Ведьмак. история одного ведьмака

Глава 1

Ветер выл в расщелинах Скеллиге, словно стая голодных волков, когда Арнагат, ведьмак из Школы Медведя, ступил на скользкие камни причала Каэр Трольде. Его плащ, подбитый толстым мехом, хлопал на ветру, а тяжелые сапоги глухо стучали по дереву. Островитяне, привыкшие к суровым лицам, отводили взгляды. Ведьмак из Школы Медведя был редкостью даже в этих краях, славящихся своей неприветливостью. Арнагат был огромен, словно вытесан из цельной скалы, его доспех из толстой кожи и кольчуги покрывала шерсть, а на спине висел не меч, а настоящий двуручный топор, способный расколоть череп вилохвоста одним ударом. Школа Медведя не учила изящным фехтовальным па. Она учила выживать там, где даже василиск подохнет от холода, и убивать так, чтобы враг не успел понять, что умер.

Его вызвали не ради чудовища. По крайней мере, не ради того, что можно убить серебром. Ярл Крак ан Крайт, старый морской волк, чье лицо напоминало карту прожитых штормов, сидел в своем тронном зале, сжимая кубок с медом так, словно это была рукоять топора. Его сын, Эйнар, пропал три дня назад во время ритуальной охоты на Белого Медведя. Охота была не просто забавой — это было Испытание Крови, древний обряд, который должен был подтвердить право Эйнара наследовать трон. Провал означал не только смерть, но и бесчестье всего рода. Ярл, сломленный неизвестностью, был готов отдать половину своих сокровищ, чтобы узнать правду.

Арнагат не нуждался в золоте. Он нуждался в ответах. В Скеллиге, среди продуваемых всеми ветрами скал, находился Каэр Серен, древняя крепость Школы Медведя, ныне заброшенная и полуразрушенная. Ходили слухи, что в её подземельях всё ещё хранятся секреты мутагенов, которые могли бы остановить медленное угасание его Ордена. Ярл Крак знал путь к крепости, и это была единственная валюта, которую принял Арнагат.

Он отправился в горы один. Скеллиге встретили его ледяным дождём и пронизывающим ветром, который, казалось, пытался сорвать с него не только плащ, но и кожу. Арнагат шёл по следу, который был едва заметен обычному глазу, но для него, прошедшего школу выживания в горах Амелл, он был ясен, как руны на камне. Следы Эйнара и его отряда вели вверх, к Ледяному Гребню, где, по преданиям, обитали не только белые медведи, но и кое-что похуже.

Первая находка была мрачной. На небольшом плато, занесенном снегом, лежали останки трёх воинов. Они были не убиты — они были разорваны. Кольчуги лопнули, словно гнилая ткань, кости раздроблены. Арнагат присел, разглядывая следы на снегу. Это был не медведь. Медведь оставляет когтистые раны, ломает кости ударом лапы. Здесь же тела были буквально раздавлены, словно по ним проехалась телега, груженная камнями. И запах. Запах гнилой земли и плесени, который не мог принадлежать ни одному живому существу Скеллиге.

Арнагат выпрямился, его рука инстинктивно легла на рукоять топора. Гута. Гниющий великан, порождение черной магии, которого не должно быть в этих краях. Но слухи, которые он слышал в тавернах, о проклятом кургане, о разбуженном зле, внезапно обрели плоть. Гута был здесь. И, судя по следам, он утащил Эйнара в свое логово.

Ведьмак двинулся по следу, который становился все отчетливее. Гута не скрывался. Он чувствовал себя хозяином этих гор. Следы вели к заброшенной шахте, зияющей черным провалом в скале. Арнагат знал это место. Каэр Серен был где-то рядом, возможно, вход в крепость был связан с этими шахтами. Он зажёг фонарь, закреплённый на поясе, и шагнул в темноту.

Вонь внутри была невыносимой. Смесь гниющей плоти, сырой земли и чего-то ещё, древнего и злого. Стены шахты были покрыты слизью, которая слабо светилась в темноте. Арнагат двигался осторожно, его чувства были напряжены до предела. Он слышал каждый шорох, каждый стон ветра, проникающего сквозь трещины в скале. И вдруг — тишина. Гнетущая, звенящая тишина, которая наступила внезапно, словно кто-то заткнул уши всему миру.

А затем — звук. Глухой, ритмичный стук, доносящийся из глубины. Стук, похожий на удары огромного сердца. Арнагат пошёл на звук. Туннель расширился, превратившись в огромную пещеру, освещённую гнилостным зеленоватым светом. И там, в центре, он увидел это.

Гута. Гора гниющей плоти, костей и земли, принявшая грубое подобие человеческой фигуры. Она была огромна, метра четыре в высоту, и от неё исходила волна такого смрада и злобы, что у Арнагата перехватило дыхание. Чудовище стояло на коленях, склонившись над чем-то, и ритмично стучало. Приглядевшись, ведьмак понял, что оно делает. Гута вдалбливал в каменный пол пещеры изломанное тело Эйнара, словно забивая гвоздь. С каждым ударом тело ярла погружалось в камень всё глубже, превращаясь в кровавое месиво. Это был не просто акт убийства. Это был ритуал. Гута вбивал Эйнара в скалу, как затычку, как печать, запечатывая проход, ведущий куда-то вниз, в темноту.

Арнагат понял. Гута не просто убивал. Он сторожил. Он был стражем, поставленным здесь, чтобы никто не проник в Каэр Серен. Или, что более вероятно, чтобы то, что заточено в Каэр Серене, не вырвалось наружу. Но сейчас, ослеплённый яростью и запахом свежей крови, Гута был уязвим.

Ведьмак не стал ждать. Он знал, что против такого врага внезапность — единственное преимущество. Арнагат сорвал с пояса бомбу «Северный Ветер», швырнул её под ноги чудовищу и одновременно метнулся в сторону. Взрыв ледяных осколков окутал Гуту облаком пара. Тварь взревела, медленно, неуклюже разворачиваясь. Арнагат уже был в движении. Он не стал тратить время на Знаки — против такой мощи они были почти бесполезны. Вместо этого он использовал эликсир «Гром», и его мышцы вздулись, наливаясь неестественной силой. Топор в его руках, казалось, запел, предвкушая кровавую жатву.

Гута замахнулся огромной, словно ствол дерева, рукой. Арнагат не стал уклоняться. Он шагнул навстречу удару, поднырнул под руку и с чудовищной силой обрушил топор на колено твари. Лезвие, зачарованное рунами древних мастеров Школы Медведя, вошло в гнилую плоть, словно раскалённый нож в масло. Гута взревел, пещера содрогнулась. Тварь попыталась раздавить его, навалившись всем телом, но Арнагат уже был сбоку, нанося удар за ударом по одному и тому же месту. Он не танцевал, как волк, он крушил, как медведь. Каждый удар топора был точен и невероятно силён. Кости хрустели, гнилая плоть разлеталась ошмётками.

Гута попытался отступить, но повреждённая нога подломилась, и он рухнул на одно колено. Арнагат взревел, вкладывая в последний удар всю свою ярость, всю мощь эликсиров и мутаций. Топор описал сверкающую дугу и врезался в основание черепа твари. Раздался тошнотворный хруст, и Гута замер. Его тело начало распадаться, превращаясь в груду зловонной земли и гниющих останков.

Ведьмак тяжело дышал, опираясь на топор. Эликсиры жгли вены, но дело было сделано. Он подошёл к тому месту, где Гута вбивал в камень тело ярла. От Эйнара мало что осталось, но Арнагат смог снять с его пальца фамильный перстень — доказательство для старого Крака. А затем он увидел то, что скрывалось под телом. В каменном полу пещеры, там, где только что было месиво из плоти и камня, зияла трещина. Из неё тянуло холодом и тьмой, но тьмой иной — не злой, а древней и пустой. Арнагат заглянул вниз и увидел уходящие во мрак ступени. Он знал, куда они ведут. В подземелья Каэр Серена.

Он вернулся в Каэр Трольде на рассвете. Ярл Крак, увидев перстень, всё понял без слов. Старый воин не плакал, но его лицо осунулось, став похожим на маску скорби. Арнагат рассказал ему о Гуте, о том, что его сын погиб не от когтей зверя, а от древнего зла, которое, возможно, было разбужено самими жителями Скеллиге, их бесконечными войнами и проклятиями. Он не стал рассказывать о том, что тело Эйнара было использовано как затычка для врат в подземный мир. Это было бы слишком жестоко.

Взамен Арнагат потребовал своё — карту и ключ к подземельям Каэр Серена. Ярл, сдержав слово, отдал их. Ведьмак покинул пиршественный зал, оставив позади скорбь и начавшиеся споры о наследнике. Его путь лежал обратно в горы, к тайнам его угасающей школы. Он знал, что внизу, в темноте, его ждёт нечто гораздо более опасное, чем Гута. Но это была его охота. Его предназначение. И он, как истинный медведь, пойдёт до конца.

Глава 2

В Школе Медведя не было места слабости. Она гнездилась в сердце Аммельских гор, в цитадели Хальмар, вырубленной прямо в скальной породе, где ветер выл, как стая голодных волков, а мороз кусал даже сквозь толстые каменные стены. Здесь не учили изящным фехтовальным па. Здесь учили выживать. Учили ломать хребты чудовищам голыми руками, если меч подведет. Учили терпеть боль, которая сломила бы обычного человека, и отвечать на нее такой яростью, что сама Смерть отшатывалась в изумлении.

Истории этих ведьмаков не рассказывали в тавернах под звон кружек. Их вырезали на костях поверженных врагов, шептали ветра на перевалах, куда не ступала нога человека. И у каждой из этих историй был свой хранитель.

История первая: Берсерк

Гору звали Бьорн. Он был огромен даже по меркам Школы Медведя. Его доспех, сшитый из шкуры убитого им же самим ледяного тролля, казался второй кожей. Бьорн не любил серебро. Его мечом была секира из метеоритного железа, тяжелая, как сама судьба. Он принял Путь, когда его клан вырезали не упыри, не альгули, а обычные люди — наемники барона, позарившегося на земли. Бьорн выжил тогда чудом, и чудо это имело имя — Ведамин, старый ведьмак, что нашел мальчишку среди пепелища.

Годы Тренировок не сломали Бьорна, а выковали заново. Мутации изменили его, наделив нечеловеческой силой, но вместе с ней пришла и Ярость. Не та, простая, что кипит в крови в бою. А та, что приходит извне, холодная, как дыхание зимы, и бездонная, как сама Бездна. В такие моменты Бьорн не контролировал себя. Он становился берсерком в истинном, древнем смысле этого слова. Его глаза затягивала ледяная корка, а тело двигалось само, сея смерть без разбора.

Однажды он получил заказ на василиска, что свил гнездо в заброшенной шахте. Но когда Бьорн спустился в темноту, он нашел не ящера, а культ безумных фанатиков, поклонявшихся древнему злу, заточенному в недрах горы. Они окружили его, десятки людей в багровых балахонах, с кинжалами и факелами. Бьорн дрался. Секира пела свою кровавую песню, но врагов было слишком много. И тогда, когда первый кинжал вонзился в сочленение доспеха, пришла Она. Ярость.

Он очнулся на рассвете следующего дня, стоя по колено в крови и внутренностях. Вся шахта была залита алым. Он не помнил ничего. Только холод. И тихий, довольный шепот в голове, который постепенно затих. Бьорн выбрался наружу, и горный ручей стал красным, пока он смывал с себя запекшуюся кровь. Он не взял платы. Он просто ушел, оставив за спиной братскую могилу для целого культа. С тех пор он боялся не чудовищ. Он боялся самого себя.

История вторая: Следопыт

Иву звали Вороном. Он был полной противоположностью Бьорну — сухощавый, жилистый, с вечно прищуренными глазами цвета грозового неба. Его оружием были терпение и арбалет «Коготь», стрелявший болтами с серебряными наконечниками. В Школу он пришел сам, пешком, в десять лет, пройдя через перевал, кишащий гулями. Он выжил, потому что был незаметен, как тень, и умел ждать.

Его история началась не с контракта, а с письма. Староста далекой деревни у Синих гор умолял о помощи: уже третью зиму подряд, в самую долгую ночь года, пропадают дети. Их находят через несколько дней в лесу, замерзшими насмерть, но с улыбкой на устах. И каждый раз рядом с телом находят идеально ровный ледяной цветок.

Ворон прибыл в деревню за месяц до срока. Он не стал расспрашивать жителей, не пошел в лес искать логово. Он просто начал ждать. Он слился с ритмом деревни, стал своей тенью, незаметно изучая все и всех. Он проверил каждый дом, каждый амбар, каждый сугроб. И за три дня до зимнего солнцестояния он нашел. Это была не хижина ведьмы и не пещера чудовища. Это был погреб под домом самого старосты.

Ворон спустился туда ночью. Вместо картошки и солений он увидел алтарь из черного льда, который не таял. А перед алтарем стоял сам староста, но его глаза горели потусторонним, голубым светом. Это был не морок, не допплер. Это был человек, который добровольно отдал свою душу Древней Зиме — сущности, что была старше богов и людей, и требовала жертв в самую длинную ночь, чтобы сдерживать свое возвращение в мир.

Староста не нападал. Он говорил спокойно, рассудительно. Он объяснил, что если не принести жертву, Древняя Зима проснется, и тогда погибнет не пара детей, а весь Север. Он называл это сделкой, меньшим злом. Ворон слушал молча, а потом задал только один вопрос: «Ты спрашивал детей, согласны ли они на эту сделку?» Староста замолчал. И в этой тишине Ворон выстрелил. Болт с серебряным наконечником, освященный в роднике на пике Хальмар, пробил сердце человека и вонзился в ледяной алтарь. Тот треснул, и из трещины вырвался вой, от которого кровь стыла в жилах. Но вой длился лишь мгновение. Алтарь рассыпался ледяной крошкой, а тело старосты рухнуло на пол, мгновенно превратившись в иссохшую мумию.

Ворон не стал дожидаться благодарности. Он знал, что Древняя Зима не умерла, а лишь отступила, зализывая рану. Он оставил на двери погреба знак Школы Медведя — медвежью лапу — и ушел в горы, унося с собой один из осколков алтаря, чтобы изучить его. Его война с этой сущностью только начиналась.

История третья: Хранитель

Самой старой была история не о ведьмаке, а о ведьмачке. Ее звали Хельга, и она была не просто выпускницей Школы Медведя. Она была ее основательницей. В те времена, когда мужчины еще только учились обрабатывать железо, Хельга уже была старой. Она пришла с Драконьих гор, где, по слухам, заключила сделку с древним медведем-духом, что дал ей силу и долголетие в обмен на защиту этих земель.

Хельга не носила доспехов. Ее кожа была крепче стали, а седые волосы она заплетала в тугую косу, в которую были вплетены руны. Она основала Хальмар не как школу, а как убежище для таких же, как она — изгоев, выживших, сломленных, но не сдавшихся. Она учила их не просто убивать чудовищ. Она учила их быть стражами равновесия. Потому что знала: самое страшное чудовище всегда таится внутри.

Ее история достигла апогея, когда в мир попытался прорваться один из Владык Дикой Охоты, еще до того, как это явление стало легендой. Он пришел не за душами, а за самой сутью этого мира, и его порталом стала расселина в леднике неподалеку от Хальмара. Хельга собрала всех своих учеников — тогда их было всего пятеро. Она не стала ждать врага в цитадели. Она вышла на ледник сама, в одной льняной рубахе, с одним лишь посохом.

Битва была невидима для глаз. Ученики видели лишь, как воздух дрожит и стонет, как лед покрывается паутиной трещин, а небо затягивает багровым маревом. Они слышали рев, от которого душа уходила в пятки, и спокойный, твердый голос Хельги, читавшей заклинания на языке, которого никто не знал. Это длилось три дня и три ночи. А на рассвете четвертого дня все стихло. Ученики нашли Хельгу стоящей на коленях у самого края расселины. Она была жива, но совершенно седая, а ее глаза… они стали глазами древней старухи. Портал был закрыт, Владыка Охоты — изгнан, но цена была велика.

Хельга больше никогда не покидала Хальмар. Она стала его сердцем, его памятью. Она сидела в самом глубоком зале, у очага, который никогда не гас, и смотрела в огонь. Говорили, что она видит в нем все прошлое и будущее Школы. И когда какой-нибудь юный ведьмак, раздираемый сомнениями и яростью, спускался к ней, она, не оборачиваясь, начинала рассказывать историю. Историю о нем самом. И это давало силы идти дальше.

Кульминация: Ночь Длинных Клыков

Все три истории сплелись в одну в Ночь Длинных Клыков, когда на Хальмар напали. Это была не армия, не чудовища. Это были порождения Хаоса, призванные культистами, мстящими за своих убитых в шахте братьев. Они нашли осколок ледяного алтаря, который Ворон принес для изучения, и использовали его как маяк. Твари, состоящие из клыков, когтей и слепой ненависти, прорвали ворота цитадели.

Бьорн, Ворон и еще трое ведьмаков приняли бой во внутреннем дворе. Это была мясорубка. Секира Бьорна мелькала, перемалывая тварей в фарш, но их становилось все больше. Ворон с галереи отстреливал самых опасных, но болты заканчивались. Твари лезли по стенам, просачивались сквозь щели. Цитадель, неприступная твердыня, впервые за свою историю могла пасть.

И тогда Бьорн, видя, что им не сдержать натиск, принял решение. Он взревел, призывая свою Ярость. Но на этот раз он не потерял контроль. Он посмотрел на Ворона, и тот все понял без слов. Ворон спрыгнул вниз и начал пробиваться к Бьорну, прикрывая его спину. Они встали спина к спине — гора мускулов и жилистая тень. Бьорн впустил в себя холод Бездны, но Ворон, положив руку ему на плечо, стал его якорем, его связью с реальностью. Он направлял его ярость, как направляют поток лавы, — на врагов, а не на друзей.

Они стали единым целым. Идеальной машиной смерти. Бьорн крушил, Ворон направлял. Но тварей было слишком много. Они уже теснили их к дверям главного зала, за которыми была Хельга. И в тот момент, когда первая тварь прорвалась внутрь, дверь распахнулась сама.

На пороге стояла Хельга. Она вышла из своего зала впервые за сотню лет. В руке у нее был не посох, а простой кухонный нож. Но ее глаза… они горели тем самым огнем, который она хранила столетиями. Она посмотрела на море чудовищ, на своих израненных, изнемогающих учеников, и тихо, но так, что услышали все, произнесла:

— Вы пришли в мой дом. Вы угрожаете моим детям. Вы думаете, что знаете, что такое холод?

Она сделала шаг вперед, и мир изменился. Из ее глаз, из ее рта, из-под ногтей вырвался свет — не теплый, а холодный, пронзительный, как свет далеких звезд. Это был свет Изначального Льда, той силы, что была до Хаоса, до Порядка, до всего. Она не атаковала. Она просто выпустила его наружу. И твари, порождения Хаоса, столкнувшись с абсолютным, незыблемым Порядком, просто… перестали существовать. Они не рассыпались, не сгорели. Они были стерты из реальности, как будто их никогда и не было.

Свет погас. Хельга пошатнулась, и Бьорн с Вороном подхватили ее. Она была легкой, как пушинка. Она подняла на них свои древние, уставшие глаза и прошептала:

— Вот и все. Огонь передан. Теперь вы — Хранители.

Она закрыла глаза и умерла с улыбкой на устах. В ту же секунду очаг в главном зале, горевший веками, погас. Но в груди Бьорна и Ворона, и каждого ведьмака Школы Медведя, кто был в ту ночь в Хальмаре, зажегся новый огонь. Холодный, ровный, вечный. Они стали не просто охотниками на чудовищ. Они стали последним оплотом против того, что таится во тьме за гранью понимания. И теперь у каждого из них была своя история, которую они будут хранить и передавать дальше, как завещала им их древняя мать.