Уроки дружбы

Лесник

— Между Додж-сити и Балтимэйром дело было. Аккурат посередине, в том лесу, что к северу от Трухлявых болот раскинулся. Мне тогда лет двадцать с небольшим было… ну, выглядел помладше, конечно, вот примерно как вы сейчас.

Занесло меня в тот лес просто так — гулял, что называется. Ну, нагулялся, дело как раз к ночи, пора бы и возвращаться. Собрался было уже взлететь и прикинуть, до которого города ближе, и тут чую — дымком потянуло. Значит, есть поблизости какое-то жильё, ну а если так, то чего бы и не попробовать там переночевать? Улететь-то в случае чего с моим зрением и ночью можно…

Пошёл на дымок. Точно, через несколько минут к дому лесника пришёл. Колоритный такой дед оказался, если по одному виду судить, то вполне за бандюка принять можно было бы. Ну да мало ли кто как выглядит — попросил я ночлега, вежливо так, всё как полагается. Дед на это тоже по всем понятиям: будь, говорит, как дома, путник, я ни в чём не откажу… Пригласил за стол, начал угощать… причём не только едой, но и байками. Ты, говорит, путник, ешь, а я тебе щас всяких историй такое множество расскажу, чтоб не скучал!

И давай языком болтать. Без перерыва, о том, о сём. Оно, по правде говоря, как-то даже доставать начало, а что делать? Надо же за гостеприимство отплатить — дед, небось, тут собеседника много если раз в луну встречает, так пусть выговаривается, если хочет. Уши-то у меня, чай, не отвалятся.

В общем, много он там наговорил. Да ещё с философским таким уклоном. Дескать, жизнь в единении с природой. Дескать, звери не враги, он-то уж точно знает. Дескать, ему особенно нравится волков подкармливать, они ему вот прям друзья. Всё такое. Флаттершай бы понравилось, да она тогда ещё не родилась, а до нынешних времён тот дед не дожил…

Круглым счётом, часа полтора я ту лесникову болтологию слушал. Понятно же было, что он должен банально выдохнуться, дыхалка не казённая. Так оно и вышло: как начал похрипывать, так целый чайник чаю в себя залил и предложил спать устраиваться. Ну а я что, я-то с удовольствием.

А только долго спать не вышло. Чувствую, пихают меня в бок. Открываю глаза, собираю мысли в кучу — будит меня дед, а снаружи волчьи песнопения разливаются. Я уж хотел было леснику высказать-таки пару ласковых, да язык не повернулся: дед прям от счастья светился. Друзья, говорит, пришли покушать! Пошли, приятель, в лес!

Блин. Ладно бы ещё байки застольные слушать, но демонстрировать мне это природное единение на деле я же не просил! А что делать? Я-то в город прилечу и там досплю, а деду потом огорчаться до следующего путника, да и тот не факт, что терпеливее меня окажется… Тьфу.

Ладно. Пошли мы в лес. Даже не дошли, а так, отошли от домика чуть-чуть. Сидят там на лужайке двое волков и на луну распевают, вдохновенно этак. Мне вот прямо реально понравилось смотреть и слушать, это ж совсем не то, что из дома.

И волки сами тоже понравились. Я их раньше-то особо не видел, а тут вот прямо вблизи. Большие такие, пушистые, гладкие, хвостами машут, глаза блестят. Вот реально, назвать их врагами просто язык не повернётся.

И я им, похоже, понравился. Подбежали, и прямо как щенки: кувыркаются, ластятся, играть просятся. Лесник аж удивился: ого, говорит, это на моей памяти они к тебе первому так! Видать, почуяли в тебе что-то такое этакое… Понял теперь, о чём я тебе за столом толковал?

Понял, говорю. А что тут ещё скажешь? У меня все недовольства разом из головы выветрились, позитивом на неделю вперёд зарядился. Как ни крути, а дед кругом прав оказался.

Одно только у лесника и спросил: а чем ты их тут кормишь-то? А он смущённо так: да мне сюда грифоны раз в неделю пару бараньих туш доставляют, жалованье всё одно тратить не на что… Я уж, говорит, сейчас не стал с собой тащить, чтоб тебе к завтраку аппетит не портить, да и не голодные они нынче прибежали, по вою слышно было…

В общем, поиграл я с теми волками ещё полчасика, и пошёл досыпать. И вот нисколько не пожалел о том, что дедову болтовню слушал и посредь ночи в лес шарашился.

Ну, а утром лесник меня завтраком покормил, письмо со мной передал, и улетел я в Додж-сити. Потом я у него ещё бывал в гостях, но всего четыре раза — старый он уж был, через год умер. Там себя и похоронить завещал, на краю волчьей лужайки… Такая вот история.

— Странная какая-то, — задумчиво сказала Скуталу и почесала ухо. — Неожиданная.

— Нормальная, — не согласился я. — И дед был нормальный, понормальнее многих. А ты что, хотела, чтобы он оказался маньяком, скармливавшим волкам мимохожих путников?

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Да, это «понификация» известной песни, и я подозреваю, что оригинальный песенный сюжет заинтересовал бы Скуталу больше. :) Однако в данном случае он невозможен как таковой: псионик Виндчейзер просто не попал бы в такую ловушку — вернее, он мог бы сунуться в неё специально, если бы ему захотелось «сыграть за паладина»… но в этом случае получилось бы что угодно, только не урок дружбы. Подозреваю, лесник в последние свои минуты люто позавидовал бы предыдущим зашедшим к нему путникам.

В нынешнем же виде история абсолютно канонична: рассказчик, изначально державшийся на одной только вежливости, сумел преодолеть неприязнь к назойливому старику, и был за это вознаграждён массой положительных эмоций. Ради которых впредь даже приходил туда специально.

Общественный договор

— Во втором веке… то есть третьем, если по общему счёту, жил некий купец. Я знаю его имя, но не хочу, чтобы оно звучало. Не сто́ит оно того. Пусть будет Жлобстер Быдль — оно и суть хорошо отражает, и с настоящим именем созвучно. И вот однажды этот Быдль нанял одного пегаса по имени Рэйнбрингер… а это имя настоящее, если что. Обычное дело, доставить бумаги потенциальному компаньону для заключения договора.

Тот Рэйнбрингер даже ни в одной курьерской компании не работал, просто был хороший летун и честный парень. Как о нём в старой книге сказано, «похваляем был всеми». Взялся он те бумаги доставить, нормальная же работа. Полетел.

Вот летел он и по дороге увидел подступающий к деревне лесной пожар. Бросился помогать, конечно. В деревнях-то, сами знаете, обычно одни земные живут, тут на пожаре даже один пегас большое подспорье. Тучку дождевую хоть какую-то слепить, ветер в нужную сторону завернуть, чтобы пламя приостановить… ну, понятно. Потушили в итоге. Никто даже не пострадал, только пара домов на окраине обгорели снаружи. Ну, для земных-то новый бревенчатый дом поставить — тьфу, да и только, на пару дней работы, тем более лес рядом…

Одна беда: когда Рэйнбрингер помогать кинулся, сумку свою с бумагами он снял и в деревне бросил. И там её в процессе тушения… облили в общем. И не на один раз. Все бумаги в кашу превратились.

Ну, дело-то такое, что возразить нечего. Вернулся парень к нанимателю, доложился как есть. Дескать, форс-мажор, вот так оно получилось, готовьте новые бумаги, сразу унесу со всей наивозможной поспешностью… А тот как с дуба рухнул: мол, время-то прошло, выгода упущенная, то, сё… И в компенсацию денег с Рэйнбрингера потребовал, да изрядных.

Тут уж все охренели, включая того потенциального компаньона. Тот прямо сказал: мол, ты что, сбрендил? Пара дней всего лишних, щас всё перезаключим, это ж не просто так получилось, а вон ради чего! Нет, — упирается Жлобстер, — выгода упущенная, пусть компенсирует, да сверху ещё добавит, чтоб впредь неповадно было меня на бабки ставить!

Компаньон как это услышал, так договоры с ним заключать резко передумал. Мол, если кто из-за денег готов на чужие жизни наплевать, то я с ним ничего общего иметь не хочу, а то ведь он и на меня так наплевать может!

— И тогда этот Жлобстер, — проницательно поинтересовался Галлус, — ещё больше денег потребовал? Типа, ещё бо́льшую выгоду потерял?

— Точно. Ну, тут уже история огласку получила. Куча народу услышала и возмутилась. Собрали ему те деньги вскладчину… что-то компаньон дал, что-то деревенские передали, что-то ещё один богач внёс, у которого предки выходцами из той деревни были. Страховщики, что с курьерскими компаниями сотрудничали, тоже добавили, хоть парень от себя работал. Собрали, в общем, и перевели в банк, где Быдль счёт держал. Вот только в банке про этот случай тоже уже слышали.

— И что сделали?

— А очень просто поступили. Как Жлобстер к ним пришёл очередной раз, так вынесли на улицу здоровенную кучу денег и пояснили: счёт твой закрываем, вот тебе всё, что на нём лежало, со всеми неустойками, подавись. Больше с тобой никакие дела́ вести не желаем. Тут-то Быдль и кончился. И как купец, и как пони… Галлус, объясни остальным, что потом было.

— Почему я?

— Ты уже догадался, по глазам видно.

— По-моему, всё просто, — пожал плечами тот. — Допустим, я — это купец Жлобстер Быдль. Вот тут… — он показал лапой нечто высокое и округлое, — лежит на улице огромная куча денег. И вот ещё всякие прохожие стоя́т, — он обвёл широким жестом класс.

— Ну и?.. — заинтересовалась Сильверстрим.

— Что «и»? Деньги-то мои… но только до тех пор, пока я рядом с ними стою. А сто́ит отлучиться, и всю кучу народ моментально растащит, и кто же им помешает это сделать?

— Так утащить её к себе побыстрее!

— Как? Куча здоровенная, её небось впятером не унесёшь. Из банка её служащие в несколько приёмов вынесли, а тут кто нести согласится? Заплачу́ я ему за переноску двадцать-тридцать, много если полсотни бит — а вот если он тут останется, то после моей отлучки куда больше хапнет! Так?

— Именно. Не говоря уже о том, что нанимать нескольких носильщиков чревато: они же нагрузятся, а потом по пути разбегутся с ношей в разные стороны, и ищи-свищи их в одиночку. Помогать-то, опять же, никто не будет. Что, по-вашему, было дальше?

— Очевидно же, — махнул лапой Галлус. — Как до этого Быдля дошло, пришлось ему нагрузить на себя, сколько сам упереть смог, и убираться. Остальное пропало.

— Ну, всё-таки не пропало. Когда он ушёл, директор филиала всем собравшимся объяснил, что это такое тут было, и желающих взять из кучи деньги не нашлось. Вроде как нехорошее золотишко-то получалось, ну его нафиг. Занесли всё обратно и постепенно вернули жертвователям… в соответствующей пропорции. Для них одних те деньги чистыми были. Вот так.

— А этот Жлобстер?

— Через пару недель нашли его в лесу… вернее, тело его нашли.

— Ограбили, убили? — деловито спросил Галлус. У остальных, кроме Смолдер, на физиономиях отразилось отвращение пополам с ужасом.

— Самое интересное, что нет. Всё получилось куда честнее и справедливее. Его те утащенные деньги сами погубили.

— Это как?

— Попёрся он с теми деньгами в другой город. В надежде, что там о нём ещё не знают. Шёл напрямик, всякими тропами, заходить в трактиры и деревни боялся… именно чтобы не ограбили и не убили. А ноша-то тяжёлая, вот силы и не рассчитал. Запнулся в лесу, и под своим перегрузом сломал заднюю ногу… причём плохо так сломал. Тут, конечно, уже не до денег стало — отстегнул всё с себя, попытался хоть до какого жилья дойти-доползти… а сил-то почти не оставалось, да и боль дикая. Так потом и нашли: вот сумки с золотом, вот след, где он полз. Ну и чуть поодаль тело.

— А дальше?

— Дальше вернули и это золото тем, кто пожертвовал. Ну, тело похоронили, конечно. А последователей у Жлобстера с тех пор что-то не находится. Такая вот басня с моралью.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Если присмотреться, то вся Эквестрия буквально держится на общественных договорах. В частности, Виндчейзер и Скуталу неоднократно упоминают, что крылатый всегда и везде может рассчитывать на кров и пищу в обмен на согласие подхватить почту. И сами этим пользуются. В «Небе Эквестрии» Скуталу мельком упомянула происхождение этой традиции… но когда сей общественный договор ещё не устоялся, неизбежно должны были находиться такие, кто пробовал его на прочность. Эта история — попытка деконструкции такого случая.

ЭлеМММент Честности

— Значица, так… — вздохнула Эпплджек, оглядывая группу учеников аж из трёх классов. Изменение в расписании было неожиданным, заткнуть дырку кем-то другим возможности не нашлось… а она сама без подготовки с ходу смогла придумать только одну тему для урока, хотя обсуждать её не очень-то хотелось. — Урок у нас нынче будет необычный. Про то, как честностью можно быстро заработать деньги.

Послышалось неприличное присвистывание. Это был, конечно, Галлус.

— Хошь верь, хошь не верь. Кстать, о птичках. Меня ж тут все хорошо знают? Элемент Честности, всё такое. В смысле, слово моё верное. Чего наговорю, по-настоящему всё так же было бы.

На этот раз послышалось согласное бубнение. Оцеллия деловито спросила:

— Записывать понадобится?

— Записывать… вот не знаю… — вздохнула Эпплджек. — Нет, наверно, не сто́ит. Ещё не дай дискорд, прочтёт ктось ушлый, кому не надо. А вот запомнить советую, ох советую.

Зашуршали убираемые в сумки тетради.

— Ну вот. Повторяю, шось я щас говорить буду, оно и всерьёз всё так же было бы, без дураков, хотя гм… В общем, так. Есть идея деньжишки провернуть, хочу подсобрать на энто дело. Первые пятеро, кто мне по пятёрке дадут, завтра по двадцатке назад получат, моё слово верное.

— Сразу вопросы. Куча, — сообщил Галлус. — Если больше, чем по пятёрке?

— Можно в пределах двадцатки, — кивнула Эпплджек. — Первые пять бит верну четыре к одному, остальное как фишка ляжет… — Галлус заломил бровь. — Ну, за них два к одному, наверно, выйдет.

— «Наверно»?

— Даж если не выйдет, четыре к одному всё одно двадцатка и будет, ничего не потеряешь. Да выйдет два к одному, скорее всего, накрайняк из своих верну.

— То есть за сегодняшнюю двадцатку завтра полсотни?

— Угу. Я ж потому и говорю: только пятеро. Шоб в случае чего своих отдать хватило.

— Пятеро сегодня по двадцатке, это сотня, а завтра им двести пятьдесят обратно. То есть свои полтораста у вас есть, а то и больше. Зачем тогда сегодня эту сотню собирать?

— Тебе-то не один ли фиг, откуда завтра деньги получать? Деньги, чай, не пахнут.

— Деньги не пахнут, — кивнул Галлус. — А то, во что у нас макают за жульничество, очень даже пахнет. Так зачем?

— Умный ты парень, — вздохнула Эпплджек.

— Как будто что-то плохое.

— Может, это просто для примера, — заметила Сильверстрим. — С небольшими числами, чтоб на уроке проще и быстрее считать было.

— Пффф! Да увеличь хоть во сколько раз, всё одно: чтоб вот так обязательство выполнить, капитал уже должен быть. А если он есть, зачем ещё собирать? Его бы и прокрутить для начала в масштабах поменьше…

— Потом будет понятно! — пообещала Эпплджек. — Первым пятерым, кто сегодня внесёт, завтра верну. За первую пятёрку четыре к одному, за остальное до двадцати бит два к одному.

— А у меня ещё не всё, — занудно сообщил Галлус. — Завтра ещё внести можно будет?

— Агась. И завтра, и послезавтра. Может, и потом.

— На тех же условиях?

— Не. К завтрему я прокрутить уже успею, сколь надо получу и такой щедрой уж не буду. Но чем раньше внесёте, тем больше получите, а дальше как фишка ляжет.

— А конкретнее?

— Завтра… ну, за первую пятёрку два к одному, за следующие… семь к пяти, однако, потянем. Но зато там уже и побольше внести можно будет, до сорока.

— То есть завтрашние сорок бит к послезавтрашнему дню превратятся в… десять, да семью семь… в пятьдесят девять?

— Да пусть будет шестьдесят, для круглого счёта, — Эпплджек сделала широкий жест копытом.

— Тоже только пятерым первым пожелавшим?

— Не, уже десяти. Расширяться-то надо. И давайте-кась по порядку. Вот сёдни на мой клич кто-нить отзовётся?

Вверх взметнулась куча копыт и лап, их количество заведомо было больше пяти.

— Угу. Отозвались, стал’ быть. Все готовы по максимуму, по двадцатке? — в ответ раздался согласный гул. — Годится. Ну, значит, нынче вы мне их дали, завтра я вам по полсотни вернула, говорю же — моё слово верное. Отдала, и опять: а что, найдутся десять желающих по сорок, вот на тех условиях, как сейчас сказано было?

Десять желающих тоже нашлись, а кто бы сомневался, и опять все согласились на максимум.

— Принято! — подытожила Эпплджек. — Проходит, стал’ быть, ещё день, настаёт послезавтра. Тем десяти я по шестьдесят вернула чин чином. Моё слово верное. Есть ещё желающие вложиться?

— Сколько?! — хором выдохнули в ответ.

— Ну… — она почесала затылок под шляпой. — У двадцатерых возьму. В пределах сотни бит.

— Сколько?! — выдохнули с немного другой интонацией.

Эпплджек развела копытами:

— Ну, ребят, на три дня я так предсказать не смогу, даж в маленьких цифирях. Тут как фишка ляжет, это поболе будет, чем у меня в заначке лежит. Но всё на мази́, всё крутится, вы ж видели, чего первые два раза было. Кто?

Вверх опять взметнулся частокол копыт и лап… и Эпплджек заметила, что Галлус, исправно вызывавшийся первые два раза, на этот раз не только не поднял, а ещё и шлёпнул по лапе потянувшуюся было Сильверстрим.

— Следующий день?.. — спокойно-насмешливо поинтересовался он.

— А на третий день, — хмыкнула Эпплджек, — я скажу: звиняйте, ребята, дело прогорело. Плакали денежки-то.

В наступившей гробовой тишине звонко рассмеялся Галлус. Не удержавшись, он сел на землю и в восторге заколотил по ней кулаком:

— Тыща шестьсот пятьдесят! За три дня! — выдавил он из себя между раскатами хохота. — На одном честном слове и жадности! И всё честно! А нас ещё жлобами считают… ой, не могу! Да мои полсотни навара по сравнению с этим просто тьфу!

— Чего?.. — глупо спросил кто-то из задних рядов.

Эпплджек жестом предоставила слово. Галлус пару раз встряхнул головой, прогоняя смех, и начал:

— Чего непонятного-то? Я первые два раза вписывался. Первый раз на двадцатку получил полсотни, потом на сорок получил шестьдесят. Итого с двух раз на пятьдесят бит наварился. Нормально так. А на третий вписываться не стал… — он вопросительно глянул на Эпплджек и та кивнула, подтверждая. — Но это просто тьфу, говорю же. С того честного слова навару куда больше получилось. Считаем за неё! Сегодня пятеро дали по двадцатке, это плюс сто. Завтра им двести пятьдесят вернули, это минус сто пятьдесят. Тут же завтра десятеро по сороковнику вносят, это четыреста и в сумме плюс двести пятьдесят. Послезавтра им шестьсот вернули, это минус триста пятьдесят в итоге. Всё вполне в пределах заначки… — Эпплджек опять кивнула. — А потом двадцатеро по сотне отдали, всего, значит, две тыщи. В итоге плюс тысяча шестьсот пятьдесят. И на этом халява кончилась, причём всё честно!

— Нечестно! — запальчиво возразила Йона. — День после послезавтра ничего не возвращать нечестно!

— В каком месте нечестно-то? — фыркнул Галлус. — Что обещали вернуть, то всё вернули. Сказали, что чем раньше, тем больше вернут, так тоже всё правильно. В первый день навар больше был. Сказали, что на третий раз ничего предсказать нельзя, тут как фишка ляжет, ну и вот! Просто кое-кто путает жлобство с умением считать и думать на день вперёд!

— Умный ты парень, — подтвердила Эпплджек.

— У меня там ещё вопрос был. Если есть вот такая денежная крутилка с такими оборотами, то чего бы в банке кредит не взять и не сыграть на разнице ставок? Ну, теперь-то понятно, что это лохи пусть берут — и сами без денег останутся, и банку ещё задолжают с процентами, а крутильщик больше в карман складёт.

— Под крутилку можно и кредит взять, — вздохнула фермерша. — Тогда и размах пошире, и обещать можно больше, и бонусы всякие платить, типа «приведи друга», и крутить подольше… Отдавать-то будет с чего.

— Вы так говорите, — проницательно заметила Сильверстрим, — ну… как будто сами…

— Я-то нет, — опять вздохнула Эпплджек. — А вот за предков до сих пор неудобно. Как, по-вашему, бизоны свои земли проклопали, на которых нынче Эпплуза стоит?

Галлус опять присвистнул, как в начале урока.

— Кароч, вот вам урок дружбы, ловите! С друзьями о сроках и процентах речи не ведут. Им или просто так помогают, без речей… или с ними об этом вообще вопрос не встаёт. Посему банк вам ни разу не друг, и помните об этом всегда, прежде чем какой кредит в ём брать!

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

Большинство финансовых пирамид построены на идее «чем дольше у меня пролежат твои деньги, тем больше ты получишь!», и ставка в них со временем повышается. Здесь описан другой вариант: «чем быстрее ты принесёшь мне деньги, тем больше ты получишь!», что стимулируется понижением ставки. Но оба эти варианта работают по одному принципу: деньги следующих вкладчиков покрывают расходы на выплаты вкладчикам предыдущим.

А вопросы, которые в этой истории задавал Галлус, очень рекомендуется запомнить! Их всего-то два. Во-первых, если твои гарантии вкладчикам основаны на реальных деньгах, то зачем тебе деньги вкладчиков? (А если нет, то с какой стати тебе должны верить?) Во-вторых, если у тебя есть такая чудесная схема с такой высокой доходностью, то чего бы тебе не взять нужные деньги разовым кредитом у банка и не сыграть на разнице ставок — зачем тебе с кучей вкладчиков индивидуально возиться?

Дружить от противного

— Есть на юге такая страна, Седельская Аравия, — сообщил я. — Куча пустынь, через которые без запаса воды не перейдёшь, а в пустыне воду можно только в оазисах набрать. Это всё к делу отношение имеет, но вряд ли я сейчас сказал что-то принципиально для вас новое…

Согласный гул подтвердил, что таки да, ничего принципиально нового не сказал.

— И вот, значит, встретились в одном оазисе трое путников. История выдуманная, поэтому называть их можно как угодно. Пусть будут Абубаклан, Бабудай и Поххаб. Нормальные дурацкие имена.

Кто-то хихикнул.

— Дальше всё обычным порядком: ну, встретились, познакомились, разговорились. Надо сказать, что седельцы народ такой… горячий, гордый, обидчивый. Это у них нормально.

— Примерно как у грифонов? — деловито поинтересовалась Сильверстрим.

— Примерно да, и даже чуть больше. Ну, со своей спецификой, естественно. Однако Абубаклан, в полном соответствии со своим именем, прочих седельцев в этом переплюнул, причём сильно. Всего за один вечер ухитрился вусмерть полаяться как с Бабудаем, так и с Поххабом. В прямом смысле вусмерть — каждый из них решил, что после тех речей Абубаклану жить незачем.

— Я вроде слышал, — заметил Галлус, — что у них в оазисах ни на чью жизнь покушаться нельзя. Табу вроде как.

— Правильно слышал, — одобрительно кивнул я. — Но не совсем, там всё сложнее. Нельзя, чтобы из-за тебя кто-то прямо в оазисе жизни лишился. Отойдите хоть на сотню шагов, и там уж пожалуйста, убивайтесь сколько влезет, а возле воды нельзя. Священное место.

— Угу, разумно. Нечего возле питьевой воды бросать гниющие трупы…

Некоторых передёрнуло.

— Из этих соображений табу и появилось. Ну так вот. Утром они собирались продолжить свой путь, кто куда, а ночью мстя и свершилась. Пока Абубаклан спал, Бабудай ему в бурдюк для воды отравы сыпанул, а ещё через пару часов проснулся Поххаб и аккуратненько провертел в том же бурдюке дырочку. Причём независимо друг от друга — ни Бабудай про ту дырку знать не знал, ни Поххаб про отраву, что уже была подсыпана. Каждый сам от себя, от всей, так сказать, души.

— Типа, один думал, что яд сработает уже вдали от оазиса, и второй посчитал, что вода убежит, когда этот баклан отойти успеет?

— Именно. Вот, настало утро, все трое долили свои бурдюки из колодца и разошлись. Абубаклан не знал, что в его бурдюке уже плескалась отрава, и про дырку тоже не знал — она маленькой была, незаметной. Чего там дальше с Бабудаем и Поххабом было, про то история умалчивает, и речь не о них. А вот Абубаклану в пустыне кирдык пришёл, о чём и весь сказ.

— Логично, — кивнула Смолдер. — А к чему такие подробности?

— Так это самое интересное. Дело было как? Через несколько часов Абубаклану пить захотелось, сунулся он в бурдюк — а там пусто. Прикинул он, что следующий оазис тут недалеко, немного до него идти осталось, тоже несколько часов, и дотерпеть вроде как можно. Пошёл дальше. И, в принципе, правильно всё прикинул, вот только нервы подвели. Идти вот так, без всяких запасов, — это всё-таки совсем не то, что идти с бурдюком воды. Это же ты идёшь и точно знаешь: ошибёшься — смерть. Вот он и ошибся. Свернул где-то куда-то не туда, заплутал, к следующему оазису не вышел… ну, и умер от жажды. Страшная смерть…

— И если бы эта история не была выдуманной, — поинтересовался Галлус, — за его смерть никому бы не пришлось отвечать?

— Да, конечно. Путник заблудился и умер от жажды, это у них печальное, но вполне обычное дело. Вот тело лежит, вот высохший пустой бурдюк. И кому в голову придёт тот бурдюк исследовать, чего в нём было? В таких случах закапывают тело в песок, втыкают на этом месте палку, вешают на неё чего-нибудь из вещей покойного, вздыхают печально и идут дальше. Все дела.

— И к чему тогда было такую историю придумывать?

— А в ней есть один интересный момент. Вот ежели чисто аналитически, то кто виноват в смерти Абубаклана?

— Так ведь всё очевидно, — пожала плечами Сильверстрим. — Он от жажды умер? Значит, виновен тот, кто его жаждой и хотел уморить, ну, этот… Поххаб.

Остальные что-то согласно пробубнили.

Я поцокал языком и покачал головой:

— Ой, не всё так просто! Сколько можно протянуть в пустыне без воды?

— Э-э… ну, если в пустыне, то… сутки, наверное, можно. Максимум двое суток.

— Примерно так. А яд подействовал бы часа за полтора. Получается, Поххаб, лишив Абубаклана отравленной воды, продлил ему жизнь. И даже дал некоторый лишний шанс дойти до следующего оазиса. Тот, правда, не смог, но это уже другой вопрос.

— Но ведь он при этом хотел…

— За одни хотелки судить нельзя. Это ж тогда пришлось бы казнить каждого, кому хоть раз в жизни довелось подумать «а чтоб ты сдох!»

Народ хихикнул.

— Давайте не будем отвлекаться. Ещё какие-нибудь мысли есть?

— Ну… — Сэндбар почесал в затылке. — Если нельзя обвинить этого Поххаба, то Бабудая обвинять причин ещё меньше. Он ведь хотел отравить, а этот… баклан… умер не от яда.

— В общем, да. Но ведь Абубаклан не умер от яда только потому, что Поххаб вылил воду. Смотрите, как интересно получается. Бабудай невиновен только потому, что Поххаб уморил Абубаклана жаждой, а Поххаб невиновен только потому, что Бабудай хотел отравить Абубаклана. При этом, если бы не их действия, бедняга, скорее всего, остался бы в живых. То есть, преступный умысел налицо, преступление совершилось, а кто же преступник-то?

Теперь в затылках почесали все.

— Оба! — решительно заявила Смолдер.

— Тоже не проходит. Как их можно обвинять в групповом преступлении, если каждый из двух утверждает, что действовал самостоятельно и о действиях другого знать не знал? И ведь оба при этом утверждают чистую правду.

— Э-э-э… — класс переглянулся. — Тогда кто?!

Я красноречиво развёл передними копытами.

— Как?!

— Вот так. Тут Галлус задавал правильный вопрос: будет ли за это что-нибудь кому-нибудь? Это, конечно, звучит цинично, но на са́мом деле хорошо, что расследовать такое не стали бы. Судью, которому пришлось бы это дело разбирать, можно только пожалеть, тут ум за разум зайти может.

— А как же справедливость? — это Оцеллия. Как я успел заметить, она у себя в тетради разрисовала целую схему… заканчивающуюся вполне художественно изображённой черепушкой. Изображающей, очевидно, судьбу бедняги Абубаклана.

— Справедливость? Есть она тут… она же и урок дружбы.

— И какой же?

— Интересный урок… так сказать, от противного. И очень простой. Вот если ты полаялся абсолютно со всеми и всех достал, то не надо удивляться, что тебе за это не будет ничего хорошего, и ничего плохого за это тоже никому не будет. Хоть с кем-то надо дружить. Как-то примерно вот так…