался её остановить, по-доброму разговаривал. Но девчонка взбесилась, едва лицо ему не расцарапала! Значит, правы были селяне — не стала бы невиновная ноги делать из деревни.

Тут же поднялся одобрительный гул. Мужики воедино утверждали, что сироту надо найти и казнить, пока она ещё кого-нибудь не прокляла.

— Найти ее! — кричал кто-то. — И сжечь на костре!

— В болотах искать надо! — подхватывал другой. — Там она, к своей нечисти подалась!

Яромир не стал принимать участия в разговорах. Молча допил брагу и направился к выходу, чувствуя, как тяжесть навалилась на плечи. Он понимал, к чему всё идет, и что Агнешка, сбежав, сама себе смертный приговор подписала. В деревне её теперь будут искать как зверя, и, если найдут — живой не оставят.

Но не давал охотнику покоя тот взгляд, которым сын старосты смотрел на девушку в тот день, когда отца её похоронили. И что-то не так было в рассказе Мацея — слишком уж тот старался подать всё так, чтобы вина легла на девушку. И вот ещё что странно: если девка действительно просто бежать пыталась, то отчего у парня рубаха расстегнута была?

Глава 4

Ночь прошла неспокойно. Яромир вообще кошмарами не страдал — крепкий сон охотника редко тревожили дурные видения. Но Катара металась на соломенном тюфяке, словно в лихорадке, то всхлипывала во сне, то дергалась, толкая мужа локтем в бок. Дети тоже спали беспокойно — Мирек бормотал что-то, поворачиваясь с боку на бок, а маленькая Агата несколько раз всхныкивала, прижимаясь к брату. Даже Богдан стонал чаще обычного, и культи его ног дергались под одеялом.

Встал Яромир, как всегда, до петухов. В избе стояла та особая тишина предрассветного часа, когда ночь ещё не отпустила мир, а утро ещё только готовилось вступить в свои права. Охотник поднялся осторожно, чтобы не скрипнула кровать, нащупал в темноте одежду. Рубаха была слегка влажной от утренней сырости, как и штаны — в болотистой местности влага проникала всюду. Он натянул сапоги, взял лук, проверил тетиву привычным движением. Колчан со стрелами повесил через плечо, нож заткнул за пояс.

— Ты что, и правда на охоту собрался? — Катара приподнялась на локте, волосы растрепались, глаза блестели в полумраке тревожно. — А как же... это лихо?

— Есть надо, — коротко ответил Яромир, поправляя ремень колчана. — Дичь сама в горшок не запрыгнет.

— Но ведь люди умирают! — Жена села на кровати, прижимая к груди старую овчину. — Вдруг и тебя...

— Лихо на полях людей берет, — перебил он. — Только там мертвых находят. А я в лесу буду, в болотах. Там я дома, ничего мне не грозит. Ложись спать, детей разбудишь.

Катара недовольно причитала что-то про мужскую глупость и упрямство, голос у неё дрожал — от страха ли, от злости ли, Яромир понять не мог. Он только покачал головой и направился к двери.

Выйдя из избы, Яромир остановился на пороге и окинул взглядом деревню. Все было как всегда — покосившиеся домишки, крытые соломой и мхом, узкие тропинки, ведущие к колодцу и полям. Из-за болот поднимался туман, белые клочья цеплялись за ольховые кусты и камыши. Воздух был сырым, пропитанным запахами тины и преющих листьев. Петухи ещё молчали, но где-то вдалеке уже квакали лягушки — верный признак того, что рассвет близко.

Вчера на собрании мужики договорились выставить дозор — мол, надо деревню от лиха защищать, по очереди дежурить с оружием. Яромир тогда промолчал, но идею посчитал глупой. Лихо нападало на полях, а не в деревне, а на поля ночью всё равно никто идти не решался. Какой толк от дозора, который сторожит не в том месте?

Убедился он в своей правоте, когда увидел «дозорных». Два мужика — Якуб и Мартин — спали сном праведников у входа в деревню, прислонившись спинами к изгороди. Рядом лежало их оружие — ржавые серпы да самодельные копья из заостренных палок. На земле валялась пустая бутылка из-под браги. Видно, решили дозорные согреться от ночной прохлады, да и заснули.

Яромир нарочно наступил на сухую ветку — в утренней тишине та хрустнула громко, словно выстрел. Дозорные даже не шевельнулись. Охотник фыркнул и зашагал дальше. Вот тебе и защита от нечистой силы.

Тропа к охотничьим угодьям встретила его знакомыми звуками и запахами. В зарослях осоки плескалась рыба, где-то вдалеке ухнул филин — поздний охотник возвращался в дупло. Под ногами хлюпала болотная жижа, но Яромир знал каждую кочку, каждую безопасную тропку. Шел он осторожно, но уверенно, читая знаки, которые простому человеку были непонятны.

Метров через пятьсот болота кончились, началась твердая земля. Здесь, на границе между трясиной и лесом, водилась лучшая дичь — утки прилетали кормиться, зайцы выходили на кромку поля. Яромир знал места, где можно было поставить силки, где лучше засесть в засаде. Он свернул с тропы, углубился в подлесок.

В березняке было тихо, только листва шуршала под ногами. Яромир двигался бесшумно, как тень — охотничьи навыки, отточенные годами. Вскоре наткнулся на свежие следы — заячьи, судя по отпечаткам лап. Зверек был крупный, наверняка жирный после урожайного лета. Яромир присел, внимательно разглядывая следы. Они вели вглубь леса, к старому дубу, где зайцы любили кормиться желудями.

Охотник пошел по следу, натянув тетиву и держа стрелу наготове. В такие моменты весь мир сужался до этой тропы, до этих следов, до предвкушения добычи.

Но через полсотни шагов заячья тропа пересеклась с чем-то другим — человеческими следами. Яромир остановился, нахмурился. Следы были свежие, оставлены ночью или ранним утром. Ноги небольшие, узкие — женские или подростковые. А рядом — смятые следы в траве, словно здесь на время ставили какой-то мешок.

Кто мог бродить по лесу в такое время? Особенно после того, что творилось в деревне? Яромир колебался — идти по следу или вернуться к охоте. Любопытство победило. Он свернул с заячьей тропы и пошел по человеческим следам.

След вел в самую чащу, туда, где молодые березки и ольха росли так густо, что пробираться приходилось с трудом. Яромир раздвигал ветки, перешагивал через поваленные стволы, всё время держа лук наготове. Неизвестно, кого он найдет в конце этого следа.

И нашел.

В небольшой лощинке, под сенью старой ели, на импровизированном ложе из еловых лап лежала Агнешка. Девушка спала, укрывшись своим плащом, голова покоилась на котомке с пожитками. Лицо её было бледным, под глазами залегли темные тени. Даже во сне она выглядела измученной и испуганной.

Яромир замер, не зная, что делать дальше.

Агнешка проснулась от треска ветки под его ногой. Глаза её распахнулись широко, в них мелькнул ужас — девушка увидела мужскую фигуру с луком и на мгновение подумала, что кто-то из деревни всё же выследил её с недобрыми намерениями. Она судорожно схватилась за котомку, готовая вскочить и броситься прочь через заросли, не разбирая дороги. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышно по всему лесу.

Но потом она узнала Яромира и замерла. Наверное, вспомнила, что тот не поддерживал мнение толпы и не поддакивал клеветникам. А ещё, что из всех односельчан только жена этого охотника отнеслась к ней по-человечески, когда другие шарахались, словно от зачумленной.

— Тихо, — негромко сказал Яромир, опуская лук. — Не бегай. Не трону.

Агнешка замерла, дрожащей рукой сжимая край плаща. Глаза её были расширены, как у зверя, загнанного в угол, — полны ужаса и готовности к прыжку.

— Я... я не хотела, — прошептала она, голос дрожал. — Я не знала, куда бежать. В деревню — нельзя. Через поля — тоже. Там... оно.

Лицо её было измучено, волосы спутаны, под глазами — синие тени, как от недосыпа.

— Что случилось? — спросил Яромир тихо.

Агнешка опустила взгляд. Пальцы её сжались в кулаки.

— Он... Мацей... — голос её дрогнул, но она с усилием выдавила дальше. — Пришёл вечером. В хлев, где нас держат. Знал, что я на молитву не пойду.Говорил... что я теперь его. Что отец позволил. Что я должна...

Она сглотнула, будто пыталась проглотить горечь.

— Он пытался… трогать… Я сопротивлялась. Он схватил меня. А я... расцарапала ему лицо.

Яромир кивнул. Всё встало на свои места. И поцарапанная щека Мацея, и его спешка донести отцу на исчезновение Агнешки. Яромир видел в её глазах усталость загнанного зверька. И понимал, что в её положении любой сбежал бы.

— Скажи прямо, — выдохнул. — Не ты ли морок наслала?

Хотя ответ уже знал.

— Да как я могла?! — вспыхнула она, голос стал резким, почти гневным. — Я травы собираю, чтобы лечить! Когда мать умерла от лихорадки, я поклялась, что научусь. Отец передал мне книгу от странствующего алхимика. Я не колдую! Я просто... знаю, что от чего помогает!

Яромир поднял руку, успокаивающе.

— Верю, — сказал он просто.

Она замолчала, глядя на него с недоверием.

— Правда?

— Правда. Я видел, как ты смотрела на отца, когда его хоронили. Это не взгляд убийцы. Это взгляд сироты.

Девушка опустила глаза, в них появились слезы. Яромир вдруг понял, что, возможно, он первый за всё это время сказал ей, что верит. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но не успела.

Утренний воздух прорезал душераздирающий крик. Крик, полный такого ужаса и отчаяния, что мороз пробежал по коже. Доносился он со стороны деревни, и было в нём что-то такое, от чего хотелось зажать уши и бежать прочь, куда глаза глядят.

Но Яромир метнулся на звук, даже не раздумывая. Как ни старался он держаться в стороне от деревенских распрей, с этими людьми он делил свою жизнь —работал рядом, каждый день пил из одного колодца, хоронил вместе погибших. Во внутренние склоки не лез, но, когда деревне грозила беда, вставал на защиту — хоть от бандитов, хоть от волков. И если настал черёд встретиться с духом, Яромир и против него выступит, пусть и не ведает, как сражаться с такой тварью. Но в руках был лук, а значит, можно было хотя бы попытаться помочь.

За спиной затрещали ветки — Агнешка бежала следом.

Глава 5

Из подлеска Яромир выскочил как раз вовремя, чтобы увидеть окончание жуткого зрелища. На краю ржаного поля, там, где колосилась густая пшеница, стоял сделанный наспех алтарь — несколько камней, сложенных пирамидкой, зажженные свечи, дымящееся кадило. Рядом лежал раскрытый требник, страницы которого трепетали на ветру. А перед алтарем на коленях стоял старик Тадеуш с воздетыми к небу руками.

Над ним клубился морок.

Это была не тень и не дым, хотя походило одновременно и на то, и на другое. Бесформенная масса, то сгущавшаяся, то расплывавшаяся, напоминала искривленный древесный ствол с корявыми ветвями-руками. Временами в этом мороке проступало нечто похожее на лицо — впалые глазницы, провал рта, острые скулы, обтянутые корой вместо кожи. Полупрозрачное существо било корнями-щупальцами по земле, отчего та чернела и шла трещинами, из которых тянулись бледные, извивающиеся ростки.

Тадеуш ещё пытался читать молитву, но голос его дрожал и срывался. Кадило выпало из ослабевших рук, рассыпав угли по траве. Свечи догорали, оплывая воском на камни алтаря. А лихо — ибо это точно было оно — сгущалось вокруг старика, словно пытаясь выпить из него саму жизнь.

— Мелитэле... матерь милосердная... — прохрипел Тадеуш, и это были его последние слова.

Морок резко сжался, обвил старика клубами тумана, и тот рухнул на землю. Яромир даже не успел как следует рассмотреть существо — лихо тут же развеялось, растворившись в утреннем тумане и унеслось в сторону полей. Только едкий запах тлена остался висеть в воздухе, да рассыпавшиеся угли вокруг ростков напоминали о случившемся.

И старик, который лежал ничком, раскинув руки.

Яромир подбежал к Тадеушу, опустился на колени, проверил дыхание — впустую. Старик был мертв, и выглядел так же, как остальные жертвы лиха: кожа потемнела и сморщилась, из ушей и ноздрей пробились тонкие корешки, а пальцы опутали белые нити, похожие на грибницу.

— Что это было? — раздался за спиной дрожащий голос.

Агнешка стояла в нескольких шагах, крепко сжимая котомку. Лицо её было белым как полотно, в глазах застыл неподдельный ужас — она явно никогда не видела ничего подобного и не пыталась скрыть страх.

— Не знаю, — честно ответил Яромир, поднимаясь с колен. — Дух какой-то. Злой.

Со стороны деревни донеслись крики, кто-то бил в колокол — видно, крик Тадеуша все-таки услышали. Скоро сюда прибегут мужики, а увидев Агнешку рядом с мертвым телом, не станут разбираться, кто виноват. Даже его слово девушку не спасёт — страх делает людей глухими к разуму.

— Пошли, — решительно сказал Яромир, хватая девушку за руку. — Быстро.

Агнешка попыталась вырваться, но он зашикал на нее:

— Тихо! Хочешь, чтобы толпа тебя на части разодрала?

Они свернули с тропы и пошли через высокую траву, по едва заметной звериной тропе, которую знал только Яромир. Крики в деревне усиливались, колокол бил всё чаще. Через несколько минут они выбрались к задворкам его дома, где у колодца стояла Катара, тревожно всматриваясь в сторону полей.

Увидев мужа, она облегченно вздохнула — решила было, что это его беда настигла. Но, заметив Агнешку, удивилась:

— Яромир? Что...

— Укрой её в доме, — коротко приказал он, не давая жене договорить. — И никому ни слова.

Катара посмотрела на измученное лицо девушки, на котомку в её руках, на решительное выражение лица мужа — и кивнула. Без вопросов взяла Агнешку под руку и повела к избе.

— Проходи, дочка. Все будет хорошо.

— Уверен, что она тут прошла? — Мирон-сапожник скептически покосился на едва заметную тропку, петлявшую между ольшаником и зарослями крапивы. — Больно узкая дорожка для человека.

Яромир присел на корточки, быстро осмотрел землю под ногами. Здесь и впрямь недавно кто-то прошел — судя по следам, лисица шла на водопой. Но мужикам этого знать не обязательно. Он указал на примятую траву у края тропы, где стебли были сломаны недавно и ещё не успели пожелтеть.

— Видишь? — провел пальцем по мягкой земле, где угадывался неясный отпечаток. — След небольшой, легкий. А вот тут, — он поднялся, указал на сломанную ветку ольхи, висевшую на уровне человеческого плеча, — зацепилась чем-то. Плечом, скорее всего.

На самом деле ветку сломил олень, но охотничий глаз Яромира сразу подсказал, как превратить звериные следы в человеческие. Мужики переглянулись — для них следы были просто примятой травой и сломанными прутиками, но охотник говорил так уверенно, что сомневаться не приходилось.

— Идем дальше, — сказал он, поднимаясь. — След ещё свежий.

Яромир думал, что сможет отсидеться в стороне от деревенских дел. Поговорить с женой и Агнешкой, придумать, что им делать дальше, особенно когда Богдан, его брат-калека, всё твердил, что девушке не место под их крышей. Но не отреагировать на найденный в полях труп было бы подозрительно. Поэтому, Яромир оставил девушку с родными, строго наказав ей не высовываться, и вышел к людям.

Похороны прошли в гнетущей тишине. Летний туман поднимался с болот, стелился по кладбищу белой пеленой, а тонкие ветви берёз шелестели на ветру, будто перешёптывались. Люди стояли вокруг свежей могилы с каменными лицами, и в глазах их застыли слёзы и страх, смешанный с яростью. Даже бабы не плакали — только прикладывали ладони к груди, да шептали молитвы Мелитэле, прося Великую Матерь защитить их от зла.

А когда последние комья сырой земли легли на дощатый гроб, когда старый Якуб, сбивчиво, путая слова, прочитал последнюю молитву дрожащим голосом, толпа зашевелилась. Кто-то в задних рядах прошипел: «Ведьма». Кто-то ответил: «Найти ее». И вот уже голоса загудели громче — требовали прочесать леса, найти беглянку и сжечь на костре, принести её в жертву богам, чтобы те отвели беду от деревни.

Яромир мельком подумал — рассказать ли людям о том, что видел утром? О мороке, что убил Тадеуша? Но тут же отбросил эту мысль. Даже если поверят, всё равно обвинят Агнешку — скажут, что сама его наслала. А если не поверят, объявят охотника сумасшедшим или что он заодно с ведьмой. Люди в такие моменты не ищут правду. Они ищут виноватого. Страху всё равно, кто прав.

Когда народ расходился с кладбища, появился Станислав. Вышел из своего дома важный, при полном параде: кафтан из добротного сукна, кожаные сапоги, тяжелая дубина с железными гвоздями в руках. За ним, как верный пес, увязался сын Мацей с ржавым дедовским мечом на боку.

— Люди добрые! — голос старосты разнесся над притихшей толпой. — Довольно нам терпеть! Третий человек лежит в сырой земле, а виновная гуляет на воле! Пора покончить с этим нечестием!

— А где её искать-то? — крикнул кто-то. — Сгинула, словно в воду канула!

— Так найдем! — Станислав стукнул дубиной о землю. — Есть у нас человек, что тропы знает, следы читать умеет. — Взгляд его остановился на Яромире. — Поможешь, охотник? Ты местные леса лучше всех знаешь.

Яромир почувствовал, как десятки глаз уперлись в него. Отказаться — значит попасть под подозрение. Согласиться — значит взять на себя ответственность за то, куда пойдёт разъярённая толпа. А там и до обвинения недалеко, если поиски не увенчаются успехом.

Выбора не было.

— Помогу, — коротко ответил он.

И вот теперь он шел впереди этой самодеятельной дружины, ведя их прочь от собственного дома, и молился всем богам разом, чтобы хватило смекалки запутать следы и увезти их подальше.

Вёл он людей по едва заметной тропе, которая петляла между болотными кочками и зарослями ольшаника. Мужики шли молча, поглядывая по сторонам с тем особым напряжением, какое бывает у зверя, учуявшего опасность. Каждый шорох в камышах заставлял их вздрагивать, каждый всплеск в стоячей воде — хвататься за самодельные копья и заточенные серпы. Но постепенно болота редели, кочки становились суше, и вскоре показались межевые столбы, отмечавшие границу между их землями и владениями соседней деревни Залесье.

То, что открылось их взорам за межой, заставило мужиков остановиться как вкопанных. Поля Залесья, которые ещё прошлым летом радовали глаз золотистыми колосьями пшеницы и густой зеленью овса, теперь представляли собой жуткое зрелище. Земля была мертвой — не просто неплодородной, а именно мертвой, словно по ней прошлась чума. Почва приобрела странный сероватый оттенок, покрылась белесыми разводами, похожими на плесень или грибницу. Там, где должны были колоситься хлеба, торчали лишь сухие, почерневшие стебли, скрученные в уродливые спирали. Листья на них свернулись и опали, обнажив корявые, словно обожженные стволики.

Воздух над полями дрожал от нездорового тепла, хотя день для конца лета выдался прохладным. От земли поднимались едва заметные испарения — не туман, а нечто более густое и маслянистое, отдававшее противным привкусом и сладковатой вонью разложения. Даже сорняки здесь не росли. Репейник и лебеда, которые обычно буйно разрастались на заброшенных участках, лежали увядшими и почерневшими, словно их ошпарили кипятком. Единственными живыми созданиями на этих проклятых полях были мухи — жирные, зеленые, роившиеся над черными лужицами неизвестной жидкости.

— Матерь Мелитэле, — прошептал кто-то из мужиков, крестясь дрожащей рукой. — Что это такое?

— Слышал я от торговцев, что в Залесье дела плохи, — проговорил кузнец Борис, поправляя молот за поясом. — Но чтоб настолько... Это же не поля, это кладбище какое-то.

— Недород, говорили, — добавил сапожник Мирон, зажимая нос рукавом. — Второй год подряд урожай пропадает. Но я думал — засуха, град, неурожайные годы бывают. А тут...

— Тут земля отравлена, — мрачно заключил Яромир. В его охотничьем сердце что-то ёкнуло — он видел отравленные источники, куда нечистоты сливали, видел гниющие трупы, которые портили воду в озерах. Но такого масштаба отравы не встречал. Не походило это на божью кару или злость матушки-природы.

Мужики стояли и смотрели на мертвые поля с тем ужасом, с каким смотрят на дурное предзнаменование. В воздухе висело ощущение неправильности, нарушенного порядка вещей. Земля должна родить хлеб, а не источать яд. Поля должны кормить людей, а не убивать всё живое.

— Думаешь, и здесь дух поработал? — озвучил кузнец Борис всеобщие мысли.

Яромир вспомнил тела — Казика, Настасью, старика Тадеуша. Вокруг каждого мёртвого — буйная растительность. Пшеница, растущая прямо изо рта. Корни, оплетающие пальцы. Земля, жадно пьющая жизнь, будто насыщаясь людской смертью.

— Нет, — сказал охотник твёрдо. — Дух убивает, но не губит землю.

— А это тогда что?

— Что-то другое, — мрачно ответил охотник. — Иное зло.

Яромир повел дружину вдоль границы, мимо чахлых пней и почерневших кустов орешника, пока не вывел к узкой речушке — той самой, что разделяла земли Речиц и Залесья. Вода в ней стояла мутная, с маслянистыми радужными разводами, словно в неё вылили отработанное масло. По берегам не было ни тростника, ни кувшинок, только голая, выжженная земля, будто река сама отравилась от того, что текла мимо мертвых полей. Яромир опустился на колени, будто бы разглядывая следы, провел пальцем по влажной глине у самой кромки воды.

— Вот здесь, — сказал он, указывая на размытый отпечаток, который мог быть чем угодно — лапой бобра или следом человека. — Перешла вброд. Видите? Следы обрываются. Ушла. Дальше — большак. А на твёрдой дороге следов не найдёшь — слишком много народу ходит, каждый день телеги ездят, всё затоптано.

Мужики переглянулись, недовольно крякнули. Кто-то, кажется, Мирон, проворчал, что можно и дальше пойти, что девка наверняка, в обход пошла, в леса, к нечисти. Но Яромир только покачал головой, встал, отряхнул ладони о штаны.

— Смысла нет, — отрезал Яромир. — Вечереет. Если пойдём дальше, обратно придётся возвращаться ночью через поле, а там морок. Останемся ночевать в лесу — семьи без защиты будут. Лучше вернёмся. Дозор выставим, чтобы никто в поля ночью на выходил. Без самогона в этот раз.

И толпа, недовольная, но лишенная выбора, пошла обратно, плетясь по гатям, как стадо овец, потерявших пастуха. Яромир шел последним, оглядываясь на реку, на её отравленную воду, и думал не о ведьме, а о том, как странно пахнет земля в Залесье — не гнилью, не болотом, а чем-то кислым, искусственным, будто не природой созданным.

— Оно не само завелось, — ворчливо заметил Мирон-сапожник, шаркая по мокрому мху. — Я вот слыхал: в Вишневке тоже такое было. Говорили, будто духи с болот людей таскать начали. Пока там старую мельницу не разобрали — не унялось. Значит, и у нас что-то держит эту нечисть. Может, проклятое место, а может, грех чей.

— Ишь ты, слухач, — фыркнул Борис-кузнец. — Да это не дух никакой, а злая магия. Старый Клим говорил, что такие беды только другой волшбой прогоняют. Может, за чародеем в город людей послать, пусть бы колдовство снял?

Толпа на мгновение затихла, взвешивая это предложение. Но тут вступил старый Якуб, бывший обозный, который возил соль и зерно до самой Вызимы:

— Да ты с ума сошёл! В город за чародеем идти? Сейчас в Темерии каждый маг под надзором. Только заикнешься о волшебстве — и через день окажешься на костре. А если и найдёшь мага без клейма, то сожгут вас обоих, как сообщников. Лучше уж в поле от морока сгинуть, чем в подвале палача.

Яромир слушал их, но в голове его зрело иное. Он вспомнил, как морок появился над Тадеушем — будто вырос из самой земли, из черноты почвы, из тех самых корней, что опутывали мертвых. И вдруг в сердце его шевельнулась мысль: не приходят такие твари просто так, из пустой злости. Если лихо объявилось — значит, что-то его сюда позвало, что-то ему нужно от этой земли и от людей, что на ней живут.

Глава 6

Мужики вышли к околице к вечеру, когда сырой, болотный воздух сгустился в тяжелый, душный туман. В воздухе висело что-то нехорошее, предвестие новой беды. Ещё не дойдя до первых изб, Яромир услышал взволнованные и резкие голоса. Деревня гудела, как потревоженный улей. Женские крики перемежались с мужским ором, над всем этим поднимался протяжный вой — то ли плач, то ли причитания. Мужики, которые плелись за охотником, переглянулись и ускорили шаг.

Над крышами домов стелился сизый дымок, но не от печей — от факелов, которыми освещали площадь. В центре, у колодца, толпились всё жители Речиц, а посреди этой толпы на наспех сколоченных носилках лежало тело, накрытое холстиной. Но ткань не скрывала главного — характерной позы мертвеца, тех же сморщенных, потемневших рук, что торчали из-под савана, тех же белесых корешков, что прорастали между почерневших пальцев.

Рядом с носилками на коленях стояла Гедвига, жена старосты, и выла как зверь, обезумевший от горя. Дородная женщина, которая всегда держалась с достоинством, теперь каталась по земле, рвала на себе волосы, била кулаками в грудь. Лицо её распухло от слез, глаза покраснели, а из горла вырывались нечеловеческие стоны. Она тянулась к телу, но женщины оттаскивали её прочь, шепча слова утешения, которые в такой момент звучали пусто и бессмысленно.

— Сыночек мой! — кричала она, задыхаясь от рыданий. — Мацей, мой мальчик! Что же с тобой сделали, дитятко мое!

Станислав метался рядом как бешеный. Лицо его было красным от ярости, глаза навыкате, пот струился по шее. Слюна летела изо рта, когда он метался перед толпой, размахивая дубиной с гвоздями. Он тыкал ею в воздух, орал на всех подряд — на баб, что причитали у носилок, на мужиков, что стояли, понурив головы, на детей, что выглядывали из-за материнских юбок.

– Вы! – он ткнул пальцем в сторону скопления людей, и те попятились. – Это всё вы виноваты!

Дубина свистнула в воздухе, едва не задев чью-то голову.

– А ты! – Станислав рванулся к бабе Зофье, сестре покойной Настасьи, – Шельма старая! Видела что?! Говори!

Старуха, бледная как смерть, только молилась, бормоча:

– Святая мать заступница... Помоги нам пережить тяготы эти...

Но староста уже не слушал. Его безумный взгляд скользнул по перепуганным лицам.

– Молчите? Все молчите? Кровопийцы! Твари! Моему сыну... Моему наследнику! – Голос его сорвался на вопль, полный такой беспомощной ярости, что даже самые смелые мужики опустили глаза.

— Староста, — тихо проговорил кто-то их толпы, — Это не люди виноваты. Это дух.

— Молчать! — заорал Станислав. — Никаких духов нет! Это колдовство! Ведьма!

Яромир протолкался к носилкам, отодвинул край холстины. То, что он увидел, заставило его невольно поморщиться. Мацей лежал на спине, руки раскинуты в стороны, но тело его было высушено до состояния сухой земли. Казалось, что оно могло рассыпаться от одного прикосновения. Из глазниц и рта торчали толстые стебли, белесые и влажные, а кожа покрылась корой, грубой и потрескавшейся. Пальцы опутали тонкие корни какого-то растения, а ногти проросли зелеными побегами. От мертвеца исходил тот же запах прелых трав и металла, что и от прежних жертв.

— Нашли его у себя в хлеву, — всхлипывала какая-то баба. — Лежал в углу, где ведьма раньше жила.

— Среди бела дня! — добавил кто-то еще. — Солнце в зените стояло, а лихо всё равно добралось!

Именно в этот момент безумный, мечущийся взгляд старосты наткнулся на Яромира. Станислав тяжело задышал, шагнул вперед, отталкивая попадавшихся на пути людей. Ухватил охотника за плечо. Лицо старосты было перекошено от горя и ярости, а глаза горели безумным огнем.

— Яромир! — прошипел, едва сдерживая слюну на губах. – Ну?! Где она?! Приволок ведьму? Где отродье?! Говори!

Охотник молчал, смотря прямо в налитые кровью глаза старосты. Он видел, как в мозгу Станислава, затуманенном горем и бессильной злобой, медленно складывается картина: мужики вернулись с пустыми руками. Никто не связан, никто не ведет колдунью. Поиски провалились. Агнешка на свободе.

Это понимание ударило старосту, как обух. Багровость на лице сменилась мертвенной бледностью, потом снова хлынула краской. Зрачки сузились, и ярость, до этого направленная на других, обрушилась на Яромира с новой силой.

— Бесполезный! — прорычал Станислав, сжимая рукоять дубины так, что костяшки побелели. – Ты... НИЧЕГО?! Ни черта не нашел?! Или...

В глазах мелькнула дикая, параноидальная догадка.

– Или сам помогал ей?! Сука! Твоя баба с ней водилась! Ты...

Ярость, накопившаяся от бессилия, от страха, от вида мёртвого сына, вырвалась наружу. Станислав взревел нечленораздельно и, забыв про дубину, рванулся вперед, занося кулак, чтобы со всей силы ударить Яромира в лицо.

Охотник качнулся вбок, как гибкий тростник на ветру. Мощный удар, рассчитанный снести мужчину с ног, просвистел в сантиметре от его виска. Станислав, не встретив ожидаемого сопротивления, с перекошенным от злобы лицом, тяжело зашатался вперед, едва удерживая равновесие.

— Успокойтесь, господин староста, — произнёс Яромир ровно. — Ваша боль понятна, но гнев не вернёт вам сына.

— Успокоиться?! — закричал Станислав, вновь пытаясь нанести удар, но на этот раз мужики, схватили его за руки. — Мой сын умер! А ты! Ты! Ты ничего не сделал!

Староста рыдал, его тело сотрясалось от конвульсий, но Яромир, глядя на него, не чувствовал жалости. Он видел перед собой не скорбящего отца, а человека, который наконец-то получил по заслугам. И он прекрасно понимал, что этот безумец будет продолжать сеять хаос, пока вся деревня не утонет в страхе и ненависти.

— Успокойтесь, — твердо повторил Яромир, выпрямляясь. В голосе его не было угрозы, только усталость человека, который видел слишком много смертей за последние дни. — Ярость слепая делу не поможет. Мыслите трезво — если хотите найти виновного, то разумом пользуйтесь, а не кулаками махайте.

Станислав дернулся в руках мужиков, что держали его, но те крепче сжали хватку. Кузнец Борис, несмотря на всю свою подобострастность перед старостой, понимал — нельзя допустить драки на людях, когда вся деревня и так на грани паники.

— Разумом? — прохрипел Станислав, и в голосе его клокотала ярость, смешанная с отчаянием. — Мой сын мертв! А ты смеешь говорить о разуме?

— Мы искали девку, староста, — вступился Мирон-сапожник, пытаясь разрядить обстановку. — По всем лесам прошли, следы до самой границы вели. Видели и мертвую землю в Залесье — жуткое зрелище, словно сама земля богам не мила. След ведьмы там оборвался, у речки.

— Плевать мне на отравленные земли! — взревел Станислав, вырываясь. — Ведьму найти надо! Я сам ей горло перережу, сам на части разорву!

Упоминание мертвой земли что-то шевельнуло в памяти Яромира, какая-то неясная связь между увиденным в Залесье и тем, что творилось в их деревне. Но мысль ускользала, как рыба в мутной воде — вроде и близко, а не ухватишь.

— Она всех убила! — продолжал беситься староста, брызгая слюной. — Отца своего первым извела, потом старуху Настасью, что правду о ней говорила! Потом святого Тадеуша, что молитвами от неё защищал! А теперь и мой мальчик...

— Девка вряд ли могла это сделать, — спокойно возразил Яромир.

Станислав замер, глаза его сузились до щелочек.

— Что ты сказал? Защищаешь ведьму?

Яромир понимал, что ступает на тонкий лед, но отступать было поздно. Да и совесть не позволяла молчать, когда невиновную обвиняли в чужих грехах.

— Я нашел её в подлеске нынче утром, — медленно произнес он, чувствуя, как толпа затихла, впиваясь в него десятками глаз. — Когда Тадеуш умирал, мы оба это видели. Напугана она была не меньше моего. Я видел лихо своими глазами — морок, что из земли поднялся, корнями бил, жизнь высасывал. Девка при виде этой твари чуть сознание не потеряла от страха. Не притворство это было — я отличу страх настоящий от наигранного.

В толпе зашептались. Кто-то молился, кто-то качал головой. Станислав же побагровел ещё сильнее, если такое вообще было возможно.

— Значит, ты знаешь, где она! — выплюнул он. — Укрывал ведьму! Сговорился с ней!

— Не скажу, — отрезал Яромир, и в голосе его прозвучала сталь. — Потому что девка не в смертях виновата, а в том, что от вашего сынка бежала. От его грязных лап сбежала, когда тот силой взять её пытался!

Станислав открыл рот, но звука не издал — только хрипел, словно рыба на берегу. Толпа замерла в немом изумлении. И в этой гробовой тишине раздался скрип деревянных колес.

Все головы повернулись к источнику звука. По утоптанной земле, отталкиваясь палками, на своей тележке выполз Богдан, младший брат Яромира. Культи его ног были обмотаны тряпьем, лицо перекошено от усилия, но глаза горели решимостью. Он остановился посреди площади, тяжело дыша, и поднял одну из палок, указывая на брата.

— Хватит дурака валять, Яромир, — прохрипел калека, и голос его разнесся в тишине как набат. — Нечего ведьму защищать. Она в нашем доме сидит, моя благоверная невестка её прячет. А ты, братец, всю семью под топор палача ведешь своим упрямством!

Яромир почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он смотрел на брата — на того самого Богдана, которого кормил всё эти годы, которому дичь носил, за которым Катара ухаживала как за родным. Рот приоткрылся, но слов не находилось — только горечь поднималась от сердца к горлу, горькая как полынь.

Толпа взорвалась криками. "Заодно они!" — вопил кто-то. "Охотник с ведьмой сговорился!" — подхватывали другие. "Всю семью извести надо, пока деревню не сгубили!" Мужики, что держали Станислава, отпустили его и попятились от Яромира, словно тот вдруг стал прокаженным. Бабы взывали к Мелитэле и шептали проклятия, дети прятались за материнские подолы.

Толпа хлынула к дому охотника, как мутный поток после прорыва плотины. Станислав несся впереди, размахивая дубиной, его верные подпевалы — Борис-кузнец и ещё пара мужиков — шли рядом, подбадривая старосту криками о справедливости и мести. Яромира скрутили сразу же — чьи-то грубые руки заломили ему локти за спину, потащили следом за толпой.

— Станислав, остановись! — кричал охотник, пытаясь вырваться. — Не виновата она! Ты же знаешь, что не виновата!

Но убитый горем отец не слушал. В ушах его стучала кровь, перед глазами плыла красная пелена ярости. Он видел только одно — месть за сына, смерть за смерть.

У порога дома их встретила Катара. К подолу её юбки прижимались дети — Мирек смотрел на толпу широко раскрытыми глазами, маленькая Агата всхлипывала, уткнувшись лицом в материнский фартук. Рядом с Катарой стояла Агнешка — бледная, но с гордо поднятой головой.

Яромир поймал взгляд жены и едва заметно покачал головой. Ни к чему тут геройство, понимал он. Умная баба, потому он и влюбился в неё много лет назад — за ум, за рассудительность, за то, что не лезла на рожон попусту. На невероятную красоту лишь после внимание обратил, когда уже венец ей на голову клал на свадьбе. Вот и сейчас она его поняла — не стоит против толпы идти. Толпа — зверь бешеный, но детей не тронет, если мать их защищать не станет с топором в руках. Все же верил Яромир в остатки человечности в сердцах людей, с которыми бок о бок столько лет прожил.

Агнешка сама шагнула вперед. Катара попыталась схватить её за руку, но девушка лишь горестно усмехнулась и высвободилась.

— Что, пришли за мной? — голос её звенел, как натянутая тетива. — За ведьмой пришли? За той, что якобы всех поубивала?

Она обвела толпу взглядом, и многие опустили глаза.

— Знаете, за что ваш драгоценный Мацей помер? — Агнешка повернулась к Станиславу. — За то, что лапы свои грязные ко мне тянул! За то, что силой взять хотел, когда отец мой ещё в земле не остыл! А вы, — она ткнула пальцем в старосту, — вы знали! Но закрывали глаза, потому что наследник же, кровиночка ваша!

Станислав побагровел, но Агнешка не дала ему вставить слово.

— А вы все, — она обвела рукой толпу, — готовы ради монеты из его кармана кого угодно предать. Вот как этот, — взгляд её остановился на Богдане, который на своей тележке подполз ближе. — Брата родного продал за что? За обещание старосты подачку кинуть? Или просто из трусости?

Яромир невольно задумался. Действительно ли Богдан что-то выторговал у Станислава? Или с перепугу решил, что Яромир действительно семью под монастырь подводит? Но любая мысль об этом жгла душу, словно раскаленным железом, и охотник отогнал её прочь. Он слушал Агнешку и видел — Станиславу плевать на её слова. Горе и ярость сделали его глухим к доводам разума.

— Хватайте ведьму! — прорычал староста с садистским удовольствием. — Волоките её на площадь!

— Убить её надо! — закричал кто-то из толпы. — Чтобы лихо ушло!

Яромир рванулся с такой силой, что державшие его мужики не удержали. Он протолкался к Станиславу, встал между ним и Агнешкой.

— Оставь девчонку, — выдохнул он. — Не поможет это.

— Заткнись! — взревел Станислав. — Ещё слово — и ты следующий на костер пойдешь!

Яромир стоял твердо, загораживая собой девушку, и смотрел в глаза Станиславу — глаза, налитые кровью и безумием. Толпа замерла, дыша тяжело, как один большой зверь, готовый сорваться с цепи. В воздухе висел запах пота, страха и дыма от факелов, что трепетали на ветру, отбрасывая тени на лица людей — искаженные, почти неузнаваемые.

— А если убьешь невиновную, а дух не уйдет? — произнес Яромир тихо, но так чётко, чтобы каждое слово долетело до ушей толпы. — Что тогда делать будешь, староста? Снова кого-то на костер потащишь? Неужели готов убить сироту так? Ради шанса, что лихо насытится её кровью и уползет обратно в поля?

Станислав оскалился и шагнул ближе, сжимая дубину так, что дерево скрипнуло в его ладонях.

— Она не невиновная! — прорычал он, брызжа слюной. — Сбежала то не просто так, отродье! Ведьма она, колдовством всех извела! Должна умереть, и точка. Её смерть — единственный способ унять эту напасть!

Охотник не отступил ни на шаг, хотя чувствовал, как толпа за спиной старосты колышется, готовая хлынуть вперед. В глазах некоторых мужиков мелькнуло сомнение — то самое, что рождается, когда ярость сталкивается с логикой. Он видел, как Мирон-сапожник отвел взгляд, а Борис-кузнец переступил с ноги на ногу, словно вдруг усомнился в поспешных решениях старосты. Не здравый смысл двигал Станиславом, а слепая месть — за сына, за утрату, за то, что мир вдруг перевернулся и ударил его в самое сердце.

— Готов ли ты мириться с последствиями, если она на самом деле невиновна? — спросил Яромир, глядя в упор. — Если её кровь на твоих руках окажется зря пролитой?

Станислав рассмеялся — хрипло, надрывно, но в смехе этом сквозила неуверенность, которую он пытался скрыть за яростью.

— Да, готов! — выплюнул он. — Потому что виновна она! Виновна, и всё тут! А если и нет... то боги разберутся. Но жить она не будет!

Толпа загудела — не так дружно, как раньше. Кто-то в задних рядах пробормотал: "Местью пахнет, а не правдой..." А баба Зофья, сестра покойной Настасьи, положила руку на сердце и шепнула соседке: "Ой, что делается-то…"

Катара шагнула вперед, отстраняя детей за спину. Лицо её было бледным, но глаза горели решимостью — той самой, что Яромир любил в ней с первых дней. Она встала рядом с мужем, не боясь толпы, и голос её прозвучал резко.

— Послушайте его! — крикнула она, обводя взглядом лица односельчан. — Яромир никогда не лгал вам! Сколько раз он дичь приносил в голодные зимы? Сколько раз от волков защищал? Честный он человек, всегда был!

Кто-то из толпы — кажется, старый Якуб, бывший обозный — кивнул и пробасил в поддержку:

— Верно говорит! Охотник не из тех, кто врет. Всегда правду рубил, как есть.

Шёпот пробежал по толпе. Уверенность таяла, люди переглядывались, и в воздухе повисло напряжение. Яромир воспользовался этим моментом, поднял руку, требуя тишины.

— Хорошо, допустим, она ведьма, — сказал он громко, чтобы всё слышали. — Но где гарантии, что лихо уйдет с её смертью? Что оно не останется и не продолжит жрать нас по одному?

— Она его призывает! — выкрикнул кто-то из задних рядов, кажется, один из подхалимов Станислава. — Убьем её — и дух уймется!

Яромир покачал головой, оперируя доводами, как своими стрелами — точно и безжалостно.

— Подумайте головой! Когда баба Настасья умирала, сирота была в хлеву у Станислава — под вашим присмотром, староста. Когда Тадеуш погиб, она стояла рядом со мной, видела всё своими глазами и была напугана до смерти, как и я. Не притворство то было, а страх настоящий, от которого ноги подкашиваются. А когда Мацей умер, она сидела у меня дома, под моей крышей. Если она и ведьма, если действительно выпустила духа на волю, то он теперь живет сам по себе, своей волей! И где гарантии, что после смерти «ведьмы» он не разозлится ещё больше и не перебьет всю деревню? Что тогда, кровью всех нас заплатим за вашу ошибку?

Слова эти упали в толпу, как камни в болотную трясину — тяжело, с бульканьем, и волны пошли по людям. Мужики опустили серпы и копья, бабы прижали ладони ко ртам, а дети перестали хныкать, чувствуя, как воздух густеет от сомнений. Логика Яромира была простой, как хлеб насущный, и оттого неотразимой. Уверенности и ярости стало меньше — люди тушуются, когда им напоминают о собственной шкуре.

Станислав оглянулся на толпу, увидел это колебание и зарычал от бессилия.

— И что же ты предлагаешь, охотник? — прошипел он, сжимая дубину. — Сидеть и ждать, пока лихо всех нас не сожрет?

Яромир выпрямился, глядя на старосту и на всех сразу.

— Я пойду к лиху сам, — сказал он просто, но твердо. — Пойду в поля, попробую остановить его. Вы ничего не теряете. Если удастся убить тварь — значит, Агнешка невиновна и будет жить. А если я умру... что ж, тогда пусть деревня поступает по-своему.

Наступила тишина. Факелы потрескивали, ветер шевелил солому на крышах, а люди стояли, не шелохнувшись, переваривая слова охотника. В этой тишине слышно было, как бьются сердца — быстро, неровно, полные страха и надежды.

Катара шагнула вперед, глаза её были полны слёз и страха. Она схватила мужа за руку, пальцы её дрожали, холодные и влажные от пота.

— Не ходи, Яромир, — прошептала она, голос срывался. — Пожалуйста, не ходи. Это же не твоя война. Пусть они сами... пусть...

Охотник посмотрел на неё — на женщину, которая родила ему детей, делила с ним постель и голодные зимы, — и почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Он положил ладонь на её щеку, теплую и мягкую, и покачал головой.

— Надоело мне в стороне стоять, Катара, — сказал он тихо. — Мир нынче такой, что если добрые дела не делать, то всё равно что злу служишь. Сколько можно смотреть, как несправедливость творится?

Она всхлипнула, прижалась к нему, обнимая сильно, так, что ребра заныли. Руки её впились в спину, словно пыталась удержать его здесь навсегда. Но в конце концов отпустила, кивнула. Глаза её были красными.

Толпа зашепталась, и кто-то пробасил вполголоса:

— Настоящий мужик Яромир. Не трус, как некоторые.

Станислав, всё ещё багровый от ярости, шагнул ближе, сжимая дубину.

— А не сбежишь ли? — прорычал он. — Ты леса знаешь лучше всех. Уйдешь в болота — и поминай как звали.

Яромир усмехнулся уголком рта, но в глазах его не было веселья — только усталость и решимость.

— Сбегу? — переспросил он. — Я свою жену люблю, староста. И детей. Ради них вернусь, даже если придётся из преисподней выкарабкиваться. А если сомневаешься... — он обвел взглядом толпу, — то ступай со мной. Или ты, Борис. Или ты, Мирон. Желающие есть?

Мужики отводили глаза, шаркали ногами по земле, бормотали что-то неразборчивое. Никто не шагнул вперед — страх был силён. Яромир хмыкнул с пониманием, повернулся и зашагал к дому.

В избе было тепло и душно — запах дыма от очага смешивался с ароматом сушеных трав и прелой соломы. Лук и колчан со стрелами были уже при нем. Но охотник знал: это не простая охота. Он верил, что Агнешка ни при чем, что зло пришло извне, из тех мертвых полей или из болотной глубины, и его нужно убить, чтобы деревня вздохнула спокойно. Но как?

С волком он справлялся — нож в горло, и дело с концом. С медведем — ловушки, стрела в глаз, терпение и хитрость. А здесь? Бестелесный дух, морок из тумана, через который стрелы пролетят насквозь, а нож и следа не оставит. Как бить то, что не из плоти?

Яромир сел на лавку, перебрал стрелы — наконечники острые, железные, сам ковал. Может, освятить водой из колодца? Или смазать их травами, что Агнешка варила? Нет, глупость. Он встал, подошел к очагу, взял горсть золы — той, что от сгоревших веток березы, которая, по поверьям, отгоняет нечисть. Натер ею тетиву лука, бормоча под нос старую молитву Мелитэле, которую слышал от отца: "Матерь милосердная, дай силу руке, укрепи дух, отгони тьму". Нож за пояс — добротный, с рукоятью из оленьего рога. В карман — амулет из кости, вырезанный в форме защитной руны, подарок деда. Он не знал, поможет ли это, но вера в эти мелочи давала хоть какую-то опору. Атмосфера в избе сгущалась — воздух казался тяжелым, пропитанным ожиданием беды, а тени от очага плясали на стенах, словно насмехаясь над его приготовлениями. Яромир чувствовал холодок по спине: осознал, что не на дичь охотиться собирается, а на нечто древнее, голодное. Но отступить — значит предать себя, семью и совесть.

Наконец, когда он был готов — плащ на плечах, лук в руках, — дверь скрипнула, и в избу закатился Богдан на своей тележке. Калека тяжело дышал, грудь тяжело ходила вверх-вниз. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — может, извиниться, может, упрекнуть, — но Яромир поднял руку, останавливая его.

— Присмотри за женой и детьми, брат, — сказал он без обиды. — И на том спасибо.

Богдан осекся, кивнул молча, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на раскаяние.

Когда Яромир вышел из избы, толпа смотрела на него уже не так презрительно — в глазах мелькало уважение, смешанное со страхом. Кто-то — старый Якуб — вышел вперед, пожал руку, пробормотав: "Боги с тобой, охотник". Баба Зофья сунула ему в карман молитвенник Мелитэле, завернутый в тряпицу: "На удачу, сынок". Даже Мирон-сапожник кивнул одобрительно, хоть и отвернулся потом.

Катара обняла его снова, прижалась всем телом, шепча в ухо:

— Ты обещал вернуться. Помни.

Он кивнул, поцеловал её в губы — соленые от слез — и чмокнул детей в лоб. Мирек смотрел на отца широко раскрытыми глазами, Агата хныкала тихо, цепляясь за его штанину. Яромир бросил взгляд на сироту. Она стояла среди толпы, со связанными руками, но в глазах её светилась благодарность. Она одними губами шепнула: "Простите". Охотник лишь грустно усмехнулся — не за что тут прощения просить. С кем угодно такое случиться могло. Остается лишь поступать по совести, и будь что будет.

Последний раз взглянув на родных — на Катару, на детей, на Богдана в дверях, — Яромир поправил лук на плече, провел пальцами по стрелам в колчане и направился прекрасно известной ему дорогой к полям. Шаги его были уверенными, но внутри всё сжималось от неизвестности.

Станислав крикнул ему вслед, голос его был полон злобы и отчаяния:

— Ждем до утра, охотник! Если не вернешься — значит, дух жив, а значит, сироту всё равно убьем!

Глава 7

Ночь накрыла Речицы черным покрывалом, болотный туман цеплялся за сапоги, оседая холодной росой. Луна, тонкая, как серп, едва пробивалась сквозь тучи, отбрасывая тени на колеи. В темноте Яромир охотился редко — звери ночью затаиваются, а болота опасны: шаг не туда — и трясина проглотит. Но сегодня он шагал к полям, держа лук наготове. Пальцы касались тетивы, а в груди ворочалось смутное чувство — не страх перед зверем, а тревога перед неизвестным. Сегодня он охотился не на зверя. Лихо, морок, дух — нечто бестелесное, высасывающее жизнь. Стрелы и нож казались бесполезными против него.

Поля начинались за гатью, где болото уступало твердой земле. Воздух пах сырой почвой и прелой травой. Тишина давила — ни лягушек, ни цикад, только шорох колосьев под ветром. Яромир ступал мягко, как учил отец: с пятки на носок, чтобы не хрустнула ветка. Стрела лежала на тетиве, готовая к выстрелу, хоть он и не знал, в кого целиться.

Он прошел мимо межевого столба, покосившегося от времени. Когда-то тот обозначал границу Речиц, но после того, как Станислав выкупил земли у соседей, граница отодвинулась, и поля расширились, вобрав новые угодья. Колосья качались, но движение их было рваным, словно кто-то невидимый пробирался рядом. Яромир замер, прищурился, ловя глазом тени. Кочка, тень у края поля… Тень? Он вскинул лук, сердце заколотилось. Тень исчезла, но шорохи стали громче — то ли ветер, то ли когти по земле. Он двинулся дальше, прислушиваясь.

Ночь была слишком тихой, и каждый звук казался угрозой. Каждый шаг отзывался эхом, как будто кто-то крался следом. Он затаил дыхание — шорох справа. Лук вверх, тетива натянута. Из зарослей выскочил заяц, глаза блеснули, как угли, и зверь исчез. Яромир выдохнул, но страх не отступал — даже заяц в этой ночи казался предвестником беды.

Земля под ногами была живой, урожайной — богатой черноземом, что дарила щедрые колосья. Яромир провел пальцами по стеблю, ощущая шершавость колоска, полного зерна. Колосья росли выше обычного, смыкались над его головой, будто не желали пропускать охотника дальше. Он отшатнулся, когда один из стеблей неожиданно хлестнул по руке, словно оживший, — слишком быстро для простого ветра. Поблизости раздался неразличимый шёпот, едва уловимый.

Яромир сжал лук, пот стекал по виску.

"Мелитэле, дай силы", — пробормотал он, хотя верил больше в свои руки, чем в молитвы. Но против лиха этого могло не хватить.

Внезапно воздух сгустился, и Яромир почувствовал, как волосы на затылке шевельнулись — словно чье-то дыхание коснулось шеи, холодное и влажное. Он обернулся — медленно, чтобы не выдать страха. В нескольких шагах колыхалась тьма — не тень, а сгусток, марево. Он вскинул лук, но пальцы замерли. Куда стрелять? Земля стала мягче, словно готова была разверзнуться. Шепот превратился в гул, колосья качались в такт дыханию кого-то очень злого, неестественного. Нога зацепилась за толстый корень — тот шевельнулся и втянулся в почву. Яромир отступил, спина уперлась в стену пшеницы.

Шепот нарастал, поле оживало. Колосья перед ним расступились сами, словно по чьей-то негласной воле, и из их гущи поднялось нечто.

Морок возвышался перед Яромиром, полупрозрачный, сотканный из тумана и теней, но осязаемый. Его тело, похожее на искривленный ствол древнего дуба, переливалось то плотной корой, то дымкой, растворяющейся в ночи; ветви-руки, усыпанные колосками пшеницы, шевелились, словно живые, тянулись к охотнику, но не касались. Вместо кожи — мозаика из прелых листьев, мха и цветущих трав, пульсирующих, как вены, а лицо — провал, где вместо глаз мерцали крошечные споры грибов, испускающие слабое зеленоватое свечение. Раззявленный рот, словно трещина в почве, дышал ароматом цветения и гнили, выпуская тонкие ростки, что извивались, как змеи.

Яромир нащупал в кармане молитвенник Тадеуша, не веря в его силу, вытянул перед собой и выкрикнул:

— Я не желаю тебе зла!

Морок замер в метре, корни застыли, не дотянувшись до сапог. Тварь не двигалась. Она ждала, будто давая ему шанс объяснить, зачем он здесь.

Яромир не находил в себе сил пошевелиться, молитвенник дрожал в его вытянутой руке, а морок парил в метре, неподвижный, как сгусток ночи, оторванный от неба. Гул из провала рта твари нарастал, переходя в вибрацию, что отдавалась в костях охотника. Словно сама земля под ногами пела низким, надтреснутым тоном. Кожа Яромира начала холодеть — изнутри, как будто кровь в жилах густела, превращаясь в болотную жижу. Он почувствовал, как силы утекают, медленно, но неумолимо: ноги отяжелели, пальцы немели, а во рту появился странный привкус — землистый, с ноткой горечи, как от свежих ростков. Он скосил глаза вниз и увидел: тонкие зеленые нити пробивались из уголков его губ, словно пшеничные побеги, жадно тянущиеся к свету луны. Кожа на руках сморщивалась, темнела, становясь похожей на кору старого дерева — такую же, как у Казика, у Настасьи, у Тадеуша.

"Зачем... ты здесь?" — раздался голос. Он эхом отозвался в голове Яромира, не словами, а образами, что вспыхивали перед внутренним взором. Не видения в полном смысле — скорее, ощущения, наложенные на реальность: вкус яда в воде, запах гниющей земли, боль корней, превращающихся в труху. Лихо общалось через землю под ногами, через корни, что ползли по его сапогам. Оно впитывало мысли Яромира, как почва впитывает дождь, и отвечало тем же — потоком чувств, что заставляли охотника корчиться изнутри.

"Я пришел... остановить тебя," — подумал Яромир, борясь с тошнотой, что подкатывала от этих чужеродных образов. Силы таяли, ростки во рту кололи десны, как иглы, но он заставил себя сосредоточиться. "Ты убиваешь... почему?"

Морок дрогнул, и разум Яромира затопило смутным потоком: река, черная как смола, с мертвой рыбой, всплывающей к поверхности; поля Залесья, Вишневки и других деревень, удушенные белесой плесенью; тени людей, подкупленных золотом, льют в воду горькую отраву под покровом ночи, чтобы земля чахла, а урожай гнил. За ними — дородная тень с красным лицом, ухоженной бородой, и кольцами, поблескивающими на пальцах. Она сгребает чужие угодья, расширяя свои владения ценой чужой беды. Лихо, дух земли, рожденный болью полей и страданиями земли, вливало эти видения в его разум, и Яромир чувствовал его ярость — неукротимое желание наказать людей Речиц, очистить от них землю, как поле от сорняков.

Яромир закашлялся, сплюнул зеленый сок от ростков, что теперь щекотали подбородок. Кожа на лице натянулась, потрескалась, как сухая земля в засуху.

"Станислав... он отравлял соседей? Чтобы земли скупить?" — подумал он, и морок ответил вспышкой подтверждения: образ старосты, стоящего над картой, где границы Речиц ползут дальше, пожирая чужие поля.

"Да," — отозвалось лихо, и на этот раз образы были острее, как ножи: боль умирающих деревьев, крик корней, вырванных из отравленной почвы. Оно хотело убить Яромира — за то, что он часть этой деревни, один из людей, — но медлило, словно любопытствуя, словно давая шанс понять.

Яромир, задыхаясь от тяжести в груди, подумал: "Зачем ему мертвые земли? Что он ищет в этой погибели?" Лихо ответило новым потоком видений, мягким, как дыхание весны: поля, оживающие под его касанием, где из черной, отравленной почвы пробивались зеленые ростки, цветы распускались среди гнили, а корни пили чистую воду из исцеленных рек. Лихо было здесь веками, задолго до людей, до Станислава, — страж земли, что лечил её раны, возвращал жизнь туда, где она угасала. Но теперь его терпение иссякло: отрава текла слишком долго, слишком часто, и дух решил вырвать источник скверны — людей, что убивали землю ради алчности.

"Как остановить? — подумал Яромир, чувствуя, как зрение мутнеет, а тело слабеет, словно корни лиха уже оплели сердце. — Как прекратить убийства?"

Морок приблизился на полшага, его гул смягчился до зловещего шепота, что вился в разуме Яромира. Видения хлынули снова: кровь — виновная, алая, густая, льющаяся на отравленную землю словно жертва. Кровь того, чья алчность убивала землю.

"Справедливость", — эхом отозвалось в голове, и морок отступил назад, его ветви-руки замерли, давая охотнику передышку. Но силы Яромира всё равно утекали, оставляя лишь холод в костях и тяжесть в груди.

Охотник рухнул на колени, молитвенник выскользнул из онемевших пальцев, упав в мягкую землю среди колосьев. Ростки во рту царапали горло, кололи, как иглы, оставляя привкус земли и крови. Кожа на руках потрескалась, из трещин сочилась бурая жидкость, пахнущая гнилью и сырой почвой. Он боролся, цепляясь за образы Катары, её теплой улыбки, детей, бегущих по двору, но мир кружился, темнел, словно поле затягивало его в свои глубины. Веки отяжелели, дыхание прервалось, и Яромир рухнул лицом в пшеницу, провалившись в беспамятство.

Он пришел в себя под утро, лежа ничком в борозде. Солнце едва пробивалось сквозь туман, окрашивая поле в серый свет. Тело болело, как после тяжелой лихорадки: кожа всё ещё была сморщенной в местах, где её коснулись корни лиха, на руках виднелись шрамы, словно от ожогов, а во рту оставался привкус земли. Ростки исчезли, но губы потрескались и кровоточили. Яромир поднялся медленно, пошатываясь, подобрал молитвенник и лук. Измученный, с лицом, на котором навсегда отпечаталась тень морока, охотник зашагал обратно в деревню с ясным пониманием, что следовало сделать.

Глава 8

Площадь у колодца, обычно тихая и сонная на рассвете, теперь кипела жизнью — или тем, что от неё осталось после бессонной ночи. Туман с болот стелился по земле, смешиваясь с дымом от факелов, что догорали в руках мужиков. Все жители Речиц собрались здесь, — кто на телегах, кто на лавках, принесенных из изб, — ожидая возвращения Яромира или, вернее, готовясь к тому, что его не будет. Станислав, не веря в удачу охотника, приказал собрать костер для казни: люди, боясь выходить ночью в лес за свежим хворостом, тащили из своих дворов старые поленья, солому и сухие ветки, сваливая всё в огромную кучу посреди площади. Костер рос, как чудовище, — неровный, угрожающий, готовый вспыхнуть в любую секунду.

Агнешка стояла у столба, связанная грубой веревкой, под присмотром двух соглядатаев Станислава — здоровых мужиков с дубинами, что не отводили от неё глаз. Она держалась гордо, спина прямая, подбородок вздернут, но страх выдавали мелкие детали: дрожь в связанных руках, которую она пыталась скрыть, и взгляд, что метался по толпе, ища поддержки. Рядом, в нескольких шагах, стояла Катара. Она пыталась подойти ближе, утешить бедную сироту, но один из стражей грубо оттолкнул ее:

— Не положено, баба.

Женщина отступила, но глаза её то и дело устремлялись к краю деревни, в туман, где исчез муж, — лицо её было бледным, осунувшимся, а губы искусаны в кровь от беспокойства. Дети жались к её юбке: Мирек молча смотрел на костер широко раскрытыми глазами, а маленькая Агата хныкала тихо, уставшая и перепуганная, цепляясь за материнский фартук. Богдан на своей тележке расположился в стороне от толпы и места себе не находил, всё время ерзал, отталкиваясь палками. Лицо его казалось ещё более изможденным, морщины глубже, глаза ввалились, а культи ног, обмотанные тряпьем, дергались в беспокойстве, словно он порывался встать и сделать хоть что-то, но что — придумать не мог.

Люди переговаривались вполголоса, переминаясь с ноги на ногу в утренней прохладе.

— Не вернется Яромир, — бормотал кто-то из стариков, грустно сплёвывая на землю. — Лихо его забрало, как и других.

— Зря охотника послали, — пробормотала баба Зофья, утирая нос платком. — Погубили мужика зазря.

— Надо было с ним идти, — угрюмо добавил Якуб, бывший обозный, потирая мозолистые руки. — Одному там не справиться, а мы тут сидим, как трусы.

Кто-то помоложе проворчал:

— Не дело самосудом заниматься, мужики. В город надо ехать, к ведьмаку или жрецу — пусть они лихо гонят.

Но таких голосов было мало — большинство молчало или кивало в сторону Станислава, ожидая его слова. Его поля и хозяйство кормили многих: у кого не было земли, шли к нему в батраки, и он платил монетой, а не пустыми обещаниями, как другие старосты. Вдовам и многодетным он иногда прощал долги, а мужикам платил за личные услуги — отвезти груз в город или постоять с дубиной на ярмарке. Бабам и вовсе иной раз кусок ткани на платье привезет, да детишкам подарит пряники или деревянную игрушку. И народ, как водится, платил благодарностью.

С его приходом Речицы стали богаче. С ним и сытнее стало, и спокойнее. Урожаи выросли, когда он скупил земли у Залесья, Вишневки, Лозовки, и теперь излишки зерна везли в город. Общинный дом починили, колодец обновили, мельницу наладили — всё под его началом. Некоторые шептались, что земли он забрал нечестно, хитростью, и в карман себе берёт больше, чем положено. Но никто не возмущался вслух: голод страшнее алчности. Пока есть работа, хлеб и тёплая печь — у большинства вопросов к власти не возникает.

В смуте, что принесло лихо, люди льнули к Станиславу, как к якорю в бурю. Он всегда был их опорой: его слово гасило тревоги, его рука указывала путь. Верили — если староста что-то решает, значит, так надо, и если идти за ним, то и тебе перепадет толика покоя и безопасности. Толпа, сплоченная этой верой, готова была следовать его приказам, лишь бы прогнать страх, что сжимал сердца.

Тем временем первые лучи солнца уже золотили край тумана. Староста оглядел площадь и кивнул сам себе.

— Время вышло, — прогремел он, голос эхом разнесся по деревне. — Утро на дворе, а охотника нет. Значит, лихо его забрало. Вести девку на костер!

Соглядатаи схватили Агнешку под руки. Девушка дернулась, но веревки держали крепко. Катара рванулась вперед, заслоняя её собой:

— Не трогайте! Она ни в чем не виновата! — но мужики оттащили её грубо, один даже толкнул в плечо.

— Уймись, дура! — рыкнул один из-них.

Дети заревели громче, Агата закричала:

— Мама!

Богдан, на тележке, подкатился ближе и вцепился зубами в ногу ближайшего мужика, как пес:

— Отпустите ее, сволочи!

Мужик заорал от боли, пнул тележку, и Богдан опрокинулся в пыль. Вспыхнула суматоха — не всё в деревне были согласны с решением Станислава. Якуб схватил кого-то за рукав, крича "Стойте!", бабы взвизгнули, но подпевалы Станислава, те, кто кормился от его щедрот, были громче:

— Жги ведьму! Кончай с этим!

В момент наибольшего напряжения, когда Агнешку уже волокли к костру, а Катара вырывалась из рук, кто-то в толпе — баба Зося, с её острым взглядом — закричала:

— Смотрите!

И указала пальцем в сторону болот.

Все головы повернулись туда, где из тумана, пошатываясь, вышел Яромир.

Он шел медленно, и фигура его казалась размытой в сером свете утра. Шагал неровно, тяжело. Толпа ахнула: кожа на его лице и руках сморщилась и потрескалась, покрылась бурыми шрамами, словно лихо выжало из него часть жизни. Глаза ввалились, полные усталости и чего-то чуждого, нечеловеческого. Он нес на плече лук, а в руке сжимал молитвенник, но больше походил не на человека, а на труп — ещё одну жертву морока, которая, вопреки всем законам мироздания, не умерла и двигалась вперёд, ведомая последней искрой воли.

— Матерь Мелитэле... — прошептала баба Зося, а другие попятились, бормоча молитвы. Катара вскрикнула, рванулась вперед, но стражи удержали ее. Дети заплакали громче, а Богдан, всё ещё в пыли, приподнялся на локтях, шепча:

— Брат...

Толпа загудела:

— Посмотрите на него... Кожа как у Казика!

— Монстр пришел!

Станислав замер, и на лице его отразилось смятение. Яромир же остановился метрах в десяти от толпы, поднял руку, требуя тишины. Голос его был хриплым, надломленным, но твердым.

— Я видел лихо, — начал он, обводя взглядом лица соседей. — Не ведьма его накликала. Оно — дух земли, разбуженный ядом. Станислав... он отравлял реки соседей, чтобы их поля чахли, урожай гнил, а крестьяне продавали земли за бесценок. Залесье, Вишневка — всё это его рук дело. Он нанимал людей, платил золотом, чтобы лить скверну в воду. Лихо мстит за это — хочет очистить землю от нас, от нашей жадности.

Шепот перерос в ропот:

— Бредит!

— Лихо ему разум помутило!

— Не верьте, он сам теперь нечисть!

Несколько баб опустили взгляды, не выдержав зрелища его изможденного лица, а мужики, работавшие на Станислава, заорали:

— Врёт! Староста нас кормит!

Станислав расхохотался — громко, с надрывом, но в смехе звучала затаенная ярость. Он вскинул дубину и шагнул вперед, окидывая толпу взглядом.

— Хотите слышать правду, люди?! — прогремел он. — Ну так внемлите! Да, я посылал людей травить реки, платил им за это. Залесье, Вишневка, Лозовка — их земли слабели, и они продавали их нам. Зачем? Для Речиц! Для нас!

Он обвёл взглядом затихших людей.

— Наши поля растут, а земля всегда оживает. Не пройдет и пары лет, как урожай станет обильным. Мы накормим каждый дом, а излишки пойдут в город. Работа будет для всех: на новых землях, в амбарах, на мельнице. Деньги потекут — избы отремонтируете, детям купите новые игрушки, баб нарядите в ткань столичную. Без меня вы бы гибли от голода, как и все остальные! Мы продолжим — скупим ещё, поднимем деревню. Будет еда на столе каждый день, а другие будут голодать, пока мы растём!

Толпа на миг затихла, а затем загудела одобрительно:

— Прав староста!

— Он нас спасает!

— С ним не пропадём!

Большинство кивало, припоминая его милости и работу, — страх перед голодом перевешивал правду. Несколько голосов — Якуб, баба Зофья, Богдан — выкрикнули:

— Это злодеяние!

— Земля вам не простит!

Но их протест утонул в шуме одобрения. Станислав, кривя губы в ухмылке, вскинул дубину и рявкнул:

— Этот предатель — посланец лиха! Но мы, люди, хозяева этой земли, а не древние духи! Покажем ему, что не боимся! Сожжём эту ересь, искореним её корни!

Яромир стоял, слушая гул толпы и речи Станислава, и вдруг понял — всё к этому шло. Годы подачек, страха, молчаливого согласия с несправедливостью вели к этой развязке. Лихо не остановить, пока корень зла жив. Другого выхода не осталось.

Он бросил взгляд на Катару — её глаза, полные тревоги и любви, встретились с его. Она поняла, без слов, как понимала всегда. Прекрасная, верная женщина. Главное — не промахнуться.

Привычным, отточенным движением Яромир выхватил стрелу, молниеносно натянул тетиву и выстрелил в Станислава.

Но рука дрогнула — то ли от слабости, то ли от шрамов лиха, всё ещё сковывавших тело. Стрела вонзилась в плечо старосты, а не в сердце. Станислав взревел, хватаясь за рану, кровь потекла по его кафтану.

— Схватить его! — заорал Станислав, брызжа слюной, и толпа, как стая разъяренных псов, хлынула вперед. Мужики с кулаками и дубинами набросились на Яромира, их лица исказились злобой и страхом. Те, кто кормился от щедрот старосты, первыми ринулись в драку, размахивая серпами и палками, крича:

— Предатель! Нечисть!

Яромир отбивался яростно, лук вырвали из рук и растоптали в пыли, но он хватал нападавших за рубахи, бил кулаком в челюсти, локтями в рёбра, отшвыривая ближайших. Однако не вся толпа была едина — старый Якуб с рёвом врезался в гущу, отталкивая двоих подпевал Станислава:

— Стойте, идиоты! Он правду говорит!

Кто-то вцепился в рукав кузнеца Бориса, визжа:

— Не трогай его, зверь!

На площади вспыхнула потасовка — кулаки мелькали, дубины свистели, крики смешались в хаос. Женщины выли, мужчины рычали, пыль взвивалась клубами, но тех, кто стоял за Станиславом, было слишком много. Его батраки и подхалимы, подгоняемые обещаниями монет и страхом голода, пересиливали, оттесняя защитников Яромира. Катара закричала пронзительно, рванулась к мужу, расталкивая людей, но один из вышибал, стороживших Агнешку, — здоровый детина с дубиной — ударил её кулаком в грудь, отшвырнув назад. Женщина упала в пыль, задыхаясь, хватаясь за воздух, а дети завизжали в ужасе, бросаясь к ней:

— Мама! Мама!

В суматохе сирота Агнешка рухнула на землю, верёвки ослабели, и толпа чуть не затоптала её. Яромир заметил это, рванулся к ней, но чьи-то руки схватили его за шею и повалили в пыль. Девушка отползла в сторону, кашляя, пока толпа была занята охотником. Богдан, на своей тележке, подполз к ней, стиснув зубы. Его пальцы начали торопливо развязывать узлы на её запястьях.

— Беги, девка, — прошептал он, и Агнешка, не оглядываясь, метнулась к краю площади, в туман, к болотам.

Яромира повалили, скрутили руки за спиной.

— На костёр его! С ведьмой! — орали подпевалы Станислава. Староста, держась за кровоточащее плечо, прохрипел:

— Найдите девчонку!

Но никто не заметил, как Агнешка исчезла. А единственный, кто знал болотные тропы, лежал связанный и избитый. Костёр вспыхнул, пламя лизало сухие поленья, и толпа, заглушая крики Якуба и бабы Зофьи — "Остановитесь, безумцы!" — потащила Яромира к огню. Он пытался вырваться, но силы покидали его. Последним, что он увидел, прежде чем тьма сомкнулась над ним, были заплаканные лица Катары и детей, их силуэты в дыму. А за ними, в глубине тумана, мелькнуло чёрное платье Агнешки, убегающей в лес, к свободе.

Эпилог

К доске объявлений у корчмы, стоящей на перекрёстке просёлков, подъехал всадник. Его гнедая лошадь с темными пятнами уверенно ступала по влажной от недавнего дождя земле. Наездник был широкоплеч, в потёртом чёрном плаще, из-под которого выглядывали рукояти — стального и серебряного мечей, покрытых старыми, почти стёртыми узорами. Лицо его пересекал шрам через левую бровь, а седые волосы, стянутые в плотный хвост, слегка колыхались на ветру. Взгляд жёлтых глаз обежал доску с привычной внимательностью.

Он спешился. Лошадь осталась на месте, без привязи. Подошёл к доске. Привычно оглядел ряды пожелтевших, размокших пергаментов. Один из них был свежим, прибит новым гвоздём. Он ткнул в него пальцем в кожаной перчатке, сорвал и развернул. Прочёл вслух, негромко, без выражения:

До ведома всякому ведьмаку и иному, кто знает толк в гоне чудовищ.

Охотник, ведьмак или кто смелый — слушай. В полях у деревни завелось лихо, что отравляет землю и убивает людей. Скрывается в пшеничных пахотах, где туман прячет его следы. Кто чудище истребит или как иным способом с ним справится — получит сто крон новиградских. На время охоты даём кров и пищу. Платим после дела, по чести.

Станислав, староста Речиц.

Закончив чтение, всадник тихо хмыкнул, уголок губ приподнялся в едва заметной усмешке. Сложив пергамент, он убрал его в карман и направился к лошади. Взобрался в седло с ловкостью, привычной к долгим дорогам. Лошадь фыркнула.

— Кажется, у нас есть работа. — произнес всадник. — Ну, шевелись, Плотва!