В коридоре больнице

Глава 1

Эдвард демонстративно громко вздыхает, и этот звук странно теряется в гуле больничного коридора - будто он нарочно пытается перекрыть и торопливые шаги медсестёр, и приглушённые голоса врачей, и даже ровный, почти гипнотический писк аппаратуры из палат. Я сижу рядом с ним на жёсткой пластиковой скамье, скрестив ноги и вцепившись пальцами в собственные колени, будто так смогу удержать внутри всё то, что сейчас бурлит гдето под рёбрами. Вокруг - вечная спешка: ктото бежит с папкой в руках, ктото тихо спорит у стойки регистратуры, а воздух такой тяжёлый, пропитанный запахом лекарств, спирта и чегото горькометаллического, что напоминает кровь. Этот запах въедается в одежду, в кожу, в мысли, и мне кажется, что я теперь всегда буду его чувствовать - даже когда выйду отсюда, даже когда всё это закончится.

Эдвард снова вздыхает, громче, выразительнее, будто подаёт сигнал: «Ну давай, скажи что-нибудь, не сиди как каменная». Я уже не выдерживаю и, резко повернувшись к нему, спрашиваю:

- В чём дело? Хватит вздыхать, будто мир рухнул.

Он чуть наклоняет голову, смотрит на меня искоса, и в его взгляде мелькает чтото похожее на озорство, смешанное с облегчением - будто он только и ждал, чтобы я первой нарушила эту неловкую тишину.

- Ты так и не сказала мне причину, почему побила невесту моего брата.

Я усмехаюсь, но тут же отвожу взгляд, рассматривая облупившуюся краску на стене напротив. Вспоминать тот момент не хочется, но и врать Эдварду не тянет.

- А тебе оно нужно? Если не будешь знать, на тебя не смогут повесить обвинение в соучастии.

Элрик улыбается и легонько толкает меня локтем в бок. От этого простого, почти мальчишеского жеста напряжение, сковывавшее плечи, чуть отпускает, и я невольно улыбаюсь, обнимая себя за плечи. Кожа покрывается мурашками - не столько от холода, сколько от того, как резко сменились эмоции: от ярости до этой странной, почти уютной тишины.

Заметив мурашки, Эдвард тут же хмурится, стягивает с себя свой дорогой пиджак - тот самый, который я полчаса назад испачкала кровью, оставив на ткани тёмные, неровные пятна, похожие на кляксы из чернил. Он молча накидывает его мне на плечи, и ткань, ещё хранящая его тепло и лёгкий запах парфюма, ложится тяжёлым, но уютным грузом.

Между нами снова повисает тишина, но теперь она уже не давит, не заставляет искать слова, чтобы заполнить пустоту. Она становится почти комфортной, как пауза между двумя аккордами в любимой песне. И когда из палаты доносится писклявый, истеричный голос невесты брата Альфонса, я не вздрагиваю, а лишь чуть приподнимаю бровь и говорю:

- Ты наверняка думаешь, что было ошибкой взять липовую подружку на помолвку своего брата, верно?

Эдвард опирается о холодную, шершавую стену, скрещивает руки на груди и улыбается - спокойно, без напряжения, будто всё происходящее для него не драма, а какойто абсурдный, но забавный спектакль.

- Честно? Нет. Мне давно не было так весело.

Я киваю, крепче запахивая пиджак, и чувствую, как ткань чуть царапает кожу - настолько она жёсткая и новая.

- Я накосячила, так что верну тебе половину денег, ладно? Ну, за пиджак. И вообще… за весь этот цирк.

- Не надо, оставь себе. Это будет как плата за то, что ты врезала этой истеричке.

Я снова киваю, не зная, что ещё сказать. Слова кажутся лишними. Тишина между нами уже не тягостная, не натянутая, как струна, готовая лопнуть, - теперь она похожа на паузу, когда оба знают, что говорить не обязательно, потому что всё и так понятно.

Когда из палаты снова доносится крик девушки, я усмехаюсь и, покосившись на Эдварда, говорю:

- Она назвала тебя лузером. Сказала, что я круглая идиотка, раз уж связалась с тобой. По её словам, в вашей семье состоялся только твой брат, и она не прогадала с выбором.

Эдвард приподнимает бровь, будто взвешивает эти слова, а потом вдруг запрокидывает голову и смеётся - громко, искренне, так, что несколько медсестёр у стойки оборачиваются, а одна даже неодобрительно качает головой. Но ему всё равно. Его смех звучит как глоток свежего воздуха посреди этой удушающей больницы, и я невольно улыбаюсь, понимая, что с этим мужчиной мне было очень хорошо сегодня. Он манит своей уверенностью, и рядом с ним уютно и безопасно - точно как с мягкой игрушкой в детстве, которую можно обнять, уткнуться носом в плюшевую ткань и знать, что ничего плохого не случится.

- Ты чудо, - произносит он и обнимает меня за плечи, притягивая к себе так, что моё плечо упирается в его твёрдую грудь, а щека невольно касается грубой ткани рубашки. - Спасибо, что постояла за мою честь. Это впервые, когда девушка защищает меня перед другой девушкой.

- Обращайся, - отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, будто это пустяк, будто я каждый день бросаюсь на защиту чьихто оскорблённых чувств. Но внутри всё трепещет от странного, тёплого удовлетворения - и от того, что он это ценит, и от того, что мы сейчас здесь, вдвоём, среди всей этой суеты, и нам есть о чём молчать и над чем смеяться.