В одну телегу впрячь ...

Парень из ... Ланниспорта.

Ну и деревня! Сроду я таких деревень не видел и не знал даже, что такие деревни бывают. Дома круглые, бурые, без окон, торчат на сваях, как сторожевые вышки, а под ними чего только не навалено – горшки какие-то здоровенные, корыта, ржавые котлы, деревянные грабли, лопаты… Земля между домами – глина, и до того она заморожена и вытоптана, что даже блестит. И везде, куда ни поглядишь, – сети. Сухие. Что они здесь этими сетями ловят – я не знаю: справа тундра, слева мерзлота, воняет, как на помойке… Жуткая дыра. Тысячу лет они здесь гнили и, если бы не Таргариены, гнили бы еще тысячу лет. Север. Дичь. И жителей, конечно, никого не видать. То ли удрали, то ли угнали их, то ли они попрятались.

На площади около фактории дымила полевая кухня, снятая с колес. Здоровенный брат Ночного Дозора – окорока поперек себя шире – в грязном белом фартуке поверх грязной черной формы ворочал в котле черпаком на длинной ручке. По-моему, от этого котла главным образом и воняло по деревне.

Мы подошли, и Мерин Трант, задержавшись, спросил, где командир. Это животное даже не обернулось – буркнуло что-то в свое варево и ткнуло черпаком куда-то вдоль улицы. Поддал я ему носком сапога под крестец, он живо повернулся, увидел нашу форму и сразу встал как положено. Морда у него оказалась под стать окорокам, да еще не бритая целую неделю.

– Так где у вас тут командир? – снова спрашивает Трант, упершись мечом ему в жирную шею под двойным подбородком.

Дозорный выкатил глаза, пошлепал губами и просипел:

– Виноват, господин Белый Плащ… Господин лорд-командующий на позициях… Извольте вот по этой улице… прямо на окраине… Примите извинения, господин Белый Плащ…

Он еще что-то там сипел и булькал, а из-за угла фактории выволоклись два новых ворона – еще страшнее этого, совсем уж чучела огородные, без оружия, без головных уборов, – увидели нас и обомлели по стойке «смирно». Мерин только посмотрел на них, вздохнул да и зашагал дальше, постукивая ножнами по голенищу.

Да, вовремя мы сюда подоспели. Эти Братья, они бы нам тут навоевали! Всего-то я только троих пока еще видел, но уже меня от них тошнит, и уже мне ясно, что такая вот, извините за выражение, воинская часть, из тыловой вши сколоченная, да еще наспех, да еще кое-как, все эти висельники, цеховики, бухгалтера, интенданты, придурки, педофилы, слеподыры, орлы похоронных команд – все это ходячее удобрение, смазка для клинка. Мамонты Иных прошли бы сквозь них и даже не заметили бы, что тут кто-то есть. Гуляючи.

Тут нас окликнули. Слева, между двумя домами, был натянут тент и висела бело-зеленая тряпка на шесте. Лекарь. Еще двое ворон неторопливо копались в зеленых вьюках с медикаментами, а на циновках, брошенных прямо на землю, лежали раненые. Всего раненых было трое; один, с забинтованной головой, приподнявшись на локте, смотрел на нас. Когда мы обернулись, он снова позвал:

– Господин Плащ! На минуточку, прошу вас!..

Мы подошли. Трант опустился на корточки, а я остался стоять за его спиной. На раненом не было видно никаких знаков различия, был он в драном, обгоревшем дорогом плаще, распахнутом на голой волосатой груди, но по лицу его, по бешеным глазам с обмороженными ресницами я сразу понял, что уж это-то не ворон, ребята, нет, этот – из настоящих. И точно.

– Бригад-егерь барон Болтон, – представился он. Будто ворота лязгнули. – Командир отдельного восемнадцатого отряда лесных егерей.

– Белый Плащ Трант, – сказал Мерин. – Слушаю тебя, брат-храбрец.

– Амборского… – попросил барон каким-то сразу севшим голосом.

Пока Трант доставал флягу, он торопливо продолжал:

– Попал под струю, обморозило, как свинью… И спиртное - в ледышку… Спасибо…

Он глотнул, прикрыв глаза, и сейчас же надсадно закашлялся, весь посинел, задергался, из-под повязки на щеку выползла капля крови и застыла. Как смола. Трант, не оборачиваясь, протянул ко мне через плечо руку и щелкнул пальцами. Я сорвал с пояса флягу, подал. Барон сделал еще несколько глотков, и ему вроде бы полегчало. Двое других раненых лежали неподвижно – то ли они спали, то ли уже отошли. Помощники лекаря глядели на нас боязливо. Не глядели даже, а так, поглядывали.

– Славно… – произнес Болтон, возвращая флягу. – Сколько у тебя людей?

– Четыре десятка, – ответил Трант. – Флягу оставь… Оставь себе.

– Сорок… Сорок Гвардейцев Ланнистеров…

– Всего, – сказал трант. – К сожалению… Но мы сделаем все, что сумеем.

Барон смотрел на него из-под вымерзших бровей. В глазах у него была мука.

– Слушай, брат-храбрец, – сказал он. – У меня никого не осталось. Я отступаю от самой Стены, трое суток. Непрерывные бои. Иные прут на мамонтах. Я завалил штук двадцать. Последние два – вчера… здесь, у самой околицы… увидишь. Этот лорд-командующий… дурак и трус… Я его зарубить хотел, но ведь все мечи затупились . Представляешь? Прятался в деревне со своими братьями и смотрел, как нас вымораживают одного за другим… О чем это я? Да! Где дотракийцы? клетка с воронами вдребезги… Последнее: «Держитесь, дотракийцы на подходе…» Слушай, бражки… И сообщи в штаб, что восемнадцатого отдельного больше нет.

Барон уже бредил. Бешеные глаза его затянулись мутью, язык едва ворочался. Он повалился на спину и все говорил, говорил, бормотал, хрипел, а скрюченные пальцы его беспокойно шарили вокруг, вцепляясь то в края циновки, то в плащ. Потом он вдруг затих на полуслове, и Трант поднялся.

Он медленно вытащил флягу, не сводя глаз с запрокинутого лица, глотнул, потом наклонился и положил флягу рядом с черными пальцами, и пальцы жадно вцепились во флягу и сжали ее, а Мерин, не говоря ни слова, повернулся, и мы двинулись дальше.

Я подумал, что это, пожалуй, милосердно – бригад-егерь потерял сознание как раз вовремя. А то пришлось бы услышать ему, что дотракийцев тоже уже нет. Накрыли их этой ночью на рокаде ледяные драконы – два часа мы расчищали дорогу от обломков телег и завалов уже оттаивающего мяса, отгоняя сумасшедших, лезущих под телеги, чтобы спрятаться. От самого кхала мы нашли только косичку, вмороженную в лед… Меня аж жаром продрало, когда я все это вспомнил, и я невольно взглянул на небо и порадовался, какое оно низкое, серое и беспросветное.

Первое, что мы увидели, выйдя за околицу, был мертвый мамонт, разваливший бивнями деревенский колодец. Он уже остыл, трава вокруг него была покрыта жирной копотью, под распоротым брюхом валялся хлебалом вниз дохлый зомби – все на нем сгорело, остались только рыжие ботинки на тройной подошве. Хорошие у Иных ботинки! У них ботинки хорошие, мамонты да еще, пожалуй, ледяные драконы. А солдаты они, всем известно, никуда не годные. Отморозки.

– Как тебе нравится эта позиция, Гаг? – спросил Трант.

Я огляделся. Ну и позиция! Я прямо глазам своим не поверил. Братья Дозора отрыли себе окопы по обе стороны от дороги, посередине поляны между околицей и тундрой. Снежные торосы стеной стояли перед окопами шагах ну в пятидесяти, никак не больше. Можешь там накопить полк, можешь – бригаду, что хочешь, в окопах об этом не узнают, а когда узнают, то сделать уже все равно ничего не смогут. Окопы на левом фланге имели позади себя мерзлоту. Окопы на правом фланге имели позади себя ровное поле, на котором раньше было что-то посеяно, а теперь все померзло. Да-а-а…

– Не нравится мне эта позиция, – сказал я.

– Мне тоже, – сказал Трант.

Еще бы! Здесь ведь была не только эта позиция. Здесь вдобавок еще были вороны. Было их тут штук сто, не меньше, и они бродили по этой своей позиции, как по базару. Одни, значит, собравшись кружками, палили костры. Другие просто стояли, засунув руки в рукава. А третьи бродили.

Возле окопов валялись мечи, торчали копья, бессмысленно задрав наконечники в низкое небо. Посередине дороги, увязнув в грязи по ступицы, ни к селу ни к городу пребывал обсидианомет. На лафете сидел пожилой дозорный – то ли часовой, то ли просто так присел, уставши бродить. Впрочем, вреда от него не было: сидел себе и ковырял вилкой в ухе.

Кисло мне стало от всего этого. Эх, будь моя воля – плеснул бы я по всему этому базару стрелами… Я с надеждой посмотрел на Транта, но Мерин молчал и только водил своим горбатым носом слева направо и справа налево.

Позади раздались рассерженные голоса, и я оглянулся. Под лестницей крайнего дома ссорились два ворона. Не поделили они между собой деревянное корыто – каждый тянул к себе, каждый изрыгал черную брань, и вот по этим я бы полоснул с особенным удовольствием. Трант сказал мне:

– Приведи.

Я мигом подскочил к этим охламонам, древком копья дал по рукам одному, дал другому и, когда они уставились на меня, выронивши свое корыто, мотнул им головой в сторону Мерина. Не пикнули даже. Их обоих сразу потом прошибло, как в бане. Утираясь на ходу рукавами, они бабьей трусцой подбежали к Транту и застыли в двух шагах перед ним неопрятными черными кучами.

Трант неторопливо поднял ножны, примерился, словно в бильярд играл, и врезал – прямо по мордам, одному раз и другому раз, а потом посмотрел на них, на скотов, и только сказал:

– Командира ко мне. Быстро.

Нет, ребята. Все-таки Мерин явно не ожидал, что здесь будет до такой степени плохо. Конечно, хорошего ждать не приходилось. Уж если Гвардейцев Ланнистеров бросают затыкать прорыв, то всякому ясно: дело дрянь. Но такое!.. У Транта даже кончик носа побелел.

Наконец появился ихний Командующий. Выбралась из-за домов, застегивая на ходу плащ, длинная заспанная жердь в серых бакенбардах. Лет ему пятьдесят, не меньше. Нос красный, весь в прожилках, на длинном подбородке – мокрые крошки моченой репы.

В общем, выяснилось такое дело. Где противник и сколько его, Лорду-Командующему неизвестно; задачей своей имеет он удержать деревню до подхода подкреплений; боевая сила его состоит из ста шестнадцати братьев при восьми арбалетах и двух обсидианометах; почти все дозорные – ограниченно годные, а после вчерашнего марш-броска двадцать семь из них лежат вон в тех домах – кто с потертостями, кто с грыжей, кто с чем…

– Послушайте, – сказал вдруг Мерин. – Что это у вас там делается?

Лорд оборвал себя на середине фразы и посмотрел, куда указывала полированная сталь клинка. Ну и глазищи все-таки у нашего Транта! Только сейчас я заметил: в самом большом кружке около одного из костров среди черных плащей наших дозорных гнусно маячат ледяные накидки Иных. Старицины сиськи! Раз, два, три… Четыре Иных у нашего костра, и эти свиньи с ними чуть ли не в обнимку. Курят. И еще гогочут чего-то…

– Это? – произнес Командующий и кроличьими своими глазами посмотрел на Транта. – Вы о пленных, господин Белый Плащ ?

– Гаг, – произнес Трант. – Отведи их и сдай Пейну. Только сначала пусть допросит…

Добежали мы до того края деревни, а там и лошади – ребята увидели нас, заорали, засвистели.

Докладываю Пейну: так, мол, и так, такое, мол, положение, а пленных обязательно сначала допросить.

А он на меня посмотрел, и у меня сердце сразу упало.

Делать было нечего. Не судьба, значит, не повезло.

– Пер-рвая, вторая, третья двойки – ко мне!

Гвардейцы горохом посыпались с лошадей: Заяц с Петухом, Носатый с Крокодилом, Снайпер с этим… как его… не привык я еще к нему, его только-только из Королевской Гавани к нам перевели – убил он там кого-то не того, вот его и к нам.

Ну, скомандовал я «бегом», и поскакали мы обратно к Транту. А Трант там времени зря не теряет. Смотрю – навстречу нам жердина эта, лорд-командующий, рысью пылит, а за ним колонна, штук пятьдесят дозорных с лопатами и киркомотыгами, бухают башмаками, потные, только пар от них идет. Это, значит, погнал их Трант новую позицию копать, настоящую, для нас. Под домом напротив лекарской, смотрю, лопаты уже мелькают, и стоит обсидианомет, и вообще движение в деревне, как на главном проспекте в день тезоименитства, – дозорные так и мельтешат, и ни одного не видно, чтобы был с пустыми руками.

Мерин увидел нас – выразил удовольствие. Двойки Зайца и Снайпера с ходу послал в передовой дозор, Носатого с Крокодилом оставил при себе для связи, а мне сказал:

– Гаг. Ты – лучший в отряде обсидианометчик, и я на тебя надеюсь. Видишь этих тараканов? Бери их себе. Установишь обсидианомет на той окраине, выбери позицию примерно там, где сейчас наш обоз. Хорошенько замаскируйся, откроешь огонь, когда я зажгу деревню. Действуй, Гвардеец.

Когда я все это услышал, я не то что поскакал, а прямо-таки полетел к своим воронам. Эти братики мои вместе с обсидианометом увязли в грязном ухабе посередине дороги и намеревались, видно, всю войну там провозиться. Еле лапами шевелят, грыженосцы. Ну, я одному по уху, другому пинок, третьего рукояткой меча между лопаток, заорал так, что у самого в ушах зазвенело, – заработали мои вороны по-настоящему, почти как люди. Обсидианомет из ухаба на руках вынесли и – марш-марш – покатили по дороге, только колеса завизжали, только грязь полетела, и – в другой ухаб. Тут уж пришлось и мне впрячься. Нет, ребята, дозорных тоже можно заставить работать, нужно только знать – как.

Значит, положение у меня было такое. Позицию я уже выбрал – вспомнились мне неподалеку от обоза густые такие рыжие кустики и плоская низинка за ними, где можно было легко врыться в землю так, что ни один дьявол со стороны торосов не увидит. А я оттуда все буду видеть: и дорогу до самых торосов, и всю деревенскую окраину, если попрут прямо через дома, и тайгу слева, если Иные оттуда сунутся… И подумал я еще, что надо бы не забыть попросить несколько двоек для прикрытия с этой стороны. Обсидиана у меня в лотках выстрелов на двадцать, если только эти писаря по дороге сюда их не повыбрасывали для облегчения ноши… ну, это мы сейчас посмотрим, а в любом случае, как только окопаемся, надо будет послать воронов за пополнением. Страсть не люблю, когда в бою приходится экономить. Это уже тогда не бой, а я не знаю что… Времени хватит до сумерек, а когда они в сумерках попрут, вспыхнет эта дикая деревня, и будут они все у меня как на ладони – бей на выбор. Не пожалеешь, Мерин, что на меня понадеялся!..

Вот эту последнюю мысль я машинально додумал, уже лежа на спине, а в сером небе надо мной, как странные птицы, летели какие-то мороженые клочья. Ни горна, ни взрыва я не услышал, а сейчас и вообще ничего не слышал. Оглох. Не знаю, сколько времени прошло, а потом я сел.

Из-за торосов по четыре в ряд выползают мамонты, плюют льдом и расходятся в боевой веер, а за ними выползает следующая четверка. Деревня горит. Над окопами впереди туман, ни души не видно. Походная кухня рядом с факторией перевернута, варево из нее разлилось бурым месивом, идет пар. Обсидианомет мой тоже перевернут, а дозорные лежат в кювете кучей друг на друге. Одним словом, занял я удобную позицию, Старицыны сиськи !

Тут накрыло нас второй очередью. Снесло меня в кювет, перевернуло через голову, полон рот льда, глаза забило снегом. Только на ноги поднялся – третья очередь. И пошло, и пошло…

Обсидианомет мы все-таки на колеса поставили, скатили в кювет, и одного мамонта я завалил. Дозорных стало уже двое, куда третий делся – неизвестно.

Потом – сразу, без перехода – я оказался на дороге. Впереди целая куча Иных – близко, совсем близко, рядом. На клинках у них тускло отсвечивал лед. Над ухом у меня оглушительно хлопал арбалет, в руке был нож, а у ног моих кто-то дергался, поддавая мне под коленки…

Потом я старательно, как на полигоне, наводил обсидианомет в косматый лоб, который надвигался на меня из дымки. Мне даже слышалась команда инструктора: «По мамонту… костеломным…» И я никак не мог нажать на спуск, потому что в руке у меня опять был нож…

Потом вдруг наступила передышка. Были уже сумерки. Оказалось, что обсидианомет мой цел, и сам я тоже цел, вокруг меня собралась целая куча дозорных, человек десять. Все они курили, и кто-то сунул мне в руку флягу. Кто? Заяц? Не знаю… Помню, что на фоне пылающего дома шагах в тридцати чернела странная фигура: все сидели или лежали, а этот стоял, и было такое впечатление, будто он черный, но голый… Не было на нем одежды – ни плаща, ни куртки. Или не голый все-таки?.. «Заяц, кто это там торчит?» – «Не знаю, я не Заяц». – «А где Заяц?» – «Не знаю, ты пей, пей…»

Потом мы копали, торопились изо всех сил. Это было уже какое-то другое место. Деревня была уже теперь не сбоку, а впереди. То есть деревни больше не было вообще – груды головешек, зато на дороге валялись мамонты. Много. Несколько. Под ногами хлюпала мечная мерзлота… «Объявляю тебе благодарность, молодец, Гвардеец…» – «Извините, Мерин, я что-то плохо соображаю. Где все наши? Почему только братья Дозора?..» – «Все в порядке, Гаг, работай, работай, брат-храбрец, все целы, все восхищены тобой…»

…Ага! Влепил! Прямо в тупое рыло. Пятится, оседает на корму, выбрасывает хобот в черное небо. Бегут, бегут! «Гвардеец, справа! Справа! А-ап!..» Справа ничего не вижу, да и не смотрю. Разворачиваю туда ствол, и вдруг из черно-алой мути прямо в лицо ливень льда. Все сразу замерзает – и трупы, и земля, и обсидианомет. И кусты какие-то. И я. Больно. Адская боль. Как барон Болтон…

Костер мне, костер ! Тут ведь был костер ! Нет костра… Земля промерзала, земля трещала, и кто-то вдруг с нечеловеческой силой вышиб ее у меня из-под ног…

Сказка о С...Тройке.

Джон никак не мог извлечь "Длинный Коготь" из ножен – пальцы не слушались.

– За Дозор. – Боуэн Мурш, заливаясь слезами, вонзил свой кинжал и отвел руку, оставив клинок в животе.

Джон, упав на колени, выдернул нож. Рана дымилась на холоде.

– Призрак, – прошептал он, мучимый болью. Коли острым концом. Третий кинжал вошел в спину между лопаток, и Джон ничком повалился на снег. Четвертого кинжала он не ощутил – только холод.

...

Он оказался в круглом, пустом, очень пыльном зале с низким серым потолком. Посередине возвышался вросший в паркет белый валун, похожий на надолб, вокруг валуна в беспорядке валялись старые пожелтевшие кости.

Камень оказался чем-то вроде дорожного указателя, часто встречающегося в сказках. Надпись на нем выглядела следующим образом:

§ 1 на лево пойд

еш головушку потеря

еш § 2 на право пойдеш

ни куда не придеш § 3 пря

мо пой С В УХ Ь

Он посмотрел прямо. Теперь, когда глаза привыкли к рассеянному свету, попадающему в зал неизвестно каким образом, он увидели двери. Их было три, причем двери, ведущие, так сказать, направо и налево, были заколочены досками, а к двери прямо, огибая камень, вела протоптанная в пыли тропинка.

– Не нравится мне все это, – сказал он с мужественной прямотой. – Кости какие-то…

Он выпятил челюсть и решительно двинулся к двери прямо.

– Рубикон перейден! – заявил он и пнул дверь ногой.

Впрочем, эффект пропал даром: на двери оказалась малоприметная табличка «Тянуть к себе» – и рубикон пришлось переходить вторично, уже без жестов и через унизительное преодоление мощной пружины.

Сразу за дверью оказался парк, залитый солнечным светом. Он увидел песчаные аллейки, подстриженные кусты и предупреждения: «По газонам не ходить» и «Траву не есть». Напротив стояла чугунная садовая скамейка с проломленной спинкой, а на скамейке читал газету, пошевеливая длинными пальцами босых ног, какой-то странный человек в пенсне.

– Добро пожаловать в Тьмускорпионь, и разрешите представиться. Федор, снежный человек.

– Вы ведь Джон Сноу? – продолжал он. – Слава богу. Я жду вас с 2011 года с тех пор, как вышел "Танец с драконами". Давайте присядем. До вечернего заседания Тройки остается около часа.

...

Джон перешагнул порог комнаты заседаний ровно в пять часов.Он был проинструктирован, он был ко всему готов, он знал, на что идет. Во всяком случае, ему так казалось.

В комнате наличествовал пока только один человек – судя по Фединому описанию, комендант Колонии товарищ Зубо. Он сидел за маленьким столиком, держал перед собой раскрытую папку и так и подсигивал от какого-то нетерпеливого возбуждения. Был он тощ и похож на Дуремара, губы у него непрерывно двигались, а глаза были белые, как у античной статуи. Джона он сначала не заметил, и тот тихонько уселся у стены под табличкой «Представители».

Комната была в три окна, у двери стоял голый демонстрационный стол, у стены напротив – другой стол, огромный, покрытый зеленой суконной скатертью. В углу возвышался чудовищный коричневый сейф; комендантский столик, заваленный канцелярскими папками, ютился у его подножия. В комнате был еще один маленький столик под табличкой «Научный консультант» и гигантский, на полторы стены, матерчатый лозунг: «Народу не нужны нездоровые сенсации. Народу нужны здоровые сенсации».

Комендант вдруг встрепенулся, повел большим носом и обнаружил присутствие Сноу.

– Посторонние! – произнес он с испуганным изумлением,и не спуская с него напряженного взора, вылез из-за своего столика, сделал несколько крадущихся шагов и, остановившись перед Джоном, протянул руку.

– Документы! – прошипел кто-то сбоку. – Документы ему дай!

Комендант, болезненно улыбаясь, продолжал озираться. Джон торопливо сунул ему свое удостоверение и заявку. Комендант ожил. Действия его вновь стали осмысленными. Он пожрал глазами сначала заявку, потом фотографию на документе, а на закуску – самого Джона. Сходство фотографии с оригиналом привело его в очевидный восторг.

– Очень рад! – воскликнул он. – Зубо моя фамилия. Комендант. Рад вас приветствовать. Устраивайтесь, товарищ Сноу, располагайтесь, нам с вами еще работать и работать… И тут взор его пал на заявку.

– Вода Живая… – пробормотал он. – Есть у нас такая, уже рационализирована, товарищ Сноу… Не знаю, не знаю… Это еще как Лавр Федотович посмотрит, а я бы на вашем месте поостерегся…

Он вдруг замолчал, прислушался и рысью кинулся на свое место. В приемной послышались шаги, голоса, кашель, дверь распахнулась, движимая властной рукой, и в комнате появилась Тройка в полном составе – все четверо.

Лавр Федотович Вунюков, в полном соответствии с описанием, белый, холеный, могучий, ни на кого не глядя, проследовал на председательское место, сел, водрузил перед собою огромный портфель, с лязгом распахнул его и принялся выкладывать на зеленое сукно предметы, необходимые для успешного председательствования: номенклатурный бювар крокодиловой кожи, набор авторучек в сафьяновом чехле, коробку «Герцеговины Флор», зажигалку в виде Триумфальной арки и призматический театральный бинокль.

Рудольф Архипович Хлебовводов, желтый и сухой, как плетень, сел ошую Лавра Федотовича и принялся немедленно что-то шептать ему в ухо, бесцельно бегая воспаленными глазами по углам комнаты.

Рыжий рыхлый Фарфуркис не сел за стол. Он демократически устроился на жестком стуле напротив коменданта, вынул толстую записную книжку в дряхлом переплете и сразу же сделал в ней пометку.

Научный же консультант профессор Выбегалло, равнодушно оглядел Джона, сдвинул брови, поднял на мгновение глаза к потолку, как бы пытаясь припомнить, где это он его видел, не то припомнил, не то не припомнил, но пробормотал "персонажус литературус вульгарис", уселся за свой столик и принялся деятельно готовиться к исполнению своих ответственных обязанностей. Перед ним появился первый том Малой советской энциклопедии, затем второй том, затем третий, четвертый…

– Грррм, – произнес Лавр Федотович и оглядел присутствие взглядом, проникающим сквозь стены и видящим насквозь. Все были готовы: Хлебовводов нашептывал, Фарфуркис сделал вторую пометку, комендант, похожий на ученика перед началом опроса, судорожно листал страницы, а Выбегалло положил перед собой шестой том. Что же касается представителей, то они по-видимому, значения не имели.

– Вечернее заседание Тройки объявляю открытым, – сказал Лавр Федотович. – Следующий! Докладывайте, товарищ Зубо.

Комендант вскочил и, держа перед собой раскрытую папку, начал высоким голосом:

– Дело номер пятьсот тридцать восьмое, – прочитал он. – Фамилия: прочерк. Имя: прочерк. Отчество: прочерк. Название: Стена.

– Я бы попросил! – прервал его Хлебовводов. – Мы не строители какие-нибудь, чтоб стенами заниматься.

- Так она - ледяная - дернув щекой, проговорил комендант - Стена ледяная, высота до 200 метров, длина около 480 километров.

— Постойте, — сказал Фарфуркис - почему размеры приблизительные ?

- Да бросьте ! - вновь влез Хлебовводов - Не наше это дело ! Детишки крепость ледяную построили, что здесь необъяснимого-то ?! Вот кто там в строителях указан, а ?

- Брандон Строитель и Де ... Дети Леса - заикаясь прочитал коммендант. - Краткая сущность необъяснимого ...

- Вооот ! - заорал, перебивая, Хлебовводов - Но налицо факт помехи работе Тройки ! Грузят, понимаешь, ерундой всякой, мешают созидательному труду ! А кто виноват ?

Он с прищуром посмотрел на замершего коменданта.

- Затруднение? — мертвым голосом осведомился Лавр Федотович. — Товарищ Фарфуркис, устраните.

- А я попрошу выступить товарища научного консультанта, составлявшего описание необъяснимого - сказал Фарфуркис, листая записную книжку - пусть пояснит заодно и нарушение инструкции при заполнении размеров.

- Неубедительно составлено описание, товарищ Выбегалло! Отписка, а не описание получилась у вас, — добавил Хлебовводов. — Да и явление ... мутное какое-то.

Выбегалло поднялся, задрал бороду, плотоядно оглядел зарвавшихся критиканов, поддернул манжеты и принял перчатку.

Оказалось, что высокой науке, которую он имеет честь здесь представлять, не впервой отстаивать интересы народа от нападок профанов и дилетантов. Се пенибль ме селя фе дюбьен.Он, профессор Выбегалло, никогда не считал для себя зазорным лично разоблачать происки и отражать наскоки. Он, профессор Выбегалло, считает своим долгом напомнить здесь некоторым отдельным товарищам, что наша наука не терпит очковтирательства, фактосочинительства и припискомании.

По-этому, поскольку Стена в теплое время подтаивает, а зимой намерзает, тем самым ди-на-мически меняя свою высоту на протяженности всей своей длинны, наука, в лице профессора Выбегалло, четко и однозначно, не допуская различных трактовок и сомнений, указывает : высота до 200 метров.

- Ну а длина ? - сделал еще одну попытку Фарфуркис - с краев она тоже на километры подтаивает и намерзает ?

- Длину - невозмутимо ответил Выбегалло - не представляется возможным измерить с большей точностью в связи с отсутствием на местности должным образом организованной картографической, геологической, и геологоразведочной служб. И в функции Тройки - а уж тем более- научного консультанта - не входит их организация. К тому-же объект всячески мешает движению как, так сказать, вдоль, так и поперек. Были и травмы, и жертвы.

А потом в замечаниях научного консультанта я записал рекомендацию рассматривать дело заочно. Ведь среди нас находится Лавр Федотович, жизнь которого представляет слишком большую ценность для того, чтобы мы имели право ею рисковать. Да, заочно объявить иррациональным, и утилизировать, как и предлагает в заявке товарищ представитель.

- Так у нас заявка есть - почуяв где на бутерброде масло, сменил позицию Хлебовводов - Надо удовлетворять. Что просят ?

- Ввиду того, что объект затрудняет движение, что тормозит развитие местности - раздался из-за спины Джона срипуче- холодный голос - влияет на экологию, нарушая температурный баланс района; создает своей травмоопастностью трудности в работе медицинских служб; не поддается демонтажу местными силами...

Джон повернулся и замер. Двумя рядами стульев дальше, одетый в кипенно-белую тройку, держа в руках раскрытую канцелярскую папку, но не заглядывая в нее, стоял Иной. Видимо заметив движение Джона, Иной, не прерывая речи, и не отрывая взгляда от Тройки чуть изогнул угол рта, то-ли изображая улыбку, то-ли - оскал.

- ... просим подвергнуть названное дело высшей мере рационализации, а именно: признать названное необъясненное явление иррациональным, трансцендентным, а следовательно, реально не существующим, и как таковое исключить навсегда из памяти народа, а так-же из географических и топографических карт.

- Заявка подписана лично - Иной подчеркнул это интонацией - товарищем В.Иным, и зарегистрирована по всем правилам, и в соответствии с вашими инструкциями. Лично товарищ В.Иной просит поспособствовать положительному решению по этой заявке. В свою очередь гарантируя все возможное содействие работе Тройки со своей стороны, и стороны подчиненных служб. Спасибо !

" Это он про Стену ? Про нашу Стену ? Но почему ?..." - изумился Джон. А заседание продолжалось.

-Грррм, — сказал Лавр Федотович - народу нужна ... и важна всемерная кооперация и взаимопомощь.

Хлебовводов и Фарфуркис бешено захлопали в ладоши.

- Есть предложение заявку удовлетворить. — продолжал Лавр Федотович, и воззвал - Заявку!

Заявка легла перед ним на зеленое сукно.

— Резолюция!!

На заявку пала резолюция.

— ПЕЧАТЬ!!!

С лязгом распахнулась дверь сейфа, пахнуло затхлой канцелярией, и перед Лавром Федотовичем засверкала медью Большая Круглая Печать. И тогда Джон понял, что сейчас произойдет.

— Не надо! — просипел он. — Помогите!

Лавр Федотович взял Печать обеими руками, занес над актом и с силой опустил. Мрачная тень прошла по небу. Здание слегка качнуло. И фоном этому звучал сухой как треск льда смех Иного.

Иной улыбаясь изобразил полупоклон в сторону Тройки, достал из внутреннего кармана странный плоский квадратик, потыкал в него пальцами и сказал

- Передайте в войска: сигнал "Дортмунд" !

....

Перед глазами что-то мелькнуло, и седалище с противным хлюпом опустилось в бочку с моченой репой. Еще мнгновение назад Вик Посошник стоял на Стене, пытаясь понять, что за странный шум раздается со стороны леса, и так быстро спуститься со Стены в холодную кладовую ...

Стена ! Стены не было. С громким хлопком упали ворота, недавно закрывавшие проход в Стене - им больше не к чему было крепиться.Этот звук вывел Вика из оцепенения. не слезая с бочки он повернулся от леса в сторону Замка, и увидел застывших в изумлении, уставившихся на него Братьев.

- Не на меня ! - вдруг догадался он - на пропавшую Стену !

Но додумать не успел. Со стороны леса снова зашумело. Громко. Опасно. Вик снова развернулся, и увидел, как ломая подлесок и валя деревья, мертво, невозмутимо выходят и строятся в боевой порядок мамонты и великаны. А за ними, на ходу перестраиваясь из походных колонн в цепи и ровняя строй, встают умертвия.

- Тревога ! Застава, к оружию ! Тревога !

Вик прикрыл глаза, и вдруг, внутренним взором увидел клубы дыма, и с грохотом выползающий из них странный, скошенный назад стальной лист, с правой стороны которого непонятно бился маленький огонек. И всю дорогу, пока он бежал к оружейной, в его голове чужой, сорванно-хриплый, но уверенный голос раз за разом повторял :

-По бронепехоте… бронебойным…

Улитка на склоне

Пока несут сакэ, пока несут сакэ

Мы будем пить то, что есть -

Ползи, улитка, по склону Фудзи

Вверх до самых высот -

А нам еще по семьсот,

И так, чтобы в каждой руке -

Пока несут сакэ

Джейме.

С этой высоты город был как пышная коричневая пена на нужнике, в который уронили дрожжи; как огромная, на весь мир, рыхлая губка; как животное, которое затаилось когда-то в ожидании, а потом заснуло и было загажено соседями. Как бесформенная маска, скрывающая лицо, которое никто еще никогда не видел.

Джейме сбросил сандалии и сел на зубец, свесив босые ноги в пропасть. Ему показалось, что пятки сразу стали влажными, словно он в самом деле погрузил их в теплый коричневый раствор, скопившийся в тени под стеною. Он достал из кармана собранные камешки и аккуратно разложил их возле себя, а потом выбрал самый маленький и тихонько бросил его вниз, в живое и молчаливое, в спящее, равнодушное, глотающее навсегда, и белая искра погасла, и ничего не произошло — не шевельнулись никакие веки и никакие глаза не приоткрылись, чтобы взглянуть на него. Тогда он бросил второй камешек.

Если бросать по камешку каждые полторы минуты; и если правда то, что рассказывала одноногая повариха Боггсов и предполагала леди Хейфорд, начальница комитета Помощи местному населению; и если неправда то, о чем шептались возничий Йорен с Неизвестным из группы Инженерного проникновения в тайные ходы; и если чего-нибудь стоит человеческая интуиция; и если исполняются хоть раз в жизни ожидания — тогда на седьмом камешке дверь в башне позади с треском распахнется, и на стену, сырую от росы, ступит король Роберт, голый по пояс, в семейных трусах в цветочек с лиловым кантом, шумно дышащий, лоснящийся, желто-розовый, мохнатый, и ни на что не глядя, ни на город под собой, ни на небо над собой, пойдет сгибаться, утыкая широкие ладони в пол, и разгибаться, поднимая ветер размахами широких ладоней, и каждый раз мощная складка на его животе будет накатывать сверху на семейники, а воздух, насыщенный углекислотой и перегаром, будет со свистом и клокотанием вырываться из разинутого рта.

Дверь позади с треском рапахнулась. Перец осторожно оглянулся, но это был не король, это был знакомый человек Конлет Хилл "Паук" Варис из группы Искоренения недовольства. Он медленно приблизился и остановился в двух шагах, глядя на Джейме пристальными темными глазами. Он что-то знал или подозревал, что-то очень важное, и это знание или подозрение сковывало его круглое лицо, окаменевшее лицо человека, принесшего сюда, к на стену замка, странную тревожную новость; еще никто в мире не знал этой новости, но уже ясно было, что все решительно изменилось, что все прежнее отныне больше не имеет значения и от каждого, наконец, потребуется все, на что он способен.

— А чьи же это туфли? — спросил он и огляделся.

— Это не туфли, — сказал Джейме. — Это сандалии.

— Вот как? — варис усмехнулся и потянул из кармана большой блокнот. — Сандалии? Оч-чень хорошо. Но чьи это сандалии?

Он придвинулся к зубцу, осторожно заглянул вниз и сейчас же отступил.

— Человек сидит зубце, — сказал он, — и рядом с ним сандалии. Неизбежно возникает вопрос: чьи это сандалии и где их владелец?

— Это мои сандалии, — сказал Джейме.

— Ваши? — Варис с сомнением посмотрел на большой блокнот. — Значит, вы сидите босиком? Почему? — Он решительно спрятал большой блокнот и извлек из заднего кармана малый блокнот.

— Босиком — потому что иначе нельзя, — объяснил Джейме. — Я вчера уронил туда правую туфлю и решил, что впредь всегда буду сидеть босиком. — Он нагнулся и посмотрел через раздвинутые колени. — Ее спи ... украли раньше, чем она коснулась земли. Сейчас я в них камушком…

— Минуточку!

Варис проворно поймал его за руку и отобрал камешек.

— Действительно, простой камень, — сказал он. — Но это пока ничего не меняет. Непонятно, Цареубийца, почему это вы меня обманываете. Ведь туфлю уже не вернуть, и воры убежали — даже если они действительно там были, а были ли они там , это уже особый вопрос, которым мы займемся попозже, — а раз воры разбежались, значит, вы не можете рассчитывать попасть в них камнем, даже если бы вы обладали соответствующей меткостью и действительно хотели бы этого и только этого: я имею в виду попадание… Но мы все это сейчас выясним.

Он сунул малый блокнот в нагрудный карман и снова достал большой блокнот. Потом он поправил халат и присел на корточки.

— Итак, вы вчера тоже были здесь, — сказал он. — Зачем? Почему вы вот уже вторично пришли на стену, куда остальные гвардейцы, не говоря уже о обслуге, ходят разве для того, чтобы справить нужду?

Джейме сжался. Это просто от невежества, подумал он. Нет, нет, это не вызов и не злоба, этому не надо придавать значения. Это просто невежество. Невежеству не надо придавать значения, никто не придает значения невежеству. Невежество испражняется на город. Невежество всегда на что-нибудь испражняется, и, как правило, этому не придают значения. Невежество никогда не придавало значения невежеству…

— Вам, наверное, нравится здесь сидеть, — вкрадчиво продолжал Варис. — Вы, наверное, очень любите город. Вы его любите? Отвечайте!

— А вы? — спросил Джейме.

Паук шмыгнул носом.

— А вы не забывайтесь, — сказал он обиженно и раскрыл блокнот. — Вы прекрасно знаете, где я состою, а я состою в группе Искоренения Недовольства, и поэтому ваш вопрос, а вернее, контрвопрос абсолютно лишен смысла. Вы прекрасно понимаете, что мое отношение к городу определяется моим служебным долгом, а вот чем определяется ваше отношение к городу — мне не ясно. Это нехорошо, Ланнистер, вы обязательно подумайте об этом, советую вам для вашей же пользы, не для своей. Нельзя быть таким непонятным. Сидит на зубце замка, босиком, бросает камни… Зачем, спрашивается? На вашем месте я бы прямо рассказал мне все. И все расставил бы на свои места. Откуда вы знаете, может быть, есть смягчающие обстоятельства, и вам в конечном счете ничто не грозит. А, гвардеец? Вы же взрослый человек и должны понимать, что двусмысленность неприемлема. — Он закрыл блокнот и подумал. — Вот, например, камень. Пока он лежит неподвижно, он прост, он не внушает сомнений. Но вот его берет чья-то рука и бросает. Чувствуете?

— Нет, — сказал Джейме. — То есть, конечно, да. Просто мне нужно было здесь поговорить с королем.

Варис замер, словно застряв.

— Ах, вот как это у вас делается, — сказал он изменившимся голосом.

— Что делается? Ничего не делается…

— Нет-нет, — шепотом сказал Паук, озираясь. — Молчите и молчите. Не надо никаких слов. Я уже понял. Вы были правы.

— Что вы поняли? В чем это я прав?

— Нет-нет, я ничего не понял. Не понял — и все. Вы можете быть совершенно спокойны. Не понял и не понял. И вообще я здесь не был и вас не видел. Я, если хотите знать, все утро просидел на вон той вот скамеечке. Очень многие могут подтвердить. Я поговорю, я попрошу.

....

В трактире за столиком в дальнем углу оставались еще два места, а третье занимал извозчик Йорен, и Йорен, заметив, что они в нерешительности топчутся у порога, помахал им вилкой, приглашая к себе.

Все пили арборское, и Джейме тоже взял себе арборского, так что у них на столе на заскорузлой скатерти выстроилось шесть бутылок, а когда Джейме задвигал под столом ногами, устраиваясь поудобнее на стуле без сиденья, звякнуло стекло, и в проход между столиками выкатилась бутылка из-под коньяка "Коктебель". Йорен ловко подхватил ее и засунул обратно под стол, и там снова звякнуло стекло.

— Вы поосторожнее ногами, — сказал он.

— Я нечаянно, — сказал Джейме. — Я же не знал.

— А я знал? — возразил Йорен. — Их там четыре штуки, доказывай потом, что ты не упоминался в докладе Макларена.

— Ну, я, например, вообще не пью, — с достоинством сказал Варис. — Так что ко мне это вообще не относится.

— Знаем мы, как вы не пьете, — сказал Йорен. — Так-то и мы не пьем.

— Но у меня печень больна! — забеспокоился Паук. — Как вы можете? Вот справка, прошу…

Он выхватил откуда-то и сунул под нос Джейме мятый свиток с треугольной печатью. Это, действительно, была справка, написанная неразборчивым медицинским почерком. Джейме различил только одно слово: «пенис», а когда, заинтересовавшись, попытался взять свиток, Варис не дал и подсунул ее под нос Йорену.

— Это самая последняя, — сказал он. — А есть еще за прошлый год и за позапрошлый, только они у меня в сейфе. Йорен справку смотреть не стал. Он выцедил полный стакан арборского, помотал головой, понюхал сустав указательного пальца и, прослезившись, сказал севшим голосом:

— Вот, например, что еще бывает едешь мимо кладбища, а там мертвые с косами стоят. — Он вытер рукавом глаза. — И тишина ... Понял?

А вокруг все пили арборское — из граненых стаканов, из жестяных кружек, из кофейных чашечек, из свернутых бумажных кульков, прямо из бутылок. Ноги у всех были засунуты под стулья. И все, наверное, могли предъявить справки о болезнях печени, желудка, двенадцатиперстной кишки. И за этот год, и за прошлые годы.

- А еще погибший Эйгон Таргариен - продолжал Йорен.

— Если бы погибший, — сказал Варис значительно.

— Чего там «если бы». Взяли за ноги, приложили головой об угол с размаху - мозги пораскинулись. В газете траурное извещение было, поминки были, чего тебе еще? Убился Эйгон, конечно.

— Мы слишком мало знаем, — сказал Паук, — чтобы утверждать что-либо со всей категоричностью.

Йорен плюнул и пошел к стойке взять еще бутылку арборского. Тогда Варис нагнулся к уху Джейме и, бегая глазами, прошептал:

— Имейте в виду, что относительно Эйгона было закрытое распоряжение… Я считаю себя вправе информировать вас, потому что вы человек не посторонний…

— Какое распоряжение?

— Считать его живым, — гулко прошептал Варис и отодвинулся. — Хорошее, свежее арборское сегодня, — произнес он громко.

Джоффри.

Джоффри проснулся и сразу подумал: послезавтра я стану королем. И сейчас же в другом углу Санса зашевелилась на своей постели и спросила:

— Ты уже больше не спишь?

— Нет, — ответил он.

— Давай тогда поговорим, — предложила она. — А то мы со вчерашнего вечера не говорили. Давай?

— Давай.

— Ты мне сначала скажи, когда ты станешь королем ?

— Не знаю, — сказал он. — Скоро.

— Вот ты всегда говоришь: скоро. То скоро, то послезавтра, ты, может быть, думаешь, что это одно и то же, хотя нет, теперь ты говорить уже научился, даже под дурью, а вначале все время путался, Королевскую Гавань с Ланниспортом путал, когда траву с грибами мешал, даже мертвяков с людьми и то путал, а то еще начинал бормотать, ни слова не понятно, никто тебя понять не мог…

Он открыл глаза и уставился в покрытый лепниной потолок. По потолку шли белые ходоки. Они двигались двумя ровными колоннами, слева направо нагруженные, справа налево порожняком. Месяц назад было наоборот: справа налево — с дурью, слева направо — порожняком. И через месяц будет наоборот, если им не укажут делать что-нибудь другое. Вдоль колонн редкой цепью стояли крупные черные "бумеры", стояли неподвижно, медленно поводя длинными антеннами, и ждали приказов. Месяц назад я тоже просыпался и думал, что послезавтра стану королем, и нифига не стал, и еще когда-то, задолго до этого, я просыпался и думал, что послезавтра мы наконец поженимся, и мы, конечно, не женились, но если мы не поженимся послезавтра, я коронуюсь один. Конечно, так я уже тоже думал когда-то, но теперь-то уж я обязательно стану королем. Хорошо бы короноваться прямо сейчас, ни с кем не разговаривая, никого не упрашивая, но так можно сделать только с ясной головой, не сейчас. А хорошо бы решить раз и навсегда: как только я проснусь с ясной головой, я тотчас же встаю, иду к ЖТ и становлюсь королем, и никому не даю заговорить со мной, это очень важно — никому не дать заговорить с собой, заговорить себя, занудить голову, особенно вот эти места над глазами, до звона в ушах, до тошноты, до мути в мозгу и в костях. А ведь Санса уже говорит…

Джон.

— Хорошо, — сказал Джон, поднимаясь. — Значит, послезавтра выходим в Винтерфелл. Завтра я схожу к Стене, потом тебя повидаю и еще разок напомню.

— Заходи, — сказал Гремучая Рубашка. — Я бы и сам к тебе зашел, да вот кости у меня болят — сил нет. А ты заходи. Поговорим. Я знаю, многие с тобой говорить не любят, очень с тобой трудно говорить, Сноу, но я не такой. Я уже привык, и мне даже нравится. И сам приходи, и Иггрид приводи, хорошая она у тебя, Иггрит твоя, детей вот только у нее нет, ну да еще будут, молодая она у тебя…

На улице рядом кто-то хихикнул и закашлялся. Джон обернулся. Из снега поднялся Крастер, погрозил узловатым пальцем и сказал:

— В Винтерфелл, значит, нацелились. Интересно затеяли, да только туда никто еще живым не доходил, да и нельзя. Хоть у тебя голова и переставленная, а это ты понимать должен…

- Это не у меня, а у Робба.

Джон свернул направо и пошел по улице. Крастер, путаясь в снегу, некоторое время плелся следом, бормотал: «Если нельзя, то всегда в каком-нибудь смысле нельзя, в том или ином… Например, нельзя без регистрации или без СМС, а зарегившись или с смс, наоборот, можно, но опять же не в любом смысле…»

На площади Джон увидел Манса. Манс, пошатываясь и заплетая кривые ноги, ходил кругами, разбрасывая пригоршнями соль из огромного горшка, подвешенного на животе. Снег позади него дымился и таял на глазах. Манса надо было миновать, и Джон попытался его миновать, но Манс так ловко изменил траекторию, что столкнулся с Джоном носом к носу.

— А-а, Сноу! — радостно закричал он, поспешно снимая с шеи ремень и ставя горшок на снег. — Куда идешь, Сноу? Домой, надо думать, идешь, к Иггрид, дело молодое, а не знаешь ты, Сноу, что Иггрид твоей дома нету, Иггрид твоя в лесу, вот этими глазами видел, как она в лес пошла, хочешь теперь верь, хочешь не верь… Может, конечно, и не в лес, дело молодое, да только пошла она, Сноу, по во-он тому переулку, а по тому переулку, кроме как в лес, никуда не выйдешь, да и куда ей, спрашивается, идти? Тебя, Сноу, может, разве искать…

Джон снова попытался его обойти и снова каким-то образом оказался с ним носом к носу.

Манс вдруг замолчал и судорожно вздохнул. Глаза его зажмурились, руки как бы сами собой поднялись ладонями вверх. Лицо расплылось в сладкой улыбке, потом оскалилось и обвисло. Джон, уже шагнувший было в сторону, остановился послушать. Мутное лиловатое облачко сгустилось вокруг голой головы Налетчика, губы его затряслись, и он заговорил быстро и отчетливо, чужим, каким-то дикторским голосом, с чужими интонациями, чужим, стилем и словно бы даже на чужом языке, так что понятными казались только отдельные фразы:

— На дальних окраинах Южных земель в битву вступают все новые… Отодвигается все дальше и дальше на юг… Победного передвижения… Большое замораживание почвы в Северных землях ненадолго прекращено из-за отдельных и редких… Новые приемы заморозки дают новые обширные места для покоя и нового продвижения на… Во всех поселениях… Большие победы… Труд и усилия… Новые отряды умертвий… Завтра и навсегда спокойствие и сияние…

Манс замолчал и опустился на корточки. Лиловое облачко растаяло. Манс заморгал, потер себе уши.

— О чем это я? — сказал он. — Передача, что ли, была? Как там Одержание? Исполняется или как?.. А в лес ты, Сноу, не ходи. Ты ведь, полагаю, за своей Иггрид идешь, а Иггрид твоя…

Джон перешагнул через горшок с солью и поспешно пошел прочь.

Нэд.

Нэд проснулся оттого, что холодные пальцы тронули его за голое плечо. Он открыл глаза и увидел, что над ним стоит человек в исподнем. Света в комнате не было, но человек стоял в лунной полосе, и было видно его белое лицо с выкаченными глазами.

— Вам чего? — шепотом спросил Нэд.

— Очистить надо, — тоже шепотом сказал человек.

Да это же Янос Слинт, с облегчением подумал Старк.

— Почему очистить? — спросил он громко и приподнялся на локте. — Что очистить?

— Красный замок переполнен. Вам придется очистить место.

Нэд растерянно оглядел комнату. В комнате все было по-прежнему, остальные три койки были по-прежнему свободны.

— А вы не озирайтесь, — сказал Слинт. — Нам виднее. И все равно белье надо на вашей койке менять и отдавать в стирку. Сами-то вы стирать не будете, не так воспитаны…

Нэд понял: Яносу было очень страшно, и он хамил, чтобы придать себе смелости. Он был сейчас в том состоянии, когда тронь человека — и он завопит, заверещит, задергается, высадит раму и выпрыгнет с криком "Русские идут !".

— Давай, давай, — сказал Слинт и в каком-то жутком нетерпении потянул из-под Нэда подушку. — Белье, говорят…

— Да что же это, — проговорил Нэд. — Я-же Десница! Обязательно сейчас? Ночью?

— Срочно.

— Господи, — сказал Старк. — Вы не в своем уме. Ну хорошо… Забирайте белье, я и так обойдусь, мне всего эта ночь осталась.

Он слез с койки на холодный пол и стал сдирать с подушки наволочку. Слинт, словно бы оцепенев, следил за ним выпученными глазами. Губы его шевелились.

— Ремонт, — сказал он наконец. — Ремонт пора делать. Гобелены все ободрались, потолок потрескался, полы перестилать надо… — Голос его окреп. — Так что место вы все равно очищайте. Сейчас мы здесь начнем делать ремонт.

— Ремонт?

— Ремонт. Гобелены-то какие стали, видите? Сейчас сюда рабочие придут.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Ждать больше немыслимо. Потолок весь растрескался. Того и гляди…

Нэда бросило в дрожь. Он оставил наволочку и взял в руки штаны.

— Который час? — спросил он.

— Первый час уже, — сказал Янос, снова переходя на шепот и почему-то озираясь.

— Куда же я пойду? — сказал Нэд, остановившись с одной ногой в штанине. — Ну, вы меня устройте где-нибудь. В другой башне…

— Переполнено. А где не переполнено, там ремонт.

— Ну, в дежурке.

— Переполнено.

Старк с тоской уставился на луну.

— Ну хоть в кладовой, — сказал он. — В кладовой, в бельевой, в тюрьме. Мне всего шесть часов осталось спать. Или, может быть, вы меня у себя как-нибудь поместите…

Слинт вдруг заметался по комнате. Он бегал босой, белый, страшный, как привидение. Потом он остановился и сказал стонущим голосом:

— Да что же это, а? Ведь я тоже цивилизованный человек, две книжки прочитал, не туземец какой-нибудь… Я же все понимаю! Но невозможно, поймите! Никак невозможно! — Он подскочил к Нэду и прошептал ему на ухо: — У вас срок временной регистрации истек! Двадцать семь минут уже как истек, а вы все еще здесь. Нельзя вам быть здесь. Очень я вас прошу… — Он грохнулся на колени и вытащил из-под кровати сапоги и портянки Старка. — Я без пяти двенадцать проснулся весь в поту, — бормотал он. — Ну, думаю, все. Вот и конец мой пришел. Как был, так и побежал. Ничего не помню. Облака какие-то на улицах, нищие цепляют за ноги… А у меня жена родить должна! Одевайтесь, одевайтесь, пожалуйста…

Старк торопливо оделся. Он плохо соображал. Янос все бегал между койками, шлепая по лунным квадратам, выглядывал в коридор, высовывался в окна и шептал: «Боже мой, что же это…»

— Можно я хоть сундук у вас оставлю? — спросил Нэд.

Слинт лязгнул зубами.

— Ни в коем случае! Вы же меня погубите… Ну надо же быть таким бессердечным! Боже мой, боже мой…

Нэд кое-как собрал вещи, с трудом закрыл сундук, взял на руку плащ и спросил:

— Куда же мне теперь?

Слинт не ответил. Он ждал, приплясывая от нетерпения. Нэд поднял сундук и по темной тихой лестнице спустился на улицу. Он остановился на крыльце и, стараясь унять дрожь, некоторое время слушал, как Слинт втолковывал сонному дежурному Гвардейцу: «…будет назад проситься. Не пускать! У него… (неясный зловещий шепот) понял? Ты отвечаешь…» Нэд сел на чемодан и положил плащ на колени.

— Нет уж, извините, — сказал Слинт у него за спиной. — С крыльца попрошу сойти. Территорию Красного Замка попрошу все-таки полностью очистить.

Пришлось сойти и очистить, и поставить сундук на мостовую. Янос потоптался немного, бормоча: «Очень прошу… Жена… Без никаких эксцессов… последствия… Нельзя…» — и ушел, белея исподним, крадясь вдоль замковой стены. Старк поглядел на темные окна башни Десницы, на темные окна кордегардии, на темные окна гостиниц. Нигде не было света, даже уличные фонари не горели. Была только луна — круглая, блестящая и какая-то злобная.

...

Старк спустился в зал Малого Совета, поздоровался с Робертом и поискал опохмелиться. Роберт не пил. Он сидел, спокойно положив руки на стол, и смотрел на стену. Нэд выжидательно оглянулся на короля.

— Нельзя сегодня оздоровиться, — сказал Роберт. — Какой-то болван ключи от винного погреба пролюбил. Сижу и не знаю, что теперь делать.

— Я, наверное, кажусь очень бестолковым, — печально сказал Нэд.

— Есть немножко.

— Просто я сегодня плохо спал.

— Нет, ты просто непрактичен. А почему ты, собственно, плохо спал?

Нэд рассказал. И испугался. Добродушное лицо Роберта вдруг налилось кровью, волосы взъерошились. Он зарычал, схватил мегафон и рявкнул:

— Слинт ? Что это значит, Слинт? Как вы смели выселить Старка? Ма-ал-чать! Я вас не спрашиваю, что там у него кончилось, я вас спрашиваю, как вы смели выселить Старка! Что? Ма-ал-чать! Вы не смеете! Что? Болтовня, вздор! Ма-ал-чать! Я вас растопчу! Вместе с вашим Пауком! Вы у меня сортиры чистить будете, вы у меня на Стену поедете в двадцать четыре часа, в шестьдесят минут! Что? Так… Так… Что? Так… Правильно. Это другой разговор. И белье самое лучшее… Это уж ваше дело, хоть на улице… Что? Хорошо. Ладно. Ладно. Благодарю вас. Извините за беспокойство… Ну, естественно… Большое спасибо. До свидания.

Он положил мегафон.

— Все в порядке, — сказал он. — Прекрасный все-таки человек. Иди отдыхай. Будешь опять жить в башне Десницы, а он скоро отправится на Стену, иначе он, к сожалению, не может… И не спорь, умоляю тебя, не спорь, это совершенно не наше с тобой дело. Он сам так решил. Иди, иди, это приказ.