Утро всё равно наступит

1. ПЕРВЫЙ РАССВЕТ

Ночь над Голгофой выдалась холодной.

Днём здесь кричали. Кричала толпа, кричали осуждённые, перекликались легионеры, и всё это тонуло в сухом звенящем зное. Камни слепили белизной, воздух загустел от пыли, пота и тяжёлого железного запаха крови, а над холмом, лениво чертя круги, ходили чёрные птицы, которые знали, что им не придётся долго ждать.

Теперь всё стихло. Тишина была такой же плотной, как днём жара, и в ней отчётливо слышалось всё, что днём тонуло: шорох осыпающейся земли, потрескивание остывающих камней, далёкий лай собак за городской стеной. Холод поднимался от земли, забирался под одежду и в раны, и казалось, что сама ночь пришла не отдыхом, а приговором.

У подножия холма ещё тлел костёр караула. Красноватый отсвет ложился на дорогу и на щиты, сложенные у придорожных камней. Римляне ушли вниз, туда, где можно было укрыться от ветра и дожидаться смены. На вершине остались три креста, чёрные на фоне звёздного неба, и три тела на них, из которых только одно ещё принадлежало жизни.

Двое распятых больше не издавали ни звука. Третий дышал: редко, трудно, с влажным присвистом, словно каждый вдох приходилось вымаливать у собственной груди и каждый раз платить за него болью, которой хватило бы на троих.

Иешуа Ганоцри поднял голову, когда среди камней послышался звук.

Не шаги. Ни один камень не скрипнул, ни одна песчинка не сдвинулась. Просто в одном месте темнота стала чуть гуще самой ночи, а потом из неё вышел высокий человек.

По крайней мере, издалека его можно было принять за человека.

Он был закутан в длинное одеяние цвета выжженного песка, но ткань лежала на нём странно, без тех складок, которые оставляет живое тело, словно под ней не было ничего или было что-то совсем иное. Лицо тонуло в тени капюшона. Лишь изредка из глубины проступал слабый зелёный свет, похожий на отблеск лампады в окне пустого дома, где хозяева давно умерли, а лампаду так и не потушили.

Незнакомец остановился перед крестом и несколько мгновений молчал, разглядывая распятого с тем вниманием, с каким мастер разглядывает вещь, прежде чем решить, что с ней делать. Потом произнёс на чистом, чуть старомодном арамейском:

— Иешуа из Назарета.

Распятый едва заметно улыбнулся разбитыми, запёкшимися губами.

— Ты говоришь моё имя так, будто прочёл его на камне, который высекут спустя много веков.

Незнакомец замер.

— Любопытное наблюдение.

— Ты не римлянин.

— Нет.

— И не из Иудеи.

— Нет.

— Ты очень далеко от дома.

Пауза вышла короче вздоха, но Иешуа её заметил.

— Моего дома больше нет, — сказал незнакомец.

Иешуа прикрыл глаза.

— Значит, ты пришёл издалека.

— Дальше, чем ты способен вообразить.

— Люди часто так думают, — сказал Иешуа мягко, без насмешки. — Каждому кажется, что его дорога была самой длинной.

Незнакомец поднял руку. В ней появился небольшой прибор, слишком гладкий и слишком точный для человеческого ремесла. По его поверхности побежали зелёные знаки, один за другим, как рябь по тёмной воде.

— Сердечный ритм угасает, — произнёс он ровным голосом. — Кровопотеря значительна. Дыхательная недостаточность. Обезвоживание. Травматический шок.

Иешуа посмотрел на него снизу вверх, насколько позволяли гвозди и усталость.

— Ты пришёл сказать мне, что я умираю?

— Нет. Полагаю, ты уже и сам это понял.

На этот раз Иешуа рассмеялся. Смех тут же сломался и перешёл в кашель, долгий, мучительный, от которого дрогнуло всё тело на кресте и посыпалась мелкая каменная крошка из-под вбитых гвоздей. Незнакомец непроизвольно шагнул вперёд, почти незаметно, и тут же остановился, словно наткнулся на невидимую черту.

Когда приступ прошёл, Иешуа заговорил снова. Голос его стал совсем тихим, а слова ложились в паузы между вдохами.

— Ты мог бы помочь.

Это не было вопросом.

Зелёный свет под капюшоном на миг погас.

— Да.

— Но не станешь.

— Нет.

— Почему?

Незнакомец смотрел на него долго.

— Потому что я знаю, что произойдёт, если ты умрёшь.

— А если буду жить?

— Этого не знает никто.

— Выходит, ты выбрал знакомую тьму вместо неведомого света.

Незнакомец слегка наклонил голову.

— Через три столетия твоё имя высекут на знамёнах империи, которая тебя казнила, — сказал он. — Через тысячу лет люди начнут убивать друг друга с ним на устах. Через две тысячи...

Он оборвал себя.

— Продолжай, — попросил Иешуа.

— Через две тысячи лет оно всё ещё будет известно.

— И это тебя удивляет?

— Чрезвычайно. Мне не встречалось имени, которое пережило бы столько времени.

Иешуа поднял взгляд. Над холмом раскинулось чистое небо, и звёзды горели в нём так густо и ярко, как уже никогда не будут гореть над городами поздней Земли: не точками, а целыми россыпями, тяжёлыми, как зерно на току.

— А через три тысячи?

Незнакомец не ответил.

— Через десять?

Молчание затянулось. Где-то внизу треснул уголь в костре.

— Я не знаю, — наконец сказал он.

— Вот как.

— Я видел цивилизации, жившие миллионы лет.

В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на усталость, но не человеческую, а более глубокую, ту, что копится слоями, как ил на дне давно пересохшей реки.

— Видел народы, которые считали себя последними владыками Вселенной. Видел их столицы, флоты, дворцы и библиотеки. Слышал языки, на которых говорили между звёздами. Видел искусство, для создания которого требовались столетия.

Он поднял голову к небу.

— Теперь никто не помнит их имён.

Иешуа слушал не перебивая.

— Некоторые исчезли настолько полно, что от них не осталось даже руин. Ни одной надписи. Ни одного изображения. Ни одной вещи, которую кто-нибудь когда-нибудь держал в руках. Они словно бы никогда не существовали.

— Но в твоих чертогах они всё ещё дышат.

Незнакомец слегка сместился, и зелёный огонёк под капюшоном вспыхнул ярче.

— Память, — сказал он, — единственный твёрдый капитал во Вселенной.

— Значит, они исчезли не совсем.

— Именно.

Ветер шевельнул край его одежды, и на мгновение Иешуа увидел под тканью металлическую кисть, сухую, длиннопалую, безупречно сделанную. Он не испугался.

— Как тебя зовут?

— Это не имеет значения.

— Если ты пришёл поговорить с умирающим, мог бы хотя бы назвать имя. Это всё, что я у тебя прошу.

Пауза.

— Тразин.

— Только Тразин?

— Тразин Неисчислимый.

Иешуа тихо повторил:

— Неисчислимый.

И улыбнулся снова, мягко и без насмешки.

— Очень одинокое имя.

На этот раз Тразин ответил не сразу.

— Ты делаешь слишком много выводов.

— Возможно.

— И неверных.

— Возможно.

Иешуа закрыл глаза. Несколько минут слышался только ветер, шаркающий по камням, да чей-то далёкий смех у костра. Тразин стоял неподвижно. Для существа, способного не двигаться годами, ожидание никогда ничего не значило. Но почему-то именно эти минуты казались ему длинными, и он поймал себя на том, что прислушивается к чужому дыханию, как прислушиваются к часам, которые вот-вот остановятся.

Наконец Иешуа спросил:

— Зачем ты пришёл?

Тразин посмотрел на терновый венец. Кровь на шипах уже потемнела и казалась в звёздном свете почти чёрной, а сами ветви, спутанные и грубые, впились в лоб так глубоко, что казались его продолжением.

— За этим.

Иешуа проследил его взгляд.

— За венцом?

— Да.

— Он тебе нравится?

— Нет.

— Тогда зачем он тебе?

— Потому что завтра его выбросят.

Иешуа промолчал.

— Возможно, сожгут, — продолжал Тразин. — Возможно, кто-нибудь из солдат заберёт его на память, как забирают сломанный клинок или обломок вражеского щита. Через несколько лет дерево сгниёт. Через несколько десятилетий умрут все, кто видел этот день. Через несколько веков никто уже не сможет достоверно сказать, как выглядел этот предмет.

Он подошёл ближе, и тень его легла на землю у подножия креста.

— А через тысячи лет миллиарды людей будут воображать его, не имея ни малейшего представления о том, каким он был на самом деле.

— И ты хочешь сохранить настоящий.

— Да.

— Для кого?

Этот вопрос заставил Тразина остановиться.

— Для истории.

— История не приходит смотреть на вещи.

— Для тех, кто придёт после.

— Ты покажешь им?

Тразин промолчал.

Иешуа открыл глаза.

— Или будешь смотреть один?

На далёкой дороге снова рассмеялся солдат. Смех был беззаботным и живым, и рядом с ним тишина на вершине казалась ещё глубже.

Тразин поднял лицо к распятому.

— Возможно, очень долго никто его не увидит.

— Тогда зачем?

В голосе Иешуа не было насмешки. Только любопытство и усталая, терпеливая доброжелательность человека, который задаёт вопрос не затем, чтобы уличить, а затем, чтобы услышать.

И Тразин вдруг понял, что привычный ответ, о каталогизации, о сохранении культурного наследия, о сравнительном изучении примитивных человеческих культов, прозвучал бы здесь ложью. Не потому, что был неверен. Потому, что был слишком мал для этой ночи.

— Потому что он существовал.

Иешуа смотрел на него.

— Этого достаточно?

— Должно быть достаточно.

— Почему?

Тразин повернулся к горизонту. Там не было и намёка на рассвет: только чёрная зубчатая линия холмов и над ней бесстрастные звёзды.

— Потому что иначе всё исчезает.

Он говорил теперь медленно, подбирая слова, как человек, который произносит вслух то, что много веков носил молча.

— Сначала умирает человек. Потом умирают те, кто его помнил. Потом меняются слова, которыми о нём рассказывали, и история становится легендой. Легенда становится символом. А символом пользуются те, кто уже ничего не знает о человеке.

Его взгляд снова упал на венец.

— И однажды от настоящего не остаётся ничего.

Иешуа долго молчал.

— Ты боишься забвения.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Я существую слишком давно, чтобы бояться смерти.

— Я говорил не о смерти.

Тразин замер.

Иешуа продолжил тихо, без нажима, точно размышляя вслух:

— Ты боишься, что однажды останешься единственным, кто помнит.

Что-то древнее, погребённое глубже программ, протоколов и металлического тела, шевельнулось в Тразине. Оно было так далеко, что он не смог дать ему имени.

Перед его внутренним взором на мгновение возник мир под чужим небом. Не Соле́мнас. Более древний. Тёплый. Почти забытый. Солнце вставало над башнями города некронтир, и воздух над крышами дрожал от света, золотого и неторопливого, какого не бывает у умирающих звёзд.

Он уже не помнил запаха того воздуха. Не помнил тепла на коже. Не помнил голоса матери и собственного лица. Но свет помнил. Первый свет над башнями.

Однажды он сохранил нечто подобное: запись первого рассвета давно погибшего мира, заключённую в кристалл. За неё он отдал целое войско. Все считали сделку безумной. Войско можно восстановить. Первый рассвет восстановить нельзя.

— Возможно, — сказал Тразин.

Иешуа кивнул, словно услышал вполне достаточный ответ.

— Тогда возьми венец.

Тразин посмотрел на него.

— Ты разрешаешь?

— Ты всё равно взял бы.

— Скорее всего.

— Но всё-таки спросил.

Тразин не нашёл, что на это ответить.

— Только не сейчас, — добавил Иешуа.

— Почему?

— Он мне ещё нужен.

Тразин взглянул на тонкую тёмную нить крови, сползавшую по виску.

— Это орудие пытки.

— Сейчас — да.

— А потом?

Иешуа чуть улыбнулся.

— Ты же пришёл из будущего. Тебе виднее.

Тразин неожиданно издал короткий металлический звук, похожий на скрежет. Много веков спустя кто-нибудь из его слуг принял бы этот звук за смех.

Внизу послышались голоса. Караул возвращался.

Тразин активировал маскировочное поле, и на несколько мгновений его фигура стала полупрозрачной, а затем начала растворяться в темноте, как чернила в воде.

— Тразин.

Он остановился.

— Да?

— Ты сказал, что всё исчезает.

— Да.

— Нет.

Иешуа говорил с закрытыми глазами, и слова его падали по одному, с долгими паузами для дыхания.

— Не смерти я боюсь. Всё меняется. Не всё исчезает.

— Для историка разница сомнительна.

— А для человека она огромна.

Тразин хотел возразить, но Иешуа уже не смотрел на него. Губы его едва заметно двигались.

— Если сохранить всё таким, как оно есть, у него никогда не появится возможности стать чем-то ещё.

— Если я не сохраню, оно может исчезнуть.

— Может.

— А тебя это не пугает? — спросил Тразин. Он и сам не знал, о чём спрашивает: о вещах, о людях или о том, кто висел перед ним на кресте. — Что может исчезнуть всё. Включая тебя.

Теперь паузу выдерживал Иешуа. Она тянулась долго, и в ней было слышно, как внизу переговариваются солдаты, звякая оружием.

— Пугает.

Эта простота потрясла Тразина сильнее любого пророчества. Не догмат, не откровение, не уверенность святого, а чистое, ничем не защищённое человеческое признание перед лицом бездны. Тразин запомнил это слово навсегда, прежде чем понял, что запомнил.

Пугает.

А потом Иешуа добавил:

— Но утро всё равно наступит.

* * *

Тразин вернулся после рассвета.

На холме уже никого не было. Тела сняли. Кровь на камнях высохла и стала бурой коркой, по которой деловито ползли муравьи. Один из крестов стоял пустым, и тень его лежала на земле длинной косой чертой, как стрелка на солнечных часах, отсчитывающих время для кого-то другого.

У подножия камня валялся терновый венец.

Самая обычная ветка, грубая и высохшая. На одном из шипов темнело пятно крови человека, о котором в тот день знала лишь горстка людей на окраине маленькой империи молодой и ничем не примечательной расы.

Тразин поднял венец с такой осторожностью, с какой не брал в руки ни реликвий древнейших династий, ни стазисных сфер с пленёнными варп-демонами, ни оружия, перед которым склонялись цари, ни устройств, способных уничтожать миры. Он просканировал древесину. Определил возраст, вид растения, следы крови, повреждения. Затем открыл пространственный карман.

Но, уже готовясь опустить в него венец, остановился.

На востоке поднималось солнце. Первый луч прошёл над холмами, скользнул по пыльной земле, зажёг каждую песчинку и коснулся сухого дерева. Шипы на миг вспыхнули тёплым золотом, словно ветка вспомнила, что когда-то была живой.

Тразин замер.

Можно было зафиксировать спектр света. Температуру воздуха. Положение светила. Состояние атмосферы. Можно было сохранить этот рассвет с такой точностью, какая недоступна ни одной человеческой памяти.

Он поднял устройство.

А потом медленно опустил его.

Не каждое мгновение обретает бессмертие через консервацию. Не всё становится ценнее оттого, что его сохранили. Эта мысль показалась ему чрезвычайно неудобной, и потому он решил обдумать её позже. Лет через несколько тысяч.

Он поместил венец в стазис.

Много эпох спустя в глубине Соле́мнаса появился небольшой зал. Без армий, без титанов, без оружия. Стены его были тёмными и гладкими, без украшений, а свет падал только на центр, где под прозрачным полем лежал высохший круг переплетённых ветвей. На табличке не было длинного описания. Только место, дата, имя и одна строка, смысл которой не понимал никто из смотрителей галереи:

«Утро всё равно наступит».

Тразин никогда не объяснял её. Иногда, крайне редко, он приходил в этот зал один и подолгу стоял перед одной из самых незначительных вещей в своей коллекции: дешёвой веткой с давно засохшей человеческой кровью.

Империи возникали и рушились. Звёзды вспыхивали и гасли. Галактика медленно погружалась в войну. И всякий раз, глядя на венец, Тразин вспоминал человека, чья жизнь была ничтожно коротка и который почему-то совершенно не боялся того, что невозможно сохранить.

Нет.

Это было неправильно.

Он боялся. Просто считал, что это не повод останавливать рассвет.

2. ПОСЛЕДНИЙ КАТОЛИК

Ночи больше не было.

Над Террой висело нечто, лишь отдалённо напоминавшее небо. Оно то чернело, усеянное чужими созвездиями, то наливалось багровым светом далёких пожаров, то вдруг раскрывало невозможную глубину, в которой вместо звёзд ворочались огромные тени. Время тоже почти перестало существовать. Часы могли тянуться сутками. День мог закончиться раньше, чем упадёт следующая капля крови.

Олл Перссон давно перестал пытаться считать. Он помнил, что пережил слишком много войн, чтобы удивляться очередной, и слишком много друзей, чтобы всё ещё надеяться кого-нибудь встретить. Усталость, которая копилась в нём веками, не была усталостью тела: тело держалось, упрямое и жилистое, как старый корень. Устала та часть, что отвечает за надежду, и теперь она работала вполсилы, по привычке, как часовой, не знающий, что смена не придёт.

Он сидел, привалившись спиной к стене помещения Императорского Дворца, назначение которого уже невозможно было определить. Воздух пах озоном, горелой изоляцией и сладковатой гнилью, и от этого запаха давно отвыкли даже лёгкие. Половина потолка исчезла, и сквозь пробоину смотрело мёртвое небо. На полу лежали осколки мрамора, горстки гильз и человеческая кисть в обрывке рукава. Когда-то здесь, вероятно, работали чиновники: стояли столы, шуршали бумаги, и кто-нибудь жаловался на плохую вентиляцию и вечно застревающие двери.

На уцелевшем куске стены ещё держалось несколько строк из Имперской Истины, выведенных строгим золотым шрифтом. Олл прочёл их, как читал каждый день, и устало усмехнулся.

«Человечество освободилось от суеверий».

А теперь демоны штурмовали дворец.

Он сунул руку в карман куртки и достал чётки. Несколько бусин было разбито, и нить держалась на честном слове, но пальцы всё ещё находили дорогу: они помнили её лучше, чем он сам. Олл провёл большим пальцем по следующей бусине.

— Ave Maria...

— Любопытно.

Голос был негромким и очень ровным, и звучал он так, будто доносился не из дверного проёма, а из самой тишины, которая вдруг установилась в зале: грохот боя за стенами не затих, но словно отодвинулся и стал далёким, как шум прибоя за закрытым окном.

Олл не вздрогнул. В его возрасте человек либо перестаёт пугаться внезапных голосов, либо не доживает до такого возраста.

Он поднял голову.

В дверном проёме стояло нечто высокое. Очень высокое. Сначала Олл решил, что это очередной кошмар Варпа, из тех, что научились принимать любые обличья, но потом разглядел слишком правильные пропорции металлического тела, длинный посох и холодный зелёный свет в глазницах. У кошмаров не бывает такой осанки. Так держится только тот, кто привык, что перед ним расступаются.

— Если ты пришёл меня убить, — сказал Олл, не меняя позы, — встань в очередь. За дверью желающих хватает.

Существо слегка склонило голову.

— Олланиус Перссон.

— Смотря кто спрашивает.

— Тразин Неисчислимый.

Олл некоторое время разглядывал его.

— Не слыхал.

Тразин застыл. Для постороннего наблюдателя эта пауза осталась бы незаметной. Олл, однако, улыбнулся.

— Что, обидно?

— Нет.

— Ну да, конечно.

Тразин шагнул в зал. Обломки под его ногами не хрустнули. Дверь за его спиной исчезла: не рухнула, не закрылась, а просто перестала существовать, будто её никогда и не было, и вместе с ней стих грохот коридора. Олл положил ладонь на лазган.

— Некрон?

— Это слово появилось значительно позже моего рождения.

— Значит, угадал.

— Приблизительно.

Взгляд Тразина опустился на чётки в руке Олла.

— Ты продолжаешь это делать.

— Что именно?

— Молиться.

— Бывает.

— Несмотря на всё происходящее.

Олл пожал плечами.

— Как раз из-за всего происходящего.

Тразин медленно двинулся вперёд, огибая обломки так, словно они были ему интересны, словно каждый из них мог оказаться экспонатом.

— Я искал тебя.

— Опять же, очередь длинная.

— Ты католик.

Улыбка Олла погасла впервые за весь разговор.

— Кто тебе сказал?

— Никто.

— Тогда откуда знаешь?

— Я умею находить редкие вещи.

Олл посмотрел на него внимательнее.

— Я тебе не вещь.

— Именно поэтому разговор представляет интерес.

Тразин опустил посох. Перед ним развернулось небольшое силовое поле, воздух дрогнул, и из зелёного света возник прозрачный цилиндр. Внутри лежало что-то маленькое и тёмное.

Олл не сразу понял, что видит. Переплетённые сухие ветви. Длинные шипы. Несколько бурых пятен на древесине.

Он встал. Медленно. Очень медленно.

— Что это?

Тразин не ответил.

Олл сделал шаг. Потом ещё один. Он смотрел на венец, и десятки тысяч лет истории отступали, как вода при отливе. Исчез Дворец. Исчезло чудовищное небо. Исчезла война. Остались только высохшие ветви под стеклом из света, такие хрупкие, что дунь, и рассыплются.

— Нет, — прошептал Олл.

Тразин молчал.

— Нет.

Олл подошёл почти вплотную. Рука его поднялась и остановилась в нескольких сантиметрах от поля.

— Откуда это у тебя?

— Из Иудеи.

Тразин назвал координаты. Затем дату: не по имперскому календарю, а по древнему, почти забытому счёту времени.

Олл закрыл глаза.

— Голгофа.

— Так называли это место.

Олл открыл глаза.

— Это подделка.

— Нет.

— Ты не можешь этого знать.

— Я поднял его с земли.

Олл повернулся к нему. Впервые за весь разговор в его лице появился страх. Не перед некроном, а перед смыслом услышанного.

— Ты...

Он не закончил. Тразин ответил за него:

— Я был там.

Долго слышался только далёкий грохот артиллерии.

— Ты видел его? — спросил Олл. Голос у него сел.

— Да.

— Живым?

— Некоторое время.

— Ты говорил с ним?

Тразин не ответил. Вместо этого он поднял левую руку, и на раскрытой металлической ладони возник крошечный тёмный кристалл. Не драгоценность, не оружие. Просто носитель данных.

— Я сохранил часть разговора.

Олл перестал дышать.

— Что?

— Акустическая запись. Семнадцать минут сорок две секунды. Атмосферные шумы очищены лишь частично. Полная реконструкция показалась мне недопустимой.

— Почему?

— Она перестала бы быть записью.

Тразин провёл пальцем над кристаллом.

— Я могу воспроизвести фрагмент.

Олл ничего не сказал. Он только кивнул, коротко и жёстко, как кивают перед тем, как шагнуть в огонь.

Тразин активировал устройство, и разрушенный зал Императорского Дворца наполнился ветром.

Пыль на полу дрогнула и потянулась к стенам. Багровые отсветы пожаров погасли, будто кто-то задёрнул занавес, и на мгновение Оллу показалось, что обломки вокруг превратились в камни, голые, белые, выжженные чужим солнцем.

Не ветром Терры. Другим. Сухим и холодным, пахнущим песком и остывающим камнем. Где-то далеко звякнул металл. Кто-то произнёс несколько слов на латыни. Засмеялся солдат. Затем раздался тяжёлый деревянный скрип, и следом дыхание: слабое, неровное, живое.

Олл медленно опустился на обломок колонны.

Тразин стоял неподвижно. Из кристалла зазвучал голос. Очень тихий, мужской. Не величественный, не громовой. Не тот голос, которым должны говорить боги на фресках и в древних мистериях. Усталый голос человека, которому больно дышать.

— לא מן מותא דחל אנא. כל מדם משתני, ולא כל מדם אבד.

Олл закрыл глаза. Он понимал язык. Не потому, что был католиком. Просто он был достаточно стар.

Слишком стар.

— «Не смерти я боюсь. Всё меняется. Не всё исчезает».

Послышался ещё один вдох. Долгий.

Потом прозвучал другой голос, тоже знакомый: голос Тразина. Только тот Тразин стоял тридцать тысяч лет назад под чужими звёздами.

— Для историка разница сомнительна.

Небольшая пауза. Иешуа что-то ответил, тихо, почти шёпотом, так, что слов было не разобрать.

Тразин остановил запись.

Зал снова наполнился гулом далёкой войны. Олл не открывал глаз.

— Почему остановил?

— Этого достаточно.

— Что он сказал потом?

— Это не относится к вопросу, который я хотел тебе задать.

Олл открыл глаза.

— Ты сохранил его голос.

— Да.

— Тридцать тысяч лет.

— Да.

— И всё это время слушал?

Тразин посмотрел на кристалл.

— Иногда.

— Как часто?

— Это не имеет значения.

— Значит, часто.

Тразин убрал кристалл.

— Ты склонен делать необоснованные выводы.

— А ты, приятель, отвратительно врёшь.

Некрон промолчал.

Олл снова посмотрел на венец. Теперь он выглядел иначе. Не потому, что изменился: потому что рядом с ним остался голос. Человек, чья кровь засохла на этих шипах, перестал быть абстракцией. Олл только что услышал, как он дышит. Как делает паузу между словами. Как говорит на языке, который почти исчез за десятки тысяч лет до рождения Империума.

Олл провёл ладонью по лицу, по щетине, по глубоким морщинам, в которых застыла пыль десятка войн. Рука пахла порохом, железом и потом, и этот запах показался ему вдруг неуместным в присутствии голоса, дошедшего из такой дали.

— Какой у него был голос? — тихо спросил он.

Тразин повернул голову.

— Ты только что слышал.

— Нет.

Олл посмотрел ему в лицо.

— Я спрашиваю тебя.

Тразин понял. Некоторое время он молчал.

— Тише, чем можно ожидать.

— От кого?

— От человека, чьё имя переживёт цивилизации.

Олл улыбнулся.

— Хорошо.

— Почему?

— Я боялся, что ты скажешь что-нибудь величественное.

Тразин смотрел на него.

— Ему было больно.

— Да.

— Он боялся?

Перед Тразином снова возникла та ночь. Холодный ветер. Три креста. Пыль. Человек, который умирал так стремительно, что для существа вроде Тразина его последние часы почти не имели длительности.

«Пугает».

— Да, — ответил он.

Олл кивнул. В его глазах заблестели слёзы, и он не стал их прятать.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что сохранил не только венец.

Тразин ничего не сказал.

— Люди вечно врут, когда рассказывают о святых, — продолжил Олл. — Делают их бесстрашными. Нечеловеческими. Как будто вера слабеет оттого, что человек боялся.

Он посмотрел туда, где только что звучал голос.

— А он боялся.

— Да.

— И всё равно остался.

— Да.

Олл снова взглянул на венец.

— Зачем ты принёс его мне?

— Мне требуется объяснение.

— Объяснение?

— Я сохранил предмет. Сохранил место, где он был найден. Образцы грунта. Состав крови, древесины, пыльцы. Атмосферные параметры. Положение небесных тел. Запись голоса.

— Конечно, сохранил.

— Я даже сохранил карту акустических отражений холма.

— Это ещё зачем?

— Точность.

Олл тихо рассмеялся.

— И чего же тебе не хватает?

Тразин посмотрел на венец.

— Значения.

Смех Олла оборвался.

— За тридцать тысяч лет, — продолжил Тразин, — я наблюдал сотни интерпретаций.

Перед ними начали возникать образы, один за другим, медленно, как страницы старой книги. Кресты. Храмы. Армии. Иконы. Рукописные тома. Пылающие города. Священники, мученики, короли. Крестовые походы. Миссионеры среди звёзд. Последние маленькие часовни на мирах, названия которых уже забыты.

Затем образы начали гаснуть. Один за другим.

— Я видел, как ваша религия распространялась, дробилась, менялась, сливалась с другими верованиями, запрещалась, возрождалась и снова исчезала.

Картины меркли.

— Я собирал тексты. Одежды. Реликвии. Литургические предметы.

Он сделал небольшую паузу.

— Даже тела нескольких ваших святых.

Олл бросил на него взгляд.

— Не хочу знать.

— Разумно.

Последний образ погас.

— Но значение этого предмета продолжало меняться. Я сохранил вещь. Сохранил даже голос человека, который её носил. Однако мне не удалось сохранить то, что люди в ней видели.

Тразин повернулся к Оллу.

— Теперь вас почти не осталось.

Олл посмотрел на разбитые чётки.

— Почти?

— Из известных мне носителей непрерывной традиции...

Тразин выдержал паузу.

— Ты последний.

Олл несколько секунд не говорил ничего. Потом хрипло выдохнул:

— Вот дерьмо.

Тразин склонил голову.

— Не тот ответ, которого я ожидал от последнего представителя древней религии.

— А какого ждал?

— Чего-нибудь торжественного.

— Значит, плохо изучал католиков.

Олл снова посмотрел на венец.

— И ты пришёл спросить, что он означает?

— Да.

— Через тридцать тысяч лет?

— Для меня это не такой уж значительный срок.

— А для нас, знаешь ли, значительный.

— Я заметил.

Олл поднялся. Колени отозвались хрустом, спина тоже напомнила о каждом из прожитых веков, но он не обратил на это внимания. Он подошёл к стазисному полю и остановился так близко, что зелёный свет лёг на его лицо и сделал его похожим на лицо утопленника.

— Ты думаешь, это символ страдания.

— В значительной части сохранившихся источников...

— Забудь источники.

Тразин замолчал. Олл кивнул на венец.

— Посмотри на него.

— Я смотрю на него тридцать тысяч лет.

— Нет.

Олл покачал головой.

— Ты его измеряешь тридцать тысяч лет. Это разные вещи.

Тразин хотел возразить. И не стал.

— Это корона.

— Формально...

— Корона.

Тразин посмотрел.

— Надетая в насмешку.

— Да.

— «Царь Иудейский».

— Да.

Олл провёл пальцем вдоль прозрачной поверхности поля.

— Все хотели знать, царь ли он. Римляне. Священники. Толпа. Его друзья и его враги. Потом его последователи снова и снова возвращались к тому же вопросу. Кто он? Царь? Бог? Спаситель? Судья? И каждый раз мы пытались дать ему нормальную корону. Золотую. С самоцветами. Такую, какую понимаем сами.

Он покачал головой.

— А у него была вот эта.

Тразин посмотрел на переплетённые ветви.

— И что это меняет?

— Всё.

Олл повернулся к нему.

— Смысл не в том, что он страдал. Люди страдают постоянно. Особенно сейчас. Смысл в том, что у него был выбор, как доказать свою силу. По нашей вере, силу абсолютную. Он мог сойти с креста. Мог заставить их преклониться. Мог стать царём таким, каким люди всегда хотели видеть царей: неуязвимым, страшным, всесильным. Тем, перед кем падают ниц, потому что иначе их сотрут в порошок.

Тразин слушал.

— Но его корона так и осталась терновой.

Олл показал на венец.

— Понимаешь?

— Не полностью.

— Он не стал доказывать, что он бог, перестав быть человеком.

За стенами что-то взорвалось. Пол дрогнул, с остатков потолка посыпалась пыль, и зелёный свет в стазисном поле на миг зарябил.

— Бывают короны, — сказал Олл, — которые нельзя надевать.

Тразин неподвижно смотрел на него.

— Даже если с их помощью можно спасти мир?

Олл задумался.

— Особенно тогда.

* * *

Где-то очень далеко от них, в глубине Дворца, где реальность истончалась до прозрачности, Император человечества пил силу Варпа. Он рос. Расширялся. Золотое сияние поднималось от него волнами, и каждая волна стирала что-то человеческое: усталость, сомнение, память о запахе дождя. Он становился чем-то, для чего у людей ещё не было названия, и свет его слепил даже тех, кто давно разучился видеть.

И четыре существа в темноте смеялись.

* * *

— Интересно, — произнёс Тразин.

— Что?

— Он сказал нечто похожее.

Олл перестал дышать.

— Кто?

— Иешуа.

Некоторое время Олл не мог произнести ни слова.

— Что именно?

Тразин вспомнил: «Если сохранить всё таким, как оно есть, у него никогда не появится возможности стать чем-то ещё». Вспомнил он и другое, но второго не произнёс.

— Он сказал, что изменение и исчезновение — не одно и то же.

Олл закрыл глаза.

— Я слышал.

— Не полностью.

— Похоже на него.

— Ты никогда его не встречал.

— Нет.

— Тогда почему говоришь так уверенно?

Олл коснулся чёток.

— В этом весь смысл веры, приятель.

Тразин издал тихий металлический звук.

— Ты назвал меня «приятель».

— Не привыкай.

Они стояли перед венцом. Снаружи умирала Терра.

— Что ты с ним будешь делать? — спросил Олл.

— Верну в экспозицию.

— Ты её кому-нибудь показываешь?

— Иногда.

— И что там написано в каталоге?

Тразин на секунду задержался.

— «Предполагаемый терновый венец Иешуа из Назарета. Провинция Иудея. Начало первого тысячелетия. Древесина...»

— Ужас.

— С точки зрения каталогизации это вполне...

— Ужас.

— Что предлагаешь написать ты?

Олл долго смотрел на венец. Потом сказал:

— «Корона, которую не нужно было носить».

Тразин молчал.

— Это исторически неточно.

— Поэтому ты и пришёл ко мне.

Рядом, уже совсем близко, ударил ещё один взрыв. Тразин поднял голову.

— Мне следует уходить.

— Ещё бы.

Поле начало сжиматься.

— Подожди.

Тразин остановился. Олл не отрывал взгляда от венца.

— Можно?

— Что?

— Прикоснуться.

Тразин не двигался. Перед его внутренним взором мгновенно развернулись сотни рисков: биологическое загрязнение, повреждение структуры, отслоение тканей, нарушение условий хранения. И ещё одно соображение, гораздо менее рациональное. Предмет находился в стазисе почти тридцать тысяч лет. Тразин не позволял прикасаться к нему никому.

Никому.

Он отключил поле.

В зале стало так тихо, что Олл услышал собственное сердце. Он протянул руку. Пальцы его дрожали, грубые пальцы старого солдата, привыкшие к затвору и чёткам. Он коснулся одной из сухих ветвей, совсем легко, словно боялся кого-то разбудить. Потом опустился на колени, прямо на битый мрамор, среди гильз и пыли, и склонил седую голову так, как не склонял её уже очень давно: не перед властью, а перед памятью. Губы его беззвучно шевелились. Чётки, оборванные, с выбитыми бусинами, свесились из сжатого кулака и тихо покачивались, и зелёный свет скользил по ним, как по чему-то драгоценному.

Тразин не слышал его молитвы. Он мог бы усилить звук. Не стал.

Через некоторое время Олл поднялся.

— Спасибо.

— Ты второй человек, которому я позволил прикоснуться к нему.

Олл посмотрел на него.

— Кто был первым?

— Тот, на ком он находился.

Олл закрыл глаза и несколько секунд просто стоял. Когда он открыл их снова, слёз в них уже не было.

— Береги его.

— Именно этим я и занимаюсь.

— Нет.

Олл покачал головой.

— Сейчас ты опять измеряешь.

Тразин хотел спросить, что он имеет в виду, но Олл уже улыбался.

— Когда-нибудь поймёшь.

Стазисное поле сомкнулось. Венец исчез.

— Олланиус Перссон.

— Да?

— Ты понимаешь, что, вероятнее всего, умрёшь сегодня?

Олл поднял глаза к пробоине в потолке, где багровое небо сменялось чёрным и снова багровым, словно кто-то там, наверху, никак не мог выбрать цвет.

— Я знал это много раз.

— Это не ответ.

— Тогда да.

Он помолчал.

— Боюсь.

Тразин вспомнил другой холм. Другую ночь. Тот слабый голос.

— Пугает, — сказал он.

Олл резко повернул к нему голову. Тразин ничего не объяснил. Олл медленно кивнул.

— Да.

— Но ты всё равно пойдёшь?

— Да.

— Почему?

Олл пожал плечами.

— Утро всё равно наступит.

Тразин застыл. Не образно, не задумчиво: просто перестал двигаться. Даже зелёный свет в глазницах на мгновение замер.

В его памяти встал человек на кресте. Последние минуты перед рассветом. Голос, которого не было в только что воспроизведённом фрагменте. Слова, которые Тразин никому не показывал, никому не цитировал и никогда не вносил в каталог.

«Но утро всё равно наступит».

— Я не говорил тебе этих слов.

Олл уже повернулся к выходу. Он остановился.

— Каких слов?

Теперь молчал Тразин.

Олл посмотрел на него через плечо. В его лице не было ни понимания, ни узнавания, ни попытки разыграть шутку. Он действительно не знал.

— Никаких, — наконец сказал Тразин.

Олл вскинул лазган на плечо.

— Видать, кое-что всё-таки можно сохранить и без музея.

И ушёл.

* * *

Позже Олл встретил Императора.

Уже не совсем человека. Существо на пороге чего-то гораздо худшего, чем смерть. Оно вобрало в себя силу, способную противостоять Хорусу. Силу, способную победить. Силу, способную спасти человечество и уничтожить его совсем другим способом.

Свет был невыносим. Он давил на веки, на кожу, на самую мысль, и в нём слышалось пение, от которого хотелось пасть ничком. Олл смотрел на сияние перед собой, не опуская глаз. На того, кого когда-то знал. На старого товарища. На будущего бога.

И вдруг увидел не свет.

Терновые ветви.

Он услышал чужой голос, пришедший из глубины тридцати тысяч лет: «Не смерти я боюсь. Всё меняется. Не всё исчезает». А затем вспомнил собственные слова: «Бывают короны, которые нельзя надевать». Вспомнил высохшую кровь. Вспомнил металлическое чудовище, пронёсшее эту маленькую вещь сквозь тридцать тысяч лет только потому, что однажды решило: она не должна исчезнуть. Вспомнил человека на кресте, которого никогда не видел. Человека, который мог, если вера Олла была верна, перестать быть человеком.

И не сделал этого.

Олл шагнул вперёд и заговорил. Голос его, хриплый и негромкий, звучал в этом золотом громе, как голос человека, окликающего друга через бурную реку.

Он говорил не с богом. Он говорил со старым другом. Говорил о страхе. О власти. О выборе. О том, что возможность победить ещё не даёт права становиться тем, чем необходимо стать ради этой победы.

И постепенно свет начал гаснуть. Сила уходила. Корона оставалась ненадетой.

Четыре существа в темноте перестали смеяться.

* * *

Ещё позже Олл стоял перед Хорусом.

Бояться теперь было почти нечего. Император лежал на полу, разбитый. Вокруг тянуло гарью и тяжёлым сладким запахом смерти, а над головой раскалывалось небо. Олл увидел всё сразу: карты, гвардейца, фонарь. И понял, до чего это нелепо. После десятков тысяч лет жизни всё свелось к очень простой вещи. Один старый солдат. Один лазган. Один человек на земле. И чудовище, которому оставалось сделать ещё один шаг.

Олл поднял оружие. Ствол был тёплым, ладонь знала каждую царапину на цевье, и странное спокойствие, которого он не испытывал уже много веков, опустилось на плечи, как старый плащ.

Перед глазами на мгновение возник венец. Не золотой. Терновый.

Он подумал, что Тразин всё-таки ошибался. Иногда вещи действительно нужно сохранять. Но порой смысл вещи сберегается лишь тогда, когда кто-то повторяет заключённый в ней выбор.

Хорус приблизился.

Олл Перссон встал между ним и Императором и сделал то, что смертные делали задолго до Империума и будут делать после него. Он встал там, где стоять было бессмысленно. Потому что отойти было хуже.

Лазган выстрелил.

* * *

Через десять тысяч лет Тразин Неисчислимый стоял перед небольшим экспонатом на Соле́мнасе.

Вокруг тянулись километры галерей, тёмных и бесшумных, как склепы забытых царей. Под высокими сводами горели холодные огни, и в каждом луче, как мошкара, медленно вращалась пыль эпох. Здесь застыли армии и герои. Чудовища. Последние представители исчезнувших видов. Оружие, способное убивать богов. Артефакты, ради которых гибли планеты. Но Тразин смотрел на сплетение сухих ветвей.

Он уже знал, чем закончилась Осада Терры. Знал о Золотом Троне. Знал о Хорусе. Знал об Империуме, который вырос из той ночи и затем десять тысяч лет медленно умирал. Знал даже то, что произошло между Оллом и Императором. История сохранила об этом немногое, но Тразин умел собирать обломки. Он восстановил достаточно.

И теперь перед ним возникала крайне неприятная проблема классификации.

Он открыл каталог.

«Терновый венец Иешуа из Назарета. Земля. Начало первого тысячелетия. Органический материал. Состояние удовлетворительное. Историческая значимость...»

Он остановился. Раньше там стояло: «Религиозная реликвия исчезнувшего земного культа». Тразин удалил строку и попробовал написать новую.

«Косвенное влияние на события Осады Терры».

Удалил.

«Возможный фактор предотвращения становления Тёмного Короля».

Удалил. Слишком спекулятивно.

«Артефакт исключительной исторической...»

Удалил.

Он простоял перед пустым полем почти час. Наконец закрыл каталог.

На табличке под венцом теперь значилось всего три строки:

«Голгофа, Терра.

Начало первого тысячелетия.

Корона, которую не нужно было носить».

Тразин посмотрел на последнюю. Исторически неточно. Каталогизационно чудовищно. Он оставил её.

Он стоял перед венцом ещё долго. Галерея вокруг была тиха так, как бывает тиха только вещь, которую никто никогда не потревожит. Тридцать тысяч лет назад он сохранил этот предмет потому, что боялся: однажды никто не вспомнит, что он существовал. Он думал, что спас его от истории. Теперь же становилось очевидным нечто гораздо более странное. Вещь, которую он изъял из истории, вернулась в неё. Не как оружие. Не как машина. Не как источник силы. Один старый солдат увидел её. Услышал голос мёртвого человека. Что-то понял. Сказал несколько слов другому очень старому человеку, и тот отказался от короны.

И человечество получило ещё десять тысяч лет.

— Любопытно, — сказал Тразин.

Подумав, он добавил:

— Крайне раздражает.

Он уже собирался уйти, когда свет галереи скользнул по одному из шипов. На мгновение Тразину показалось, что это первый луч солнца над давно исчезнувшим холмом. Он вспомнил ночь. Три креста. Тихий голос. «Утро всё равно наступит». Потом вспомнил Олла. Другую ночь. Другого человека. Те же слова. Человека, который никогда их не слышал.

Тразин достал кристалл с записью. Открыл архив. Перепроверил фрагмент. Ещё раз. Затем полный файл. Потом резервную копию. Потом контрольную сумму, неизменную тридцать тысяч лет.

Фразы там не было. Разумеется. Он и так это знал. Но проверил ещё раз.

После чего Тразин Неисчислимый, существо, доверявшее только тому, что можно измерить, каталогизировать и сохранить, несколько минут стоял совершенно неподвижно. Впервые за очень долгое время перед ним было событие, которое он не мог поместить ни в одну ячейку своей коллекции.

Потом он очень медленно опустился перед витриной, и в голову ему пришла мысль, которую невозможно было внести ни в один каталог.

Возможно, сохранить вещь ещё не значит остановить её историю. Иногда сохранённое ждёт. Тысячу лет. Десять тысяч. Тридцать тысяч. Ждёт человека, которому однажды снова понадобится. А иногда сохраняется вовсе не вещь. Не запись. Не кровь. Не голос. Что-то другое, для чего у Тразина Неисчислимого пока не было подходящей категории.

За стенами Соле́мнаса горела галактика. Умирали миры. Гасли звёзды. Империи превращались в прах. А в маленьком зале лежал венец из сухих ветвей. Он пережил того, кто его носил. Пережил тех, кто его сплёл. Пережил Рим. Пережил древнюю Землю. Пережил последнего католика.

И, возможно, однажды спас человечество от его последнего бога.

Тразин активировал стазисное поле. Свет застыл на шипах.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Побудь здесь ещё немного.

Утро ещё не наступило.

3. КОРОНА, КОТОРУЮ НАДЕЛИ ДРУГИЕ

Робаут Жиллиман не любил соборы.

До своего возвращения он никогда не формулировал эту мысль так ясно. В Великом крестовом походе тоже были храмы. Были миры, которые приходилось освобождать от жрецов, пророков, кровавых божеств и маленьких богов, требовавших слишком многого от слишком слабых людей. Но то было иначе. Тогда храмы казались пережитком, болезнью молодого человечества, которую можно вылечить образованием, порядком, законом и временем.

Теперь храмы были самим Империумом.

Их строили вокруг космопортов. Устраивали внутри линкоров и на орбитальных станциях. Возводили на мирах, где половина населения не умела читать, а людей рождалось столько, что администрация выдавала им номера быстрее, чем имена. И повсюду, в камне, в стекле, в позолоте и в копоти свечей, был один и тот же образ.

Его отец.

Не человек. Не тот, кого помнил Жиллиман. Бог.

Император на фресках не говорил. Не сомневался. Не раздражался. Не совершал ошибок. Он смотрел вниз золотыми глазами, вознесённый над толпами коленопреклонённых, окружённый сиянием, которого никогда не было, и всегда знал ответ. Художники старались. Они выписывали каждую складку мантии и каждый луч, но не добавили в это лицо ни единой человеческой черты, и от этого оно казалось не величественным, а пустым.

Жиллиман ненавидел эти глаза. Потому что помнил настоящие.

* * *

Он стоял у окна, заложив руки за спину. В покоях было тихо, как бывает тихо в дорогих и давно необитаемых помещениях, и даже тяжёлые гобелены на стенах, казалось, не колыхались, а замерли в вежливом ожидании.

За прозрачным бронестеклом лежала Терра. Когда-то она была голубой; он знал об этом из архивов. Теперь планета казалась старым металлом, раскалённым изнутри. Над мегаполисами висела бурая дымка, подсвеченная снизу заводскими огнями, и сквозь неё, как сквозь грязное стекло, проступали шпили, купола и тёмные нити магистралей. Континенты почти исчезли под городами. Ночью Терра светилась так ярко, что её можно было принять за звезду: миллиарды огней, миллиарды людей. И почти каждый из них считал его братом Бога.

Некоторые считали богом и его самого.

Жиллиман закрыл глаза.

На столе позади него лежала книга. Старая, непримечательная, самая обычная бумага в защитном футляре. «Lectitio Divinitatus». Он уже несколько раз подходил к ней, брал в руки и снова клал на место, как кладут оружие, из которого боятся выстрелить. Каждый раз находился повод заняться чем-нибудь другим. Военные отчёты. Логистика Индомитус. Положение на восточной окраине. Состояние флотов. Перемещения сил Хаоса. Что угодно. Только не это.

Книгу написал Лоргар. Его брат. Тот самый Лоргар, которого унизили за то, что он называл Императора богом.

Жиллиман лично стоял среди руин Монархии. Он помнил пепел. Помнил лицо брата. Помнил собственную уверенность в том, что они поступают правильно. С тех пор прошло десять тысяч лет, и теперь на Терре стояли миллионы Монархий, а победил Лоргар.

Эта мысль была почти невыносима.

— Ты слишком долго смотришь на книгу, которую не читаешь.

Жиллиман развернулся. Меч уже был в его руке: движение опередило мысль, вышколенное десятилетиями войн, которых он не помнил, но которые помнило его тело.

В дальнем конце комнаты, у тяжёлого гобелена, стояла высокая фигура. Металл, зелёный свет, длинный посох. Ни следов взлома, ни сигналов тревоги. Воздух вокруг пришельца едва заметно дрожал, как над раскалённым камнем, и от него веяло холодом, какой бывает в склепах, закрытых тысячелетия назад.

— Назови себя.

— Тразин Неисчислимый.

Жиллиман не опустил клинок.

— Некрон.

— Я предпочитаю слово «хранитель».

— Ты проник на Терру.

— Это звучит значительно драматичнее, чем было на самом деле. Охранные системы вашего дворца рассчитаны на врагов, которые торопятся.

— Ты находишься в нескольких километрах от Золотого Трона.

— Именно поэтому я принял чрезвычайные меры предосторожности.

Жиллиман бросил взгляд на дверь. Она была закрыта. Сервиторы по-прежнему стояли неподвижно у стен, и ни один не повернул головы. Охрана не заметила ничего.

— Что ты сделал с моими людьми?

— Ничего необратимого.

— Это не ответ.

— Для меня вполне достаточный.

Жиллиман приподнял меч.

— У тебя есть примерно три секунды, чтобы объяснить своё присутствие.

Тразин посмотрел на оружие. Потом на того, кто его держал.

— Ты чрезвычайно похож на него.

Жиллиман замер.

— На кого?

— На отца.

Клинок опустился на несколько сантиметров.

— Ты знал Императора?

— Я видел его.

— Когда?

— Несколько раз.

— При каких обстоятельствах?

— Это длинная история.

— У меня есть время.

— У меня тоже.

Тразин оглядел комнату, и его взгляд остановился на «Lectitio Divinitatus».

— Собственно, я пришёл из-за неё.

Жиллиман снова напрягся.

— Ты знаешь, что это?

— Конечно.

— Откуда?

— Я коллекционер.

— Это ничего не объясняет.

— Напротив. Обычно это объясняет почти всё.

Тразин сделал шаг. Жиллиман не двинулся с места.

— Я наблюдаю за вашей цивилизацией достаточно давно, Робаут Жиллиман.

— Тогда тебе следовало научиться не входить без приглашения.

— Я пробовал приглашения. Они чрезвычайно замедляют процесс.

— Говори.

Тразин опустил посох. Перед ним вспыхнул зелёный свет, пространство дрогнуло, и появился небольшой прозрачный цилиндр. Внутри лежал венец.

Жиллиман смотрел на него молча. Несколько секунд. Потом ещё несколько.

— Терновник, — сказал он.

— Да.

— Древний.

— Очень.

— Земля?

— Да.

Жиллиман подошёл ближе, и зелёный свет лёг на его лицо, на золото брони, на шрам над бровью. В памяти его начали всплывать обрывки: доимперская история, религиозные культы, Имперская Истина, тысячи уничтоженных текстов, данные, которые ещё хранились в архивах Макрагга.

— Это...

Он не договорил. Тразин назвал место:

— Голгофа.

Жиллиман медленно поднял взгляд.

— Нет.

— Да.

— Ты утверждаешь, что это...

— Терновый венец Иешуа из Назарета.

Комната словно стала теснее. Тишина в ней зазвенела, как натянутая струна. Жиллиман посмотрел на сухие ветви, на тёмные пятна на шипах, затем на Тразина.

— Подлинность?

— Полная.

— На чём основана твоя уверенность?

— Я присутствовал.

Тишина. Даже примарху понадобилось время.

— Ты был на Голгофе.

— Да.

— Ты видел распятие.

— Да.

— Ты видел его.

— Да.

Жиллиман очень медленно опустил меч.

— Почему?

Тразин посмотрел на венец.

— Изначально из любопытства.

— А потом?

Некрон не ответил.

Жиллиман приблизился к витрине.

— Это было сорок тысяч лет назад.

— Сорок с небольшим.

— И ты сохранял его всё это время?

— Разумеется.

— Почему?

— Потому что иначе он бы исчез.

Жиллиман повернулся к нему.

— Ты слишком часто повторяешь это слово.

— Какое?

— «Исчез».

Тразин слегка наклонил голову.

— Возможно.

Жиллиман снова взглянул на венец.

— Чего ты хочешь от меня?

— Ответа.

— На какой вопрос?

— Я задал его слишком поздно.

— Кому?

Тразин задержался.

— Первому человеку.

— Иешуа?

— Нет.

Некрон посмотрел на него.

— Последнему католику.

Жиллиман почувствовал, как по спине прошёл холод.

— Кому?

— Олланиусу Перссону.

Молчание. Жиллиман отступил на шаг.

— Повтори.

— Олланиус Перссон.

Голос примарха изменился.

— Ты знал Олланиуса Перссона?

— Немного.

— Когда?

— В последние часы Осады.

Жиллиман смотрел на него. Не на венец, а на Тразина.

— Ты был на Терре во время Осады.

— Да.

— И ничего не сделал.

— Это спорное утверждение.

— Ты мог...

Жиллиман оборвал себя. Тразин внимательно наблюдал за ним.

— Продолжай.

— Нет.

— Ты хотел спросить, почему я не остановил Хоруса.

— Да.

— Потому что тогда это была бы другая история.

Жиллиман сжал челюсти.

— Вы, бессмертные, удивительно легко произносите подобные фразы.

— По большинству человеческих мерок бессмертен и ты.

— Я отсутствовал десять тысяч лет.

— Стазис не смерть.

— Для тех, кого оставляешь позади, разница невелика.

Тразин промолчал. Жиллиман кивнул на венец.

— Что произошло между тобой и Перссоном?

Ответ последовал не сразу.

— Я показал ему вот это.

— Зачем?

— Я хотел понять, что именно сохранил.

Жиллиман нахмурился.

— Ты не знал?

— Я знал историю.

— Но не значение.

— Именно.

Тразин посмотрел на венец.

— Он сказал: «Корона, которую не нужно было носить».

Жиллиман не шевельнулся.

— Что?

— Именно так.

— И когда это было?

— За несколько часов до того, как он встретил твоего отца.

Жиллиман опустил взгляд. Что-то складывалось. Не факт и не доказательство, а линия, слишком тонкая, чтобы назвать её причиной, и слишком точная, чтобы её игнорировать.

— Ты знаешь о Тёмном Короле.

— Да.

— Перссон убедил Императора отказаться от этой силы.

— Да.

Жиллиман посмотрел на венец.

— И до этого он видел его.

— Да.

— Ты считаешь, что венец повлиял на него?

— Я не знаю.

— Не знаешь?

В голосе Жиллимана прозвучало нечто близкое к насмешке.

— Наконец-то нашлось то, чего не знает Тразин Неисчислимый.

— Таких вещей значительно больше, чем мне хотелось бы.

Жиллиман медленно прошёл к окну. Внизу сияла Терра.

— «Корона, которую не нужно было носить», — повторил он.

— Да.

Он смотрел на планету.

— Он всё-таки надел её.

Тразин повернул голову.

— Кто?

— Отец.

— Насколько мне известно, он отказался становиться Тёмным Королём.

— Я не об этом.

Жиллиман показал рукой на Терру.

— Посмотри.

Башни. Соборы. Золотые купола. Крестовые флоты. Миллиарды паломников. Святые, мученики, реликвии. Десять тысяч лет молитв.

— Он всё-таки стал богом.

Тразин помолчал.

— Он этого не выбирал.

— А человек на Голгофе выбирал?

Тразин застыл.

Жиллиман взглянул на него.

— Ты ведь именно это хотел спросить?

Ответ последовал не сразу.

— Отчасти.

— Тогда спрашивай.

Некрон поднял руку. На ладони появился маленький кристалл.

— Сначала ты должен кое-что услышать.

Жиллиман внимательно посмотрел на устройство.

— Запись?

— Да.

— Его?

— Да.

Тразин активировал кристалл.

Комната исчезла. Не буквально, но на мгновение Жиллиман перестал видеть стены. Он услышал ветер, сухой и неровный. Шорох песка. Далёкий голос. Смех. Звон металла. Тяжёлый скрип дерева. И дыхание. Человеческое, медленное, слабое.

Потом прозвучал голос. Тихий, усталый, на языке, которого Жиллиман не знал.

Это удивило его сильнее самого венца. Он понимал тысячи языков. Десятки тысяч диалектов. Мёртвые языки цивилизаций Великого крестового похода, архаические формы терранских наречий. Но эти слова прошли мимо него, как вода сквозь пальцы. Несколько звуков. Пауза. Снова дыхание.

Жиллиман поднял руку.

— Стой.

Запись прекратилась.

— Какой это язык?

— Арамейский.

— Я его не понимаю.

— Я заметил.

Жиллиман посмотрел на Тразина.

— А ты понимаешь.

— Да.

— Переведи.

Тразин снова включил запись. Голос повторился. Когда он смолк, некрон произнёс:

— «Не смерти я боюсь. Всё меняется. Не всё исчезает».

Жиллиман закрыл глаза. Несколько секунд он стоял молча, и на его лице, всегда собранном и холодном, как чертёж, проступило что-то почти беззащитное.

— Перевод точен?

— Насколько позволяет разница между языками.

— Он говорил это тебе?

— Да.

— О чём?

— О сохранении.

Жиллиман открыл глаза.

— О твоей коллекции?

— В некотором смысле.

— Он знал, кто ты?

— Нет.

— Тогда откуда...

— Он был наблюдателен.

Жиллиман почти улыбнулся.

— Уклончивый ответ.

— Я учился у людей.

Тразин выключил запись. Жиллиман смотрел на кристалл.

— Ты сохранил его голос.

— Да.

— Зачем?

— Ты задаёшь слишком много вопросов, на которые уже знаешь ответ.

— Возможно, мне хочется услышать, как ты его произнесёшь.

Тразин промолчал.

Жиллиман вернулся к витрине.

— Каким он был?

Некрон медленно поднял голову. Этот вопрос он уже слышал. Очень давно, в другом разрушенном зале, от другого старого человека.

— Испуганным.

Жиллиман нахмурился.

— Испуганным?

— Да.

— Ты уверен?

— Я был там.

— Он знал, что умрёт?

— Думаю, да.

— И боялся.

— Да.

Жиллиман долго смотрел на венец. Потом тихо сказал:

— Хорошо.

Тразин склонил голову.

— Во второй раз слышу этот ответ.

— От Перссона?

— Да.

— Почему он сказал «хорошо»?

— Тогда я не понял.

— А сейчас?

Тразин посмотрел сквозь стекло на огромную статую Императора, возвышавшуюся над площадью.

— Возможно, начинаю.

Жиллиман проследил за его взглядом.

— Они убрали из него страх.

— Из кого?

— Из всех.

Он повернулся к Тразину.

— Из святых. Из мучеников. Из моего отца. Из моих братьев. Из меня. Посмотри на эти изображения. Мы никогда не сомневаемся. Никогда не боимся. Никогда не ошибаемся. Мы только смотрим вперёд и произносим слова, которые потом высекут на стенах.

Он усмехнулся без радости.

— Удобно.

— История всегда упрощает.

— Нет.

Жиллиман покачал головой.

— Упрощают люди. История просто не может им помешать.

Тразин задумался.

— Именно поэтому я сохраняю оригиналы.

Жиллиман посмотрел на него.

— Правда?

— Да.

— Ты уверен?

— В чём?

— В том, что сохраняешь оригиналы.

Тразин слегка выпрямился.

— Я располагаю лучшей коллекцией...

— Я говорю не о предметах.

Жиллиман подошёл к нему ближе.

— Ты сохраняешь мгновение. Отрезаешь всё, что было до. Всё, что могло быть после. Заключаешь живое в стазис. Подписываешь. Каталогизируешь. И объявляешь сохранённым.

— Это довольно грубое описание.

— Зато точное.

— Продолжай.

— Экклезиархия делает то же самое.

В комнате стало очень тихо. Жиллиман показал на окно.

— Они взяли моего отца. Не того, каким он был. Не человека, который раздражался, лгал, ошибался, строил планы и менял решения. Который любил одних из нас и использовал других. Они взяли одно мгновение: Императора на Троне. Страдающего. Неподвижного. Недоступного. И сохранили его. Навсегда.

Тразин смотрел на него.

— Сравнение несколько натянуто.

— Тебе оно не нравится.

— Это не одно и то же.

— Почему?

— Мои экспонаты подлинны.

Жиллиман рассмеялся. Коротко, устало.

— В этом всё и дело, Тразин.

Он подошёл к столу. Свет лампы лёг на древнюю обложку, потёртую по краям тысячами рук, и Жиллиман положил на неё ладонь, как кладут руку на плечо человека, который может оказаться врагом.

— Они тоже уверены, что их Император подлинный.

Голос его стал тише.

— Они любят его. Или думают, что любят. Так сильно, что не позволяют ему быть человеком. Ему нельзя ошибаться. Нельзя сомневаться. Нельзя быть жестоким без высшей причины. Нельзя быть слабым. Нельзя передумать. Нельзя умереть. Он обязан оставаться тем, кем нужен им. Десять тысяч лет.

Жиллиман посмотрел на венец.

— Чем это отличается от стазиса?

Тразин очень долго молчал.

— Он не может им ответить.

— Именно.

— Мои экспонаты тоже.

— Именно.

Некрон повернулся к венцу.

— Неприятное сравнение.

— Я старался.

Тразин прошёл несколько шагов вдоль стены, и зелёный отсвет скользил по гобеленам, по мёртвым лицам героев, по золотым буквам девизов.

— Тогда ответь мне.

— На что?

— Когда память становится религией?

Жиллиман задержался.

— Не знаю.

— Ты примарх.

— Это не делает меня всеведущим.

— Ваши священники утверждают обратное.

— Наши священники утверждают множество вещей.

Жиллиман снова посмотрел на Терру.

— Возможно, тогда, когда память перестаёт принадлежать мёртвым и начинает принадлежать живым.

— Объясни.

— Пока ты помнишь человека, ты пытаешься сохранить его. Когда тебе нужен символ, ты начинаешь сохранять самого себя.

Тразин задумался.

— А религия?

— Может оказаться и тем и другим.

— Неопределённо.

— Мир сложнее каталогов.

— Я начинаю подозревать.

Жиллиман посмотрел на него.

— Ты пришёл не за этим.

— Что?

— Не за ответом.

Тразин молчал.

— Ты заранее знал, что не получишь точного ответа.

— Возможно.

— Тогда зачем?

Некрон взглянул на венец.

— Потому что ты помнишь его.

— Кого?

— Императора.

Жиллиман замер.

— Не бога. Не статую. Не Труп на Троне. Человека. Ты один из немногих оставшихся существ, для которых он всё ещё человек.

Жиллиман медленно опустился в кресло. Это простое движение неожиданно сделало его старше. Не физически. Иначе.

— Ты ошибаешься.

— В чём?

— Я тоже уже не уверен, что помню его правильно.

Тразин не ответил.

Жиллиман посмотрел на свои руки.

— Десять тысяч лет. Для меня они не прошли. Я закрыл глаза, потом открыл, и все остальные прожили эти годы без меня. Они писали книги. Строили храмы. Переписывали историю. Создавали легенды. И теперь иногда я думаю...

Он остановился. Тразин ждал.

— Что, если они помнят его не хуже меня?

— Это маловероятно.

— Ты слишком уверен.

— Я видел качество человеческих архивов.

— Я не об этом.

Жиллиман поднял глаза.

— Может быть, человек, которого помню я, тоже всего лишь моя версия. Отец, каким его видел сын. Не Император человечества. Не мужчина, которым он был наедине с Малкадором. Не тот, кем видел его Олланиус. Не тот, кем он был до Единения. Одна перспектива. Одно мгновение.

Он посмотрел на Тразина.

— Возможно, мы все коллекционеры.

Тразин помолчал.

— Мне не нравится сегодняшний разговор.

— Мне тоже.

— Это неожиданно утешает.

Несколько секунд они молчали. За окном гудел город, и этот гул был так ровен, что казался тишиной. Где-то далеко внизу, в лабиринтах улиц, звонили колокола, и звук их долетал сюда приглушённым, как отзвук чужой молитвы.

— Почему именно сейчас? — спросил наконец Жиллиман.

— Что?

— Почему ты принёс венец мне сейчас?

Тразин посмотрел на книгу. Жиллиман проследил за его взглядом.

— Ты знаешь, что я собираюсь её читать.

— Да.

— И хотел вмешаться.

— Нет.

— Лжёшь.

— Частично.

— Зачем?

Тразин подошёл к «Lectitio Divinitatus».

— Я видел начало одной религии. Потом видел её конец. Видел, как исчез последний человек, который ещё мог назвать себя её продолжением. А затем пришёл сюда и обнаружил новую религию, построенную вокруг человека, который пытался уничтожить предыдущую.

Он повернулся к Жиллиману.

— Это эстетически раздражает.

— Только поэтому?

— Нет.

Тразин посмотрел на венец.

— Я хотел понять, повторяется ли история.

Жиллиман положил ладонь на книгу Лоргара.

— История не повторяется.

— Повторяются люди.

— Это ближе к истине.

— Тогда прочтёшь?

Жиллиман долго смотрел на обложку.

— Да.

— Почему?

— Потому что я не могу управлять Империумом, не понимая, во что он верит.

— Даже если это окажется ложью?

— Особенно если это ложь.

— А если нет?

Жиллиман взглянул на него. Вопрос повис в воздухе. Наконец он ответил:

— Тогда у меня будет значительно больше проблем.

Тразин издал короткий металлический звук. Жиллиман неожиданно понял, что это смех.

— Ты находишь это забавным?

— Немного.

— Убирайся.

— Скоро.

Тразин поднял руку, и венец начал исчезать.

— Подожди.

Поле остановилось. Жиллиман подошёл ближе.

— Перссон прикасался к нему?

Тразин застыл.

— Да.

— Ты позволил?

— Да.

— Мне позволишь?

Молчание затянулось.

— Нет.

Жиллиман поднял бровь.

— Почему?

— Он был последним католиком.

— А я?

Тразин посмотрел на него.

— Ты пришёл сюда не поклоняться.

Жиллиман долго глядел на венец.

— Нет.

— Именно поэтому я принёс его тебе.

— Чтобы я увидел.

— Да.

— Иногда этого достаточно?

Тразин вспомнил Голгофу. Олла. Два голоса.

— Иногда.

Венец исчез. Остался только зелёный свет, тающий в воздухе. Тразин повернулся к выходу, но не ушёл.

— Робаут Жиллиман.

— Что?

— Твой Империум умирает.

Жиллиман не ответил.

— Он разорван надвое. Половина ваших миров отрезана. Институты разложились задолго до твоего возвращения. Технологии утрачиваются быстрее, чем восстанавливаются. Враги множатся.

— Я в курсе.

— Даже если ты победишь сейчас, это ничего не исправит окончательно.

— Я знаю.

— Ты можешь потратить следующие столетия лишь на то, чтобы сделать поражение медленнее.

Жиллиман посмотрел на него.

— Возможно.

— Тогда объясни.

— Что именно?

— Зачем продолжать?

В вопросе не было насмешки. Именно поэтому Жиллиман ответил не сразу.

Он снова повернулся к окну. Дымка над городом на мгновение разошлась, и стали видны далёкие шпили Дворца, чёрные на фоне багровеющего неба. Терра. Мир, который уже невозможно было спасти в том смысле, в каком спасают прекрасные вещи. Его можно было только удерживать. Чинить. Кормить. Защищать. Вырывать у войны ещё один день. Ещё один год. Ещё одно поколение. За спиной лежала книга, которую он не хотел читать. Перед ним стояло существо, видевшее, как исчезают цивилизации. А где-то за стенами миллиарды людей начинали очередную ночь с молитвы человеку, который хотел избавить их от богов.

Жиллиман устало выдохнул.

— Потому что утро всё равно наступит.

Тразин перестал двигаться. Совершенно. Зелёный свет в его глазницах застыл.

Жиллиман повернулся.

— Что?

Некрон не отвечал.

— Тразин?

— Я не говорил тебе этих слов.

Жиллиман нахмурился.

— Каких слов?

Пауза. Очень долгая. Для Жиллимана она длилась несколько секунд. Для Тразина в ней уместилось всё: Голгофа. Холодный ветер. Кровь на терновнике. Тихий человеческий голос. Потом Терра. Олланиус Перссон с лазганом на плече. «Утро всё равно наступит». Теперь третий человек. Третья эпоха. Те же слова.

— Никаких, — сказал Тразин.

Жиллиман смотрел на него.

— Ты сейчас выглядел почти испуганным.

— Некроны не испытывают страха в вашем физиологическом понимании.

— Очень убедительно.

Тразин не ответил.

— Что я сказал?

— Ничего.

— Я произнёс то, что говорил Иешуа?

Зелёный свет вспыхнул чуть ярче. Жиллиман понял.

— Значит, да.

— Я этого не утверждал.

— И именно поэтому я прав.

— Возможно, тебе всё-таки не следует читать книгу Лоргара.

Жиллиман почти улыбнулся.

— Поздно.

Он посмотрел на место, где недавно лежал венец.

— Что он сказал?

Тразин молчал.

— На Голгофе.

— Это моё воспоминание.

— Ты только что показал мне запись его смерти.

— Не всю.

— Почему?

Тразин посмотрел на него прямо.

— Потому что однажды я уже показал достаточно.

Жиллиман задумался.

— Перссону?

— Да.

— Он тоже произнёс эту фразу.

Тразин не ответил. Ответ не требовался. Жиллиман медленно повернулся к окну.

— Он её слышал?

— Нет.

Теперь молчал Жиллиман. За стеклом горела Терра.

— Любопытно, — произнёс он наконец.

— Не используй это слово.

Жиллиман посмотрел на него.

— Почему?

— Оно моё.

Вопреки всему, Жиллиман рассмеялся. Коротко. Впервые за вечер по-настоящему.

— Убирайся, Тразин.

— С удовольствием.

Некрон повёл посохом, и пространство раскрылось.

— Неисчислимый.

Тразин остановился.

— Ты пришёл спросить, когда память становится религией.

— Да.

— Возможно, есть ещё один ответ.

— Какой?

Жиллиман посмотрел на пустое место, где недавно лежал венец.

— Когда символ становится нам дороже живой души, что стояла за ним. Когда мы начинаем любить память больше, чем человека.

Тразин не шевельнулся. Потом медленно кивнул.

— Это хороший ответ.

— Я не уверен.

— Лучшие обычно такие.

И исчез.

* * *

Некоторое время Жиллиман стоял один. Потом системы комнаты ожили. Сервиторы продолжили движение. За дверью снова послышались шаги охраны. Всё было так, словно ничего не произошло.

Он вернулся к столу и снял с книги защитный футляр. Провёл пальцами по древней обложке. Лоргар. Он вспомнил брата на коленях. Императора. Монархию. Собственные слова. Собственную уверенность. Вспомнил венец: сухой терновник, высохшую кровь. И голос человека, умершего сорок тысяч лет назад.

«Не смерти я боюсь. Всё меняется. Не всё исчезает».

Потом вспомнил лицо Тразина.

«Я не говорил тебе этих слов».

Жиллиман посмотрел за окно. Ночь над Террой была почти абсолютной. Настоящей ночи здесь давно не существовало: огни мегаполиса убивали её так же беспощадно, как Империум убивал почти всё естественное. Но где-то далеко, за смогом, за соборами, за миллиардами огней, планета всё ещё вращалась. Как вращалась всегда. Как вращалась в ту ночь на Голгофе.

Жиллиман открыл книгу. Страницы пахли пылью и старой бумагой, и под пальцами они были тёплыми, будто кто-то только что держал их в руках.

Первая строка ждала его десять тысяч лет.

Он начал читать.

* * *

Далеко от Терры, в глубинах Соле́мнаса, в тёмной тишине галерей, где даже эхо давно разучилось звучать, Тразин вернул венец на место. Стазис сомкнулся. Каталог он открывать не стал. Вместо этого извлёк три записи.

Первая была древнейшей. Аудиофайл с Голгофы. Ветер. Тяжёлое дыхание. Тихий голос на арамейском. Тразин включил последние секунды. Пауза. Иешуа заговорил.

«Но утро всё равно наступит».

Тразин остановил запись и открыл вторую. Развалины Императорского Дворца. Олланиус Перссон, усталый человек с разбитыми чётками и лазганом.

«Но ты всё равно пойдёшь?»

«Да».

«Почему?»

Небольшая пауза.

«Утро всё равно наступит».

Тразин остановил и эту запись. Третий файл был совсем новым. Терра. Робаут Жиллиман. За окном сияла столица Империума.

«Тогда объясни. Зачем продолжать?»

Долгая пауза.

«Потому что утро всё равно наступит».

Тразин выключил запись.

Три файла лежали перед ним. Между первым и вторым прошло около тридцати тысяч лет. Между вторым и третьим ещё десять. Ни Олл, ни Жиллиман не слышали этих слов. Можно было предположить совпадение. Фраза была простой, лингвистически естественной. Метафора рассвета встречалась в тысячах человеческих культур, и статистическая вероятность подобного совпадения не равнялась нулю.

Тразин провёл расчёт. Потом ещё один. Включил культурные факторы. Языковые. Исторические. Психологические. Закончил. Посмотрел на результат.

Удалил расчёт. Он ничего не объяснял.

Тразин открыл каталог венца.

«Голгофа, Терра.

Начало первого тысячелетия.

Корона, которую не нужно было носить».

Он добавил строку: «Связанные события...» Остановился. Удалил. Попробовал снова: «Особые свойства...» Удалил ещё быстрее. У венца не было особых свойств. По крайней мере, ни один прибор их не обнаруживал. Это была древесина. Кровь. Пыль. Тразин мог разобрать его до атома и не найти ничего, кроме материи.

Но одна и та же мысль прошла через три человеческие жизни, разделённые десятками тысяч лет. Один человек произнёс её перед смертью. Другой перед тем, как пойти навстречу собственной. Третий стоя во главе цивилизации, которая, вероятно, тоже умирала. Ни один не слышал предыдущего.

Тразин долго смотрел на поле каталога. Потом закрыл его. Не всё обязательно требовало классификации.

Он посмотрел на венец. Когда-то он думал, что его задача проста. Галактика уничтожает, он сохраняет. Время стирает, он помнит. Но теперь перед ним было нечто, что сохранилось без него. Без стазиса. Без кристалла данных. Без музея. Без единственного непрерывного носителя памяти. Слова переходили от человека к человеку, не будучи переданными. Смысл возвращался, хотя никто его не передавал.

Тразин не знал, как это назвать. Вера? Совпадение? Психологическая закономерность? Отголосок в Варпе? Что-то ещё? Каждый вариант казался одинаково неудовлетворительным.

Он посмотрел на сухие ветви.

— Я сохранил тебя, — сказал Тразин.

Венец молчал.

— Но, возможно, это было не самое важное.

За стенами Соле́мнаса горела галактика. Тысячи миров исчезали. Гасли звёзды. Империум тонул в собственном прошлом. На Терре сын человека, не желавшего быть богом, читал книгу о его божественности. И всё же где-то в этом медленном конце продолжали появляться люди, которые смотрели в ночь и приходили к одной и той же простой мысли.

Ночь не доказывает, что солнца больше нет.

Тразин выключил свет.

В темноте остался венец. Он пережил Голгофу. Пережил Олланиуса Перссона. Пережил десять тысяч лет Империума. Возможно, переживёт и самого Жиллимана. Но теперь Тразин наконец понял то, чего не понимал сорок тысяч лет.

Некоторые вещи действительно следует сохранять.

А некоторые сохраняются сами. Не в предметах. Не в крови. Не в записях.

В людях. Даже когда люди не знают, что помнят.

Он уже собирался уйти. Потом остановился. На мгновение ему показалось, что в дальнем конце тёмной галереи стало чуть светлее. Разумеется, это была работа автоматических систем освещения. Тразин проверил. Системы были отключены.

Он посмотрел ещё раз. Света уже не было.

— Крайне раздражает, — тихо произнёс Тразин Неисчислимый.

И ушёл.

Утро всё равно наступит.