Urianoez

Часть 1. Naemuzh!

Там и звуки и краски - не те, Только мне выбирать не приходится - Видно, нужен я там, в темноте, - Ничего - распогодится! В. Высоцкий

Над пустошью близ Железных гор витали пылинки вулканического пепла. Они медленно опускались на землю слой за слоем, недвижимые омертвелым ветром. Слои пылинок собирались в сыпучие холмики, чем-то напоминающие сугробы зимой.

Царила ужасающая тишина, боязливое эхо спряталось в пепел.

Со стороны темной крепости завесу туч пронзила яркая падающая звезда. Описав по небу красивую дугу, она врезалась в земную твердь, поднимая серые перистые клубы пепла.

Но длилось это недолго. Вскоре пепел осел, и пустошь опять погрузилась в свое жутковатое затишье. Лишь одним серым недвижным холмиком стало больше.

В краю пепла и темной тишины трудно проследить истинный ход времени. Можно лишь с точностью утверждать, что прошло множество часов, но никак не больше пары лет, прежде чем безымянный и уже неотличимый от прочих холмик пришел в движение.

Пепел ссыпался, обнаруживая сжавшуюся ничком фигуру. Она осторожно, болезненно пошевелилась. Разомкнулись обметанные пеплом губы.

- Dušamanûðân rušur… Azûlêz mâchan… Ašata sâcarahäd zuiðla!..(1)

Голос звучал как и прежде, даже почти не дрожал.

«Обитатель пустоши» распрямился, дернул головой, отбрасывая со лба пропитанные пеплом волосы, поднес к глазам обожженные руки.

- Nazukðulêz, dhasïlia tûazuhcő! Ârazhâmlu gêaŝnaz hasaîzcas…(2)

Он безошибочно оглянулся в сторону темной крепости, скрытой за цепью неприветливых гор, и вполголоса разразился тирадой куда более длинной и витиеватой, но умолк, когда вдалеке раскатисто пыхнуло, и с досадой припечатал:

- Naêmûzh! (3)

Снова кинул взгляд на обожженные руки, оглядел изодранные лохмотья, когда-то бывшие нормальной, даже красивой одеждой, и бессильно откинулся на спину, уставившись в заполоненное тучами небо и не видя сейчас ничего кроме собственных невеселых мыслей.

«Чудное положение, хоть ты удавись!..»

Пешком через пустошь не дойти, ноги обожжены не меньше рук, да и не только ноги. Дернешься воспарить – обратишь на себя внимание и так по башке получишь, что предыдущий раз светлой благодатью покажется. Бессильно ругаться – глупо, становиться пеплом – тошно, звать на помощь – стыдно, притом настолько, что лучше уж пеплом. Но придется.

А небо – черное с багрянцем. Ни звезд, ни солнечной ладьи. Словом, ничего хорошего, что может быть в небе. И все же оно – есть.

И есть ветер.

- Mânawenûz, ierâh tzacavê… ïr, Uriânoez, âsulaz fhaűgzas tire tôðzy... (4)

«…Кляну себя за самодеятельность и вообще посыпаю голову пеплом, благо, этого добра тут в избытке».

Гнетущую тишину разорвал орлиный клекот, а тяжелые тучи – пара огромных крыл. Величественная птица приземлилась очень точно, осторожно, и позволила обожженным рукам судорожно обхватить себя за шею, хотя ей вряд ли могло понравиться, что пепел марает чистые теплые перья.

«Вот все и закончилось. Скоро – Валинор, заслуженный нагоняй от Ауле, жаркие печи, легкая мелодраматическая тоска о прежних временах и больше никаких глупостей».

Орел дернул крылом.

Нет.

«Почему – нет? Нагоняя не будет?» - он поймал себя на том, что смотрит птице в глаза, хотя, конечно, говорила с ним не она.

Ничего не будет. Раз тебе надоело «мелодраматически» тосковать, и ты все равно уже оказался в Эндоре, присмотри за нолдор.

«Naêmûzh!.. Извиняюсь, вырвалось…»

Вскарабкаться на спину орла, пусть и стоящего неподвижно, было нелегко: усталость и боль давали о себе знать.

- Nâcarûle, šebeth. Að âzulaïd uruš! (5)

Взмах могучих крыльев – и снова пепел клубами, а птица уже далеко в небесах. Король орлов помнил дорогу еще с прошлого раза.

***

Восьмого сентября в три часа пополудни на северо-западном берегу озера Митрим случилось необычайное происшествие. На временный лагерь близ строящегося города из поднебесья спикировал громадный орел и приземлился точнехонько у центрального колодца, вокруг которого располагалась небольшая поселковая площадь. Доподлинно неизвестно, кто первым заметил исполинскую птицу и поднял крик, но когда со спины орла соскользнул его потрепанный всадник, кругом уже толпился настороженный народ. Зрелище было не ново, в прошлый раз орел прилетал сюда четыре года назад, но тогда оба пассажира были всем хорошо знакомы. Теперь же орел принес перемазанного пеплом эльда.

Впрочем, эльда ли? Черты лица резкие, осанка горделивая, а глаза так и сверкают, точно синее пламя в них горит. Вдобавок, спрыгнув на землю и чуть оступившись, не-эльда вполголоса буркнул что-то(6) на непонятном языке, подозрительно напоминающем валарин. Дружески потрепал орла за шею, тот издал клекот и взлетел – только и видели.

Незваный гость по-звериному потянул носом, безошибочно развернулся в сторону кузни, скрытой отсюда домиками-времянками, и уверенно направился туда, словно не замечая повышенного внимания к своей персоне.

Толпа расступалась, никто не решался задерживать незнакомца, безоружного, но явно непростого. Да и орел Владыки ветров вряд ли станет возить на себе какое-нибудь древнее зло. Скорей уж в лагерь явился посланник Валинора, остается лишь вопрос, почему в таком затрапезном виде.

Кузня, как и всё в лагере, была временной, но горн там, разумеется, наличествовал, самый настоящий: большой, прямоугольный, у дальней стены, чтобы не задувало со стороны двери. В жарких углях алели металлические пруты для будущих подков. А в центре комнаты за верстаком кузнец и ювелир Тансил Серебряные-Руки любовно наносил затейливую гравировку на большой церемониальный кубок. Увлеченный работой, Тансил даже не обратил внимания, как отворилась дверь, а незваный гость преспокойно прошел к горну и с наслаждением погрузил руки почти по самый локоть в раскаленные угли.

Минуты три в кузне царила идиллическая тишина, любопытные на улице прикипели к окнам.

Штихель под рукой ювелира чуть соскользнул с намеченного узора, оставив лишний крохотный штрих, неприметный даже для опытного взгляда.

- Фальшивишь, - недовольно донеслось от горна.

- В конце заполирую, - машинально кивнул Тансил, поглощенный работой.

- Голову свою заполируй.

Тансил уже собрался по привычке начать оправдываться, но тут в незаполированной голове что-то щелкнуло и категорически не сошлось. Откуда этому голосу взяться здесь, именно здесь?

- Фальшивишь.

- Неужели это и правда так слышно? Всего одна лишняя капелька припоя…

- В уши себе эту каплю залей, ulazéruhïsa (7).

- Опять переделывать, да?

- Юноша! Когда музыкант ошибается, он не хлопает глазами на наставника и не задает drűzalîassé (8) вопрос. Или ты возомнил, что быть ювелиром проще?

- Хм… а если тут просто опилить?

- А если я твою голову опилю, лентяй? Sâdeuzað hasűlawé zulmélli, čaléd lô!

- А последнее слово что значит?

- Молчи и работай!

- Ясно, опять «детям до двухсот…»

Нолдо поднял ошеломленный взор от кубка и во все глаза уставился на гостя.

Дверь хлопнула о косяк, в кузню ворвался спешно вызванный с другого конца лагеря король Нолофинвэ, готовый в любой момент выхватить меч. Замер, оценивая обстановку, и холодно поинтересовался:

- Кто ты такой?

- Dâsuraélïa nazûgas milâhtčérû, urű-hie, - буркнул пришелец, отвернулся и поворошил угли голыми руками, надо сказать, уже не имеющими даже следа ожогов.

- Да это ж Урьяно, - севшим от изумления голосом отозвался Тансил из-за верстака.

- Какой еще Урьяно? – Нолофинвэ внимательно глянул в сторону удивленного, но ничуть не пострадавшего мастера, и повременил обнажать оружие.

- Из кузниц Ауле… Только я ума не приложу, откуда он взялся здесь. И на нем обычно ни пылинки, других за грязь бранит, а сейчас – сами видите…

Это наводило на определенные размышления, но Нолофинвэ не стал делать скоропалительных выводов, а лишь спросил, уже более мирно:

- Может, ты еще знаешь, что этот твой Урьяно сейчас сказал?

- Мой король, - замялся Тансил, - переводить все, что говорит Урьяно – не лучшая идея…

- Все-таки постарайся.

- Я не силен в валарине, но… что-то про Бездну, изначальную Тьму и их причудливые отношения.

- Та-ак, - задумчиво протянул Нолофинвэ. – А почему Урьяно делает вид, что наш разговор к нему не относится?

Тансил полагал, что вредный майа воспользовался возможностью и просто свалил на бывшего ученика утомительный процесс объяснения с королем, посчитав ниже своего достоинства что-либо доказывать. Но как поведать это Нолофинвэ, да еще в присутствие упомянутого майа, он не представлял.

- Мой король, да вы у половины мастеров спросите, Урьяно это, точно говорю. Только вы меч не доставайте. Урьяно не терпит, когда в кузне машут клинками.

- Однако, это не его кузня.

- Ему принадлежит любая кузня, в которой он находится, - объяснил Тансил. – Пожалуйста, не ссорьтесь с Урьяно, иначе он разгневается.

Опасаться гнева майа, когда на тебе лежит проклятие одного из валар, было как минимум смешно. Но почему-то ничто не сравнится со стыдом, который приходилось испытывать, когда этот вот сердитый айну, сверкая синими глазами, на удивительно гармоничной смеси квенья и валарина объяснял, откуда растут у непутевого ученика неповоротливые руки. Или когда просто глянет презрительно и промолчит, а пламя так и взовьется, досадливо расплавляя неудавшуюся заготовку оранжевыми вязкими каплями.

- Урьяно, я теперь все знаю. Вы насильно удерживаете нас здесь! Вы просто упиваетесь своей властью над нами, не хотите дать нам свободы выбора, заперли в золотой клетке и не позволяете вольно дышать.

- Naêmûzh! Да уж, держу и упиваюсь, изнемог весь от насилия! Веревками тебя к верстаку прикрутил. А ну, кыш отсюда, на свободу, nazûragelmâ itčarêd! Пока не надышишься, не возвращайся.

- Ты же понимаешь, что речь о другом! И я еще не закончил работу…

- Кыш! Серебро не терпит рабского труда, а ты, видимо, рабом себя возомнил от хорошей жизни.

- Да разве она хоро…

- Я кому сказал! Fâerzûla nerðaz! Вон отсюда, раб, сын раба, беги прочь от своего угнетателя, и чтоб я тебя здесь не видел, пока не научишься отличать кузню от площади, где дурни треплют языком.

А литое серебро манит, ждет шлифовки, и жаркая кузня с ворчливым айну вовсе не кажется презренной золотой клеткой…

- Я не настроен ссориться, - ровным голосом произнес Нолофинвэ. – Но как главный здесь, я вправе знать о цели визита моих гостей, если они действительно гости.

Урьяно сгреб в горсти пламя и умылся им, словно водой.

- Горячую ванну, постель и кувшин молока, - устало потребовал он, не оборачиваясь. – После поговорим.

***

Когда Нолофинвэ увидел Урьяно без слоев грязи и пепла, то даже сумел припомнить, что уже видел прежде в жару кузниц и эти светло-стальные волосы до плеч, и резкие черты лица. Даже голос казался знакомым, но представлены они явно не были.

Майа проспал три дня, а на утро четвертого заявился прямо к королю домой и прозрачно намекнул, что не против, если хозяин угостит его завтраком. Ссориться с возможным посланником Валинора Нолофинвэ и впрямь не хотел, к тому же время завтрака как раз подошло. Сыновья еще раньше разбежались по делам, дочь тихо вышивала в своей комнате, поэтому нолдо и майа остались наедине.

Сейчас Нолофинвэ наблюдал, как Урьяно с аппетитом жует ножку куропатки, и думал. Какое послание приготовили изгнанникам валар? И почему вестник не озвучил его сразу? Положим, три дня назад он выглядел слишком уставшим, даже раненым, а послание могло быть длинным. Почему и где он так устал – отдельный вопрос. Не через Ангамандо же он из Валинора сюда добирался! Хотя… все может быть, подобный пепел Нолофинвэ видел только близ Железных гор. Но почему Урьяно помалкивает теперь? Вон, уже за крылышко принялся, яблоко надкусил, молоко прихлебывает и вообще выглядит так, словно завтракает на террасе у подножия священной Таникветиль, а не в гостях у изгнанника на самом пороге Тьмы. Обычно, если майар было велено передать послание, говорили об этом сразу, а не отмалчивались. Да и вопросов тогда меньше возникло бы.

А не значит ли это, что никакого послания нет?

Но тогда зачем он здесь?

- Нолофинвэ, передай хлеб, - деловитая просьба отвлекла короля от напряженных размышлений. Он протянул гостю корзинку, примостившуюся на том конце стола. Урьяно отломил поджаристую корочку и с удовольствием вгрызся в нее, как до этого – в куропатку.

А все-таки майа непрост. Глаза хитрые, как у лисицы. И наглые вдобавок. Что же он здесь забыл?

Тут Урьяно посмотрел прямо на Нолофинвэ, словно видя его насквозь, и кривовато улыбнулся.

- Спрашивай уже.

- Тебя прислали валар?

- О, разумеется. Я вылитый гонец из Валинора, особенно был похож на него три дня назад. А валар больше делать нечего, кроме как толпами засылать гонцов к отступникам в надежде, что те одумаются.

Несмотря на предположения, Нолофинвэ немного растерялся. Он не ожидал, что его мысли подтвердятся настолько.

- В таком случае, зачем ты здесь?

- Погреться у ремесленного пламени. Поспать. Поесть.

- И это все? – недоверчиво уточнил Нолофинвэ.

- По мне, не так уж мало, - пожал плечами Урьяно. – Вот еще разве что поглядеть на вас, нолдор. Как вы дошли до жизни такой, мне известно, а вот что за жизнь у вас нынче – это любопытно.

- Ведь ты сказал, что Валинору нет до нас дела.

- Во-первых, я этого не говорил, - синие глаза хитровато сверкнули. – А во-вторых, это мое частное любопытство. В конце концов, среди вас хватает тех, кто вертелся около меня в кузнях, да и бедолагу Феанаро я прекрасно знал.

- Ты жалеешь его? – тихо спросил Нолофинвэ. Он не считал, что брата нужно оскорблять жалостью.

- Как сказать, - хмыкнул майа. – После того, что вы устроили на побережье, назвать вас потерпевшими уже нельзя. Утратили вы это право, как ни странно. Хотя, не странно ведь, да? В какой-то степени даже славно, что Феанаро всыпали огненных плетей, я бы еще и добавил, будь он жив.

- Может, ты теперь оставшимся всыплешь? – почти не размыкая губ предложил Нолофинвэ. - С меня начнешь, например?

- К чему мне эти пустые хлопоты? – Урьяно цинично ухмыльнулся. – Ты плеть и без меня найдешь. Если не терпится, можешь боднуться головой в стол, я даже тарелки подвину.

У Нолофинвэ промелькнула мысль, что он бы никогда не подумал, что у обстоятельного и исполнительного Тансила был такой язва-учитель.

- Кстати, о желающих бодаться в самолично сколоченный стол, - продолжил Урьяно. – Я видел здесь твоих сыновей и сыновей Арафинвэ, но не Феанаро. Где они? И выжил ли старший?

- Для него бы ты тоже не пожалел плетей? – ровным голосом спросил Нолофинвэ.

- Пожалел бы. Он свои плети получил.

- Ты и это знаешь?

- Что-то знаю, о чем-то спрашиваю. Так где феанарионы?

- Встали лагерем на другом берегу. И Майтимо вернулся туда, как только смог держаться в седле.

Урьяно смерил короля долгим взглядом.

- Так значит, вы еще и не помирились до сих пор? Ну, молодцы, нечего сказать! Более гениальной идеи даже Отступник изобрести бы не смог. Нет, правда, чудесная и, главное, выигрышная стратегия: пойти воевать с врагом, по пути вдрызг разругаться, ринуться на неприятеля по частям и нахрапом, получить по башке, утратить центральную власть, плюнуть на все и начать обживаться на первых же бесхозных землях, потихоньку сгоняя оттуда всякую шваль. И они еще удивляются, почему Великие были против. Пусть меня поразит молния, но я открою тебе страшный секрет мироздания, Нолофинвэ. Победоносная война ведется немножечко иначе.

- Никто не учил нас вести войну. Но орки отсюда действительно убрались, а Моринготто уже трепетал под натиском наших ратей.

- Если и трепетал, то лишь от смеха. Логично с его стороны: если он сразу покажет, кто здесь сильнее, то лишится длительного развлечения. Вот оправится сам после дороги, поднакопит сил, кликнет верных валараукар и прочую нечисть, и тогда плетей точно хватит на всех. И никакие валар к вам на помощь не придут, ибо вы их недвусмысленно послали.

- Зачем ты мне все это говоришь?

- Чтобы ты не думал, будто строящийся здесь прекрасный город никогда не будут топтать вражеские сапоги.

- Не будут, пока я жив, - твердо сказал Нолофинвэ. – И пока живы мои сыновья.

- Такую бы веру, да на благие дела, - саркастично пробормотал Урьяно.

- Если ты так хорошо обо всем осведомлен, то почему бы тебе и твоим сородичам не пойти было воевать вместо нас, как вы сделали это на заре мира?

- Валар сказали: еще не время. Им надо верить. Та битва тоже не пару лет готовилась.

- Да они вечно тянут и никогда ничего не делают вовремя, - проворчал Нолофинвэ.

- Угу, Намо ужасно запоздал со своим проклятием, - сморщил нос Урьяно. – Следовало проклясть вас еще в колыбелях, чего ждать-то, если все и так предрешено, дела окончил и свободен.

- Вот как проклинать – это вовремя, - Нолофинвэ поймал себя на том, что подобную полемику уже не раз вел в собственной голове, а теперь высказывает вслух накипевшее, - а как благое дело…

- По-твоему, война – благое дело? – тихо и жестко перебил Урьяно.

- Против такого врага – да!

- Ах, ну конечно, если живую землю выжечь дотла во имя великой цели, она, земля, только спасибо скажет. Цель же у нас оправдывает любое деяние, включая братоубийство. Послушай, Нолофинвэ, мне тоже не нравится, что творит Отступник, и когда валар скажут, я пойду и помогу разносить его темную твердыню по камешку. Но пока – рано.

- Ты хоть что-то вообще способен делать без указки своих обожаемых владык?

- Дай-ка подумать, - осклабился Урьяно. – Абсолютно все. Но не стану. Согласен, для тебя сей порядок вещей непостижим, но уж помни, что и такое бывает.

- А если тебе валар прикажут со скалы сброситься?

- Значит, пойду и сброшусь. А были сомнения?

- И ты еще называешь нас идиотами.

- Ну, конечно, поддаться на речи Отступника, перебить кучу сородичей, а бессмысленно потерять еще больше – это куда умнее.

- Мы хотя бы не были ничьими марионетками.

- Нолофинвэ, чем ты слушаешь? Вы поддались на речи Отступника, он вертел вами, как хотел, и продолжает вертеть. Ладно, не напрягай лоб, может, когда-нибудь поймешь.

- Даже если мы стали жертвами лжи Моринготто, твое положение еще хуже. Ты прекрасно знаешь, что являешься марионеткой и…

- И даже смею этим гордиться, какой кошмар. Что ты хочешь от меня, я же айну. Я же не знаю никаких законов мироздания, я никогда не видел сотворение этого мира, и, разумеется, только и умею, что заблуждаться. Но – о чудо – многомудрый нолдорский принц – ах, простите, в некотором роде уже король – в несколько тысяч раз младше сумел раскрыть мне глаза на истинный порядок вещей. Никогда не забуду твоей доброты.

- Впервые вижу айну, который столько ерничает, - вырвалось у Нолофинвэ.

- Тогда смотри внимательно, - задрал нос Урьяно. – Нет, я могу, конечно, состроить пафосную рожу и в лучших традициях сиятельного Эонве провозгласить, как вы все тут неправы. Но я предпочитаю сказать «âsuraélïa nazûgas itčarêd»(9) и поднять тебя на смех. А если серьезно, Нолофинвэ, у нормальных родичей и союзников принято доверять друг другу. Вот такое забавное слово, запиши его где-нибудь: до-ве-ри-е. И на досуге подумай, чем оно отличается от рабства.

Они проговорили едва ли не до обеда, несколько раз почти рассорились, единожды Нолофинвэ искал глазами меч, но в итоге беседа стала довольно мирной, даже идиллической: о местной погоде, влиянии темных сил на урожаи ячменя, месторождениях полезных ископаемых и многом другом. Наконец майа заявил, что вообще-то запланировал не трепать языком, а спать и греться, поэтому сейчас пойдет в кузню, а затем под одеяло, и пусть не смеют будить, даже если вздумают собраться во второй Исход.

Нолофинвэ пообещал, что второго Исхода точно не будет, да и вообще сон гостя вне опасности. Потом глянул на не слишком цветущее лицо майа и неожиданно для себя самого спросил:

- Ты ведь сбежал из Ангамандо?

Урьяно улыбнулся кривее, чем обычно, и ответил:

- В каком-то смысле да.

***

Хрустальная ваза полна спелых фиолетовых виноградин, на некоторых даже поблескивает запекшийся под солнцем сахарный сок. Хороший виноград, крупный, вон та ягода вообще со сливу размером…

- Угощайся, - Мелькор почему-то говорит вслух и на квенья. Бездна его, отступника, разберет…

Урьяно не заставляет себя упрашивать, кидает в рот целую горсть ароматных сочных ягод и жует неспеша. Излишне приторно, на его вкус, но вполне сносно. Неплохая стратегическая цель: перед смертью умять все запасы вражеского винограда. А в том, что он, Урьяно, погибнет, никаких сомнений нет: застукали с поличным, когда крутился в окрестностях цитадели и высматривал, как здесь все устроено. И нечего строить иллюзии на основании того, что допрос начался с угощения виноградом.

- Не боишься меня. Это хорошо. Не терплю трусов, - Отступник наблюдает за ним и усмехается. – Как я погляжу, у Ауле в свите все сплошь смелые и наглые. Это Ауле велел тебе шпионить за мной?

Урьяно не собирается разглагольствовать вслух, да еще на квенья, поэтому отвечает так, как привык в разговорах с себе подобными:

«Я сам решил».

- Ты можешь говорить, произнося слова, - Мелькор само радушие. – Это гораздо лучше и правильнее для телесного облика. Не стоит загонять себя в рамки, здесь не Круг Великих.

«Я и не загоняю, - Урьяно бросает в рот вторую горсть. – Мне так больше нравится».

- И это утверждает изобретатель валарина? Я не могу поверить, Урьяно, что ты не ценишь живую речь. Эти переливы звуков, особые ниточки языка природы. Неужели ты предпочитаешь отказывать себе в удовольствии употреблять даже собственное творение? Я привык говорить на квенья, но с тобой мог бы беседовать на твоем языке.

Лестно, Бездна побери. Умеет он убалтывать.

«Ты что-то пропустил. Я не единственный изобретатель валарина, и мой вклад не так уж велик, - гордыня предательски сдавила грудную клетку, но усилием воли была усмирена. - А сейчас я хочу говорить так, как говорю, и нечего меня в рамки загонять».

- Ты сам себя загоняешь. Ты можешь гордиться своим творением, но вместо этого заставляешь себя помнить о ком-то еще. Это их забота, а не твоя… Впрочем, мы отвлеклись. Почему ты решил за мной шпионить?

Урьяно пожимает плечами.

«Любопытство».

- И всего-то? Неужели любопытство стоит того, чтобы рисковать своей драгоценной жизнью? А судя по тому, что ты ешь виноград, словно в последний раз, ты не ждешь иного исхода нашей встречи.

«Не стоит, - честно соглашается Урьяно, отмечая, что ваза опустела уже наполовину. – Но я понял это слишком поздно. Теперь».

- Еще не поздно.

«Только не говори, что ты меня отпустишь».

Мелькор качает головой.

- Ах, Урьяно. Такой смелый, дерзкий, неглупый, уже мысленно смирившийся с развоплощением… ужасная картина, жалкая. И не менее жалок ты будешь, если я тебя отпущу. Побежишь под крылышко Манвэ, потом к Ауле за пазуху – а ведь ты силен. Ты можешь стать даже сильнее Ауле, если захочешь.

«Майрону ты то же самое говорил?»

- Какая разница, что я говорил Майрону? Важно лишь то, что я говорю тебе, здесь и сейчас. Ты ведь хочешь жить. И больше жизни хочешь выйти из своего положения с честью. Ты в моей власти, Урьяно. Я мог бы унизить тебя, растоптать, как маленькую огненную саламандру. А вместо этого я разговариваю с тобой на равных, угощаю… Ауле ведь никогда не разговаривал с тобой на равных?.. Представь, как изумится он и обрадуется, когда ты сумеешь его превзойти. Я вижу твою силу, смелость, твою блистательную гордость и предлагаю тебе то, чего ты действительно достоин.

Мелькор протянул ему руку. Урьяно тоже протянул, но к вазе с виноградом. Ауле и правда никогда не говорил с ним на равных. Логично, ибо они не равны. А здесь… Искажение какое-то.

- Твой разум отравлен реалиями Валинора, - Мелькор само сочувствие. – Я могу дать тебе время подумать. Твой выбор между бесчестием, унижением, чередой трусливых поступков, и – новой жизнью, в которой позволено все. В которой ты действительно сможешь принести пользу этому миру.

Становится тихо. Урьяно думает, жуя виноград, и вскоре приходит к мысли, что чем дольше размышляет, тем больше запутывается. Неспроста Отступник время дал…

«Я выбираю второе, - и, не успевает Мелькор торжествующе улыбнуться: - то есть, Ауле, Валинор и теплое крылышко Манвэ».

- Ты мыслишь, как раб. Что есть у тебя там, чего ты не можешь получить здесь?

«Да хотя бы моя смазливая мордашка. Она мне нравится, а я видел здесь равных мне по силе сородичей, которые согласились тебе служить. Они изменились, стали уродливы и дурны. Сильнее Ауле, говоришь? Ну-ну, смешно. Ты всего лишь предлагаешь мне стать одним из валараукар, как называют их квенди».

- Это их выбор. Ты можешь сделать другой.

«Я и делаю. Пошел в Бездну».

- Все канут в Бездну, рано или поздно. Просто одни из глупого принципа отказывают себе во всем, а другие предпочитают вдоволь наесться винограда. В тебе куда больше от нас, Урьяно, чем от обитателей Валинора. Жалею, что не приметил тебя раньше.

Урьяно молчит. Он знает, что разговор подходит к концу, и ему делается очень страшно. Его еще ни разу не развоплощали. И виноград, как назло, кончился.

- Последний раз спрашиваю: нет? Всегда есть время передумать, я приму тебя, несмотря на спесь и твое пожелание мне отправиться в Бездну. Подумай, у меня нет недостатка в простых огненных слугах, к чему мне привлекать на свою сторону еще одного такого же, тратить на него свое время? В тебе есть непостижимое, исключительное, я могу помочь тебе высвободить это, стать сильнее, совершеннее. Ты не можешь безвылазно сидеть у огня, тебя тянет в неизведанное, в самые опасные для жителя Валинора уголки, наперекор всем указам. Я покажу тебе еще больше, если будешь со мной.

От слов все кружится, Урьяно тепло и дурно. Перед глазами стоят картины новой жизни, такие красочные, близкие – только руку протяни.

Вот так Отступник и морочит голову.

Ушедший Майрон. Чужой и задумчивый после возвращения Курумо. Печальный Ауле.

Выбор ведь не за Отступником. А за Урьяно. Который смутно помнит, как казалось правильным ответить прежде. По логике, так и надо отвечать теперь. Подумать и потом можно, у развоплощенного на это достаточно времени.

А значит…

«Нет».

- Жаль. Очень жаль, но я все-таки спрошу еще раз.

Урьяно вяло, но недвусмысленно мотает головой.

- Трижды жаль. Тогда прощай.

Шутки кончились вместе с виноградом.

…Урьяно не развоплотили тогда. Отступник просто бросил его на растерзание тем самым валараукар, забрал едва живого, обожженного, и сказал, что по-прежнему примет Урьяно, если тот хочет отомстить обидчикам. Урьяно хотел, но не настолько, и был вышвырнут на пепельную пустошь, где его в итоге подобрал орел. «Крылышко Манвэ»…

Не убил ведь, словно почувствовал в нем слабину, словно сделал одолжение, словно ждет, что Урьяно еще вернется и добровольно сменит кузнечный молот на огненный бич.

Больно, стыдно и противно.

***

Урьяно любил нолдор. Как Оссэ телери, как Эонве ваниар, как, говорят, Мелиан полюбила синдар. Любил за гордость и порывистость, за чутье к ремеслам, за то, что с ними не скучно. Как оказалось, даже слишком не скучно.

Но вот глупости Урьяно не терпел. Ни своей, ни чужой. И злился, крепко злился на своих обожаемых нолдор, опозорившихся перед всем миром. Подумаешь, Мелькор их попутал, свои головы на плечах надо иметь. Но нет же, кровь гудит, месть зовет, и все качества, которые были так прекрасны, обращены во вред себе же. Словом, поганое времечко наступило, беспокойное.

Урьяно был в Альквалондэ после. И молча смотрел, как бушует Уинен, и разрывался между желанием остановить или плюнуть на все и присоединиться. Но не сделал ничего, слишком мерзко было на сердце.

Можно ли обвинять снова, когда наказание уже отмеряно?

А угли в кузнице – горячи, искры приятно пощипывают кожу, и так хорошо, что даже клонит в сон, особенно, когда не просто руки засунешь, а сядешь прямо в горн, скрестив ноги, вот как сейчас. Есть, спать и греться? Замечательный план, ничего не хочется менять, повторить бы его лишнюю дюжину раз…

Сзади тихонечко подошел Тансил. Один из лучших учеников, потому и брани всегда огребал нещадно. Зато с пользой.

Тансил молча добавил угля, нагоняя жар.

Заботится.

Что он себе об Урьяно вообразил? Что Мелькор пытал майа как какого-то мальчишку Нельяфинвэ? Или что Урьяно угораздило вступить в схватку с пресловутыми валараукар? Бездна разберет. Три дня назад видок и правда был тот еще.

Майа смерил нолдо пристальным долгим взглядом.

- Тебя-то зачем в эту бессмысленную кампанию понесло? Я так разве учил? Или тебе моя наука gêaŝnaz hasaîzcas? (10)

Тансил опустил голову и виновато вздохнул.

- За Турукано…

- Дальше можно не пояснять, - едко оборвал Урьяно. – Ты за Турукано, Турукано за Астальдо, тот за отцом, отец за братом, а брат потому что идиот. Вот такая занимательная цепочка. Признавайся, олух, телери трогал?

Тансил сжался, опустил голову еще ниже и покраснел.

- Двоих… ранил. Чтобы ушли с доро… неважно.

- Ведь понимаешь, что карать тебя не стану, я не судья и не палач, - Урьяно пересыпал из ладони в ладонь оранжевые угольки. – А все равно стыдно. Знаешь, почему?

Нолдо ответил не сразу. Подумал сперва.

- Потому что ты как моя совесть. У тебя сердце правильное. И мне стыдно, что… что я не сумел быть таким, как ты. Я был там, где велело мне сердце, но при этом совершил проступок перед совестью. И…

- Опуская ненужную лирику, ты сфальшивил, где захотел, а теперь прижимаешь уши. Потому что жизнь, в отличие от металла, не перельешь на новый лад. Ну-ка, покажи свою последнюю работу.

- Кубок? – растерянно переспросил Тансил.

- Его. Давай сюда.

Кубок был великолепен. Вязь гравировки покрывала его от ободка до ножки, узоры поблескивали в свете горячих углей. Палец майа безошибочно нашел точку, где рука ювелира дрогнула. Но царапинки там больше не было.

- Заполировал?

Тансил виновато кивнул.

- Неплохая работа, - сказал Урьяно. В его устах это было фантастической похвалой. – Заполировал и не видно. Ты помнишь, что фальшь была, я это вижу, кто-нибудь скрупулезный поймет, если задастся целью. А так – неплохая работа, достойная моего ученика, - Тансил разинул рот, а майа негромко продолжил: - Штука в том, что жизнь только отлить заново нельзя. А заполировать можно. И впредь - не царапать. Ясно?

***

Солнечным утром восемнадцатого сентября в лесу близ юго-восточного берега озера Митрим объявился роскошный молодой лис серебристо-белой масти. Он ступал мягко и легко, а на шмыгнувшего мимо зайчишку лишь хитровато глянул свысока, щуря пронзительные синие глаза, слишком разумные для обычного зверя.

Но вот лис остановился и осторожно тронул носом желтоватый лист лопуха, сдвигая его в сторону и открывая спрятанные силки. Хорошенько обнюхал их и, удовлетворившись результатом, опять скрыл силки под лопухом. Отошел в кусты неподалеку, удобно устроился на моховой подстилке и принялся ждать.

Лис не прогадал. Вскоре по земле разошелся характерный гул, и к силкам выехали два молодых всадника на конях валинорской породы. Кони гнедой масти, а юноши – рыжей.

- Смотри-ка, и здесь пусто! – раздосадованно воскликнул один из юношей, спешиваясь и нарочно трогая силок ногой. Петля с шелестом обвилась вокруг сапога.

Второй юноша расхохотался.

- Ты предлагаешь мне сказать Кано, что вместо зайца поймался замечательный рыжий лисенок?

- Ага, и после этого он пустит на жаркое обоих лисят, - первый юноша ловко снял петлю и завязал снова.

- Не пустит, - второй тоже спешился и сорвал какую-то травинку. – Он теперь снова во всем слушается старшего лиса, а тот нам и слова не скажет!

- Ну да, он всегда исключительно молча подзатыльники раздает…

Оба покатились со смеху и долго не могли остановиться, глядя друг на друга и по одному лишь взгляду вспоминая все новые и новые поводы для веселья. Потом второй юноша сказал:

- А все-таки это не дело. Может, силки надо в другое место переставить?

- Вон в те кусты?

- Хотя бы!

- Эй, гляди-ка, кто это там?

- Заяц? Вот, как чувствовал, надо было лук брать!

- Тихо, спугнешь…

Но серебристого лиса было не так-то просто спугнуть смехом и громкими разговорами. Он неспеша вышел из укрытия и внимательно посмотрел на юношей. Синие глаза сияли чуть приглушенно, почти как у обычного зверя. Разумеется, если вообразить, что бывают обычные звери с таким цветом глаз.

- Говорили о лисах - получите, - хмыкнул первый юноша.

- Какой красивый… И совсем не боится. Может, его местные квенди прикормили, гляди, шкура какая лоснящаяся. Хей, красавец, иди-ка сюда, что-то вкусное дам… Ого, он понимает, идет!

Лис преспокойно подошел и с невозмутимым видом аккуратно слизнул с руки угощение: кусочек вяленого мяса. Потом выжидательно поднял голову, мол, давай еще, раз начал. Я же чую, что у тебя этого добра полны карманы.

Вскоре всякая ерунда вроде зайцев, силков и старших братьев была благополучно позабыта, а юноши сидели на мху и в четыре руки чесали густую серебристую шерсть. Лис откровенно млел, нагло совал нос в карманы с мясом и порой бросал на «благодетелей» оценивающие взгляды свысока. Но юноши были слишком увлечены, чтобы это замечать.

- Прямо как дома, - мечтательно проговорил первый.

- Но даже там таких красавцев я не встречал, - улыбался второй. – Ох, он меня в нос лизнул! Понимает, значит. Давай и за ушами почешу… и брюхо… какое ж чудо.

Неизвестно, сколько бы еще продолжался этот незапланированный привал, но тут в головах юнош раздался сердитый и встревоженный мысленный голос:

«Амбаруссар! Где вас носит?»

«Так силки проверяем! Кано, у нас все хорошо, чего паникуешь?»

«Я что-то чую. Чье-то могучее звучание неподалеку. Марш домой, в лесу небезопасно».

«Да перестань, Кано, что нам может угрожать? Лес сегодня приветлив, солнечно…»

«Майтимо тоже велит вам ехать обратно».

Аргумент «Майтимо велит» всегда был решающим. Особенно теперь. Но для порядку требовалось хотя бы поворчать.

«Вот зря вы так, старшие. Мы такого лиса встретили! Лучше, чем дома. Ласковый, совсем ручной, шерсть как закаленное серебро, лакомка, умница…»

«Вы…ЧТО? – юношей окатила волна чужого ужаса. – Уходите оттуда, быстрее… нет… Что бы лис ни делал – не смейте приближаться!»

«Да мы его уже полчаса гладим – и ничего».

«Здесь Эндоре, а не всеблагой Валинор, дойдет до вас, наконец?! Здесь лисы так просто не подходят и не дают почесать себя за загривок!» - мысленная речь обреченно звенела, словно Макалаурэ бранился уже по инерции, почти осознав тот факт, что братьев больше не увидит.

И до Амбаруссар стало доходить. Они продолжали машинально гладить зверя, но больше не улыбались и замечали то, на что прежде не пожелали обратить внимание: необычный цвет глаз, слишком сознательные повадки, слишком холеный для лесного жителя вид, слишком сильное обаяние…

Делалось страшно.

Лис мгновенно заметил перемену. Перестал расслабленно урчать, единым рывком перевернулся со спины на брюхо, и – на мху уже лежит не зверь, а ухмыляющийся мужчина со стальными волосами и наглым прищуром. Амбаруссар хотели бежать – но не смогли двинуться с места.

- Один к двумстам тридцати пяти, - невозмутимо сообщил бывший лис. – Это количественное соотношение светлых огненных майар к темным на этом материке. А вы – dêzaleðűas(11), феанарионы. Но везучие. Ибо в остальных двухсот тридцати пяти случаях вы были бы уже минуты три как размазаны ровным слоем по поверхности леса, - он поднялся, вальяжно облокотился о ближайшее дерево и взмахнул рукой. - Я жду ваших выводов.

- Вы – посланник Валинора.

- Вывод неверный. Во-первых, нечего строить naûbôle(12) предположения. Во-вторых, надо разнообразить свою falêaz téräsul gasâd(13) жизнь и подумать головой. Я по-прежнему жду.

«Кано… с нами все в порядке. Лис обернулся майа и хочет, чтобы мы делали выводы».

«Это я уже вывод сделал. Ни шагу больше от лагеря, если вернетесь», - чувствовалось, что Макалаурэ не верит в чудесное спасение легкомысленных братьев.

«Еще майа хочет, чтобы мы подумали головой».

«В этом мои и его желания совпадают…»

- А вы небезнадежны, - донеслось от дерева. – По крайней мере, хоть иногда способны помнить о других. Надеюсь, этот урок не пройдет даром. А теперь я хочу, чтобы вы пригласили меня в гости. А то накормили зверушку, приласкали, и в темном лесу бросать? Не годится.

- К чему вам наше приглашение? – один из юношей осторожно потянул рукоять меча. Майа уничижительно сверкнул глазами, и сталь со звоном прикипела к ножнам.

- Не знаю, как у вас, феанарионов, а прочий цивилизованный мир полагает дурным тоном явление в чужой дом незваным без насущной необходимости.

- Кто вы и что вам нужно? – негромко спросил второй юноша.

- О, наконец-то я дождался правильных вопросов, - осклабился майа.

***

Второй лагерь нолдор внешне мало отличался от первого, а явление необычного гостя на этот раз прошло почти незамеченным для широкой общественности – еще у ворот близнецов встретил снедаемый беспокойством Макалаурэ и поспешно проводил майа в один из домов. Амбаруссар не досталось ни слова упрека, из чего они заключили, что нынче брат излишне перенервничал, и разнос ожидается немного позднее, в широком семейном кругу. Не слишком встревоженные сим обстоятельством (можно подумать, в первый раз!), юноши отправились к себе, а по дороге наткнулись на любопытствующего Куруфинвэ.

- А вот и герои дня возвратились! Ехали за зайцами, а поймали майа. Или это он вас поймал? Меня обманывают уши, или я слышал у ворот дивную валаринскую брань?

Близнецы переглянулись. Они понятия не имели, как переводятся некоторые изречения бывшего лиса.

- Никто никого не ловил, мы просто повстречались на лесной дорожке. А с чего ты взял, что у ворот звучала брань? Ты внезапно стал знатоком валарина?

Куруфинвэ ухмыльнулся.

- Все, кто хоть раз бывал в кузнях Ауле, знают по меньшей мере одно-два словечка, которые лучше не произносить в Кругу Великих. И, насколько мне известно, только одно существо в мире не стесняется употреблять все это при квенди. Амбаруссар, как вас угораздило наткнуться на Урьяно?

- Он просто вышел к нам в облике лиса. Такой красивый был, уши шелковистые…

- Вы что, - изумился Куруфинвэ, - сподобились чесать за ушами самого ворчливого из слуг Ауле? И он вам даже руки не отгрыз. Это надо рассказать в кузне! Но предварительно попросить всех присесть и отложить острые предметы, а то упадут от хохота и поранятся.

- Он сам на ласку напрашивался, - вздохнул один из близнецов.

- И все вяленое мясо у нас съел, - подхватил второй.

- А вот это уже больше похоже на Урьяно, - фыркнул Куруфинвэ.

…Упомянутый Урьяно изучающе поглядел на старших феанарионов поверх кружки молока. От вина майа отказался, заявив, что еще не докатился до распития прокисших виноградных отжимков. Менестрелю достался глубоко задумчивый взгляд. Его брату – толика отвращения.

- Не нравлюсь? – вполголоса поинтересовался Майтимо.

- Не обольщайся, - майа отпил молока. - От тебя всего лишь воняет черным железом, nûðân rušur hasűlawé zulmélli(14). Но, к делу. Предвосхищая читающийся в ваших очах дурацкий вопрос, традиционно задаваемый мне здесь: нет, я не посланник Валинора, делать мне больше нечего. Я не собираюсь заламывать руки, восклицать, как вы были и остаетесь неправы, и умолять вернуться на справедливый суд. Убрались – Бездна с вами, тише и спокойнее стало. Я здесь по иному поводу, вас не касающемуся, однако, мне случилось гостить у Нолофинвэ. Он не хочет жить с вами в ссоре, но первый шаг будет логично сделать с вашей стороны. Посему, олухи: помиритесь с дядей. И я переплавлю на медь того из вас, кто вздумает ляпнуть, что меня не касаются дела народа, чьи мастера росли у меня на глазах.

- Мы тоже не против примирения, - сказал Майтимо. – Но прошло слишком мало времени, не все сейчас готовы это принять, особенно на тех условиях, которые будут правильными. Уверен, и в лагере дяди тоже.

- Вы для чего зоветесь лордами? Чтобы венцы по праздникам носить? Народ можно не только к Исходу речами подбивать, но и на благие дела, если вы не знали.

- И на Исход все не за пару дней решились, - заметил Макалаурэ.

- Мне не изменяет слух? Квенди говорят, дескать, что-то надо делать неспеша. То ли здешний воздух способствует зарождению ума, то ли следовало выпереть вас еще полвека назад, меньше крови пролилось бы, - тон из насмешливого стал деловым. – Сколько вам нужно времени?

- Около тридцати солнечных лет, - прикинул Майтимо.

- Десять, - прищурился майа.

- Не меньше пятнадцати.

- Ты с айну разговариваешь или торгуешься на базаре?

- Если айну из всего норовит устроить базар – почему бы не поторговаться?

- Удивительно, что ты лишился руки, а не языка.

- Удивительно, что такое циничное существо до сих пор на стороне света.

Макалаурэ наблюдал за перепалкой молча, но чем дальше, тем бледнее становилось его лицо.

- О, да, - рассмеялся Урьяно. – Будь я на стороне тьмы, меня бы не смущала исходящая от тебя вонь. А ну-ка…

Он резко дунул в сторону собеседника. Майтимо чуть слышно ахнул и согнулся на стуле пополам. Брат тут же кинулся к нему. Урьяно неспеша допил молоко, встал, подошел к окну и распахнул его настежь – все трое сидели в закрытой комнате, подальше от лишних ушей.

- Пусть проветривается несколько дней. Из помещения вонь выйдет сама. Канафинвэ, не суетись, а хлопни этого симулянта по спине, ему только и нужно, что вдохнуть. Naêmûzh, как ты хлопаешь, это не опара для теста, он у тебя сейчас с Намо поздоровается!

Майа приблизился и тяжелой рукой кузнеца врезал Майтимо чуть пониже лопаток. Тот закашлялся и судорожно вдохнул. Открыл глаза, смаргивая выступившие слезы, и удивленно выпрямился. Урьяно наблюдал, ухмыляясь.

- И сразу дышать легче стало, и мир ярче, и привкуса грязи во рту больше нет. И если тебя угораздит зайти в кузню, у мастера не начнет дрожать рука, а на металл, к которому ты прикоснешься, не осядет едкая ржавчина. Оно бы все равно лет через двести развеялось, но я не прочь услышать от тебя слова благодарности.

Майтимо коротко покосился на брата и посмотрел Урьяно в глаза. После недолгого молчания майа кивнул все с той же кривоватой усмешкой: принимается, мол.

О сроках и условиях перемирия договориться вышло на удивление легко…

Уже прощаясь, Урьяно сказал:

- Я тебе помог не для того, чтобы ты выздоровел и продолжал творить глупости. Если еще хоть раз посмеешь оступиться – огонь заберет тебя.

- Если оступлюсь – пусть забирает, не я первый в нашем роду, - горько ответил Майтимо. – Но не раньше, чем я выполню клятву.

Сноски:

(1) Искаженный огонь… Великий Ауле… Волосы на голове дыбом!.. (валарин)

(2) Игра слов, основанная на смелом и нетривиальном комбинировании ряда специфических идиоматических выражений. Не повторять при женщинах, детях и комнатных растениях.

(3) Какая нехорошая ситуация! (очень литературный перевод)

(4) Манвэ, помощи прошу… я, Урьяно, раскаиваюсь в прежних помыслах своих... (валарин)

(5) Скорее, легчайший. К ремесленному пламени! (валарин)

(6) Naêmûzh!

(7) Обладатель нечуткого слуха (валарин)

(8) Бессмысленный, глупый (валарин)

(9) Емкая, но нецензурная оценка происходящего.

(10) Что мертвому припарка (адаптированный перевод)

(11) Тупицы (валарин)

(12) Бесполезные (валарин)

(13) Беззаботную (валарин, цензурно)

(14) Данная фраза выражает очень-очень нехорошее отношение Урьяно к упомянутому железу.

Часть 2. Dusamanuthan rusur

В голубой океан улетаю Под землею я уголь рублю, По дорогам опасным шагаю, Жизнь отдам я за то, что люблю. Е. Карелов

Урьяно дремал, раскинув руки, а с его умиротворенного лица не сходила улыбка. Тонкие пальцы с розоватыми миндалинами ногтей массировали его голову, давили на точки у линии лба и за ушами, и майа откровенно млел от удовольствия.

«Ты совсем устал», - сокрушенно сказала Мелиан.

«По-твоему, в кои-то веки выбраться навестить сестру можно только от усталости?»

«И врать до сих пор не научился».

«Вот и неправда. Мои нолдор искренне поверили, что светлый майа мог поселиться у них без приказа Валинора. А я даже почти не старался».

В высокие окна заглядывало солнце, по стене гобеленом тянулся зеленый комнатный плющ, особенно хорошо разросшийся нынче, на изломе лета. В сонный послеполуденный час дворец укрыла тишина, и эти двое тоже не говорили вслух. Со стороны казалось, они молчат, думая о чем-то отвлеченном: темноволосая леди и гость, лежащий головой на ее коленях. Босые ноги гостя чуть свешивались с короткой тахты, устеленной фиолетовым покрывалом.

«Ты устал, - повторила Мелиан. – А еще совершенно запутался в себе. Тебя гложут сомнения, смутные предчувствия, тебе кажется, что твой затянувшийся на пятьдесят с лишним лет вояж в Эндоре – изгнание за провинность. Ты часто зажигаешь огонь и пытаешься поговорить с Ауле, но он то ли не слышит, то ли не хочет слушать, словно ты в его глазах невольно повторил судьбу Майрона. И вот уже доходит до того, что ты пытаешься доказать сам себе, что не все огненные способны предавать, но не находишь доводов, которые устраивали бы тебя самого, и еще больше запутываешься».

Урьяно открыл глаза и поглядел на королеву Дориата снизу вверх.

«Вообще-то, сию речь должен был произнести я, время от времени смаргивая горючую слезу».

«Мы оба знаем, что ты никогда не станешь этого делать, - улыбнулась Мелиан. – Тебе мешает твоя невозможная гордость».

«По-твоему, мне следовало с порога возрыдать, что Ауле меня больше не любит, и утопиться в том фонтане посреди сада?»

Мелиан уткнулась лбом в его волосы, всхлипнув от смеха.

«Нет, Урьяно, я себе даже представить такого не могу. Но почему после черной крепости ты отправился к нолдор, а не ко мне? До меня доходили слухи, что с тобой было».

«Именно поэтому я и предпочел нолдор. У них хотя бы печи нормальные. А то, чем плавит металл эта твоя разлюбимая ботва, надо, уж извини, вышвырнуть в Бездну и не позориться».

«Ты неисправим. И по-прежнему называешь «этой ботвой» всех живых существ, кроме твоих драгоценных нолдор».

«И кроме гномов. Самый нормальный народ, между прочим. Нет, ну а как мне еще называть, к примеру, эти говорящие деревья? Их вообще в Замысле не было! Мои нолдор до сих пор думают, что сей вид ботвы существует лишь в воображении некоторых ланквенди, злоупотребляющих незнакомыми грибами».

«Гномов тоже не было в Замысле».

«Они так прекрасны, что им можно простить!»

Мелиан тихонько усмехнулась и по привычке не стала возражать. Разговор оборвался, Урьяно совсем задремал. А Мелиан рассматривала тень от плюща на каменном полу, похожую на затейливо плетеный ковер, и мысли ее были далеко отсюда.

- Он ведь спрашивал тебя?.. – произнесенное вслух колокольчиками эха зазвучало по углам.

- Да, - тихо ответил Урьяно. И прибавил:

«По меньшей мере, четырежды».

«И ты…»

«Я всегда отвечал отказом».

Снова молчание, и солнечные лучи медленно ползут по плющу, «ковер» на полу меняет очертания.

Неожиданно Урьяно поднялся и сел, обхватив руками колени. Его губы сжались.

«Вот оно, сестра. Я был неискренен».

«Когда отказывался?»

- Именно. Я говорил «нет» из чистого упрямства, хотя все во мне желало согласиться.

- Ну и что с того? – Мелиан ласково обняла его за плечи. – Пусть даже из упрямства, но ты не стал служить ему.

- Это не то, - жестко сказал Урьяно.

«Единственный довод, который я смог ему привести, это нежелание утратить внешнюю красоту».

- И теперь тебе стыдно.

«Очень».

- И еще тебе кажется, что он был прав, а не ты. Что тебе, несмотря на все твое упрямство и любовь к миру, место среди них.

«Опять говоришь вслух мое невысказанное нытье?»

- Кто-то же должен его сказать. Хочешь, заглянем в воду?

- Этого еще не хватало. Я и сам заглядывать умею не хуже, только в пламя.

«И что ты видел?»

- Dušamanûðân rušur.

- Искаженный огонь, - повторила Мелиан на синдарине.

«Я не хочу это толковать, - Урьяно тоже посмотрел на тень плюща. – Я могу увидеть то, чего боюсь. Или то, о чем мечтаю. Все будет одинаковый самообман».

- В конце концов, не так уж много времени прошло…

- Пять лет по прежнему счету. Нолдор окончательно помирились между собой, да и с твоей ботвой договориться сумели. Я так понимаю, твой муж ничего лишнего не знает, иначе бы не принимал их у себя так спокойно. Впрочем, всему свое время. Пускай сами рассказывают, за это краснеют и расхлебывают последствия. Что еще… Печи горят, крепости – строятся, эти олухи снова намерены воевать, и отговаривать я их не подряжался.

«Но когда ты засобирался домой, то получил запрет».

«Причем от Манвэ лично».

«И теперь тебя мучает подозрение, что ты записан в предатели самим Отцом».

«Не угадала. Я вообще боюсь думать на эту тему».

Мелиан потянула его снова прилечь к ней на колени и зарылась тонкими пальцами в густые растрепанные волосы.

«Спи, брат, и сейчас ни о чем не тревожься. Скоро принесут горячее молоко, потом я познакомлю тебя с мужем. Он ворчлив, так что вы найдете общий язык. Ты отдохнешь, твои мысли успокоятся».

- Развела тут сады Ирмо в миниатюре, - пробурчал Урьяно, засыпая. – Без задней мысли наведываешься в гости, а в следующий миг обнаруживаешь, что выболтал всю дурь из головы, не произнеся ни слова. Кошмар. За правым ушком почеши…

***

Тансил вышел на крыльцо кузни подышать свежим воздухом и отметил, что день уже начинает клониться к закату. Удивительно быстро время летит за любимой работой.

Под кузню в недавно отстроенном городе отвели большой добротный дом в два этажа с задним двором и даже с символическим палисадником, где гармонично цвело все, что надулось ветром. Кузня располагалась в центральной части, но в то же время почти на отшибе – жилые дома ставили дальше, никто не хотел слушать по соседству нескончаемые удары молота о наковальню, скрежет напильников и шипение закаляемой стали. Впрочем, для ушей Тансила все это звучало дивной музыкой.

Мимо ворот проходил Нолофинвэ. Увидел ювелира на крыльце и осведомился:

- Тансил, ты передавал Урьяно, что я хочу его видеть?

- Еще бы. И сегодня, и вчера, и позавчера, и тремя днями ранее.

- Тогда почему он не приходит?

- Мой король, откуда мне знать? Наверное, не хочет. Он вообще как из Дориата вернулся, стал задумчивый, мрачный. Все время сидит в плавильной печи, гудит и бряцает заслонкой. Однажды при нем одного из подмастерьев угораздило ошибиться с лигатурой и испортить сплав. Такое было… Я даже в свой адрес этих слов не слышал.

Нолофинвэ нахмурился. Прежде присутствие майа в кузне шло только на пользу. И вдохновение у мастеров было, и огонь не гас, чистота кругом, порядок. Что могло случиться теперь?

- Скажи сейчас Урьяно, что я его жду здесь. А если он не соизволит обратить в мою сторону свои пресветлые очи, то я лично возьму большие щипцы и пойду его выковыривать через ту самую заслонку.

Тансил со вздохом кивнул, уже прикинув, какой поток брани на него сейчас обрушится. Но делать было нечего.

Урьяно вышел к королю через полчаса. Внешне по майа нельзя было сказать, что у него плохое настроение. Обычный опрятный вид, скучающе нахмуренные брови и неизменная кривоватая усмешка.

- Чего тебе нужно?

Нолофинвэ коротко кивнул в знак приветствия.

- Урьяно, я хотел просить тебя стать моим учителем.

Майа смерил его долгим оценивающим взглядом и мотнул головой.

- Не возьмусь. Кузнец из тебя так себе, сколько ни учи.

- Урьяно, я прошу научить меня сражаться с валараукар.

Второй взгляд был не только оценивающим, но и удивленным.

- С чего это вдруг? Почему не плетение корзин или игра на флейте? У меня на лбу написано, будто я готов учить всё, что движется? Если нет, то űcasalér fazâlu hiðïs aŝiet(1), Нолофинвэ.

- Когда я тревожил тебя по пустякам? Если бы мне требовалось освоить игру на флейте, я пошел бы к любому хорошему менестрелю. Но здесь помочь можешь только ты. Ведь тебе наверняка приходилось участвовать в битвах при Утумно и не только. Расскажи подробно, как убивать валараукар.

- Расскажи подробно, как ты резал глотки телери, - холодно велел Урьяно. – Расскажи, как бурели белые камни от их крови, что ты при этом чувствовал, о чем думал. Давай, поделись, это же так просто, тебе ведь приходилось участвовать в резне и не только. Что-то не хочется, да? А почему ты вообразил, будто мне должно быть приятно рассказывать, как я убивал собственных сородичей, хоть и опустившихся ниже некуда?

- Это не праздное любопытство. Мой брат погиб от огненных бичей. Те, кто выжил после битвы с валараукар, рассказывали, что смогли спастись лишь чудом. Ты сам говорил прежде: новых сражений не избежать, враг не смирится с тем, что мы поселились на этих землях. Так пусть же мы будем готовы.

- Вы никогда не будете по-настоящему готовы к войне с этим врагом, - проворчал Урьяно. – Вы dhasïlia tûazuhcő, gêaŝnaz. Сборище самонадеянных мальчишек, на свою голову наковавших мечей.

- Так, значит, не будешь учить?

- Нет.

- Чем ты тогда лучше Моринготто? Держишь в себе знание, которое так необходимо сейчас. А потом ты будешь стоять на пригорке и любоваться, как мы горим?

- Dušamanûðân rušur! – гневно выдохнул Урьяно, и его шевелюра взметнулась от невидимого ветра. В кузне что-то громко обрушилось. - Naêmûzh! Пошли на задний двор!

Нолофинвэ едва поспевал за широко и быстро шагающим майа.

Задний двор кузницы был довольно просторным. Под навесом лежали горки угля и сырой руды, открытое пространство было ровно и щедро присыпано светлым озерным песком. Чуть поодаль – бочки с водой, здоровенная старая наковальня, за ней – поломанные инструменты, которые надо бы починить или разобрать, но руки не доходят.

Урьяно стал в центре двора и криво ухмыльнулся. Прямо из его руки вырос длинный огненный бич. Это смотрелось особенно эффектно в сочетании с алым закатным небом и наползающими с юга тучами. И в то же время – нереально. Вот так запросто стоит в самом сердце нолдорского города майа и держит оружие, которое прежде всем доводилось видеть лишь у врагов во время битвы.

Нолофинвэ достал меч и вопросительно поглядел на новоиспеченного учителя.

- Ну и чего ты хлопаешь ушами, dêzaleðűa? – бросил тот. - Атакуй.

Король и шагу сделать не успел, как яркий конец бича вырос перед самыми глазами, и все тело от макушки до пят пронзила острая горячая волна.

- Ты – кучка пепла, - сообщил Урьяно, растворяя бич в воздухе и облокачиваясь о столб навеса. - Урок окончен.

Нолофинвэ сосчитал до десяти и постарался успокоиться.

- Урьяно, я не прошу показать мне, что я ничего не умею, это и так известно. Я прошу научить. Пожалуйста.

- Плоховато слышно, - проворчал майа, глядя на заходящее солнце. – Еще раз.

- Пожалуйста, пожалуйста и еще дюжина «пожалуйста» сверху, честолюбивое ты существо!

- Да ты и без бича вспыхиваешь, как факел, - усмехнулся Урьяно. – Правило первое: сохранять спокойствие и не бросаться на противника сломя голову. Пусть со стороны это может выглядеть именно так, но в твоей âsuraélïa голове должен быть четкий план действий.

Осознав, что все-таки добился урока, Нолофинвэ успокоился и обратился в слух.

- Правило второе, - майа отошел от навеса и снова создал бич, легко хлестнул им в воздухе, не касаясь земли. – Отводить эту nâsuge, nôkačuðil irűelasu, naméta dïðe relaŝ saénag(2) ты не умеешь, поэтому учись увертываться. Я свое время тратить не собираюсь – поставь кого-нибудь с обычной длинной бечевкой и тренируйся. Правило третье: пробирайся ближе и бей по ногам, тогда есть шанс хотя бы ранить. Правило четвертое: в глаза не смотреть. Вопросы?

- Почему нельзя смотреть в глаза?

- Drűzalîassé(3). Вот посмотри мне в глаза.

Нолофинвэ посмотрел.

И очнулся только на следующее утро в своей постели. Рядом с книгой в руках сидел Финдекано.

- Что произошло? – спросил Нолофинвэ.

Сын тут же поднял голову, откладывая книгу.

- Я бы и сам хотел знать. Тебя на закате принес Урьяно, сказал, что ты… много непонятных мне слов, уложил, велел о тебе позаботиться и до утра не беспокоить. Сказал, все с тобой в порядке, несмотря что авантюрист. Как ты себя чувствуешь?

- Превосходно, - Нолофинвэ пожал плечами. – Что же, ты так и просидел здесь всю ночь?

- Нет, Ириссэ сидела. Я совсем недавно подошел. Тебе что-нибудь нужно?

Король нолдор почувствовал, что тоже очень хочет сказать в адрес вредного майа много непонятных слов. Да и понятных тоже. Впрочем, ответ на вопрос действительно вышел внятным и наглядным. Не исключено, что если бы Нолофинвэ не сразу посмотрел Урьяно в глаза, а поинтересовался, чем это грозит, майа ответил бы словами.

- Найди моего оруженосца и вели ему ждать меня внизу. С длинной бечевкой.

Спустя несколько месяцев Нолофинвэ начал делать успехи, а Урьяно старательно притворялся, будто не замечает, что через короля искусством сражения с валараукар понемножку овладевают все желающие.

Задула летний огонек осень, без оглядки пролетела зима, весна растопила снег, высветлила солнечными узорами холодное северное небо. В холода Урьяно почти не высовывал носа из кузни, изредка гоняя мастеров за свежим молоком. А как пригрело – стал гулять по городу, уходить куда-то на целые недели, а по возвращении без дополнительной дюжины «пожалуйста» заниматься с Нолофинвэ.

- …Ты без ноги!

- А ты без головы, ulazéruhïsa. Ты с валараукар сражаться собрался, или совершить изощренное самоубийство? В таком случае, какого daerlanase ты занимаешь мое время? Записывай: убить себя посредством валараукар или Отступника можно без дополнительной подготовки. Честно, даже ребенок справится.

- А с Моринготто твоя наука тоже может пригодиться? – заинтересовался Нолофинвэ. Он уже привык, что майа ворчлив, как не снилось и темным, но дело знает.

- Aþâraphelûn amanaišal, naséranâmel azuðerač mirubhôzêahalas!(4) Тебе, несчастное dušamâchanumâz (5) существо, в этом случае может пригодиться только одна наука: бежать и молиться Эру.

- А ты когда-нибудь сражался с Моринготто лицом к лицу?

- Я похож на бесплотный дух за пределами мира?

- Но ты хотя бы видел, как это делается?

- О, да, - фыркнул Урьяно. – Но для этого надо быть минимум mâchanâz Tulukastâz. (6) И не смей задавать идиотский вопрос, который я вижу в твоих глазах. Дай Эру тебе никогда не узнать, как сражаются валар. Даже вы, квенди, невесть что устраивать можете, когда беретесь за мечи, а если грызутся стихии, сама земля кровавыми слезами плачет.

Майа говорил об этом с такой горечью и отвращением, что Нолофинвэ пронзила невероятная, но напрашивающаяся догадка:

- Значит, поэтому валар не идут осаждать Ангамандо? Все, что ты говорил о долгих сборах и тому подобном – ложь? Правда лишь в том, что убийство живых существ – меньшее зло?

Урьяно посмотрел на него с досадой.

- Правды тебе? Хочется очень, неймется? Так вот: пока Мелькор сидит тихо, растит броню и гадит исподтишка, его не тронут. Но когда Великие решат, что вред от войны будет меньше или соизмерим – Ангамандо падет. Шумно, весело и наглядно.

- А как же ваша хваленая забота о квенди? Пусть погибают? В Эндоре живут не только отступники нолдор, но и другие народы, которые верят в милосердие западных владык. Зря, выходит.

- Во-первых, это исключительно их выбор, где жить. Во-вторых, «другие народы», как ты выразился, оказались поумней. Получили раз хорошенько и затаились. И вам бы, нолдор, затаиться, а не перед носом Отступника крепостями сверкать.

- Твое мнение отличается от моего. Ты, Урьяно, даже по морозу из теплой кузни высунуться боишься.

- Разумеется, ведь я самый трусливый айну из существующих. Нолофинвэ, ты тренироваться пришел или языком трепать? Наизготовку!..

***

Двадцать первого июня в половину пятого утра из комнаты королевского дворца, где располагался палантир, выбежал встрепанный и взбудораженный дежурный. Выцепил глазами прикорнувшего у стены стража и выпалил:

- Подъем! Скорее сообщи королю: с Железных гор текут лава и огонь, орки прорвались через ущелье Сириона на западе, другие же направляются к восточным заставам!

Убедившись, что услышан и понят, дежурный поспешил вернуться к палантиру: может, еще какое-нибудь важное сообщение потребуется принять.

И весть полетела из уст в уста:

- Железные горы извергли лаву, орки под прикрытием дыма и огня прорвались в районе Сириона и скоро будут у восточных застав!

- Железные горы в огне, орки у Сириона, они идут к восточным заставам!

- Орки прорвались с Железных гор и пошли в наступление!

В конце концов, Нолофинвэ разбудил юный ученик оруженосца, выкрикнув с порога:

- Орки идут по горному проходу!

Заспанный король навскидку оценил степень информативности известия, количество боевого азарта в глазах юноши и со всем возможным спокойствием осведомился:

- А куда они идут?

…Военный совет собрали быстро, решения принимались легко, почти без обсуждений: подобный поворот дел был ожидаем, и прежде нолдор успели разработать достаточно планов действий. Урьяно никто не звал, в кузни пока даже не сообщали, но майа заявился сам, а на чей-то опрометчивый вопрос презрительно фыркнул и соизволил пояснить, что дурные предчувствия одолевали его еще с середины апреля. И олухи, дескать, все-таки доигрались. Нолофинвэ уже хотел попросить Урьяно покинуть совет, если тот только поворчать пришел, но майа больше ничего лишнего не высказал. Сидел с застывшим серьезным лицом, что невольно навевало воспоминания о Круге Судеб, но пару раз дал дельные рекомендации, в основном касающиеся географии и удобных путей для продвижения армии.

- Выступаем в девять часов, - распорядился Нолофинвэ. – Я с основными силами выдвигаюсь к Дортониону, Финдекано отводится левый фланг, Турукано справа, с войсками резерва. Арьергард оставляю на…

В этот момент в зал совещаний заглянул дежурный по палантиру, встревоженный пуще прежнего.

- Мой король! Феанарионы передают, что среди наступающих есть валараукар. Возможно, даже Саурон…

- Они его видели? – сердито перебил Нолофинвэ.

- Нет. Послали разведчиков и им показалось…

- С чего Майтимо передает мне чьи-то домыслы?

- Это не он, - окончательно смутился дежурный. – Я решил, что вам надлежит знать…

- Изволь передавать мне лишь те известия, которые исходят непосредственно от Нельяфинвэ. Саурон им померещился. Отчего не сам Моринготто?

- Отступник не высунет носа из своей твердыни, - заметил Урьяно скучающе. – Делать ему больше нечего. Для него участие в какой-то паршивенькой войне - все равно что бить комаров булавой, рискуя навлечь гнев чувствительных к шуму соседей.

- А для Саурона? – осведомился Турукано.

- Ему, конечно, проще, - пожал плечами Урьяно.

- А что будет, если ты встретишься с Сауроном?

- Лепешка, - буркнул майа, и, с досадой ловя на себе уважительные взгляды, добавил: - Маленькая светлая огненная лепешка.

- И ужасно ехидная… - пробормотал кто-то.

Нолофинвэ после этого сделал для себя вывод, что участвовать в битве Урьяно не станет. Спрячется в кузню, как обычно. То ли посчитает ниже своего достоинства помогать «сборищу дурных мальчишек с мечами», то ли просто струсит. Или заявит, мол, нолдор отказались от помощи айнур, так пускай сами и расхлебывают.

Но король ошибся.

После совета Урьяно наведался в оружейную, перебрал там все, обругал технику исполнения каждого клинка персонально, залез в личные запасы Нолофинвэ и выцепил оттуда полуторный меч работы Феанаро. Тоже нашел его неидеальным, но смирился. Коня выбрал самого лучшего, вернее, свистнул, и белоснежный красавец с рыжим пятнышком на лбу сам вышел майа навстречу. Урьяно доверительно прошептал что-то в теплое бархатное ухо, а потом единым махом взлетел коню на спину, замечательно обходясь без седла и уздечки. Кроме меча у майа не наблюдалось иного оружия, и даже кольчуги он не надел – обычная серебристая туника, ремешок на длинных волосах.

- Я гляжу, самому трусливому из Айнур не терпится стать лепешкой, - улыбнулся Нолофинвэ.

- А самому смелому из нолдор – схлопотать второе проклятие за дерзость, - Урьяно тоже шутил.

- И все-таки, почему…

- Потому что dušamanûðân rušur (7), - коротко и непонятно бросил майа.

Туника блеснула на солнце. Она была металлической.

***

Битва была жаркая – воздух нагрелся от огня, пропах сталью, кровью и пеплом. Высокие травы Дортониона прятали изрезанные тела. Зелень сминалась под сапогами и копытами.

Битва была жаркая – но славная, это Нолофинвэ чувствовал. Победа будет нелегкой – но будет! Потому что нолдор едины как никогда за эти годы, потому что мечи остры, а мысли кристально ясны. Они живы, они будут жить вечно и победят. Разве можно в этом усомниться? Разве можно усомниться, если еще немного – и орки побегут. Их будут гнать до самой черной твердыни, и больше ни одна тварь не посмеет пересечь границу вечной ночи. Нолофинвэ об этом позаботится, непременно. Столько всего еще нужно сделать, столько построить, столько идей воплотить в жизнь, а побед – одержать, но все потом, после этой – самой главной на сегодня. Славная битва, жаркая схватка, смятая зеленая трава…

Бой вынес короля на опушку редкой осиновой рощицы, в испещренную кочками низину, заполоненную орками. Здесь нолдор оказались в меньшинстве. Под Нолофинвэ почти сразу же убили коня. Орки теснили противников к роще, надеясь взять в кольцо.

Пара вечностей ожесточенного боя – и подоспела подмога. Расклад сил переменился.

Но едва король и воины перевели дух, намереваясь двигаться дальше, как трава по краям низины вспыхнула. Красноватый яростный огонь расходился стремительно, словно по сухой соломе. Нолофинвэ понял, что происходит, еще раньше, чем кто-то крикнул «Валараукар!».

То ли низина была ловушкой, рассчитанной специально на короля, то ли нолдор стали жертвами неудачнейшего из совпадений: из огня выступали высокие фигуры и спускались к роще – две, три… И одного-то много, а тут целых трое, с бичами, лица уродливы, искажены.

Взмах – и двое воинов справа от Нолофинвэ сгорели заживо. Следующий удар был нацелен на короля, но тренировки с бечевой не прошли даром. Нолофинвэ сумел увернуться и поудобнее перехватил меч, нацеливаясь на ноги одного из противников. Не убить, так хотя бы ранить и подороже продать свою жизнь…

И тут огонь, охватывающий границы низины, взвился с новой силой. Сквозь пламя проступала четвертая фигура.

Не успел Нолофинвэ подумать, что это уже слишком, как злой огонь начал таять, а неясная фигура приобрела знакомые очертания.

Урьяно тоже остался без коня, глаза горели яростью. Единым рывком майа оказался между нолдор и сородичами. Один из валараукар словно бы напоказ стеганул бичом по земле, оставляя выжженный пепельный след. Нолофинвэ увидел, как Урьяно побелел, точно это его, а не землю ударили. И вспомнил, что собственным бичом майа никогда не касался почвы, даже если на ней ничего не росло.

Тут Урьяно коротко обернулся на стоящих позади него нолдор и зло рявкнул:

- Да бегите же, drűzalîassé!

Над Утумно клубятся черные облака, совсем не похожие на обычные грозовые тучи. Те красивы, пушисты, пахнут влагой и озоном – а здесь сухие клубы густо намешанного в воздухе пепла. Этот же пепел собирается и в оврагах, отчего там почти невозможно дышать.

Атака была неудачной – осаждаемые сумели не только отбиться, но и прогнать врагов на несколько лиг от крепости. Что ж… никто не говорил, что битва с Отступником будет легкой.

В долине звучит устная речь – перекатываются, звенят гулкие, рокочущие слова валарина. Все немного подавлены, но уже строят новые планы, готовятся идти в бой, чтобы не клубились больше над миром черные пепельные тучи, не плакала кровью земля, и чтобы пришедшие в мир дети Эру жили счастливо и мирно, ничего не зная о войне.

И только Урьяно сидит в стороне, за валуном, отбросив в сторону сверкающие доспехи. Урьяно больно, стыдно и не хочется смотреть никому в глаза. У Урьяно до костей обожжены руки – искаженный огонь, злой, болючий, дикий и страшный, жжет все без разбору против законов природы. Когда-то Урьяно сливал свой голос с прекраснейшими из огненных айнур – а потом те стали петь иное, изменились, улетели прочь. Сегодня один из них застал сородича врасплох, отвлек лживыми речами, а потом обмотал вокруг его запястий огненный бич и швырял, таскал Урьяно по земле, наслаждаясь криками. И Урьяно до сих пор не может поверить, что это произошло. Он смотрит на сожженные руки, пытается собраться с мыслями, но лишь больше уверяется в том, что вел себя как распоследний идиот. Но разве можно не поверить, когда знакомый голос говорит, что не хочет больше жить во тьме, просит опустить меч и подойти… И как же глупо было после упрашивать этого лжеца не делать ему больно!

Урьяно слышит чей-то тихий безнадежный плач. Так плачут от сильной боли, Урьяно и сам бы готов зареветь, очень уж жжет обугленные руки, но держится из последних сил, потому что это совсем стыдно. Не позволяет гордость бежать к Ауле и просить о помощи – так и не реви. Но все-таки, кто же плачет?

Урьяно прислушивается и через некоторое время понимает, что звуки идут снизу, от земли, на которой он сидит. У ног Урьяно начинается длинная пепельная полоса – тоже постарался кто-то с огненным бичом. У земли такие же ожоги, но она, в отличие от гордого майа, заходится плачем, молит помочь. Хоть кого-то, кто услышит.

Дрожащие от боли руки сгибаются с трудом, когда Урьяно прикасается к ожогу на земной тверди. Ожог глубокий, страшный, куда глубже, чем у него.

- Aþâraphelûn Amanaišal, lamânêighascälad, niôðageûh teiânumélečaz ayanûz Uriânoez… ïr nasâmunâmadûval, hairê… i-i-he… (8)

Слова становятся пением, пение – Музыкой, самой громкой и беззвучной, нежной, баюкающей. Плач прекращается, ожог потихоньку начинает затягиваться: тают следы пепла, появляется новая, чуть влажная почва, даже проклевывается из нее крохотный зеленый росток, хотя Урьяно на это совершенно не рассчитывал и не умел звать живые семена. Наверное, семечко сохранилось с прежних времен, а теперь, почуяв благодать, взошло. Обессиленный Урьяно так и засыпает, едва ли не в обнимку с этим ростком. На сердце почему-то уже не стыдно…

А просыпается от прикосновения Ауле, от текущего по жилам теплого огня, и от того, что рукам не больно.

«Та рана земли была слишком велика для твоих сил, - говорит Ауле. – Ты не один, тебе следовало позвать кого-нибудь».

Урьяно молчит. Ему стыдно признаться, почему он никого не позвал.

«Доверие и сострадание – не слабость, - говорит Ауле затем. – Не зазорно кричать и плакать, если тебе больно».

«Он радовался моим слезам», - шепчет Урьяно и краснеет.

«Это злая радость. Она приносит горе. Радуясь, он сам наказывал себя».

«Это неправильно».

«Он выбрал быть неправильным. И не твоя в том вина. Но если бы он или кто иной захотел хоть раз исцелить землю – то обрел бы помощь. Нужно только позвать».

Много тысяч лет спустя Урьяно опять смотрит в искаженные огненные глаза и слышит знакомый голос, смеющийся над ним. В этот раз бичей куда больше, и помощи ждать неоткуда, разве что заорать имя Отступника и торжественно облобызать ему сапоги в знак смирения. Урьяно больно, но с каждым ударом бича он видит, что мучители причиняют себе куда большую боль, хотя сами этого пока не осознают. И того горького стыда нет, хотя невольные слезы закипают на щеках…

Сожженная трава Дортониона. Низина. Квенди за спиной. Плачущая земля. И трое бывших соседей по Хору, Бездна их задери.

«Я смотрю, в прошлые два раза тебе понравилось», - издевательский смех.

- Чтоб вы повыгорели все, - мрачно пожелал Урьяно на квенья. Ни валарин, ни мысленную речь позорить разговорами с валараукар не хотелось.

Нолофинвэ не убежал. Он отошел на безопасное расстояние, в рощу, чуть поднявшись к краю низины, чтобы лучше видеть происходящее, в то время как деревья скрывают его самого. Что бы там Урьяно ни говорил, желание увидеть настоящую битву стихий и составить о ней собственное мнение пересилило страх.

Поначалу ничего необычного не происходило: противники ходили по низине, валараукар пытались взять Урьяно в кольцо, но тот, судя по всему, не позволял этого сделать. Время от времени огненный бич бил по земле, сжигая траву и оставляя длинные углубления, выстеленные пеплом. Нолофинвэ ничего жуткого в этом не видел, но плечи Урьяно всякий раз вздрагивали.

А потом все в одночасье завертелось. Урьяно отбросил меч, голыми руками ухватился сразу за два бича и дернул, немыслимым движением спутывая их с третьим. Нолофинвэ подумал, что сам такой трюк и правда не повторит, сколько ни тренируйся. Фигуру Урьяно, как и фигуры его противников, охватило пламя. Только у светлого майа оно было иным, более золотистым, без черных проблесков, живое, факельное, ремесленное пламя, которое большую часть времени спит в кузнечной печи, свернувшись уютным клубочком, но при этом обращает даже тугоплавкое железо в текучую оранжевую взвесь.

Еще миг – и фигур вовсе не стало, только четыре столпа пламени слились в каком-то ошеломительном быстром танце, свистя, искря и навевая ужас. Нолофинвэ уже рад был убежать, только не мог оторвать глаз от зрелища, а ноги стали ватными, будто приросли к гудящей и стонущей земле. Знал майа, что говорил: любая война по сравнению с битвой стихий – комариная возня. А если представить, что этих пылающих столпов не четыре, а четыреста или того больше…

Потом низину сотряс черный взрыв, столпов стало три. Но судя по тому, что они продолжали сражаться, сейчас повезло Урьяно.

- Эру, дай ему сил выстоять, - прошептал Нолофинвэ.

Должно быть, его услышали.

Новый взрыв, и два столпа. Языки огня так переплелись, что было не понять, который из них Урьяно. Зеленой травы в низине уже не осталось, как и земли без пепла. А огонь лишь спекал ее, оставляя все новые раны. Осиновая рощица еще стояла – Урьяно не подпускал к ней врага. Нолофинвэ почему-то подумал, что майа чует его присутствие и потом наверняка устроит разнос, мол, какого-растакого нолдо не убрался восвояси, если было велено. А, и пусть бы. Лишь бы жив остался.

Но пока шла битва. Новых взрывов не было, земля гудела все сильнее. Того и гляди – расколется, извергнет кровь-лаву, затапливая раскуроченную низину.

В какой-то момент огненный клубок распался. Урьяно и его противник оказались по разным сторонам низины – одинаково всклокоченные и тяжело дышащие. Бича у валарауко больше не было, со сжатых кулаков летели искры.

- Пошел прочь, - глухо и страшно велел Урьяно. Почему-то на квенья.

- Думаешь, мое пламя тебе по зубам? – темный скалился, но нападать не спешил.

- Порву, - твердо пообещал Урьяно. – Мне есть, за кого.

- Зря тебя Владыка не дал прикончить, проклятая печная саламандра!

Урьяно молчал, но делал это столь весомо, что валарауко сплюнул сквозь зубы огнем, обернулся какой-то неприятной на вид черной птицей и улетел восвояси. Урьяно напряженно проследил за ним взглядом, а потом выдохнул и тихо осел на колени, где стоял, зарывая руки в пепел. Нолофинвэ осторожно приблизился, замерев шагах в десяти от майа, и увидел, что Урьяно с ног до головы покрыт обугленными продолговатыми ожогами – очень похожими на те, какие были у него в первый день, пятьдесят с лишним лет назад.

Только эти – много страшнее. Нолофинвэ вдруг показалось, что с такими ожогами не живут.

- Урьяно, - тихо позвал он. – Пойдем. Я помогу тебе встать, если нужно. Пойдем в кузню… ты ранен.

Звуки битвы утихли – это Нолофинвэ понял только что. Значит, победа. Почему-то король нолдор в этом не сомневался. Сомнения были лишь в цене победы.

- Dušamanûðân rušur, - сипло и надтреснуто процедил Урьяно. – Земля плачет.

Та рана земли была слишком велика для твоих сил.

Ты часто зажигаешь огонь и пытаешься поговорить с Ауле, но он то ли не слышит, то ли не хочет слушать, словно ты в его глазах невольно повторил судьбу Майрона.

Но если бы он или кто иной захотел хоть раз исцелить землю – то обрел бы помощь. Нужно только позвать.

«Владыка Ауле! Я прошу помочь. Если я недостоин твоей помощи, если ты окончательно отвернулся от меня – я сделаю все сам. Земля плачет. Я никуда не уйду от нее…»

Тихий звон в ушах – и долгожданный ответ.

Делай предначертанное. Помощь будет.

Песня льется из-под сердца, беззвучная и оглушительная, затихает под рукою земля, и вместе с этим приходит осознание.

«Мне теперь пора, да?»

Да. Так было нужно.

«Нужно… я понял только сейчас. Но… никак иначе?»

Отклик пронизан печалью.

Никак.

«Ну, конечно. Я мог и сам догадаться. Благодарю тебя, Владыка… я скоро. Сейчас».

А в ответ – тепло. И уже почти не страшно.

Нолофинвэ видел, как майа ласково гладит пепел обожженными ладонями, что-то беззвучно шепча. А потом пепел стал таять, сквозь него прорастала молодая зеленая трава. И глубинный гул, особенно ощутимый во время битвы, начал стихать, а потом пропал вовсе. Нолофинвэ видел, как бледнеет Урьяно, словно отдавая земле все свои жизненные силы. Впрочем, почему «словно»?

Запах гари исчезал, сменяясь ароматом свежей травы. Низина зарастала травой, как огромная рана затягивается нежной кожей, перестает болеть и зудеть. Сидящему на коленях Урьяно трава уже почти достигала груди, когда он поднял голову к синему предвечернему небу и тихо сказал:

- В конце концов, может, это не так уж и больно…

Внезапно майа посмотрел прямо на нолдо и знакомо, кривовато усмехнулся.

И Нолофинвэ вдруг понял, что сейчас все будет хорошо, Урьяно легко поднимется с колен, завернет дюжину непонятных оборотов на невозможном языке валар, отчитает его, Нолофинвэ, как мальчишку, и заявит, что соскучился по кузне. И по ванне горячей воды. И по вкусной еде. Да, и молока не мешало бы, целый кувшин. Они вдвоем доберутся до лагеря, потом до ближайшей кузни, и там Урьяно будет все, чего он только ни попросит, и вода, и огонь, и свежайшее молоко, но майа все равно примется ворчать, ведь не может он не ворчать, не в его это характере. Потом в городе станут праздновать победу, и Урьяно непременно спросят о битве с валараукар, но тот лишь фыркнет презрительно и забьется в свою кузню, создавая там чудесную рабочую атмосферу. А на другое утро Нолофинвэ возьмет меч и придет на очередной урок. И больше никогда не спросит о битве стихий. Замкнется кольцо осады вокруг крепости врага, Урьяно часто станет бывать на границе, путешествовать по лесам, залетать в Дориат, но никогда никому не отчитываться, считая это ниже своего достоинства. А однажды без приглашения забредет к Нолофинвэ на обед, и невзначай примется рассказывать что-то очень интересное, а Нолофинвэ будет слушать его, точно отца в детстве, затаив дыхание…

Мгновение – и Урьяно беззвучно рассыпался легким сероватым пеплом.

Он ошибся. Это было очень больно. Когда кости обращаются в прах, и даже не вскрикнуть, потому что губ уже нет. Но больно лишь в первое мгновение. Потом – прийти в себя, подняться над исцеленной землею, над замеревшим нолдо, который уже не видит ничего, и лететь, лететь… К морю и дальше, где горит огонь, где ждут, верят. Несмотря ни на что.

И будет еще много славных побед, и пальцы еще сожмут рукоять кузнечного молота, и руки будут ласкать раскаленный металл. А вояж в Эндоре действительно закончился, и теперь кристально ясно, что никак иначе он завершиться не мог.

«Naêmûzh! Плевал я на свою смазливую мордашку, особенно, когда ее нет. Но вот на землю, и на эту буйнопомешанную ботву не наплюю никогда. И Бездны с две я бы поверил, скажи мне это Ауле словами!..»

Нолофинвэ долго смотрел на чуть примятую высокую траву. А потом медленно побрел наверх, по дороге подобрав меч, который Урьяно столь придирчиво выбирал, но так и не воспользовался.

***

Напильник скрежетал по серебру кольца уверенно и монотонно. Иногда Тансил ловил себя на мысли, что хотел бы специально полоснуть металл неправильно и услышать родное ворчливое «Фальшивишь!». Но знал, что этого все равно не случится. Урьяно больше не вернется в осиротевшую без него кузню. Не засядет в плавильной печи, сварливо гремя заслонкой, не сыпанет в сплав, ориентируясь исключительно на слух, поблескивающие зернышки лигатуры. Урьяно – пепел, Урьяно - майа, у Урьяно иная судьба. Но как же горько на сердце!

Напильник все-таки соскользнул, и даже сам Тансил поморщился от получившегося звука.

- Фальшивишь! – сказал он сам себе и продолжил работу.

Дверь не скрипнула, только легкие шажочки, стук деревянных набоек о каменный пол, выдали вошедшего. Тансил поднял голову от верстака и увидел напротив себя юную девчушку – светлая головка, чистые глаза.

- Тебе чего? – удивленно спросил ювелир.

- Здравствуйте, - вежливо сказал ребенок. – А Серебрушка здесь? Почему он не приходит?

- Кто?

- Серебрушка. Я не знаю, может, вы его по-другому зовете, но на это имя он тоже откликался.

- Да о чем речь? – переспросил совершенно сбитый с толку Тансил.

- Так о Серебрушке же! – повторила девочка. – Он пропал несколько недель назад, совсем пропал. Я ждала его, но прежде он приходил каждый день.

- Кто такой Серебрушка?

- Мой друг. Только он лис. Ласковый такой, добрый, глаза синие-синие, а шерсть серебристая. Я поэтому его Серебрушкой назвала, а он и не возражал. Он ко мне с раннего детства приходил, еще когда мы не в городе жили, а в деревянном домике у самого берега. Я выносила ему молоко, каждый вечер, никто про это не знал. Он приходил, а я вычесывала ему шерсть. Однажды меня в лесу от волков спас.

- Но почему ты решила идти его искать в кузню? – тихо спросил Тансил. Он начинал понимать.

- Так я за ним проследила! – по большому секрету сообщила девочка. – Уже в городе. Серебрушка от нашего дома всегда в кузню шел, и обратно не показывался. Я думала, он здесь живет.

- Жил, - в горле было горячо и сухо. – Серебрушка… ушел.

- Навсегда? – глаза девочки заблестели от слез.

Тансил не смог говорить, только кивнул.

- Значит, он со мной попрощался, - девочка потянула за висящий на ее шее шнурок и достала из-под воротника платья серебряную подвеску: маленькую филигранную ракушку тончайшей работы. – В последний день Серебрушка принес мне вот это. И не уходил до самого утра.

- Можно? – Тансил вопросительно прикоснулся к ракушке.

Девчушка кивнула, снимая шнурок через голову.

- Она волшебная. Если ее к уху поднести – песенка играет.

Тансилу ни разу не доводилось слышать, как Урьяно поет. Не напевает что-нибудь себе под нос, не бранится так, что заслушаешься, а именно Поет. По-настоящему. Но почему-то сейчас, когда он приложил ракушку к своему уху, не усомнился, что этот чистый и звенящий голос принадлежит именно Урьяно. Песня казалась эхом, но звучала сильно, раскатисто. В ней были руды, драгоценные камни, согревающий ремесленный огонь. Песня была о жизни и любви. Самое вечное и прекрасное из всего, что когда-либо приходилось слышать ювелиру.

- Береги это, - сказал Тансил, возвращая ракушку ее маленькой хозяйке. – Слушай почаще и вспоминай Серебрушку.

Девочка серьезно кивнула, пряча ракушку под платье. А потом вдруг увидела недошлифованное кольцо, заинтересовалась:

- А что вы делаете?

Тансил мысленно вздрогнул.

- А что вы делаете?

- Колечко. На твой любопытный нос.

- А зачем его пилить?

- Чтобы ты спросил, маленький нолдо! Видишь, после отливки серебро шершавое и белое совсем. Вот здесь вовсе бугорок, от литника. Я спилю бугорок, отшлифую все хорошенько, а потом отполирую вон тем кусочком шерсти.

- Оно станет блестящее, да?

- Блестящее. Как твое любопытство.

- А можно… можно я попробую?

- Ну, держи. Хей! Фальшивишь! Смотри, надо вот так…

- …Колечко делаю, - ответил Тансил.

- Вот здорово, - у девочки даже слезы просохли. – А зачем его пилить?

- Чтобы серебро не было шершавым и заблестело. Хочешь попробовать?

- Очень!

Напильник в неумелых маленьких ручках. Белый кусочек серебра. Все это уже было когда-то давным-давно. И повторялось вновь.

- Погоди-ка! Ты фальшивишь.

- Почему?

- Потому что неправильно держишь напильник. Смотри, берешь в правую руку, пилишь плавно, строго сверху вниз, стружка летит вот сюда, на подложку. Ну-ка, садись за мой верстак…

Сноски:

(1) Подробное описание далекого и интересного маршрута. Детям до двухсот знать не полагается.

(2) Скверная, темная и смертельная вещь (валарин, цензурно)

(3) Глупый (валарин)

(4) Арда неискаженная, слышишь ли ты этот пьяный угар! (валарин)

(5) Не являющийся одним из Аратар (длинно, но образовано точно по словарю и правилам языка)

(6) Владыка Тулкас (валарин)

(7) Искаженный огонь (валарин)

(8) Неискаженная Арда, не плачь под рукою айну Урьяно, я исцеляю раны твои… (валарин)

Эпилог

Со спортом мы расстанемся не скоро. Но время не унять и не сдержать… Придут честолюбивые дублёры, Дай Бог им лучше нашего сыграть! Н. Добронравов

- …Да, и присматривай там за Курумо.

- Вообще, это он должен за нами присматривать.

- Он много чего должен, только слишком падок на искушения.

- Я верю, что Курумо с достоинством преодолеет все выпавшие на его долю искушения.

- Дай-то Эру, - ворчливо и недоверчиво. – Но ты все равно держи ухо востро. Эх, жаль я не могу отправиться с вами!

- Да, ты уже в Эндоре свое наворотил… - насмешливо.

- Я еще посмотрю, чего ты наворотишь! Что я, не знаю тебя? В каждой бочке затычка, будешь лезть в любую авантюру… В пещеры, кстати, не лезь. Ты без меня там непременно заплутаешь и наживешь неприятности. Наткнешься на какого-нибудь недобитого валарауко, и, естественно, полезешь в драку, ибо шило в одном месте.

- Урьяно, ты сгущаешь краски. Ни за каким недобитым валарауко я лезть не собираюсь. Не тревожься, пусть зло коварно, но мы сможем его одолеть.

- Олорин, это ты сейчас меня успокаивал или себя? Одолеем, куда ж мы денемся… Ты еще за гномами присматривай. Непутевые они стали, не чета прежним, а Курумо гномы до одного места. И поесть не забывай, в Эндоре молоко очень вкусное. Ах, да. И во всякий трудный час зови орлов. Орлы выручат, уж я-то знаю!..

Приквел...

Мы из тех, нестареющих, Кто без устали трудится. И отчаянно верящих, Что все лучшее – сбудется!

Ни смерти не страшусь, ни угасанья; Уйдём в огонь, рождённые огнём. И даже в час последнего прощанья В своей любви мы жизни присягнём! Г. Рылеева

В ветвистой кроне Лаурелина путаются легкие кучерявые облака. Золотистый свет льется на белый город, спускается по лепнине крыш, льнет к цветам и травам. По воздуху плывет знойная дымка, пахнет хлебом, розмарином и молоком.

Кузня примыкает к реке, часть постройки даже стоит на толстых сваях, между которыми споро вертится деревянное колесо с металлическими заклепками. Эти заклепки так здорово блестят от воды, что хочется их лизнуть. Или хотя бы пощупать. Только это совершенно несбыточная мечта. Во-первых, потому что колесо вращает в кузне какие-то важные механизмы, и ради удовлетворения любопытства одного-единственного мальчишки никто работу останавливать не станет. А во-вторых – некогда на колеса заглядываться, если старший брат уже умчался на три куста вперед, а тебе только поспевай за ним и радуйся, что вообще с собой взял.

Трава по колено, вся в росе. На золотистые, как Лаурелин, волосы садится маленькая фиолетовая стрекоза.

- Подожди, подожди меня!

Он останавливается, ждет. Важный, уже почти большой. И весь его вид говорит: вот, а я предупреждал, что ты маленький еще со мной ходить! Кто обещал не отставать? А вон, на три куста уже отстал!

Кусты у кузни здоровенные, ветвистые. Залезешь в такой куст – и будто в домике. Очень удобно прятаться, особенно если надо незаметно проскочить к двери. В кузню им с братом ходить вроде бы не запрещали… но и не звали никогда. А ведь хочется! Там – огонь и металл, там интересно. Но главное – там дни напролет пропадает их самый старший брат, уже совершенно по-взаправдашнему взрослый, женатый, ворчливый, а оттого невероятно притягательный.

- Тихо! – палец у губ, глаза прищурены. – Теперь крадемся на цыпочках. Ты помнишь, как я тебя вчера учил?

- Ага, – на самом деле не очень, и ноги от этих мудреных «цыпочек» норовят заплестись и споткнуться, но ведь не признаешься же!

Шлеп-шлеп!

Босиком по серому теплому камню. Сапожки они сняли еще до кустов, потому что старший сказал, будто настоящие разведчики испокон веков сливали стопы с природой. Ему-то, конечно, видней, его отец брал с собой на охоту. Целый один раз!..

Внутри жарко и душно. Все пропиталось запахом угля и чем-то кисловатым, непонятным. Наверное, так пахнут желанные загадки.

Что-то скрежещет, бормочет, плавится, из-за убранных коваными решетками окон все лучи в кузне – клетчатые. Наверное, в этом тоже есть что-то особенное, понятное лишь взрослым.

- Вон он, видишь? – шепотом.

- Ага.

Конечно, попробуй не заметь. Стоит к ним спиной, в дальней комнате, у распахнутой настежь двери. Держит руки на столе, в руках инструмент. Жих-жих – и пауза. Потом снова жи-их, ж-жи-и-их! Занят, не иначе.

- «Ага-ага»! – вечно брат дразнится. – Когда же ты, наконец, вырастешь… Вот что, оставайся здесь.

- Нет, я с тобой…

- Вот же лисий хвост! Погоди. Стой тут, спрячься. Я на разведку схожу, а потом за тобой вернусь. Понял?

- Ага.

- Не пойдешь за мной?

- Не-а.

- Слово даешь?

- Ну… - давать не хочется, потому что нарушать нельзя, и придется в самом деле сидеть тут, в ближней комнате, где почти ничего интересного. Но брат смотрит в упор, и ничего иного не остается. – Ага.

Шлеп-шлеп!

Влажные от росы ноги оставляют на полу темные следочки. Куда бы тут спрятаться? О, вон, какая штука большая стоит на толстой ножке, а сверху – молоток. Если спрятаться за ножкой, прислониться и придвинуть сюда вот этот мешок… уй, нет, тяжелый, камни там, что ли?.. лучше вон то пустое ведро… И никто ничего не заметит. Теперь, правда, не видно, что происходит в дальней комнате.

Зато хорошо слышно.

Шлеп-шлеп!

Молчание.

- Что ты делаешь?

Падение чего-то тяжелого, пара непонятных слов и раздраженное:

- Ничего! Зачем пришел?

- Да так… Я на охоте недавно был, и кабана видел!

- И тоже умотал его бесконечными вопросами?

- Нет!

- А, то есть, это только мне такое «счастье»?

- Ага!

- «Ага-ага»… Иди теперь отсюда, не мешай работать.

- А можно, я с тобой постою?

- Нет.

- Ну, пожалуйста!

- Нет.

- Я молча!

- Ты. Не можешь. Стоять. Молча.

- Могу!

- Хорошо. Иди к выходу и молчи.

Пауза.

- Почему ты меня все время прогоняешь?

- А зачем ты мне нужен?

- Ну… не знаю. Мы же братья!

- Самый идиотский довод, какой я когда-либо слышал.

- Почему все, что я говорю – идиотское?

- Это к тебе вопрос, а не ко мне.

Снова тишина. Скрежет. Робкое:

- Феанаро…

Громко и сердито:

- Нолофинвэ, что ты ко мне прицепился?! Иди, доставай своего брата, отца, свою трижды передрагоценную мамочку, а меня – оставь – в – покое!

- Ух, какой камень красивый!

Голос немного смягчается.

- Знаю, что красивый. Давай, иди, иди. Детям тут не место.

- Я уже не ребенок!

- А кто? – насмешливо. – Макушка до верстака не достает.

- Что такое верстак?

- Стол.

- А когда достанет – можно приходить?

- Тогда и поговорим. Все, кыш, мамочка тебя ищет уже.

- А вот и не ищет! Она меня на целый день отпустила!

- Naêmûzh, а меня еще пытаются уверить, будто эта леди, чтоб ей не икалось, желает мне добра!

- Ты о чем?

- О том, что такую липучку, как ты, спихивают только злейшим врагам.

- Я не…

Тут у двери кузни раздаются мягкие быстрые шаги. Кто-то переступает порог и уверенно направляется в дальнюю комнату. Если немножко выглянуть из укрытия, можно мельком увидеть со спины высокую фигуру в лиловой тунике и серебристые волосы до лопаток, перетянутые ремешком. Потом новоприбывший скрывается за дверным косяком, и опять остается только слушать.

- О, наконец-то пришел тот, кто тебя выдворит, липучка!

- Ха. Забавно, - выговор у незнакомца необычный: мягкий, рокочущий. – Уходил – один финвион, вернулся – вдвое больше. А если я сейчас глаза закрою, вас станет четверо?

- Урьяно, этот âsuraélïa itčarêd мешает мне работать!

Звон хорошего подзатыльника ни с чем не спутаешь – громкий, сочный и, наверное, очень обидный.

- Dêzaleðűa. Никогда не употребляй слова, смысла которых не знаешь.

- Я бы рад узнать, но ты не говоришь!

- Потому что, falêaz gasâd, твоя пытливая головка не доросла.

- Я уже женат!

- Впервые слышу, чтобы зрелость ума определяли по жене. Так, теперь ты, юноша. Ковать, паять, гранить, пилить и резать умеем?

Недоуменное молчание. Слышно, как брат переминается с ноги на ногу. Наконец неуверенное:

- Нет…

- Тогда что мы здесь забыли?

- Я к Феанаро пришел!

- Аmanûðân(1), но здесь не беседка для свиданий! В кузне либо работают, либо отсутствуют.

- А… а можно я тоже поработаю?

Негромкое «Naêmûzh!» Феанаро, и звон очередного подзатыльника.

- Хей, Урьяно! Это слово я знаю!

- А если знаешь, то какого zukðulêz dhasïlia ha tûazcő произносишь? Итак, юноша, ты хочешь поработать. Похвально. Что ты собираешься делать?

- Не знаю… то есть… Я как Феанаро!

- Феанаро творит какую-то dušamanûðân с камнями, и даже Azûlêz Mâchan (2) не знает, что у него из этого выйдет. Советую начать с чего-нибудь попроще.

- С чего?

- Урьяно, ты всерьез собрался его учить?!

- Тон повежливей, женатый наш, носик к стенке и работай. Хм… Начать, к примеру, можно с инструментов. Знаешь, для чего нужна вот эта штука?

- Нет.

- Это разметочный циркуль. Крутишь колесико, и ножки двигаются. Вот здесь насечки – длина в точках. Концы на ножках острые. Это, на минуточку, чтобы процарапывать метки по металлу, а не тыкать себе в глаза. У твоего отца есть корона?

- Ага.

- На, держи, поди к отцу и измерь его корону. Да… - тихая усмешка, - ты ведь понимаешь, что, помимо короны, измерять можно абсолютно ВСЁ?

Даже не видя лица брата, легко представить, как у него в этот момент заблестели глаза. Еще бы, такая штука! Взаправдашний взрослый инструмент, да еще меряет.

- Ага, понимаю. Спасибо!

Шлеп-шлеп-шлеп!

Юный Нолофинвэ вылетел из кузни, начисто позабыв о затаившемся в первой комнате спутнике. Тут бы вылезти и бежать вслед, но сперва надо тихо отодвинуть это гремящее ведро, перелезть через мешок, а потом…

В дальней комнате раздаются шаги, начинают приближаться, и приходится срочно нырнуть обратно, затаившись пуще прежнего.

- Ловко ты его спровадил! – когда Феанаро думает, что рядом нет его братьев, раздражение в голосе тает, появляется дружеская теплота.

А вот у Урьяно не меняются ни мягкий выговор, ни насмешливый тон.

- Я не спроваживал. Он и правда не сотворил бы тут ничего путного, а так хоть познакомится с устройством разметочного циркуля.

- Меня всегда удивляло, как тебе удается хитрить с такой искренней физиономией! Гляди, что у меня получилось. Вот здесь – двенадцать граней, а тут я решил сделать шесть и заострить. Ловит свет, как будто сам его излучает!

Шаги приблизились к укрытию. Теперь можно увидеть ноги: в черных сапогах – брата, и другие, босые, загорелые, тоже в росе, оставляют мокрые следы. И штаны закатаны до колен.

- Да, изящно получилось. Это ты славно придумал. Куда собираешься вставлять?

- Пока не знаю. Может, в ожерелье?

- Великоват. Ты не думал о светильнике?

- Урьяно, какая потрясающая идея! А что за светильник?

- Какой изобретешь, такой и будет.

- Ты по-прежнему не хочешь всерьез заняться моим обучением?

- Тебя учить – только портить, - смешок. - Сам придумаешь, как себя огранить, умишка хватит.

- Ауле так не говорит.

- Так ведь я не Ауле.

- Курумо тоже считает, что меня надо учить.

- И почему же ты не учишься у Курумо?

- Ха! Например, он не выдает все эти непонятные словечки, которые потом отказывается переводить.

- То есть, по твоему разумению, главное качество мастера – виртуозно браниться на валарине?

- Одно из них – несомненно! А если серьезно, почти на все мои идеи Курумо скучным голосом говорит, что прежде этого не было. Мол, раз не было, то незачем и творить.

- А я?

- А что говоришь ты, я не понимаю. Но звучит воодушевляюще.

- Гляжу, ты любишь слова. Знаешь, как изобретаются языки?

- Нет. Расскажи!

- Кто-нибудь начинает произносить слова и писать знаки. А потом присоединяется хор. Всё. Чего поник? Думал, я тебе тут инструкцию на три дюжины пунктов напишу?

- А правда, что ты изобрел валарин?

- Кто тебе сказал? Курумо? О, ну ему-то, конечно, видней.

- Значит, неправда? – разочарованно.

- Это значит, что ты не умеешь слушать. Хор не споет тонкую линию без солиста. Солист не оставит живого эха без хора. Мне на голову стать, чтобы до тебя дошло, zuiðla?

- Настоящий язык, который будет жить вечно, нельзя изобрести в одиночку? Но хотя бы солистом ты был?

- А тебе так важно это знать? – снова усмешка и резкая смена темы: – Ты сделал что-нибудь кроме этого dušamanûðân камня?

- Да, я оставил в печи. Там надо отбить, но мне одному не справиться.

- Доставай.

Ноги исчезли из поля зрения, загремела дверца печи, по комнате разошелся жар, а потом что-то тяжелое со звоном опустилось на предмет, за которым притаился маленький золотоволосый мальчик. Толстая ножка завибрировала.

- Бьем два на раз. Ударяй вот сюда, в ложбинку. И по контуру.

- Ihe.

Тяжеленный молот опустился на раскаленную докрасна заготовку. Сила удара ушла в наковальню, а оттуда – целиком в прижавшегося к ножке незваного гостя.

Из-под наковальни раздался тонкий испуганный вскрик.

- Naêmûzh! – в один голос воскликнули взрослые.

Левой рукой Урьяно отвесил Феанаро привычный подзатыльник, а правой за шиворот вытянул мальчишку из укрытия.

- Нет, они меня доконать решили, оба! – возмутился Феанаро. – Лезут отовсюду, как мыши!

- Потому что нечего их игнорировать, - заметил Урьяно, деловито поворачивая сжавшуюся в комочек находку то одним боком, то другим. – Если бы ты им дома проходу не давал, они бы даже не знали, где твоя кузня находится.

- Вот зачем ты сюда пришел?! – напустился Феанаро на виновника переполоха. – Знаешь ведь, что нельзя, и все равно лезешь, kðulêz, dhasïlia tûazuhcő! Ай! Урьяно, не дерись, имею право!

- Язык придержи. Забыл, что надо делать в кузне?

- Ковать, паять, гранить, пилить и резать!

- И где ты тут нашел пункт «выяснять отношения с родичами»? Нет его, верно? Тогда положи заготовку обратно в печь и убери на верстаке после огранки. Я скоро вернусь и тебе помогу.

Урьяно с легкостью, как котенка, перехватил добычу в охапку и вышел на улицу.

Там спустился к реке, сел на траву, скрестив ноги, на них усадил оглушенного ребенка, не прекращая обнимать и укачивать. Осторожно провел рукой по голове, маленьким вздрагивающим плечикам. И тихо, ласково проговорил нараспев:

- Kaslёryz lamânêighascälad, lasse niôðageûh, nasse teiânumélečaz, ihe-lalle, lё.(3)

Терпеливо дождался, пока маленький теплый комочек перестанет дрожать и начнет интересоваться происходящим, а затем с иронией спросил:

- Что же ты такое неподходящее место выбрал? А сразу на наковальню лечь не пробовал, лисенок?

- Я не лисенок, - мальчик хлюпнул носом, стараясь не расплакаться окончательно.

- А кто? Маленький, дурной. Глядишь, и хвост у тебя есть.

- Нет у меня хвоста! Я не лисенок, я принц Арафинвэ!

- Чего ревешь тогда, если принц?

- Я не реву, - мальчик поспешно утер слезы и поднял голову, уставившись в лучистые синие глаза собеседника. - А ты майа?

- Верно, - улыбка Урьяно была странная, чуть кривоватая, будто он не позволял себе улыбаться по-настоящему широко.

- Майа Ульмо?

- Почему ты так решил?

- Глаза же… синие, как ручеек.

- Огонь бывает синее воды, лисенок. Если ты вечером посмотришь на свечу, то увидишь. Это буду я.

- Посмотрю, - пообещал Арафинвэ. Голова еще немножко гудела, но когда ее касались пальцы Урьяно, гудение стихало.

Совсем рядом крутилось кузничное колесо. И мокрые заклепки все так же блестели – маняще, недостижимо.

Урьяно проследил за взглядом мальчика и сам себе усмехнулся.

- Что, нравится? Феанаро ваш придумал. Очень удобно. А, ну-ка…

Он аккуратно ссадил Арафинвэ со своих коленей и легко спрыгнул в воду. Здесь, у берега, было мелко, даже закатанные штаны не намокли.

- Чего застыл? Подойди к колесу поверху, можно.

И Урьяно сделал такую штуку, после которой раз и навсегда завоевал безграничное уважение юного принца. Майа ловко ухватился за одну из спиц, потащил в противоположную сторону – и огромное колесо замерло, даже не подрагивая.

…Заклепки были размером почти с ладошку, гладкие на ощупь и очень холодные. От деревянных реек пахло тиной и песком, тяжелые капли срывались вниз и падали на лицо стоящего под колесом Урьяно.

Таким он и запомнился Арафинвэ на долгие тысячелетия: высокий, босоногий, облитый водой и светом Лаурелина, с добрыми лукавыми глазами и загадочной взрослой полуулыбкой, играючи исполняющий самые заветные желания и раздающий подзатыльники за непонятные слова.

***

- Мама, гляди, гляди, мне свечка подмигнула!

- Свечки часто мигают, мое золотко.

- Нет, это Урьяно подмигнул, я точно знаю! Он обещал!

- Ну, хорошо. Пусть будет Урьяно.

- Ах, так это тот самый Урьяно, по милости которого мне сегодня измерили корону, расстояние от бровей до кончика носа, все ножки кресла, обхват черешни, двадцать пять тарелок, ложку, синюю вазу, забор, косяк и подоконник?..

***

Все явственней читаются в природе серебристые лучи Тельпериона. Обрамленный зеленью пруд словно накрыт легкой дымчатой вуалью. На берегу сидит юноша и пускает палочкой круги по воде. Рядом небрежно валяется легкий голубой плащ.

Но вот среди зелени мелькает светлая шерсть. Тельперион серебрит ее, разбиваясь лучиками о каждый волосок.

Юноша бросил прутик и стремительно прыгнул в кусты, хватая зверя за хвост. Мгновение – они кубарем выкатились на берег: квендо и крупный холеный лис.

Еще мгновение – лис ловко вывернулся и отскочил в сторону, меняя облик. Юноша остался лежать на траве, хохоча.

- Я все-таки поймал тебя!

- Drűzalîassé, - проворчал Урьяно. – Лишь потому, что я тебе позволил.

- Отговорки, - счастливым тоном победителя сообщил Арафинвэ, переворачиваясь на спину.

- Drűzalîassé-nasse(4), - повторил Урьяно. – Почему неделю не показывался в кузне?

- У меня родился сын! – от одной этой фразы улыбка сама расплывалась до ушей. - Я назвал его Артафиндэ. Все говорят, он очень похож на меня.

- Теперь ясно, почему у тебя такая счастливая физиономия. Что ж, если сын родился, учиться уже необязательно?

- Я завтра приду, - пообещал Арафинвэ. – И послезавтра. И буду приходить каждый день, пока не стану мастером, равным Феанаро.

- А вот этого – не надо, - резко произнес Урьяно, садясь рядом.

Арафинвэ тоже сел, отбрасывая со лба встрепанные волосы. Тон майа и холодное выражение лица говорили о том, что ученик опять сморозил какую-то ерунду, а учитель закономерно расстраивается.

- Почему?

- Зачем тебе это? – Урьяно склонил голову набок, свет Тельпериона полыхнул в его глазах.

Юноша задумался. Ответ казался очевидным, но Урьяно никогда не спрашивает очевидных вещей.

Наконец удалось подобрать слова:

- Я тоже хочу изобретать. Хочу, чтобы мои искусные руки тоже создавали что-нибудь необычайное.

Майа кривовато усмехнулся.

- Какие же они искусные? Они мягкие. И сердце твое не полыхает огнем, а светит ровно, как домашний фонарик.

- Тогда зачем учишь меня ремеслу? - Арафинвэ это даже немного задело. Мягкие, значит? А те бесчисленные мозоли от напильника и зубила?

Урьяно потянулся, безмятежно щурясь.

- Должен же ты, лисенок, уметь хотя бы гвоздь забить.

- Ах, - юноше снова захотелось улыбаться, - так значит, чтобы забить простой гвоздь, мне надо было сперва освоить кузнечное ремесло, огранку, архитектуру, горное дело и риторику?

- Почему бы и нет? Какая из вышеперечисленных наук может помешать забиванию гвоздя? – майа поднял прутик и тронул им гладь пруда. - Не гонись за братом, у вас разные дороги. И это к лучшему.

- Почему к лучшему?

- Посмотри вокруг, - в голосе появились мелодичные напевные нотки. - Вон, узловая яблоня вся в розовом цвету. Она принесет много плодов. А там, у осины, притаился ацэлас. Он лечит раны. Если весь мир превратится в яблоневый сад, тебе негде будет искать исцеления. А если кругом понарастет ацэлас, ты в итоге просто умрешь от голода.

- Ацэлас тоже можно есть.

- Да, но ведь яблоки вкуснее.

Они помолчали.

- Урьяно, - позвал Арафинвэ. Майа вопросительно посмотрел на него. – А все-таки, почему ты учишь меня с самого детства, на Нолофинвэ не смотришь, а от Феанаро отбрыкиваешься?

- Если бы Нолофинвэ было нужно учиться у меня, он еще тогда вернул бы мне разметочный циркуль. А циркуль, как помнишь, принес ты и попросил показать чего-нибудь еще. Феанаро же в учениках… ну-ну. Посмотрел бы я на dёhasïliy (5), который вздумает рассказывать ему, как жить. И с какой скоростью на какую дальность тот dёhasïliy в итоге полетит. Словом, бесполезнее только звезды камнями сшибать. А чтобы пару раз посоветовать, в какой руке держать молоток, вовсе не обязательно брать кого-либо в ученики.

От яблони донесся смех.

- Ах, брат, тебя послушать, можно вообразить, будто ты имеешь опыт в сшибании звезд камнями! Что будет, если об этом прознает владычица Варда?

Урьяно наморщил нос.

- Во-первых, нечего греть уши на чужой беседе. Во-вторых, заняться владычице Варде больше нечем, кроме как прознавать всякую чушь. В-третьих, здравствуй, Курумо.

Арафинвэ оглянулся. Он редко видел брата Урьяно, а слышал о нем и того меньше.

Курумо выступил из-под тени ветвей – огненноглазый, в коротком оранжевом плаще. Нолдо удивился, насколько не похожи эти двое: Урьяно насмешливый, острый, как клинок в огне. А Курумо словно алый факел на ветру – горит, переливается.

- Ты как всегда невыносим, - произнес Курумо, усаживаясь рядом и дружески подмигивая Арафинвэ. – Как только твои ученики тебя терпят, а?

- Они знают, что на самом деле я добрый и ласковый, - Урьяно сказал это таким тоном, что было невозможно понять, ерничает он или всерьез. – Разнарядился ты сегодня, брат.

- А ты всё бегаешь по лесам без сапог… иногда вообще с хвостом. Впрочем, сегодня был повод принарядиться – я только что с Совета.

- Там было что-то стоящее?

- Да, и ты сам мог бы уделять больше внимания нашим делам.

Урьяно неопределенно пожал плечами, и Арафинвэ внезапно подумалось: это ведь из-за встречи с ним майа сегодня не пошел на Совет. Принц полагал, что за время знакомства он неплохо успел изучить приоритеты наставника. На первом месте у Урьяно всегда были распоряжения валар, особенно Ауле. На втором – ученики и прочие нолдор. Третье место делили меж собой молоко и пирожки с олениной. А на четвертом, с большим отрывом, шло все остальное, включая советы и тому подобные общественные дела.

- Сегодня обсуждали вопрос освобождения Мелькора! – сообщил Курумо. Очевидно, это событие его очень волновало.

- И что решили? – Урьяно взволнованным не выглядел.

- Пока ничего. Будет еще несколько Советов, куда позовут всех и приведут самого Отступника. Тогда решат точно. Но мне кажется, - Курумо понизил голос, - время Оков подходит к концу.

- Может, оно и к лучшему, - задумчиво протянул Урьяно.

Арафинвэ показалось, что Курумо и впрямь сейчас обратится факелом – так ярко полыхнули глаза.

- К лучшему?! Неужели вы не понимаете, чем это грозит? Он не раскаялся. И не раскается никогда!

- Esâzahðerth, - бросил Урьяно с раздражением. – Iniðil akašân aþâraigas, ïr machallâm dušamâchan naškad. Uhâ duša uäzaligaŝuna igâs nathða quendazû – gäčhalu uðia mirubšata. Urûthachabéz Mâlkaraêz varû, dalâz pathânar e pathânur, ha. (6)

Курумо покосился на Арафинвэ.

- Avazûllasa eraðun quendazû. (7)

- А иди ты сам, - посоветовал Урьяно.

Курумо сердито фыркнул, и с его кончиков пальцев все-таки сорвались алые искорки.

- Тогда до встречи у Владыки, брат. Ночью он кует бубенцы для Næchærra(8). Двенадцать бубенцов – двенадцать голосов, твоя партия тоже есть.

- Я помню, - Урьяно мечтательно улыбнулся, и Арафинвэ показалось, что майа сейчас облизнется по-лисьи.

- Cazârulez, thurûseða chârauér ïr dušayanûz, - сказал Курумо на прощание. (9)

- Ihðélezas, rûcuhad nuzaűre? - так же благодушно откликнулся Урьяно. – Utðűmala, Kûrumouéz. (10)

Юноша едва дождался, пока случайный гость исчезнет за густой яблоневой листвой, и спросил:

- О чем вы говорили?

Майа глянул на него искоса.

- Да так. Пожелали друг другу хорошего вечера. Чудный братец Курумо, пример для подражания, всё на высоте: и смелость, и выдержка, и чувство такта.

- Ты сейчас серьезно или опять иронизируешь?

- А тебе как думается? – усмехнулся Урьяно. - Ну, да ладно. До ночи еще несколько часов, значит, ты успеешь пригласить меня в гости, а я – принять приглашение, взять на руки твоего сына и одарить жену какой-нибудь милой безделушкой.

- Ты всегда желанный гость в моем доме.

- Не сомневаюсь, - с достоинством кивнул Урьяно и поднялся на ноги.

***

Кузницу Ауле ни с чем не спутаешь. Жар от печи схлестывается с прохладой воды в кадке, лучи живого света бликуют на кованых узорах по стенам, на безупречно ровных рядах молоточков, щипцов, зубил и еще не пойми чего, а ремесленному пламени не сидится за заслонкой – оно тут везде, деловито расхаживает по полу, смахивает с фартуков серебряную и золотую пыль, смеется, переговаривается на разные голоса.

Кто замечал, сколько цветов в язычке пламени? Там и светло-золотистый, и янтарно-желтый, и рыжий, как закатное солнце, и пурпурно-алый. А если приглядеться, можно отыскать яркую синеву, лиловые отблески, черные и белые искры, изжелта-зеленоватую окаёмочку. Стоит бросить в пламя медь, железную руду, поднести к его жаркому дыханию легированную сталь – как чудесно они запоют дуэтом, как распишет художник-огонь маслянисто-гладкие листы металла, пройдется вязью поверх гравировок, смягчит суровый нрав неподатливой проволоки и распустит на чеканке невиданные цветы.

Кто сказал, что огонь умеет только гудеть и потрескивать? Ремесленное пламя взвивается и поет, оно звенит колокольчиками и громыхает раскатистым эхом подземных глубин. Лизнет латунь – споет одну песню, медь – другую, серебро и золото – третью, а как начнет плавить в тигле светящиеся от жара зерна лигатуры – так разойдется, что заслушаешься и забудешь обо всем. К стеклу и камням пламя прикасается осторожно, греет, знакомится, и лишь потом исподволь уговаривает потечь или изменить изначальный цвет на более яркий, прекрасный. Огонь плачет и хохочет, всякий раз рассказывая новую историю.

И среди огней непременно найдется ярко-синий, искристый, поющий звонко и с необычайной чистотой, один из самых жарких и нужных, который плавит металлы, напоказ любуется сам собой.

А подле него – острого, синего, почти незаметного взгляду, вьется яркий и мягкий язычок, не такой горячий, но умеющий привлечь к себе внимание и порою обмануть неопытного мастера своим красноречием. (11)

Партия Курумо была уже спета, а Урьяно еще не вступал, поэтому оба бездельничали, сидя на краешке одного из горнов и греясь о раскаленные угли.

«Я слышал, что в заключении Мелькор мучился больше, чем все его жертвы, вместе взятые».

«Тебя это утешает?» – поинтересовался Урьяно. Он любил гореть подле Ауле – тогда можно позволить пламени охватить фигуру, не боясь, что окружающие обожгутся. А можно вовсе утратить облик и прыгнуть в руку Владыке, чтобы он сам направил туда, где синий огонек нужнее всего.

И, конечно, сейчас Курумо со своими разговорами был некстати. Но Курумо вообще любит поговорить.

«Это немного примиряет меня с его освобождением».

«Странно. Как чужие муки могут вызывать удовлетворение?»

«Муки врага», - огонь Курумо судорожно дернулся.

«А какая разница? – уже из чистого упрямства проворчал Урьяно. - Как бы ни было плохо Отступнику сейчас, его прошлым жертвам лучше не станет. Души и тела спасают в Лориэне, за цветы и травы в ответе Йаванна, а землю после всех этих войн лечим мы. От страданий же Мелькора пока ни былинки не выросло».

«Но согласись, легче жить, когда знаешь, что твой мучитель испытал все, на что обрек тебя».

- А Мелькор тебя мучил? – изумился Урьяно вслух.

«Не меня, - уклончиво ответил Курумо. – Но ведь было же…»

В такие моменты, когда речь заходила о его прежнем недолгом хозяине, брат казался Урьяно испуганным, жалким и виноватым. Это раздражало – сам Урьяно не привык гнуть свое пламя во все стороны, и не привык показывать страх. А еще Курумо очень мало рассказывал о том времени. Впрочем, оно и понятно.

«Истязая жертву, палач уже причиняет себе куда большую боль. И это грустно».

«Откуда ты знаешь?»

Вместо ответа Урьяно кивнул на Владыку, что стоял сейчас поодаль. Вокруг Ауле вились другие огоньки – белые, рыжие и поющие.

«Когда он тебе это сказал?»

«Было дело…»

Урьяно потянулся, по-лисьи выгибая спину. С волос соскользнул ремешок и упал в горн, истлев. Гладкие серебристые пряди рассыпались по плечам.

Хорошо, тепло и сытно!

- Опять у нолдор пирожки с олениной ел? – кисло уточнил Курумо.

- Булочки с корицей, - Урьяно широким жестом достал из-за пазухи румяную булочку и протянул брату. – Будешь? Нет? А и ладно, мне больше достанется.

- Распустил ты своих квенди… Стрижешь с них пирожки и булочки, а они тебе на шею садятся.

- Нолдор не мои, - Урьяно с наслаждением вгрызся в ароматную сдобу. – С ними интересно. Как выдумают чего-нибудь, не знаешь, хвалить или браниться.

- Наплачешься ты еще с ними…

- Иди в Бездну, провидец, - посоветовал Урьяно, слизывая с пальцев крошки.

Голос Ауле ни с чем не спутаешь – в нем слились воедино все песни языков пламени. Когда Ауле говорит, земля улыбается.

- Uriânoez-urus! (12)

Урьяно радостно встрепенулся и сорвался с места, на ходу оборачиваясь столпом живого синего пламени с ярко-золотой каймою по краям.

***

В уютной домашней мастерской кипит работа. Высокий возмужавший нолдо с перехваченными обручем черными волосами прокаливает на огне заготовку под массивный перстень. Но горн еле тлеет, а огонь горит прямо на раскрытой ладони майа. На подоконнике в шкатулке лежат несколько превосходно ограненных самоцветов.

Светит Лаурелин, и радостные блики заглядывают в окно, но хозяин мастерской мрачен и сосредоточен. Его гость шевелит пальцами, и огонь на ладони шевелит язычками, словно цветок на ветру – лепестками.

- Какая муха тебя укусила, Феанаро?

- Ты давно видел сыновей Индис?

- Нынче утром Арафинвэ забегал ко мне. А ты в кои-то веки соизволил соскучиться?

Феанаро угрюмо мотает головой.

- Что он про меня говорил?

- А должен был? – усмешка.

- Не знаю, - подозрительный взгляд.

- Так узнай сперва, а потом спрашивай.

Нолдо молчит, а потом бросает:

- Я знаю, о чем шепчутся за моей спиной. Феанаро рехнулся, Феанаро хочет власти, он ссорится с женой и строг к собственным детям.

- И что из этого, по твоему мнению, правда?

- Да ничего!

- Тогда какого űcasalér ты бесишься?

- Меня очерняют собственные близкие!

- С чего ты взял?

Феанаро раздраженно пожимает плечами, Урьяно внимательно всматривается в его лицо, а потом спрашивает:

- О чем вы говорили с Мелькором?

- Не твое дело. Эй, ты что творишь?!

Пламя на ладони гневно взвилось, расплавленный металл, которому уже не суждено было стать красивым кольцом, потек сквозь пальцы. Вместе с заготовкой оплавились даже кончики стальных щипцов. Урьяно встряхнул ладонью, и светящиеся брызги разлетелись по кузнице, впрочем, ничего важного не задев.

Губы Феанаро сжались в тонкую нить.

- Силу показываешь?

- На меня весь час огрызались, а потом обхамили. Я должен тебя расцеловать?

- А зачем ты меня выспрашивал?

- Затем, что Мелькор – это единственное существо здесь, чьим словам я бы доверял с оглядкой. И пойди хоть раз в жизни к братьям, поговори с ними по душам. Скажу по секрету: они уже выросли и не будут на тебе виснуть.

- Значит, Мелькору верить нельзя, а тебе можно?

Кривая усмешка сделалась шире.

- О, да. Верь мне, Феанаро. Смотри моими глазами, думай моей головой, слепо делай все, что я скажу, потому что нет мне в жизни иной отрады, чем послушная липучка под боком вроде тебя. Воодушевляет?

Мгновение Феанаро выглядел остолбенелым, а потом с облегчением выдохнул:

- Ты не всерьез.

- Потрясающая прозорливость. А серьезно, Феанаро, если боишься недобрых советов, начинай жить своим умом. Или тебе доставляет наслаждение наслушаться всех подряд, а потом ходить, злиться и думать, где тебе соврали, а что принять на веру?

Опустив голову, Феанаро поглядел на разлитый по полу застывший металл.

- Извини, Урьяно. Ты всегда казался мне лучше прочих. И, в отличие от некоторых, никогда не набивался в друзья.

- Видишь ли, необязательно быть другом, чтобы вытирать дурному заплаканному ребенку сопли, показывать мальчишке ремесла, спихнуть подростка в подходящие руки, отвесить юноше пару-тройку подзатыльников и изредка забегать к мужчине на кружку молока.

По хмурому лицу промелькнул лучик улыбки. Феанаро сел на корточки, безуспешно пытаясь подковырнуть ногтем твердую лужицу, потом махнул рукой.

- Ну его, кольцо. Те камни все равно крупноваты, чтобы носить их на руке. У меня есть кое-что получше.

Он залез под верстак и достал из нижнего ящика продолговатый сверток. Урьяно протянул руку, чтобы помочь снять мягкую холстину, уже догадываясь, что там может быть.

Это знание совсем не радовало.

- И ты туда же! Что вы все в них нашли, naêmûzh dhasïlia tûazuhcő…

- А разве тебе не нравится?

Что и говорить, меч был хорош. Прекрасно сбалансированный полуторник: изящный клинок, удобная рукоять, гравировки на эфесе. Отделки немного, хотя вот здесь и здесь как раз просятся те камни, которые не пошли в оправу кольца.

Такой меч не повесишь на стенку. С ним хорошо идти в бой, он станет продолжением руки, будет верным другом и помощником, не сломается и отобьет любой удар. Достойное творение великого мастера.

Это-то и пугает.

Лучше бы он сделал золотую бесполезную побрякушку и торжественно прибил на ворота во устрашение сплетников, чем тишком ковал боевое оружие.

- С кем же ты собрался здесь воевать? Только не говори, что это такое новое приспособление для заготовки дров.

- Был бы меч, а враги найдутся, - пожал плечами Феанаро. – Я часто думаю о прежних временах, которые не застал. И о родине отца. Он говорил, в Эндоре было неспокойно, когда они уходили. Им случалось драться, побеждать и быть побежденным. Тогда они не знали многих секретов ковки, и часто оружие заставляло желать лучшего. Но теперь… Мне кажется, случись война, враг не устоял бы против нас.

Взгляд Урьяно заледенел.

- Война, значит. Ну-ну. Пойти, значит, на врага строем, с криками и мечами наголо, и биться от зари до зари, и сжечь неприступные твердыни, и спасти всех от злого рока, и стяжать себе славу на веки вечные, и жить в ореоле бессмертной славы, попирая венцами небо. Так?

- А почему бы и нет? – Феанаро уже понял, что майа недоволен, но еще не взял в толк, чем, поэтому на всякий случай говорил с вызовом.

- Это, конечно, замечательно. А убирать кто будет?

- Что убирать?

- Трупы. Поломанное оружие. Измятые доспехи. Развалины неприступных твердынь. Или ты полагал, что все это волшебным образом перестанет существовать после вашей гипотетической победы?

- Ни о чем таком я не думал!

- Так я и спрашиваю: кто все это будет убирать?

- Мы сами уберем. Или побежденных заставим. Урьяно, ты чего?

В мастерской потемнело, будто свет Лаурелина перестал проникать сквозь окна.

- А убитых детей матерям вы тоже вернете? – прошипел Урьяно, неотрывно глядя на меч.

- На всякой войне бывают убитые.

- А что ты скажешь, если в их числе окажутся твои дети? Если тебе дадут труп твоего сына в измятом доспехе и велят убрать, чтобы не осквернял своим видом славное поле победы?

- Значит, не будем убирать убитых героев, - фыркнул Феанаро, надеясь замять этот странный разговор. И чего майа взъелся?

- Пусть лежат и разлагаются?

- Урьяно, зачем ты это говоришь?!

- А я должен рассуждать о цветах и алмазах? Речь о войне.

- У тебя какое-то странное представление о ней!

- Неужели? – саркастично бросил майа. - Может, поделишься своим опытом?

- У меня его нет, - нолдо ненадолго задумался, стоит ли, но потом все же сказал: - Иногда мне кажется, что у тебя тоже. За все время, что мы знакомы, ты даже полусловом про войну не упоминал.

- И не собираюсь. Не твоего ума дело.

- Почему?

Урьяно посмотрел на меч, и в зеркальной глубине сияющего лезвия ему привиделись всполохи искаженного огня. В ушах словно заново раздалось эхо рыданий истязаемой земли, а тысячи лет назад зажившие ожоги на руках опять начали противно ныть.

Наплачешься ты еще с ними…

- Потому что война - это не славная затея по восстановлению справедливости и испытании новых клинков на прочность. Война – это грязь, боль и смерть. Когда страшно до такой степени, что устаешь бояться. И даруй тебе Создатель никогда не проверить мои слова на своей шкуре.

***

Р-раз, два, три – атака, выпад!

По кузне с новеньким оружием, еще помнящим касание инструментов, прыгают двое юношей – оба молодые, веселые, полные сил и лихого, еще ребяческого задора. Один и вовсе почти мальчишка: щеки раскраснелись, из короткого хвостика выбились непослушные темно-русые вихры. Другой постарше, золотые волосы заплетены в тугую косу и надежно прихвачены изящным венцом с голубым камешком бирюзы. Но так же прыгает и хохочет, целиком отдавшись пьянящей остроте боевого азарта.

Четыре, пять, шесть – блок, поворот!

Стулья задвинуты далеко под верстаки, все бьющиеся предметы заблаговременно убраны, чтобы ничего не мешало. Да и сломать какую-нибудь ценную вещь не хочется – все-таки кузня принадлежит не им, а наставнику, самому ворчливому из майар Ауле. Впрочем, как и любая другая кузня, где он появляется. Все-таки покровитель ремесленного огня.

Семь, восемь, девять - …и открывается дверь.

Урьяно замер на пороге, и юноши тотчас обернулись к нему – улыбающиеся, тяжело дышащие. Но их улыбки погасли, когда они разглядели, в каком бешенстве пребывает майа.

- Вы что здесь устроили? – вопросил Урьяно сквозь зубы. - Ašata sâcarahäd zuiðla! Âdhasïlia tûazuhcő, razhâmlu gêaŝnaz hasaîzcas! Naêmûzh! (13)

Взвился огонь в очаге, задрожала мебель. В тишине с оглушительным звоном лопнуло оконное стекло. А потом как лавина с гор на пол посыпались инструменты, слитки, камни, какие-то шкатулки и коробочки со шкафов. Что-то разбивалось, разливалось, остро запахло веществом для чернения стали.

Урьяно вроде бы не орал, но его голос перекрывал грохот.

- Понаделали мечей, nazûragelmâ itčarêd! Еще и смеют размахивать ими в кузне! Поляна вам здесь для тренировок! Лучшего места не нашли, dhasïlia tûazuhcő, gêaŝnaz!(14) Может, вы сюда еще коней притащите, крепость неприступную выстроите посреди верстака? Что ж мечи-то, что же так мелко? Давайте мишени возьмем, луки, пороховую смесь! Давайте весь город боевыми топорами в руины превратим, вам ведь этого так хочется!

- Урьяно, ты преувеличиваешь, - выдавил из себя золотоволосый юноша. Другой, бледный от ужаса, поглядел на него, как на героя.

- Я преувеличиваю? – зашипел майа, и огонь вышел из очага, охватив один из верстаков. - Dűcasalér fazâlu hiðïs aŝiet! Почему ваниар не куют мечей, Арафинвэ? Почему тэлери строят корабли, а не дерутся друг с другом? Почему только нолдор тянет воевать и разрушать? Какая муха вас укусила?! Такими вы были прежде? Крови захотелось, да? Тансил, дай мне клинок!

Нолдо не посмел ослушаться и протянул наставнику свое оружие. Рука Тансила заметно подрагивала.

- Страшно стало, – ядовито прокомментировал Урьяно, беря меч за лезвие. – А убивать не страшно? А быть убитыми? Думаете, я не знаю, какие разговоры ходят среди вас? Вот – ваша война.

Пальцы майа сжали клинок, и сквозь них густо потекла кровь.

- Для чего, вы думаете, придуман этот желобок? – осведомился Урьяно, кладя на лезвие вторую руку. - Для яблочного сока?

Кровь уже заполнила и желобок, и узоры, она капала на чистую светло-голубую тунику майа и его босые ноги, стекала на пол. Где-то бесконечно далеко догорал верстак.

Урьяно посмотрел на своих учеников. Арафинвэ кусал губы, Тансил готов был разреветься.

- Чтобы я. Никогда. Не видел. Вас. С оружием, - пауза и менее чеканное: - Особенно в кузнице.

- Никогда, - прошептал Тансил.

Кровь все текла. Невозможно было больше на это смотреть.

Повинуясь какому-то наитию, Арафинвэ тоже схватился ладонями за клинок.

Это было неожиданно больно, руки обожгло, в голове зашумело.

Они встретились с Урьяно глазами, и Арафинвэ увидел в них ту же боль. А еще беспокойство за них всех.

…В следующий миг принц понял, что они с Тансилом стоят в пустой и совершенно целой кузне, где ничего не горит и не рушится. Урьяно нигде нет, как нет и следов порезов на руках, а окровавленный меч загнан глубоко в ножны.

- Теперь я даже перочинный ножик сюда не принесу, - выдохнул Тансил. Его до сих пор трясло.

Арафинвэ молча с ним согласился.

***

Вершина Туны забита народом, факелы ярко светят во тьме. В щелях домов, в кронах деревьев поселились боль и страх. И лишь речь пламенеет над притихшими квенди, смелая, горячая, словно вобрала в себя свет погибших Древ.

Впрочем, какой еще должна быть речь создателя сильмариллов?

— Почему мы должны и дальше служить алчным владыкам Валинора, которые не могут уберечь от Врага ни нас, ни свои собственные владения? Теперь он их враг, но не одной ли они с ним крови? Месть зовет меня отсюда — но не будь даже ее, я не стал бы жить в одних краях с родней убийцы моего отца и похитителя моих сокровищ. Не все ли вы лишились короля? И чего еще вы не лишились, запертые в теснине между горами и морем? Прежде здесь жил свет, в котором было отказано Средиземью, но теперь тьма уравняла все. Будем ли мы вечно скорбеть здесь — сумеречный народ, задавленный мглою — роняя напрасные слезы в неблагодарное море? Или вернемся в свой дом? Сладки воды Куйвиэнэн под незамутненными звездами, и широки земли, что простерлись вокруг него. Обширные страны лежат там и ждут нас, — тех, кто в глупости своей забыл их. Идем к ним! Пусть трусы сторожат город!

Среди толпы за колонной стоят двое – незримые для остальных. Золотистые глаза одного наполнены слезами, но он продолжает крепко держать своего спутника за рукав. Другой же клокочет от ярости.

«Слабоумная тварь, Бездна ему в штаны, что он несет?!!»

«Урьяно…»

«Вечно скорбеть он не хочет! А поднять задницу и помочь восстановлению места, где он родился и вырос? Нет, нам здесь стало плохо, мы все бросим и уйдем! Ах, эти чудики на Таникветили в кои-то веки посмели оказаться не всемогущими! Естественно, надо плюнуть им в рожи и свалить куда подальше, они же нас всю жизнь притесняли, это из-за них мы такие лбы здоровые вымахали, горя и голода не знали! Да как они вообще посмели с нами так обойтись!»

«Урьяно, пожалуйста…»

«…Воды Куйвиэнэн ему сладки, кто бы мог подумать! А что на этих водах сейчас сидит Мелькор, радостно разинув загребущую пасть, ему в голову не встанет? Никому здесь не встанет, неужели?!»

«Их обманули… они не виноваты…»

«Кто их обманул?! Мы все обманывали? Почему эти идиоты поверили не дюжине светлых ликов, а одному гнилостному сморчку, чтоб ему в Бездне сущность отымели в…»

«Урьяно, не бранись…»

«Да перестань ты краснеть и плакать! Всё уже, отрыдали, решительные действия у некоторых пошли! У-у-у, чтоб они сами все пошли в... Пусти, Курумо, я не могу на это смотреть!»

Курумо только крепче сжал рукав брата, не в силах перестать всхлипывать.

- Не надо, Урьяно…

«Нет, я пойду! Я сейчас поднимусь рядом с ним и всё выскажу этому стаду, в которое за считанные дни превратились умнейшие из созданий! Я скажу, что Феанаро-таки рехнулся, он хочет пойти и забодать Мелькора своей тупой башкой, а народу льет в уши про дивные земли! Компания ему, видите ли, нужна! Одному подыхать не с руки, надо родных и близких с собой захватить!»

«Они тебя все равно не послушают! Они думают, что мы их враги!»

«Имеющий уши – услышит! Пусти, Курумо!!!»

Урьяно наконец-то выдернул свой рукав из дрожащих пальцев сородича и сделал шаг вперед, намереваясь продраться через толпу и заявить о себе.

Остановись!

От воли Ауле так просто не отмахнешься.

«Почему?!»

Они вольные творения Отца и могут делать все, что захотят.

«В таком случае, я тоже вольное творение и хочу это прекратить!»

Ты взбешен не меньше них. Чаша глупостей без того переполнена, не заставляй ее переливаться через край.

«Но это же Мелькор стравил их! Они даже сейчас, во тьме и опасности, не могут определиться с королем, а что будет дальше?!»

Ты хочешь продолжить его дело? Ничего путного из твоей речи не выйдет. Остынь немного и сам поймешь. Одни согласятся с тобой, другие запротестуют, и нолдор начнут драться между собой.

Там, на вершине, Феанаро клялся и говорил о ненависти, превознося себя над валар. Урьяно взвыл и все-таки рванулся, но не вышло: Курумо успел снова вцепиться в него. Творить справедливый разнос с рыдающим братом на шее было бы трудновато. Да и сильный он, Курумо, не пустит. Порой даже сильнее самого Урьяно.

«Пойдем отсюда, пожалуйста!»

Урьяно оглянулся на факельное зарево, на острые мечи и ожесточенные от горя лица. Впрочем, у некоторых это горе постепенно сменялось предвкушением чего-то захватывающего. Встречей с родиной предков, например. Даже мелкая дочка Арафинвэ стоит среди мужчин, задрав белокурую головку. Неужели эта пигалица тоже хочет новых земель?

Сил не осталось ни на что. Словно эти силы утекли в небытие вместе со светом Древ и здравым смыслом нолдор.

Где-то в вышине раскатисто ударил гром - на Туну полился дождь. Это Манвэ и Ульмо смывали с земли ядовитые следы Отступника.

Дождь был очень кстати. Можно подставить лицо каплям, и никто не поймет, что к пресной воде примешивается соленая.

Наплачешься ты еще с ними…

"Вот я и плачу".

***

В Кругу Судеб царит тишина, хотя на этот раз зал дворца на Таникветили полон. Пришли все валар, все их майар, даже многие квенди из народа ваниар. Круг вышел широким, кажется, позови с одного конца на другой – не докричишься. Но это обманчивое впечатление. Хотя бы потому, что присутствующим не нужно кричать, чтобы их услышали.

В Кругу Судеб царит тишина, но лишь оттого, что никому из непосвященных не дано слышать мысли айнур. На самом деле они говорят, не замолкая, просто экономят на речи – самая долгая мысль быстрее самого краткого слова. И каждый в этом Кругу будет услышан, даже если не стремится к этому.

«…Урьяно Аулендил! ЭТИХ действий по отношению к ЭТИМ предметам нет в Замысле и, даруй Создатель, никогда не будет!»

В тишине раздался невнятный звук. Это всхлипнул сидящий рядом с братом Курумо – то ли от смущения, то ли уже от истерического смеха.

«Прошу прощения, Владыка Манвэ, - с искренним раскаянием, но без особой печали ответствовал Урьяно. – Просто кругом такое творится, будто ЭТИ действия по отношению к ЭТИМ предметам все-таки появились».

«Тем не менее, не надо хотя бы думать о них, да еще на весь Круг, - мягко попросил Ауле. Он все время поглядывал на своего майа с болью и состраданием. – Довольно того, что ты постоянно произносишь подобное вслух».

«Я и сейчас вслух могу», - проворчал Урьяно, стараясь не думать. Но проще казалось снять с себя голову.

Шевельнулся Намо.

«Нолдор уходят из Тириона. Они решили».

Мысли в Кругу замелькали с удвоенной быстротой.

«Неужели! Так скоро!»

«Они слишком ожесточились».

«Мы ничего не сделаем?»

«А что тут сделать?»

«Взять ремень владыки Оромэ и выдрать хорошенько, Бездну им всем в…»

«УРЬЯНО АУЛЕНДИЛ!»

«Прошу прощения. Я старался».

«И все же нельзя отпускать их молча, - заметил Ауле. - Пусть они знают нашу волю».

«Хорошо, - кивнул Манвэ. – Урьяно… Нет, лучше Эонвэ. Пойди и скажи».

«Почему мне нельзя?»

«Твое сердце лишено покоя».

«Проще говоря, брат, - пояснил Курумо со вздохом, - у тебя даже на лице написано: прибью идиотов!»

«Прибить их еще можно. А вот отговорить – нет! Бездна, изжеванная Пустотой, разверзнись у них в…»

«Урьяно Аулендил!» - горестно возопили многие айнур.

«Прошу прощения», - в третий раз подумал Урьяно и представил огромную бочку чего-то ядреного, шипучего и горючего, что варили гномы Ауле до того, как уснуть. Тогда майа не рискнул пробовать подозрительное варево, а вот сейчас почему-то очень хотелось.

Безупречный Эонвэ, как всегда, не заставил себя долго ждать. Он вернулся минут через пятнадцать, весь какой-то взъерошенный и изумленный. Его свежий голубоватый ветерок стремительно влетел в зал и замер посреди Круга, приняв очертания фигуры.

«Передал ли ты наше слово народу нолдор?» - спросил Манвэ.

«Передал, Владыка, - Эонвэ задумчиво покосился на майар Ауле, на Урьяно в числе них, и тому показалось, что еще один сородич проникся светлыми идеями хорошей порки. – Феанаро с нами попрощался. И велел передать тебе, Манвэ Сулимо, что если он не сможет низвергнуть Мелькора - Моринготто, как он его назвал – то, во всяком случае, не станет откладывать погони и медлить, скорбя. Также Феанаро предположил, что Эру дал ему пламя куда большее, нежели мы ведаем. Такую рану он посулил нанести нашему Врагу, что даже мы удивимся, узнав о том, и в конце пойдем за ним, а дела нолдор войдут в песни».

Перед Урьяно как наяву встал смышленый улыбающийся мальчишка с огнем в глазах. Разве можно было тогда предвидеть, чем все обернется? Ведь он был самый светлый, самый искусный, самый... да что теперь вспоминать!

Урьяно зажмурился и, кажется, просидел так целую вечность, ловя мыслями какие-то посторонние цветные картинки. Хотелось забыться, выпить молока и, пожалуй, дать Мелькору в рожу.

...Когда он опомнился, в Кругу говорили все разом – и вслух, и мыслями, спеша выразить все, что думают о Феанаро и его опрометчивых – в этом сходились все – словах. И только Уинен из свиты Ульмо сказала другое:

«Если нолдор хотят вернуться в Средиземье, им надо преодолеть море. Они не умеют ходить по воде и льду, значит, им нужны корабли. Но я слишком хорошо знаю тэлери, чтобы поверить, будто безумие охватило и их».

- Феанаро кого угодно уболтает, - проворчал Урьяно. – Пусть бы они убирались отсюда поскорей, раз выбрали этот путь, Бездной вымощенный на…

- Урьяно! – простонал Курумо. – Ну, хватит уже браниться.

- У меня слов других не осталось! И мыслей тоже. И хватит на меня пялиться с сочувствием, тоже мне, великое дело нашел!

Урьяно оглядел Круг. Он не помнил, когда в последний раз здесь творилось такое светопреставление. Даже когда рухнули Светильни, все было спокойнее. Наверное, это закономерно: тогда они думали только о себе, а нынче там, внизу, на север шли тысячи созданий, шли прямо в лапы смерти, даже не осознавая этого и не слыша добрых советов. И удерживать их силой было еще глупее, чем упрашивать остаться. В самом деле, они ведь не пленники здесь, как беззастенчиво лгал Мелькор!

Майа почувствовал прикосновение Ауле и поднял голову. Владыка сошел со своего трона и теперь сидел рядом. Получалось, что одну руку Урьяно сжимал Курумо, а другую взял в свои ладони Ауле.

- Если не осталось слов и мыслей, - сказал Ауле вслух, - нужно заняться делом. Земля плачет под корнями мертвых деревьев, Йаванне требуется помощь. А когда Феанаро покинет остров, мы посмотрим, кто из нолдор остался, и решим, что делать дальше.

- Тоже собраться и строем уйти на войну с Мелькором? – убито предположил Урьяно.

- Мне бы не хотелось второй битвы под Утумно, - вздохнул Ауле. – Но если Мелькор совсем не изменился, то рано или поздно она произойдет.

Зал Манвэ Сулимо во дворце на Таникветили притих, чтобы снова наполниться шумом три дня спустя, и на сей раз царившее там «светопреставление» отличалось от прошлого, как отличается буря от легкой ряби на воде.

- Я их безо всякого ремня выпорю! – бушевал Оссэ. – Что они творят! Урьяно, как ты там говорил, мне не хватает слов!

- Бездной вывернутая Пустота им в… - с готовностью подсказывал Урьяно, которому на ум как раз лезли все новые и новые действия к предметам, не предусмотренные в Замысле.

Уинен рыдала в голос и говорила, что она предупреждала, и что сейчас точно нельзя бездействовать, ведь льется кровь. И не слуг Мелькора, а совершенно неповинных существ.

- Но кто же мог подумать, что твои тэлери окажутся такими принципиальными! – всплескивал руками Курумо.

Никогда прежде Круг Судеб не знал таких споров, слез горя и бессилия. Даже владыки порой не могли совладать с собою. Эонвэ невидимым порывом ветра носился от гаваней к Совету и обратно, принося все новые известия, одно хуже другого. У Короля Арды был такой вид, словно он сейчас сам начнет произносить те слова, что поминутно выдавал Урьяно. И лишь Намо Мандос молча возвышался на своем престоле, как неколебимая серая скала.

- Я пойду туда! – взвился Оссэ. – Меня Ольвэ зовет! Владыки, я не могу не прийти!

- Ты придешь, чтобы убивать нолдор? - уточнил Ульмо.

- Я хотя бы не дам убивать тэлери! Да пустите же меня!

Урьяно схватил сородича за руку – как несколько дней назад его самого держал Курумо.

- Стой, Оссэ! Владыки, если кто и должен идти, то это я!

- Никто никуда не пойдет! – загремел Манвэ, и все притихли. – Нолдор сделали свой выбор, а тэлери свой, и мы не вправе вмешиваться. Мы уже достаточно вмешивались в жизнь квенди, считая это благом для них. Чем дальше, тем большие горести это порождает.

- Но Ольвэ зовет меня!

- Для чего? Чтобы твоими руками разделаться с нолдор? Чтобы умножить кровопролитие? Вряд ли Ольвэ сам это понимает, но ты - должен. Квенди – не игрушки нам, они живые существа с душами, которые даровал им Создатель. Они вольны выбирать и отстаивать свой выбор друг перед другом. И мы им для этого не нужны. Мы были в силах лишь посоветовать, а сейчас советы себя исчерпали.

- Исчерпали? – зажурчала Уинен. – Они убийцы! Они говорили, что пойдут сражаться с Врагом, начнут жизнь на новых землях, а вышло? Ни один отказ, ни одно дело не стоят того, чтобы убивать безвинных! Да, мы, владыки Арды, не можем вмешиваться, но я вмешаюсь! Не как майэ, а как добрый друг тех, кто погибает сейчас в Лебединой Гавани. Нолдор убивают моих друзей, а потом возьмут их корабли и пойдут по моему морю, куда лили их кровь! Море не примет убийц.

Она упала на каменные плиты пола и горько-горько заплакала, спрятав лицо в ладонях.

- Пусть море плачет по мореходам, - коротко разрешил Манвэ. – Но не более.

- А если они все-таки захотят вернуться? – прошептал Урьяно.

- Вернуться?! – снова забушевал притихший было Оссэ. – После всего, что натворили?! Неужели ты веришь в это?

- Я верю, что хоть в чьей-то дурной голове осталось эхо моих слов. Не может быть все настолько плохо!

- Урьяно, - проговорила Уинен. – Все знают, что для тебя нолдор значат не меньше, чем для меня тэлери, и мне страшно представить, каково тебе сейчас, но…

- Так не бойся и не представляй! Разве не будет справедливо пустить обратно раскаявшихся?

- Они режут телэри на берегу, а ты говоришь об их раскаянии, - пробурчал Оссэ.

Урьяно вскинул голову, и синее пламя в его глазах разгорелось ярче. Он стоял сейчас в центре Круга, перед всеми.

- Нолдор идиоты, но не законченные же подонки! Они одумаются, хоть кто-то из них, я верю в это и могу поручиться, если угодно. Владыка Манвэ, ответь! Или мне сесть у твоего трона и разреветься в три соленых ручья, как Уинен? Я огонь, а не море, во мне нет столько слез! Бездна загребущая, мы даже Мелькора, будь он трижды неладен, простили!

- И поплатились за это, - напомнил Курумо.

- А ты считаешь, нолдор хуже Мелькора? – с вызовом осведомился Урьяно.

- Ты вечно их защищаешь! – вспыхнул Курумо. – Ты постоянно выгораживаешь перед всеми то гномов, то нолдор твоих драгоценных, что бы они ни творили, ты слепо веришь, будто они лучше, чем кажутся, будто во тьме, окутавшей всех нас, остались еще жалкие крохи света!

«А что в этом плохого?» - незаметно подумал один из майар, по имени Олорин. Но вмешиваться не стал: когда огненные начинают спорить, прочим среди них делать нечего, только искры летят.

- И буду защищать! Иначе, какой Бездны все мы пришли в этот мир? Ковать бубенцы и жрать апельсины?

- Конечно, нолдор ведь прикормили тебя молоком и пирожками…

- А у тебя такая рожа чопорная, что ни одна зараза за всю жизнь даже вишневой косточки не дала, вот ты и бесишься!

«Довольно ссор! - перебил их Ауле. – Мало драки на побережье, только здесь еще не хватало».

Оба тотчас умолкли и пристыженно потупились.

«Я услышал тебя, Урьяно Аулендил, - сказал Манвэ. – Если нолдор одумаются, вернутся и устрашатся содеянного, они будут прощены. Но дому Феанаро путь сюда заказан».

- Сомневаюсь, что вернется хоть кто-то, не говоря о Феанаро, – высказался Курумо.

По Кругу зашелестел холодный ветер – это Намо поднялся со своего трона.

«Я встречу изгнанников у Северных Пределов. И скажу им слова».

«И залей меня вода, если это будет пожелание удачи», - с горечью отметил Урьяно.

***

Под звездами снова начинает теплиться свет, а многоголосый хор ткет из нитей хрусталя полупрозрачную ладью. Острый синий огонек танцует по кайме узоров, рыжий вытягивает сияющий киль, а дюжина белых искорок сглаживают борта. Звезды глядят на все это, подмигивают и будто бы одобряют.

А чуть поодаль стоит та, которая будет управлять ладьей. Она держит в ладонях полыхающий плод, и сама горит, да так жарко, что даже не каждый из огоньков может вынести ее взгляд. Но синий все-таки приближается, щурясь.

"Какая же ты сегодня красивая! Если бы я был такой красивый, то непременно на закате показал бы тьме язык!"

"Урьяно, ты неисправим! Ради тебя обещаю на закате пару раз сверкнуть синевой".

"Вот уж! У тебя не выходит настоящая синева. Ты такая золотистая, что всякий раз получается зеленый".

"Но мы оба будем знать, что на самом деле это синий".

Усмешка. Чуть более кривая, чем прежде.

"Тогда я буду ждать! Значит, зеленая полоса в небе поверх заката. Непременно махну тебе рукой!"

Она помнит, что давным-давно, еще до Светилен, эта усмешка была прямой и открытой.

Сияющая золотая ладья поднимается в небо и стремится за серебряной. Огоньки внизу любуются старшей сестрой, а потом разлетаются по всему острову. На сегодня их работа окончена.

Два огонька опускаются на ветви ивы, что свисает над прозрачным лесным озером, и принимают земные, не столь ослепительные облики.

- Бездна, Урьяно! Ты сошел с ума!

- Что я слышу из твоих уст, - насмешливо. - Тихоня Курумо начал поминать Бездну.

- Теперь я понимаю, почему из тебя вечно сыплются эти крамольные словечки! После общения с нолдор иначе выражаться невозможно, а ты многого нахватался от них! - Курумо раскраснелся и выглядел не на шутку перепуганным. - Да пока Мелькор в Средиземье, нам даже носу отсюда казать не следует, а ты вздумал соваться в самое логово! Тебя Феанаро, часом, не покусал?

- Дай-ка подумать, - прищурился Урьяно. - Я втихаря соорудил себе заначку из света Варды и гавкаю на всякого, кто по простоте душевной ею заинтересуется? Нет. Я собираю сородичей на площади и толкаю прочувственные речи о ненависти и пользе войны? Тоже нет. Может, я вломился к Ариэн с мечом наголо и заявил, что хочу прокатиться на ее ладье? Хм... интересно глянуть на лицо Ариэн, но все-таки нет. Так в чем я похож на Феанаро?

- Тебя тоже тянет отомстить Мелькору!

- В таком случае, этот бедолага нолдо перекусал половину острова.

- Но никто, кроме тебя, не хочет лезть в Ангамандо!

- Не буду я никуда лезть, - Урьяно развалился на ветке ивы, закинув ногу за ногу. - Просто полетаю в окрестностях, расспрошу орлов. Кто знает, может, нолдор уже добрались до Врага...

- Так вот оно что! - Курумо хлопнул себя по лбу. - Тебя не Мелькор интересует, а твои драгоценные отступники-квенди! Но все равно ничего не выйдет. Мелькор поймает тебя и заставит ему служить.

Ухмыльнувшись особенно криво, Урьяно сложил пальцы в один замысловатый, но понятный жест. Курумо покраснел.

- Ты Ауле это не показывал, надеюсь?

- Зачем я буду Владыку обижать? - изумился Урьяно. - Я для Мелькора берегу.

- Ты не знаешь, о чем говоришь, - вздохнул Курумо. - Он… он слишком могуч, чтобы противостоять ему. Он запутывает тебя в паутину слов, и чем отчаянней ты пытаешься выбраться, тем прочнее увязаешь. Он склонил к тьме меня, даже Майрона. Тебя и вовсе склонит в два счета.

- С Ариэн это ему не удалось.

- Сравнил! Кто Ариэн, и кто мы. Не испытывай судьбу.

- Да ты по-прежнему боишься его! Боишься своего бывшего хозяина!

Курумо поежился, хотя кругом было светло и тепло.

- Его нужно бояться, Урьяно. Я ненавижу его, но перед ним невозможно не трепетать.

- Я не такой как ты, - Урьяно непреклонно тряхнул головой, и стянутые ремешком волосы хлестнули по спине. - Я не стану бояться и трепетать.

- Ты Аулендил. Помнишь, сколько таких, как мы, сражались против Валинора? Огонь легче прочих обращается во тьму.

- Это ложь! - вспыхнул Урьяно. - Это ложь, которую тебе внушили.

- Ты споришь, потому что не хочешь признавать истину.

- Я спорю, потому что мой огонь никогда не потемнеет. Никогда! - Урьяно сам не знал, почему повышает голос. То ли стремился убедить брата, то ли уже - сам себя. Все-таки Курумо знает, что говорит.

- Прежде я тоже так думал, - тихо вздохнул Курумо, опуская голову. - Если тебе не терпится увидеть нолдор, почему ты не навещаешь Арафинвэ?

Урьяно недовольно сморщил нос.

- Какая-то зараза сболтнула ему, что я выгораживал их на Совете.

- А что в этом плохого? - пожал плечами Курумо. - Пусть знают, кому они обязаны.

Урьяно взглянул на собеседника, словно впервые его увидел.

- Так это был ты? Бездна тебе в ухо, кто тебя просил?!

- Мне показалось, это будет правильно. Сам ты ни за что не признаешься.

- Потому что я ненавижу, когда на меня смотрят, благодарно заглядывая в рот. Чудное зрелище, так его растак.

- Нолдор должны быть тебе благодарны!

- Они должны жить долго и счастливо! - Урьяно с досадой стукнул по иве кулаком. - А мне - ничего не должны. Идиот ты, Курумо. Видеть тебя не хочу.

Курумо обиженно фыркнул и отвернулся к стволу. Ох уж этот брат - ремесленный огонь. Стараешься ради него, стараешься, напускаешь на его квенди должное уважение (самому тебе тоже толика перепадает, что необычайно приятно), а он потом орет и идиотом обзывает. Нет, такого точно Хозяи... то есть, Отступник заграбастает и не подавится.

После разговора с братом Урьяно места себе не находил. Он уже не мог с точностью определить, зачем ему приспичило лететь к логову Мелькора: то ли узнать что-нибудь о мятежниках, то ли как-нибудь насолить Отцу Лжи, то ли и впрямь доказать всему миру, что огненные так просто не сдаются. Ясно было одно: в любом случае самым последним пунктом идет, собственно, разведка во благо Валинора.

Тем не менее, когда пришло время спрашивать дозволения у Ауле, именно о разведке Урьяно заговорил в первую очередь, подозревая, что все остальное на уважительную причину не тянет.

Была ночь, над островом висела серебряная ладья, а вала и его майа сидели на склоне зеленого холма, поросшего незабудками.

"Владыка, дозволь мне лететь к черной крепости! Посмотри моими глазами, что происходит там".

"Нет", - очень грустно ответил Ауле.

- Но почему? - спросил Урьяно вслух.

Ауле тоже ответил вслух, и его устная речь звучала еще печальнее мысленной.

- Ты будешь схвачен и в лучшем случае развоплощен.

- А в худшем? - прошептал Урьяно. - Ты думаешь, что я стану как Майрон и Курумо? Да я и правда скорее умру!

- Я не хочу, чтобы ты умирал, - мягко ответил Ауле. - Не лети, в этом нет необходимости.

Наверное, сейчас нужно было поклониться, признать свою неправоту и идти восвояси. Но Урьяно все сидел и сидел, бездумно касаясь кончиками пальцев цветка незабудки.

Вот он, ответ. Честно говоря, ожидаемый. Нет, а что еще можно было услышать? Да, Огонек, лети и погасни, все будут очень рады и сложат о тебе песнь. Скорее звезды горохом посыплются Мелькору за шиворот, чем такое произойдет.

Владыка не уходил и не спешил отсылать. Он никогда не отошлет насильно и не предаст.

"Что еще ты хочешь мне сказать?"

- Мы поступили глупо. Мы все, - Урьяно не уточнял, но Ауле понял его.

- Если бы мы оставили Мелькора в заточении, то поступили бы жестоко. Милосердие выглядит глупым, если его исказить.

- Значит, если я считаю это глупостью, то я поддался искажению?

- Тебе решать.

- Мне поэтому нельзя лететь?

Ауле вздохнул.

- В тебе горят гнев, боль и стыд. Многие огненные прежде тебя попадались на удочку собственного пламени.

"Но если сейчас не полечу туда, - подумалось Урьяно, - Я до скончания времен не буду знать покоя. Буду спрашивать себя: струсил ли я гореть во тьме, признал ли, что тоже могу предать Ауле? И не находить ответа..."

- Ты запрещаешь мне? - спросил Урьяно напрямик. - Если да, то я никуда не полечу. Кто я такой, чтобы противиться твоей воле и воле Короля Арды?

- Выбор за тобой, Урьяно. Кто мы такие с Королем Арды, чтобы противиться воле судьбы, которой вздумалось тебя испытать?

"Но я советую тебе проститься с Арафинвэ перед дальней дорогой. Между вами осталось много недосказанного".

Урьяно прикрыл глаза.

Босые ноги приятно холодит вода, кузничное колесо крутится вовсе не с такой легкостью, как кажется со стороны. Маленький золотоволосый мальчик восторженно смотрит с берега. Много ли заботы, пусть коснется своих заклепок и выберет новую мечту...

А потом этот же мальчик наблюдает за свечкой, и та подмигивает ему. Это ведь так просто - попросить свечку подмигнуть.

Много ли чести, в самом деле: подарить ребенку улыбку или убедить всех простить невиновных.

- Не сейчас, Владыка Ауле. Вернусь, тогда и поговорю с ним. А если не вернусь - то и говорить не о чем.

***

На горизонте догорает закат. Шумит успокоившееся море, воздух чист и прозрачен. Урьяно глядит на солнце и приветственно машет.

В этот миг последние лучи окрашиваются пронзительно-зеленым и тают, чтобы дать место сумеркам.

Не забыла, сестрица. Ты тоже неисправима и любишь пошутить.

Синий ремесленный огонек взмывает в небо и прощально оглядывается на землю, затерявшуюся среди пенных барашков волн.

- До встречи, чудо-остров. Я обязательно вернусь!

(1) Замечательно.

(2) Владыка Ауле

(3) Лисенку не больно, лисенок не плачет, он страха не знает и весело скачет.

(4) Глупый лисенок.

(5) Авантюрист (цензурно)

(6) Возможно. Но пока остается хоть крошечная распрекрасная надежда, что он осознал, я буду голосовать за снятие оков. И не устраивай истерику перед квендо – мы уже поняли, как тебе страшно. Съест тебя Мелькор, с укропом и петрушкой, ага.

(7) Отошли своего квендо.

(8) Имя коня Оромэ

(9) Не смей позорить меня перед не-айнур.

(10) Сильнее, чем ты сам себя позоришь? Никогда, Курумо.

(11) Начинающих мастеров учат, что самое жаркое пламя – на конце ювелирной горелки. Обычно оно синего цвета, прямое и острое. В плохих, старых, ломаных горелках вокруг синей «иголочки» иногда вьется желтый мягкий язычок. Автор не берет в расчет моменты, когда горелка работает на полную мощность – тогда огонь делается ярко-оранжевым.

(12) Урьяно-огонек

(13) Волосы на голове дыбом!.. (далее следует непереводимый поток идиоматических выражений)

(14) Дурные мальчишки с мечами

...Плавно перетекающий в сиквел

Спокойно, дружище, спокойно. И пить нам, и весело петь. Еще в предстоящие войны Тебе предстоит уцелеть... Ю. Визбор

Как легко...

Это внизу - Земля. А это кругом, такое большое, просторное - Небо.

А это - я.

Я обнимаю землю и дышу небом. Или земля обнимает меня, а небо дышит мною?.. Впрочем, не важно. Я уже успел позабыть, как оно бывает - легко. Смотреть, не имея глаз, осязать мыслями, а не кожей. Петь не голосом, а всем своим существом, не изрекать песню, а становиться ею.

Я - череда звуков.

Я лечу домой.

Впрочем, петь сейчас не стоило - слишком много сил ушло прежде. Урьяно помнил это отчетливо. Как и лицо упрямого мальчишки Нолофинвэ, которому на чистейшем квенья велено было уходить, а он вздумал ослушаться. Мало того, что подверг себя опасности, так еще и на рассыпающегося пеплом майа полюбовался, исследователь. Урьяно не видел себя со стороны, но ему казалось, что это не самое приятное зрелище. Да и нехорошо, когда рожденные смотрят на развоплощение или грызню стихий. Не их дело.

Море возникло внизу, зеленоватое, пенистое и прекрасное. Урьяно позволил себе парить над самыми волнами, наслаждаясь их спокойствием и буйной силой.

На глубину его никогда не тянуло - слишком холодно и мокро для огня, а вот смотреть с берега или лететь близко-близко, ощущая на себе дыхание воды... Это в любом состоянии приятно.

Дорогу он знал прекрасно - даже имея тело, с закрытыми глазами доплыл бы туда на корабле, а сейчас, когда весь мир был знакомой до боли чередой звучаний, выбрать направление и вовсе не составляло труда. Тем более, Урьяно ждали. А ожидание имеет особую музыку. Даже смертные слышат ее, пусть и не всегда понимают.

Урьяно не спешил. В этом состоянии он знал, что впереди очень много времени. А минувшие пятьдесят лет, которые совсем недавно казались долгими - и вовсе пара созвучий в общей мелодии. До чего смешным и далеким кажется время, когда чувствуешь себя вне его...

Хрустальные ладьи проносились по очереди где-то далеко в вышине, шутница Ариэн не забывала, прячась, блеснуть поверх морского горизонта зеленым лучом, который они давным-давно сговорились считать за синий. В музыку лета понемногу вкрадывались звуки осени. А Урьяно все плыл и плыл между небом и морем, мимо всех ветерков, и чувствовал себя легким, светлым и свободным.

Но однажды это стремящееся к бесконечности путешествие все-таки закончилось.

Сначала он услышал чужие звуки - довольно громкие, сильные. Он успел отвыкнуть от таких. Потом звуки начали складываться в мысли.

"Где он?"

"Только что был здесь".

"Да он и сейчас... вон, у самой воды!"

"Урьяно!"

Урьяно... ведь это мое имя. Точно: вода-небо-я, а я - Урьяно. Это меня зовут! Надо им ответить.

Отозваться получилось не сразу: почему-то слышать звуки всегда проще, чем их издавать. Но его уже заметили, спустились - четыре серые тени, не настолько бесплотные и невидимые, как он сам.

"Вот ты где!"

"Мы давно тебя ищем".

"Твой Владыка тревожится, ты очень долго в пути ".

Оказывается, о существовании собственной памяти Урьяно тоже как-то ухитрился забыть. Но этих сородичей вспомнил - помощники Намо, они редко покидали Чертоги, тем более во плоти, но изредка выбирались на большие праздники квенди, и тогда Урьяно на правах "местного жителя" угощал их медовыми пряниками. Почему-то все майар Намо обожают медовые пряники. Сам Урьяно сейчас не помнил, что это такое и каково на вкус, но был уверен, что лучше только пирожки с олениной. Вспомнить бы еще про эти пирожки...

Пока Урьяно заново открывал для себя умение вспоминать и тратил на всякие гастрономические тонкости, его подхватили и помогли взлететь повыше. С этой высоты вдалеке уже был виден остров, но едва-едва, словно окутанный пеленою тонкой вуали.

"Пока тебя не было, Валинор спрятали", - пояснил кто-то из майар.

"Счастье, что ты не сбился с пути!" - добавил другой.

"Меня ведь ждут, - заметил Урьяно. - Я не могу сбиться".

"По тебе не сказать, что ты можешь держать курс. Еле плелся, а еще огненный!"

"Его можно понять. Вон, как потрепали!".

"Мы слышали, что ты едва не запел по-иному".

Добрые майар Намо... заботливо напомнят все, что хочется забыть. Корми их после этого медовыми пряниками, что бы ни значило это словосочетание!

"Не надо вспоминать..." - взмолился Урьяно.

"А придется! - посулили ему. - Скоро ты все вспомнишь. И даже поймешь, зачем тебе нужна память".

Перспектива не радовала.

Когда остров внизу приблизился настолько, что стала различима белая гавань, Урьяно действительно припомнил, хотя и в общих чертах, как дошел до жизни такой. И спросил:

"Что здесь было без меня? Как нолдор и тэлери? Как наши, Ауле?"

"Ауле горевал, когда ты пропал в тени Мелькора, - отвечали ему. - Горевал, когда ты нашелся и Манвэ сказал, что ты сомневаешься. Ауле был рад, когда ты вспомнил об исцелении земли, но все же горевал, что тебе пришлось столько перенести".

Мысли Урьяно обрели отчетливость и даже омрачились виной.

"Тень Бездны, вывернутая наизнанку! Мне очень стыдно перед Ауле. Меньше всего мне хочется быть причиной его горя".

"Урьяно вспомнил про свои словечки, - обрадовались сородичи, - значит, он становится собой".

Урьяно сразу же захотелось подумать еще несколько "словечек", уже обращенных персонально к провожатым. Радостно им! Ему стыдно, а они радуются.

"А как другие? Арафинвэ, Курумо?.."

"Ты скоро вернешься и встретишься со всеми сам".

Урьяно показалось, что ему не хотят отвечать.

"А медовые пряники все так же пекут по праздникам?"

"Мы не знаем. Мы давно не выходили к квенди. Мы тоже горевали по тебе".

Ох и знатно же мне вышибло память!.. Они ведь помощники Намо, обитатели Чертогов Правосудия. Это прежде они со мной шутили, смеялись (правда, редко) и трескали пряники (да что же это такое, в конце концов?!). А сейчас я - бесплотный дух, которого они провожают. И попутно подталкивают к пониманию, где и сколько раз я был не прав. И обижаться на них - все равно что стальной пруток обидится, если я суну его в огонь для закалки.

Урьяно нашел в себе силы выразить мыслями усмешку.

"Совсем застыдили Огонька, Тени!"

Они обрадовались, загомонили наперебой.

"Мы старались!"

"Ведь ты нам совсем не чужой!"

"Тебе действительно стыдно?"

"За что?"

"Мне давно уже стыдно, - признался Урьяно. - И вы тут не при чем. Я уже давно понял, что когда отправлялся в эту грязную лужу под названием "приключение в логове Мелькора", мне следовало подумать не только о собственном желании доказать свою стойкость, но и о том, почему Ауле так печален. И вспомнить, что нужен ему не у Мелькора, а здесь. И с Арафинвэ надо было поговорить. И за Курумо присмотреть, его ведь только оставь без присмотра, вечно во что-нибудь вляпается. Вас, опять же, некому пряниками угощать. Я вообще до Бездны всего был должен, но предпочел малодушно умотать за море на битву с собственными предрассудками. И если бы я хоть немного задумался об этом вовремя, позволил себе по-настоящему отпустить ушедших, то развеял бы свои сомнения проще и быстрее, чем вышло сейчас".

"Ты стал рассудительнее, чем был прежде", - отметил кто-то из Теней.

"Наверное, мое плачевное состояние этому способствует…"

Они уже миновали гавань и летели теперь над еще по-летнему зелеными лесами, к остроконечной верхушке священной горы.

Но их путь лежал не во дворец Короля Арды, а дальше, мимо садов и рощ, к туманному архипелагу дымчатых строений, довольно мрачных по сравнению с остальными пейзажами. Но Урьяно так давно не был дома, что обрадовался даже Чертогам Безмолвия.

"Мы летим к вам в гости?" - поинтересовался он, не особо рассчитывая получить внятный ответ. Майар Намо, что с них взять.

"К нашему Владыке. И твой Владыка ждет тебя там. А к нам залетай позже, мы рады гостям, хотя принимаем их нечасто".

"У нас нет для этого медовых пряников".

"Тогда я приду со своими, - пообещал Урьяно и додумал про себя: - Как только вспомню, что это такое".

***

Чертоги совсем не изменились с тех пор, как Урьяно бывал здесь в последний раз. Туманные колонны, гобелены по стенам и строгая, бархатистая тишина, навевающая мысли о вечном. Урьяно знал, что во владениях Намо есть и бесконечные коридоры, где слоняются неприкаянные души, и холодные подвалы с низкими потолками, где другие души видят сны о прежних жизнях и вспоминают значение слова "совесть".

В этот раз Урьяно не показали ни коридоров, ни подвалов. Дорогие сородичи, шушукаясь и пересмеиваясь между собой, втихомолку протащили его через какую-то маленькую дверцу, напоминающую черный ход, мимо кладовок с посверкивающими гобеленными нитями и комнат, откуда слышалось жужжание прялки и чье-то нежное пение. Урьяно сам не понял, как оказался в дверях странного помещения, слишком просторного и пустого для гостиной, но маловатого для зала. Его мягко подтолкнули вперед, кажется, шепнули что-то ободряющее и тотчас оставили одного.

Здесь, как и во всех Чертогах, были туманные, жемчужно-серые стены. На полу лежал темно-синий ковер, рядом стояла низкая лавка, обитая тканью. На лавке восседал Владыка Намо. А у дальней стены, спиной к окну, стоял Владыка Ауле, знакомый до боли и родной.

Урьяно сорвался с места, не думая больше ни о чем. Ауле протянул руки, словно распахивая объятия, хотя не мог по-настоящему обнять или пощупать то, что сейчас представлял собой его майа.

Но едва ладони коснулись бесплотного духа, вокруг него начала ткаться плоть. Урьяно почувствовал, что тяжелеет и опускается на пол... нет, это называется "стоять". А еще бывают "сидеть" и "лежать". До этого момента он умел только "существовать", и это понятие гораздо шире, чем можно себе вообразить, имея две ноги и голову, наполненную мыслями.

Урьяно моргнул и понял, что уже смотрит глазами. И видит свои руки, держащиеся за Ауле.

А потом...

Появившись из небытия, родимая шкурка вспомнила, при каких ощущениях оставила нерадивого хозяина в прошлый раз, и поспешила продолжить, не разобравшись, что теперь ничего подобного с ней не происходит. Например, кости не рассыпаются пеплом, а очень даже наоборот.

От неожиданности у Урьяно вырвались такие слова, о существовании которых он до сих пор не подозревал. Правда, в следующий миг он опомнился и прикусил язык. Все-таки, вися на Ауле и имея за спиной Намо, даже безобидным "naêmûzh" разбрасываться не стоит. Дурной тон.

Как же хорошо устроились квенди, которые после нового воплощения забывают момент своей гибели! Майар такой роскоши не полагается.

Урьяно закусил губу, утыкаясь лицом в алую ткань плаща Ауле. В щеку неудобно впилась кованая фибула, хотя по сравнению с остальными ощущениями это почти приятно. Ничего, не будет же оно вечно так болеть, скоро пройдет. А сейчас лучше подумать о том, какое счастье снова быть здесь. Бездна, вот стоило, пожалуй, убраться куда подальше и наделать столько глупостей, чтобы понять, как же он их всех любит. Даже Курумо, хотя тот временами такой дурак бывает, что врезать хочется…

Ауле легонько коснулся его макушки. Боль начала отступать, а вместо нее почему-то накатила дикая сонливость.

- Никуда я больше отсюда не улечу, - шепнул Урьяно. Ему хотелось что-нибудь пообещать.

- Не надо опрометчивых слов, - так же тихо ответил Ауле. – Тебе не дано знать своей судьбы.

- Так по-идиотски не улечу, Бездна их всех в предначальную Тьму…

- И резких слов тоже не надо.

- Не буду… - глаза слипались. – Владыка, ты ведь даже тогда во мне не сомневался, еще до того, как я надумал улетать… а мне все время казалось, что ты не веришь… а на самом деле это я себе не верил…

- Мы потом с тобой обо всем поговорим, - прервал его Ауле.

Урьяно еще успел почувствовать, как его укладывают на что-то теплое и мягкое, а потом окончательно провалился в сон.

Ему снилось что-то воздушное и прекрасное. Было удивительно спокойно, особенно в сравнении с годами, прожитыми у границ тьмы. Казалось, что искаженное пламя, серый пепел, боль и леденящий до нутра взгляд Отступника остались далеко-далеко, за границами памяти.

Постепенно безмятежное забытье отступало, Урьяно ощутил, как Ауле отпустил его руку и вроде бы ушел. Зазвучали негромкие голоса и смолкли.

Просыпаться не хотелось, но Урьяно все-таки разлепил веки и обнаружил над собой одного лишь Намо, который задумчиво смотрел куда-то вдаль.

Еще спустя мгновение до Урьяно дошло, что сам он лежит все в той же комнате на скамеечке, а его голова покоится у Владыки Чертогов на коленях. Мгновения текли вязкие и неспешные, словно капли прошлогоднего меда. Тишина вновь начинала навевать приятные сны.

Намо был неподвижен, словно чего-то ждал.

- Пожалуй, мне пора, – сказал Урьяно, силясь не зевнуть.

Намо строго посмотрел ему в глаза и покачал головой.

Должно быть, это что-то значило.

Наверное, следовало спросить, почему нельзя, или догадаться, что никого просто так в Чертоги не приводят, и не зря Тени всю дорогу его стыдили. А еще взять себя в руки, сесть, поблагодарить за хорошие сны и рассказать Владыке все, о чем тот спросит. Нетрудно понять, что после стольких обманов и предательств, после всех шпионов, большинство валар опасаются сразу и полностью доверять тем, кто вернулся от Мелькора.

Зевок все-таки вырвался, широкий, душевный.

- Тогда я еще посплю, - пробормотал Урьяно, перевернулся на бок и снова задремал.

Он не жаловался на ощущение времени, поэтому, когда сон опять немного отступил, Урьяно мог почти наверняка утверждать, что продрых не меньше полудюжины дней, а то и целую неделю.

Намо по-прежнему был здесь и выглядел так, словно за все время ни разу не шелохнулся. Впрочем, он может. Урьяно лежал на спине и рассматривал его. И потолок. И тишину. Тишина в Чертогах особенно красивая. Вот так бы глядеть на нее вечность и улыбаться от счастья.

«Расскажи, как ты попался Мелькору».

Улыбаться сразу расхотелось. Владыка под стать своим майар – вечно найдет, чем настроение испортить.

«Как распоследний идиот, - честно поведал Урьяно. Потом вспомнил, что обещал Ауле не говорить резких слов (по крайней мере, при валар) и поправился: - То есть, это был не самый умный поступок с моей стороны».

Намо выжидательно склонил голову набок.

«Я думал, что найду нолдор у Железных гор, - продолжил Урьяно. – Но там было пусто, насилу отыскались орлы. Они рассказали, что нолдор были здесь, но потом ушли. И кого-то из них вроде бы забрали орки. Это потом я додумался расспросить короля орлов, а тогда мне даже в голову не пришло. И меня понесло к цитадели».

«Что ты видел?»

«Ничего хорошего, - Урьяно прикрыл глаза, вспоминая. – Орков. Несчастные, истерзанные создания… Пепел на склонах. Земля там местами спит, а местами мертва и родит только черное железо, такое же мертвое. Я пробрался в рудники… они мало отличались от тех, что мы нашли тогда под Утумно».

«Тебя схватили в рудниках?»

«Да, я забрел слишком далеко, земля там была такой черной и злой, что сама выдала меня. Туда слетелась, наверное, половина местных – судя по всему, у них давно не было развлечения, равного тому, что представлял собой я».

Намо не мог не услышать, что стоит за этими словами. Он посмотрел Урьяно в лицо и сказал:

- Это прошло.

И от одной простой фразы вдруг сделалось легко, почти весело.

Урьяно кривовато ухмыльнулся и тоже заговорил вслух:

- Словом темные родичи мне невероятно обрадовались, каждый засвидетельствовал свое почтение и справился о здоровье Владыки Манвэ. Ну и я… оказал им ответную любезность. В свою очередь велел кланяться от меня их Владыке, желать ему крепкого здоровья и процветания. Дражайшие родичи не менее любезно, хотя и не в столь цветистых выражениях известили меня, что предоставят мне радость сказать ему все это лично. Разумеется, я был безмерно счастлив… очнулся уже у ног Мелькора. Помню, там стояла ваза с виноградом. Угощайся, говорит…

Урьяно отчаянно иронизировал, и события тех дней казались почти смешными. Но в то же время он отдавал себе отчет, что без Намо и его спокойного пристального взгляда вспоминать было бы больно, страшно и все еще стыдно.

- …А потом вытащил меня на балкон и дал такого пинка, что я через все горы перелетел и шлепнулся уже в пустоши. Больше мы с тех пор не виделись.

Намо неуловимо изменился. Только что его взгляд был теплый, успокаивающий, а теперь - словно наизнанку выворачивал.

«Тебе хотелось согласиться?»

Долгое молчание.

В первую очередь было трудно признаться самому себе. Урьяно столько раз наедине с собой клялся в обратном, что уже почти себя обманул.

Но обманывать еще и Намо?..

«Да. Очень сладкие речи у него были».

«Почему же ты здесь?»

На этот раз Урьяно размышлял еще дольше, всматривался в глаза Намо, ни то надеясь отыскать там ответ, ни то рассчитывая, что ответ прочтут в его всклокоченных мыслях.

«Если скажу, Владыка, что не поверил, вспомнил о долге перед миром, подумал о ком-то, кроме себя или воззвал в отчаянии к Отцу – то совру. Я не знаю, почему отказался. И не понял этого до сих пор, хотя у меня было время подумать».

«Ты жалеешь об отказе?»

«Ни мгновения».

- Ты хочешь еще что-нибудь мне сказать? – Намо снова заговорил вслух. Голос у него был гулкий, пронизанный эхом и тишиной.

- Я благодарю тебя, - искренне сказал Урьяно. - За сон, покой и разговор. Мне стыдно вспоминать, что я чуть было не забыл об Ауле и обо всех вас, - он хотел еще многое добавить, но очередной зевок оборвал речь на полуслове, и в итоге Урьяно кратко, но горячо пообещал: – Я высплюсь и во всем покаюсь!

Колени Владыки впервые за все время пошевелились.

- Сумасбродная душа, – усмехнулось эхо. - Твои мысли дороже покаяний. Ступай к Ауле и спи спокойно.

***

Окрестности Чертогов заросли густым высоким бурьяном. Наверное, чтобы любопытные квенди не совали сюда носы. Урьяно никогда прежде не выбирался из владений Намо пешком, но сегодня ему хотелось именно пройтись, поэтому он тепло распрощался с Тенями, наотрез отказался от провожатых, и, покинув жемчужноколонную громаду через все тот же черный ход, с головой нырнул в шелестящее на ветру изумрудное море, пахнущее полевыми цветами, ягодами и поздним летом. Над ухом стрекотали жучки, мимо ног изредка проскальзывали по своим делам юркие суетливые тушканчики и жирные пушистые кролики. Урьяно задумчиво облизнулся, но пришел к выводу, что он сейчас не в той форме и не в том настроении, чтобы менять облик и охотиться. Да и вообще мяса не хочется.

Хотелось медовых пряников и спать. Причем непонятно, чего больше. Размышляя над этой непростой дилеммой, Урьяно сорвал какую-то травинку с пушистой метелкой на конце. От полузабытого горьковатого вкуса рот наполнился слюной.

«Все-таки пряники», - решил Урьяно, и только собрался метнуться до кузниц огненной саламандрой, как горячий вихрь сбил его с ног и едва не задушил в объятиях.

«Ты вернулся! Ты здесь! Как же я боялся за тебя, как же я по тебе скучал!»

- Я тоже, Курумо, - проворчал Урьяно, страдальчески морщась. – Но не обязательно швырять меня задницей на колючки.

Вихрь приобрел знакомые очертания. Курумо совсем не изменился со времени их последней встречи. Даже рожица была такая же взволнованная, чуть испуганная и виноватая.

- Ох… я не заметил, куда ты падаешь.

Урьяно помогли встать и обняли снова, менее крепко, но столь же искренне.

- Я ждал тебя, - затараторил Курумо. – Как только услышал, что ты вернулся и в Чертогах, то места себе не находил. Ведь я знаю, каково это… И я решил, что должен. Я прилетел сюда с другого конца материка, чтобы встретить тебя. Ведь тебе так тяжело пришлось! Поверь, я как никто понимаю.

Урьяно безотчетно зевнул и потер уколотое место.

- Прости, что тогда, перед уходом, наорал на тебя.

- Ах, Урьяно, какая разница, что было прежде! – отмахнулся Курумо. – Я совсем на тебя не сержусь. Наверное, мне и правда не стоило влезать в дела с твоими квенди. Но не о них сейчас речь. Как ты, брат? На тебе лица нет!

- Я устал и хочу пряников, - признался Урьяно.

- Встреча с ним кого угодно вымотает, - Курумо весь горел от сочувствия.

- Брось, это было давно. Сейчас я здесь, светит солнце.

- Ты всегда был гордецом, но не нужно храбриться передо мной, ведь я все понимаю!

- Я безмерно рад, что ты такой понимающий, но «храбриться» и «не устраивать истерику» - немного разные вещи.

- Меня всегда восхищала твоя выдержка! Но с трудом представляю тебя таким спокойным перед ним…

- Да, тогда у меня, пожалуй, была кисловатая рожа. Приятного в таком собеседнике мало.

- …Меня до сих пор бросает в дрожь, когда я вспоминаю!

- Не вспоминай.

- Урьяно, его невозможно забыть! Такой ужас…

- Бездна, ногу ее за Грань… Курумо, я тронут заботой, но сейчас слишком вымотан для воспоминаний, да еще таких свежих.

- Его голос… Он только заговорит – а я уже дышать не могу, лишь покориться, и сердце стучит в висках…

- Ты Аулендил или заяц перепуганный?

- …А какой у него взгляд! Насквозь пронзает, не спрятаться, не скрыться, и внутри все выхолаживает…

- Да, взгляд препоганый, - сдался Урьяно. Если Курумо приспичило высказаться, его не остановит даже развоплощение. Будет витать над ухом и зудеть.

- Мне никогда не было так страшно, никогда!..

- И мне было страшно. Хотя умом я понимал, что он питается страхом.

- Да? – удивился Курумо. – Я о нем такого не слышал. Но если бы даже знал заранее, все равно… это сильнее меня. Я рыдал от ужаса, особенно когда он прикоснулся ко мне…

- Меня тоже щупал. Взял за подбородок, повертел. Но это скорее противно, чем страшно.

- …Серый цвет, всюду серый, тишина, и мысли путаются, ты словно муха в серой паутине…

- …А на запястьях у него, я заметил, остались браслеты Ауле. Не вышло снять!..

- …Тени всюду снуют и пересмеиваются за спиной… как палачи…

- …На башке венец, в венце – сильмариллы! Пошлость неимоверная…

- Постой, откуда в Чертогах сильмариллы?

- Какие еще Чертоги?

Они одновременно умолкли и непонимающе уставились друг на друга.

- Ты сейчас о ком говорил? – осторожно уточнил Урьяно.

- О Намо, конечно! – воскликнул Курумо. – А ты разве нет?

- Балда, я про Мелькора!

- ТЫ ВИДЕЛ МЕЛЬКОРА?!

- Не только видел, но и послал в Бездну со всеми потрохами! Эй, да чего ты?

Побледневший Курумо открыл рот. Потом закрыл и тихо сел прямо на бурьян. Урьяно устало опустился рядом. Больше всего на свете ему сейчас хотелось запихнуть за щеку пряник и лечь спать. Притом, чем дальше, тем необязательней становился пряник. Недавно сотворенная шкурка неприятно ныла. Все-таки одно дело, когда надеваешь и сбрасываешь ее по собственному желанию, и совсем другое, если сперва ее будто сдирают раскаленными клещами, а потом натягивают на свежие раны.

Но не пошлешь же брата куда подальше! Особенно после такого дикого заявления о Намо.

- Ты видел Мелькора, - медленно повторил Курумо. – Ты послал его в Бездну. И до сих пор жив?!

- Не до сих пор, а уже, - счел нужным уточнить Урьяно. – Правда, Мелькор тут не при чем, наши дорогие сородичи постарались. Не думаю, что он стал бы меня развоплощать или вышвыривать за Грань, слишком мелко для него. Есть вещи куда страшнее для меня, и он мог это понять.

- Например? Что может быть хуже небытия?

- Тьма. Бесчестие. Муки близких. Сломленная воля. Курумо, нам обязательно говорить об этом именно сейчас?

Курумо замотал головой и спрятал лицо в ладонях. Урьяно со вздохом тронул его за плечо.

- А Намо? – глухо донеслось из-под ладоней. - Каков он был?

- Дался тебе этот Намо! Какой и всегда.

Курумо чуть слышно всхлипнул и пристально посмотрел на Урьяно, словно пытаясь в нем что-то разглядеть, но не находя.

- Мне казалось, - заговорил он, - что теперь, побывав во тьме и вернувшись, ты понял. Конечно, ты другой, вечно хохочешь в лицо страху и посылаешь его в Бездну, если не дальше. Но ведь я твой брат, я знаю, что на самом деле ты умеешь бояться, и не хуже меня, а может, и получше. Страх… Урьяно, тебе ведь известно, я по-настоящему не боюсь ни тьмы, ни боли, ни горя, ни лжи. Все это легко стекает с меня, если я захочу. Но валар… их сила и власть… Это чувство, когда ты понимаешь, что можешь сделать абсолютно все, но только если тебе ПОЗВОЛЯТ. Ты замечал, что мы постоянно спрашиваем их разрешения? Даже ты, прежде чем рвануть за своими нолдор, отчитался перед Ауле. Уверяю, Урьяно, если бы Владыка пожелал тебя не пустить, ты ничего, ни-че-го не смог бы сделать! Сидел бы тут как миленький, даже не помня о своих намерениях.

- Курумо, ты рехнулся, - спокойно произнес Урьяно. – Каким непролазным тупицей надо быть, чтобы подозревать своих близких в извращенной и надуманной жестокости? А еще говорил, что это меня Феанаро покусал!

Курумо будто не слышал. Его глаза смотрели перед собой, но вряд ли видели заросли бурьяна.

- Ведь из-за этого я однажды ушел к Мелькору. Ты знаешь… я всегда завидовал Майрону. Ты, Эонвэ, даже бунтарь Оссэ – никогда не шли наперекор воле владык. А Майрону было плевать, он делал так, как ему хотелось, и никого не боялся. И тогда я подумал… может, у Мелькора иначе? Но я ошибся, - Курумо сглотнул. – Оказалось наоборот. Мелькор был хуже всех, вместе взятых. Валар по сравнению с ним еще держатся в рамках. Он ничего мне не делал, по правде говоря… ему было не до меня, пожалуй. Но как он играл… мной, нами… остальными… Кошка к мышке куда милосерднее. Я сам не понимаю, как набрался духу оттуда сбежать.

Урьяно молчал, слушая неожиданное откровение и пытаясь постичь тот факт, что прежде брат держал это в себе. А теперь? Неужели он действительно вообразил, что Урьяно в состоянии его понять? Да как вообще могут мысли повернуться думать, будто валар способны кому-то за просто так причинить зло?!

- Я совсем измучился от страха, - продолжал Курумо. – На полпути я подумал: если вернусь, вдруг валар покарают меня? Не лучше ли было остаться там, где на меня, по крайней мере, не обращали внимания? Но потом я увидел морских, небесных… они были такие легкие и счастливые, что я не выдержал и бросился к ним, готовый к худшему. Они позвали Теней, а те проводили меня к Намо. Меня разрывало от ужаса, я был не рад, что вообще спустился в Арду. Да чего там! Я жалел, что Отец сотворил меня! Я спрашивал Теней о моей дальнейшей судьбе, а те только пересмеивались и говорили, мол, Ауле по мне скучал. Как будто тогда мне было дело до Ауле! Меня привели в какую-то комнату в Чертогах, там были Ауле, Манвэ и Намо, но те двое потом удалились, и Намо сам расспрашивал меня. Почему ушел, зачем вернулся… И мне надо было отвечать. Я не хотел говорить с ним, но посмел бы я отказаться! Уверен, это стало бы моим последним деянием. Я ждал цепей и наказаний… я достаточно насмотрелся на это у Мелькора.

Урьяно даже обидно стало.

- Зачем ты равняешь Мелькора с нашими Владыками? Он на то и Отступник!

- Не знаю, - смешался Курумо. – Мне так казалось… в голове все перепуталось… Намо спрашивал, я нес какую-то чушь, что был обманут, но потом осознал, больше не хочу так жить… Разве можно было сказать ему правду!

- Конечно!

- А ты бы на моем месте признался, например, как сладки речи Мелькора? – спросил Курумо с таким убеждением и вызовом, что Урьяно решил махнуть рукой и не опровергать. Больной ведь на голову, хоть и брат.

Только тихо уточнил:

- По-твоему, за правду карают?

- За такую – да.

- Даже мы… что там мы - квенди понимают, что правда подчас бывает неприятной, стыдной и неудобной. Неужели ты думаешь, будто этого не знают валар? И ты лгал Намо, чтобы ему угодить? Молодец, нечего сказать, герой. Мелькор так поступает, чтоб ты знал!

- Мне было страшно, - прошептал Курумо.

- Великое дело, - съязвил Урьяно.

- Неужели ты сам не боялся предстать перед владыками?

- Как можно бояться тех, кого любишь, и кто любит тебя?

Курумо отвернулся и снова всхлипнул. Урьяно подавил неуместный зевок. Хотелось упасть прямо в колючки и дрыхнуть до последней битвы мироздания.

- Хочешь, мы прямо сейчас пойдем в Чертоги и поговорим с Намо? Ты убедишься, что он вовсе не страшный, а добрый и справедливый, хотя много думает и оттого редко улыбается.

Курумо вздрогнул и яростно замотал головой.

- Ни за что! Ты не понимаешь… Урьяно, я умоляю тебя, никому не говори о нашем разговоре. Особенно Намо. И Ауле тоже.

- Но ведь нельзя жить в таком страхе. Как Намо вообще тогда тебя отпустил?

- Я не знаю. Он прервал меня и спросил, почему я боюсь. Не помню, что тогда ответил. То ли сказал, что не боюсь, то ли обвинил во всем Мелькора… в любом случае, это была ложь. Он сказал, что ему жаль меня, и если я хочу, мне позволено жить в Валиноре при Ауле, как прежде. Позвал какую-то Тень… чтобы проводила. Я был полумертвый от страха. Потом слонялся по острову. Никому не было до меня дела, и понемногу я пришел в себя. Поэтому я и решил встретить тебя здесь. Я слишком хорошо помню, как брел, ничего перед собой не видя, и дышать не мог, так колотилось сердце.

Урьяно посмотрел на голубое небо и ладью Ариэн в зените.

- Что ж. Будем считать, что ты меня встретил, утешил и даже умудрился не закатить при этом истерику. А сейчас, во имя Эру, полетели домой! Я хочу спать столь же сильно, как ты тогда – боялся.

О пряниках, судя по всему, заикаться было бесполезно.

Да уже и не хотелось.

***

Король Ингвэ с достоинством зачерпнул серебряной ложечкой тягучий мед из горшочка, аккуратно, так, что ни капельки не упало, перенес полную ложечку в свою чашку и величаво размешал мед в теплом настое смородинового листа. Король Ингвэ все делал величаво и с достоинством, такой уж у него был характер. Даже в стародавние времена, когда город ваниар только строился, и королю на ногу нечаянно упало бревно, Ингвэ сумел сохранить на лице лишь легкое недовольство и ограничиться исключительно благопристойными, высоколитературными выражениями.

Говорят, глядя на короля Ингвэ и мечтая походить на него, отдельные квенди придумали этикет, чем изрядно насолили не только своим современникам, но и другим ни в чем не повинным народам на множество поколений вперед.

Впрочем, сам король Ингвэ никаких этикетов не придумывал. Он просто жил и был собой.

Урьяно трескал мед вприкуску, шумно прихлебывал настой и тоже предпочитал не строить из себя невесть что. С Ингвэ они были знакомы не первую и даже не вторую тысячу лет.

- В непростое время вступили мы нынче.

- Простого времени не было никогда, - усмехнулся Урьяно. – А ты всего лишь вырос.

- Прежде моя сестра не прятала под вуалью заплаканных глаз, племянники не ссорились и не уходили воевать, а давний друг был жив.

- Кругом вечно творятся перемены. Творятся и кусаются.

Ингвэ вздохнул и лишних два раза помешал ложечкой в чашке, что было на него совсем не похоже.

- Сегодня ты циничен от обиды или от печали?

- От перемен, - Урьяно облизал собственную ложку и снова запустил ее в мед. – Ты часто видишься с Арафинвэ?

- Иногда. Индис навещает его немного чаще. Всякий раз, когда подолгу не плачет. Ей не по нраву быть заплаканной перед собственным сыном, - Ингвэ слегка потер висок, и можно было понять, что он опечален и крепко тревожится о близких.

- Пройдет время, и раны затянутся.

- А твои собственные раны затянулись? – тихо напомнил Ингвэ.

Урьяно задумчиво выставил перед собой руку, и на гладкой коже проступил длинный след ожога. Глубокий, страшный: плоть спеклась и выгорела почти до кости, под беловатыми бугристыми рубцами поблескивала сукровица.

- По крайней мере, я научился о них забывать, - Урьяно отвел взгляд от руки, и след пропал, точно и не было его никогда. - Как говоришь, поживает твой племянник?

Ингвэ отставил чашку.

- Забывать, а вернее, делать вид, что забыл, он явно учился у тебя, друг мой. Он Финвион, а значит, гордый, пусть и слегка поменьше, чем братья. Никогда не покажет, что у него внутри. Для короля это не слишком плохо…

- А для племянника любящего дяди - nôkačuðil irűelasu, - закончил Урьяно. Король ваниар был квендо и под слово, данное Ауле, не попадал.

- Примерно так, - дипломатично согласился Ингвэ. – Конечно, мальчику тяжело. Он никогда не мыслил править своим народом, да еще в такое время. Я рискну предположить, что в его доме живет такая же плачущая Индис, только по имени Эарвэн. И она, в отличие от моей сестры, потеряла всех детей, даже дочь. Вдобавок, друг и учитель, знакомый с раннего детства, видеть его не хочет и навещает лишь дом его дяди.

- Вот только квенди меня еще не стыдили, - проворчал Урьяно.

- В мыслях моих не было стыдить тебя, - изящно отперся Ингвэ от обвинений.

Урьяно поднялся с плетеного кресла и приблизился к парапету веранды, откуда открывался изумительный вид на раскинувшийся у подножия Таникветили город.

Ингвэ проследил за майа взглядом, затем отставил опустевшую чашку и тоже подошел к парапету, становясь рядом.

- Солнечно, - Урьяно смотрел на ярчайший диск, не щурясь, и король ваниар видел, как искрятся синие глаза друга. – Наверное, это правильнее, когда Свет изливается не только на наш уютный островок, но и на прочие земли.

- Те земли ничем не хуже, - согласился Ингвэ. – Я прекрасно помню их, хотя покинул в юности.

- Не хотелось вернуться?

- Нет, что ты. Мой дом здесь, и я полюбил его всей душою. В Средиземье меня всегда тянуло куда-то, тут же я обрел покой.

Они помолчали. Им всегда было, о чем помолчать друг с другом.

- Все же, как забавно устроен этот мир, - проговорил Урьяно, не сводя глаз с солнца. – Мы сделали Светильни, а Мелькор, чтоб ему икалось, расколошматил их. Тогда мы придумали Древа. Мелькор поскрипел зубами и спрятал в темноте страхи, но Владычица Варда подсыпала на небо звезд поярче. Наконец, Мелькор испоганил и Древа. Мы, отревевшись, в который раз пораскинули умом, и теперь над всей землей весело плавают хрустальные ладьи, дорваться до которых у Мелькора руки коротки. Иногда мне кажется, что не будь Отступника, мы бы так и сидели на крохотном клочке земли меж двух светящихся столбов под черным полупустым небом и даже не знали, что можно придумать иначе, - он криво усмехнулся своим мыслям. – Получается, что Мелькор приносит изрядно пользы… Немного своеобразно, конечно.

Урьяно покосился на онемевшего от таких откровений Ингвэ и ухмыльнулся еще шире.

- Но это не значит, что я бы отказался от возможности врезать по его лживой роже!

***

Солнце описало по небу свой ежедневный круг и заторопилось дальше, за ровную черту моря, нести свет и тепло на новые неизведанные земли молодого мира.

На полупустой и траурно тихий город легли невесомые голубоватые сумерки. В окне первого этажа королевского дворца, такого же тихого и полупустого, был четко различим одинокий силуэт. Нолдо сидел, опершись локтями о подоконник и положив подбородок на сведенные вместе костяшки пальцев. На золотых волосах грустно поблескивала золотая корона.

Окно выходило в сад, и можно было наблюдать, как с остролистных кленов медленно опадают багряные листья. В полутьме кленовый ковер становился похож на кровавые пятна.

Вот в окне появился второй силуэт, женский. Лицо нолдо тут же поменялось, стало спокойнее, веселее, даже тронула губы тень улыбки. Разговор велся негромко, но в сумеречной тишине четко раздавалось каждое слово.

- Пойдем спать, Арьо, - ласково и подчеркнуто ровно.

- Ты иди, я еще немного посижу, - виновато. - Видишь, король Ольвэ письмо прислал. Надо составить ответ.

- Можно сделать это и завтра.

- Но лучше бы сегодня.

Ласка в женском голосе сменяется мольбой.

- Хотя бы посиди со мной немножко, пока я не засну.

И этой невысказанной мольбы было достаточно, чтобы нолдо поднялся, обнимая ее за плечи, улыбаясь, напевая что-то доброе, ворча какую-то уморительную чушь насчет прекрасных дев, которые до сих пор верят сказке про вредную подкроватную мышь. Как это, какую мышь? Ту самую, что приходит темной ночью, точит зубы о тумбочку и щелкает хвостом. Как? А вот так! Да, конечно, короной щелкать сложнее, чем хвостом, но принцип тот же. Ничего, именно поэтому те впечатлительные девы выходят замуж, чтобы было кому отогнать от их священного подкроватья воображаемую мышь…

Комната за окном опустела, лишь сквозняк трепетал легкие занавески из светлой материи. Но не прошло и часа, как нолдо вернулся. Улыбки больше не было. Он сел обратно к окну, сдернул с волос корону и бросил на подоконник, поверх вышеупомянутого письма, еще даже не распечатанного.

- Я смотрю, не только впечатлительные девы не спят из-за сказки про подкроватную мышь, - отметил Урьяно, выступая из-за клена.

Арафинвэ вздрогнул, рывком высунулся в окно почти по пояс, неверяще прищуриваясь.

- Сейчас вывалишься, - посулил Урьяно насмешливо.

Арафинвэ отступил на шаг, зачем-то прихватил корону, но так и не надел, растерянно вертя в руках.

- Добрый вечер…

- Что ты имеешь в виду? – майа легко, по-звериному пружинисто запрыгнул на подоконник. – Ты в восторге от погоды и желаешь поговорить об этом? А может, тебе в голову стукнуло, будто со мной теперь надо разговаривать вдвое почтительнее, чем с Манвэ Сулимо?

Арафинвэ молчал, только пальцы на чеканном золоте короны побелели от напряжения. Урьяно вздохнул и крепко обнял ученика за плечи.

- Иди сюда, drűzalîassé-nasse, и не городи мне тут gêaŝnaz про «добрый вечер». (1), (2)

Майа был такой же, как всегда. Простая одежда, босые ноги, знакомые непонятные слова, кривоватая усмешка. Как будто и не было ничего.

- Ты на меня уже не злишься? – прошептал Арафинвэ.

Урьяно отстранился на расстояние вытянутых рук и склонил голову набок.

- И не думал злиться. С чего ты взял?

- Ты не приходил.

- Меня не было на острове. Неужели не дошло у кого-нибудь спросить?

Арафинвэ положил корону на подоконник и в задумчивости прикусил губу, подбирая слова.

- Когда мы вернулись в Тирион, и я пошел на Таникветиль, то надеялся встретить тебя там. Но увидел только Курумо. Он сказал, что прощение валар – не наша заслуга, а твоя. Мы тебя до слез довели, а ты все равно вымолил у Великих, чтобы нас простили. Мне никогда не было так стыдно, - он понурился, но потом снова поднял глаза, усталые, сухие. - После этого я не смел тебя искать и спрашивать о тебе.

- Сâcarahäd Kûrumouéz thurûseða chârauér! (3) – вспыхнул Урьяно. – И в Бездну засунуть. Заруби, nasse, на своем дурном носу: если мудрые валар приняли вас и не погнали прочь, то самая последняя причина этому – майа, развесивший сопли на половину Круга.

- Но содеянное нами – ужасно…

- Не просто ужасно, - проворчал Урьяно, - а zukðulêz dhasïlia tûazuhcő azâlu gêaŝnaz hasaîzcas, и еще âdeuzað hasűlawé zulmélli čaléd сверх того. И придется расхлебывать полной ложкой еще много тысяч лет. А теперь не стой столбом, поди принеси чего-нибудь съестного. И молоко не забудь!

Чуть встрепенувшись, Арафинвэ торопливо кивнул и быстрым шагом вышел из комнаты, за дверью вовсе переходя на бег. Он вернулся вскоре, неся расписной синий кувшин и румяную белую булку, обсыпанную орехами. Увидев, что за время его отсутствия майа никуда не делся и деваться не собирается, Арафинвэ еле слышно выдохнул. Явление наставника было таким невероятным, что больше тянуло на сон или бред.

Урьяно первым делом взял кувшин, отхлебывая прямо из горлышка, и уселся на подоконник, подвинув корону. Арафинвэ пристроился рядом, не глядя отщипнул кусочек булки, но так и не положил в рот.

- Почти как раньше, - вполголоса заметил он. - Я ребенком прибегал к тебе в кузню, мы садились на окно, пили молоко прямо из кувшина и жевали разную снедь. Ты что-нибудь рассказывал...

- Нынче рассказ за тобой, - Урьяно свесил ноги с подоконника и оперся плечом на раму. – Я вернулся недавно и пропустил кучу новостей. Как вы теперь живете?

- По-разному, - Арафинвэ пожал плечами, отщипывая второй кусочек, но опять не притрагиваясь к нему. – Многие остались без мужей, детей, братьев. Первые несколько лет у нас вовсе не было праздников, но потом я устроил во дворце и в саду что-то вроде бала. Получилось тихо, но не грустно. Это стало традицией. Дядя Ингвэ мне очень помог, особенно поначалу: помирил нас с Ольвэ. Теперь Ольвэ иногда пишет мне письма, в которых вежливо приглашает погостить, а я так же вежливо отказываюсь и приглашаю его. Он тоже отказывается. По крайней мере, не проклинает.

Арафинвэ бросил взгляд на свои руки, мнущие хлебный мякиш.

- Словом, могло быть хуже.

На небе высыпали звезды, а клены шумели совсем неслышно, и казалось, можно ощутить мелодичный звон, с которым звездный свет разбивается о багряную листву. Арафинвэ говорил о балах и письмах, о милосердии валар и всеобщей вине, прошлогоднем урожае пшеницы, о делах и заботах, днях и ночах, а между его бровей виднелась тонкая ниточка морщинки.

Когда Арафинвэ умолк, Урьяно отставил кувшин и пристально, не мигая, поглядел на ученика.

- Почему ты все-таки не ушел? Испугался валар? Смешно. Внезапно все осознал? Возможно, но Нолофинвэ, к примеру, это не остановило – у него тоже дети. Уйти, хлопнув дверью, но потом заставить себя поумерить гордыню и повернуть назад, где суд, трупы и скорбь - это не решение слабого. Что дало тебе силу, nasse, которой не достало остальным?

- Ацэлас, - пробормотал Арафинвэ. – Помнишь? Ты очень рано объяснил мне, что мы с Феанаро разные, и его путь не подходит для меня. Это одна из причин, почему я позволил себе не просто следовать его словам, а задуматься над ними. Может, нам и стоило уйти, но уходить так – это нехорошо, неправильно. Нельзя, никто так не должен уходить, как ушли мы.

Он перевел дух, все-таки съел измятый кусочек хлеба и продолжил:

- Когда Намо стал говорить, меня будто ледяной водой окатило. Вот он, последний рубеж. Еще шаг – и никто не вернется. А многие вокруг меня уже хотят. Их тоже «окатило». Страх, смятение кругом. Но стоим мы, лорды, и о возвращении даже не заикаемся. Феанаро будто с ума сошел, а Нолофинвэ, точно в детстве, хвостом за ним, в огонь и воду. Даже больше, чем в детстве. Он этого всю жизнь хотел, Нолофинвэ: чтобы брат от него не отмахивался и стал другом. Пусть к Моринготто в пасть, лишь бы за Феанаро. А я уже за обоими, как кисточка хвоста.

Арафинвэ крепко зажмурился, прислонившись виском к оконной раме.

- Там я вспомнил, что тоже Финвион. И про ацэлас этот дурацкий. Сам не знаю, на что надеялся. Что после моих слов Феанаро одумается? Нолофинвэ изменит детской привычке, пойдет против брата и собственных сыновей? Что хотя бы мои дети в последний момент уйдут вместе со мной? Наверное… Но чуда не случилось. Я не самый лучший оратор, мне с Феанаро не тягаться. По крайней мере, привел обратно тех, кто по-настоящему хотел вернуться. А дети… - усмешка больше походила на всхлип, - вы же нас отпустили. И я их – отпустил. Наверное, их дороги ближе к Феанаро, чем моя. Помню, мы шли бесконечно долго, в темноте. Потом я как-то смел смотреть в глаза Ольвэ и даже что-то говорить, а он молчал. Я смотрел в глаза Эарвэн и объяснял ей, почему наши дети не со мной. Еще помню леди Нерданель, маму, дядю… Потом – Круг, и я смотрел уже в глаза Манвэ. А после этого меня еще и короновали.

Он кивнул в сторону короны почти ненавидяще.

- Я видел твоих детей, - медленно сказал Урьяно. – Они живы и здоровы.

- Так ты у них был все это время? – Арафинвэ подался вперед. – В Средиземье? Что они там делают?

- Крепости строят, гоняют орков. Дочка даже кавалера среди местной ботвы раскопала, так что быть тебе дедушкой.

- Как будто здесь у нее было мало кавалеров, - проворчал Арафинвэ. – А что братья? Неужели Феанаро тоже строит крепости?

- Он бросил вызов Мелькору, как и обещал. Но не сумел одолеть даже валараукар. На собственном опыте узнал, что если квендо ударить огненным бичом, от шкурки ничего не останется.

Арафинвэ сжал кулаки.

- Квендо… А майа?

- Тоже приятного мало, - Урьяно немного поразмыслил, но все же закатал рукав туники.

В звездном свете след ожога выглядел еще страшнее, чем при солнечном. Арафинвэ обомлел.

- Это – там? – потрясенно переспросил он.

- Смотря что ты называешь «там». Это в Средиземье. Но давно, еще до вашего сотворения.

- Почему я никогда не видел?..

- Потому что тебе было не нужно.

- А Феанаро ты показывал?

- Вот еще. Чтобы он и за это рвался отмстить? Нет уж.

- Я, по-твоему, не буду рваться? – Арафинвэ сдвинул брови.

- Не будешь, - уверенно отрезал Урьяно, опуская рукав. – Ты станешь верно оценивать противника и не лезть на рожон, когда даже айнур рискуют получить по башке.

- Так значит, быть войне?

- Рано или поздно. Феанаро, да смилуется над ним Намо, не сровнял Железные горы с землей, - Урьяно отпил молока и язвительно прибавил: - Почему-то.

В тишине громко застрекотала поздняя цикада.

- Неужели с твоей раной ничего нельзя сделать? – в голосе Арафинвэ было сострадание. – Это ведь такая мука…

- Drűzalîassé, - фыркнул Урьяно. – Настоящая рана была залечена в тот же день. А это – память. О боли, искаженном огне и предательстве.

- То есть, на самом деле ее нет?

- Она есть, - поправил майа. – Но вот здесь, - он выразительно постучал себя по лбу.

Сейчас, когда губы Урьяно не кривила привычная усмешка, а в глубине синих глаз отражались звезды, Арафинвэ впервые по-настоящему заметил, насколько же древнее существо перед ним.

«Отец мне всегда казался воплощением жизненного опыта. А ведь он куда старше отца… Даже старше мира. Он того же возраста, что, к примеру, Манвэ Сулимо».

Правда, представить этого майа плачущим в Кругу или размахивающим мечом по-прежнему не получалось.

- Прочие твои родичи живы, - сказал Урьяно между тем. – И Нолофинвэ, и племянники.

- Надолго ли? - прошептал Арафинвэ. – Ведь они прокляты.

- Не пори чушь. Кто их проклинал, кроме них самих?

- Разве они сами пророчили себе те страшные вещи?

- А прыгать со скалы на камни опасно? Я имею в виду, ты после этого вряд ли будешь здоров и весел. Если ты прыгнешь со скалы и разобьешься, виноват будешь ты сам, а не тот, кто рассказал тебе о последствиях. Точно так же в бедах нолдор – настоящих ли, грядущих – виноваты были и будут только они сами. Тебе угодно называть глупость проклятием – играй словами на свое усмотрение.

- Но Намо сказал…

- Конечно, довели до белого каления единственного валу, который знает грядущее, вот он и рассказал его во всей красе. Но вы готовы только делать ошибки, а не пожинать их плоды, поэтому проще обвинить во всем нехорошего Намо, обозвать закономерный ход событий чем-то вроде злого рока, и снять с себя всю ответственность.

- Мне этой ответственности досталось по самую макушку, - невесело отметил Арафинвэ. – И за себя, и за братьев, и за весь народ – ушедших и оставшихся. Я… я так устал, Урьяно. От вины, короны. Ответственности. Мне горько говорить, но я устал от матери и собственной жены. Мама часто плачет и думает, будто я не знаю. Наверное, ей стыдно признаваться мне, что она тоскует по Нолофинвэ и внукам больше, чем радуется моему возвращению. Наверное, ей кажется, что это может меня обидеть. Эарвэн стала бояться сумерек – она видит во сне наших детей, и вечно с ними приключается какая-нибудь гадость, - он тяжело вздохнул. – Я чувствую себя виноватым перед ней – не сумел уговорить детей вернуться, не отправился присматривать за ними. Она не может уснуть одна, всхлипывает. Я ей улыбаюсь, а сам уже бежать готов от ее слез и отчаяния.

- Тебе не хватает отца, - добавил Урьяно.

Арафинвэ кивнул.

- Дядя Ингвэ пытается его заменить, но… это невозможно. Наверное, ему самому нелегко.

- Ингвэ чувствует себя правым. А ты – нет.

- Ушедшие называли нас трусами, - проговорил Арафинвэ. – Оставшиеся зовут убийцами и отступниками. И высказывают это мне, потому что я король и сын Финвэ. Иногда мне кажется, что лучше было и вправду уйти, чем вернуться и жить так.

Урьяно молча наклонился и поставил полупустой кувшин на пол.

- Пойдем-ка в кузню.

- Среди ночи? – Арафинвэ оглянулся на дверь. – И Эарвэн будет одна.

- Ничего, мы недалеко и ненадолго, - Урьяно спрыгнул с подоконника прямо в сад и недовольно обернулся: - Чего копаешься, nasse? Корону оставь, звездный свет голову не напечет.

Кузница, где хозяйничал Урьяно, и куда обычно бегали к нему ученики, стояла в роще на окраине Тириона, у берега небольшой прозрачной речушки, где уже испокон веку крутило воду деревянное колесо с большими блестящими заклепками.

Это был небольшой каменный домик под замшелой черепичной крышей. Здесь уже давно никто не бывал: дорожка, и в лучшие времена поросшая травой, совсем скрылась в зарослях, по дверному косяку и ручке вился густой плющ с пожелтевшими к осени листьями. Урьяно безжалостно оборвал толстые стебли и вошел. Арафинвэ старался не отставать.

Внутри все осталось по-прежнему. Только пыль лежала лохматым пепельным слоем, и очаг не горел. Вот наковальня, под которой когда-то прятался от старших маленький любопытный принц, вон верстак в соседней комнате, вот инструменты, шкаф с книгами и поделками, пустая плетеная миска на столе, прежде доверху наполненная яблоками или пирожками.

Урьяно пристально глянул на очаг, и в нем вспыхнуло ровное жаркое пламя. Сами собой загорелись светильники. Мертвая темная кузня немного ожила.

- Я не был здесь со смерти отца, - прошептал Арафинвэ.

- Я – примерно столько же, - кивнул Урьяно, подходя к шкафу и настежь распахивая дверцы. – Петли скрипят… Надо будет смазать.

Он вытянул с нижней полки объемистую коробку и поставил на стол. Арафинвэ подошел ближе. Урьяно достал изящную, но непонятную конструкцию из металлических палочек, блестящих шариков и зеркальных пластинок.

- Последняя работа Феанаро, - пояснил он. – Недоделанная. Это механизм для шкатулки, которая могла бы петь. А вот это, - на свет показался маленький острый кинжал с пустыми оправами под камни и не до конца отполированным лезвием, - игрушка Тансила. Помнишь Тансила? Он хотел вставить сюда горный хрусталь, все просил у меня самый чистый, а я не давал. Не люблю, когда чистые камни пачкаются кровью. Они тускнеют, как тускнеет от убийства душа.

- У нас больше никто не кует оружие, - сказал Арафинвэ. – А оставшееся с тех времен закопали или попрятали.

Урьяно не ответил на это, лишь достал из коробки следующую вещь.

- Забавная штука. Этот кулон сделал твой племянник Атаринке, чтобы помириться с женой. Только не успел цепочку доплести. А это колечко – работа маленького Тьелпэ. Любит он колечки делать. Так… вот переплет для книжки со стихами. Автор переплета и стихов – любопытный мальчик Лаурэфиндэ с огромным шилом в заднице. Этот бы и без всякого Феанаро в конце концов ушел – не по его шилу наш мирный край. Другое дело, убивать ради этого ему бы и в голову не пришло. А эту вещицу узнаешь?

Арафинвэ покачал головой, разглядывая недоделанную статуэтку из голубого нефрита. Статуэтка величиной с ладонь изображала орла, склонившегося крыльями к арфе. У неизвестного мастера была легкая рука – перья казались невесомыми, а изгиба инструмента хотелось коснуться.

- Твоя, - просто напомнил Урьяно. И протянул ему статуэтку. – Продолжи.

Нефрит был холодным, гладким и твердым.

- Я уже позабыл, как у меня такое получалось…

- Твои руки помнят. Садись за верстак. Многие вещи из коробки долго будет некому доделать, а некоторые останутся такими навсегда. Но этот орел расправит крылья и сыграет.

Сам не зная, зачем, Арафинвэ устроился за верстаком. В одной руке резец, в другой фигурка. Теперь бы еще вспомнить, как собирался доделывать…

Руки и правда помнили лучше него. Помнили, как держать, под каким углом ставить стальное лезвие, чтобы не соскальзывало с гладкого нефрита. А вон тот шрамик на пальце остался с тех времен, когда руки этого еще не знали…

Все возвращалось на круги своя. Голубая фигурка, уже не чужая, а теплая и знакомая. Тихая кузня. Уютный огонь в очаге. Осень, ночь за окнами, наставник.

Там, снаружи, остались долг, вина, усталость и проклятая корона. А здесь был нефритовый орел, расправляющий крылья. Только дышать почему-то трудно, все горит внутри, щиплет глаза и нос, резные перья расплываются в голубое пятно…

Когда ученик уронил голову на верстак и глухо расплакался, Урьяно лишь тихонько погладил его по спине.

- Вот и хорошо, nasse, наконец-то. Давно бы так.

(1) Глупый лисенок

(2) Чушь (цензурно)

(3) Оторвать Курумо его дурной язык!

Продолжение сиквела

Прощайте, скалистые горы!

На подвиг отчизна зовет.

Мы вышли в открытое море, В суровый и дальний поход. Н. Букин

Ты не бойся перекрестков, Не ругай немые звёзды, Поборись, пока не поздно, Чтобы солнце возродить. Г. Рылеева

Сверкающая огненная ладья плыла в зените, и ее ослепительное отражение плясало бликами в кристальной глади озер. Было жарко, на лугу цвел розовый медовый клевер, а смятая трава вкусно пахла свежим сеном.

На лугу кипела бесчестная битва. Два статных воина из квенди, одетые в шлемы и кольчуги, прикрываясь червлеными щитами, наступали на одинокого среброволосого майа, у которого из доспехов имелся лишь кожаный жилет, и тот небрежно валяющийся в стороне.

Битва была бесчестной, потому что одолеть этого майа было бы непросто и вдесятером.

- Naêmûzh, drűzalîasséaz! Uruš e ullu kaz šata, aþâraigas tulukha ha naêmûzhulez! (1)

- Он опять недоволен, - тяжело выдохнул Ингвион, поднимая только что выбитый из рук меч.

- Это еще можно считать за похвалу, - со знанием дела поведал Арафинвэ, утирая со лба пот.

Тренировка началась ранним утром, а Урьяно и не думал прекращать. Загоняв наследного принца ваниар и верховного короля нолдор до черных мошек перед глазами, сам он даже не запыхался, успевая не только отбивать все удары, но и бранить нерадивых учеников на чем свет стоит.

- Avazûllasa, dušamanûðân mirub!(2) И это будущие полководцы! Ašata zuiðla!(3) Tulё(4), двигайся быстрее и не позволяй навязать себе силовой поединок, иначе кто-нибудь отхватит превосходный трофей в виде твоей златокудрой головы с удивленными глазами. Nasse(5), твоя голова тоже будет иметь успех, не хватай ртом воздух, от твоего сопения на море поднялся шторм!

Арафинвэ с тоской припомнил, как в минувшие славные времена не мог представить себе Урьяно с мечом в руках. Когда тридцать с лишним лет назад о походе на Средиземье заговорили вслух и всерьез, Арафинвэ сам отправился на Таникветиль и от имени всех нолдор просить разрешить им тоже принять участие в войне, отомстить за отцов, братьев, детей, и за родичей, что никогда не видели света Валинора, но сполна настрадались от тьмы. Валар думали долго, но признали желание нолдор праведным. Тогда на Таникветиль пришел Ингвэ и заявил, что его народу те отцы, братья, дети и родичи тоже не чужие, и многие ваниар хотят присоединиться к нолдор в войне. Валар думали еще дольше, но все же согласились, что на этот раз отговаривать добровольцев будет неправильно. Предводителями объединенного войска избрали короля Арафинвэ и принца Ингвиона. А майа Оссэ лично попросил короля Ольвэ одолжить для переправы корабли. Ольвэ размышлял втрое дольше, чем все Валар вместе взятые, и до сих пор, по правде говоря, не дал окончательного согласия.

Искусники снова засели ковать мечи. Только на этот раз – открыто и действительно для дела. Улицы Тириона и Валимара превратились в площадку для тренировок. Примерно тогда Арафинвэ понял, что ему не с кем оттачивать уже основательно подзабытое за ненадобностью мастерство. Почти все нолдор, владевшие оружием во времена Исхода, сражались ничем не лучше него, а предлагать тренировку недавно вернувшемуся из мертвых сыну не поворачивался язык. Особенно не надеясь на успех и опасаясь взбучки, король нолдор обратился к своему бывшему наставнику. Урьяно неожиданно согласился, извлек невесть откуда явно нерукотворный клинок, по светящемуся лезвию которого скользили радужные всполохи, и для начала прочел длинную лекцию о том, что никаким потанцулькам с оружием и прочей дряни они учиться не будут. Потому что грядет не бал, а бойня. Пусть nasse запомнит это сам и передаст остальным.

А далее Урьяно пустил в ход свой меч и с легкостью «убил» Арафинвэ за две с половиной секунды. Король долго не мог справиться с потрясением – он не считал себя плохим мечником, и когда-то за ним было заслуженное четвертое место после шустрого первенца Феанаро и братьев. Арафинвэ попытался списать свое поражение на силу невиданного майарского клинка, но Урьяно поднял ученика на смех и в следующие пятнадцать раз одолел при помощи обычной деревянной болванки.

Несколько месяцев Арафинвэ тренировался один, но потом к нему присоединился кузен Ингвион, и с тех пор Урьяно гонял дни напролет уже обоих.

- Nasse, для твоего же блага, забудь все, чего успел нахвататься перед Исходом. Потому что враг не будет ждать, пока премудрый король изволить описать все задуманные пируэты. Он просто огреет по башке дубиной, а потом вдоволь поржет. Что надо делать в этом случае?

- Учиться парировать мечом дубину, - вздохнул Арафинвэ.

- Неправильно, drűzalîassé! Надо брать дубину и бить первым.

- Но где взять еще одну дубину? – поинтересовался Ингвион. После многих часов валяния в траве и грязи он был совершенно не похож на собственного отца, да и на самого себя тоже. Скорее, на упомянутого врага – потного, чумазого и безнадежно лохматого.

- Правильный вопрос, tulё, - Урьяно провернул рукоять меча между пальцами. – Дубину следует отобрать у врага до того, как тебя ею огреют. А ты даже полуторник роняешь, не то, что хорошую дубину. С сегодняшнего вечера начинай печь пирожки.

- Чтобы тебя задобрить?

- Чтобы пальцы мяли тугое тесто и делались сильными!

- Они сильные, - возразил Ингвион. – Я просто слишком устал. Весь день в доспехе тяжело.

- Да что ты говоришь! – съязвил Урьяно. – Устал он. Остановите великую битву, наследный принц ваниар изволит снять доспехи, отдохнуть в тени и испить ключевой воды из хрустальной чаши. Наизготовку, оба! Раз-два, три-четыре, nasse ранен, tulё убит. У вас для чего щиты? Обмахиваться, как веерами? Или кряхтеть погромче, чтобы враги падали от сострадания?

- Между прочим, перед Исходом мы тренировались без щитов, - ностальгически вспомнил Арафинвэ. – И даже без доспехов.

- Вот поэтому половина из вас полегла в первых же битвах, - жестко произнес Урьяно. - Пять-шесть, семь-восемь, девять, tulё без руки, nasse с дыркой в черепе.

- А сам ты налегке! – нашел в себе силы возмутиться Арафинвэ.

- Как видите, с такими противниками доспехи мне пока не понадобились, - осклабился майа. – Наизготовку, убитые-увечные! Раз-два…

- Пощады! – взмолился Ингвион и в изнеможении повалился на траву.

Глаза Урьяно сверкнули незнакомым, стальным блеском.

- Для тебя не будет пощады, tulё. Тебе отрежут косу, тушку порвут в клочки, а голову наколют на пики и покажут твоим воинам во устрашение. И если ты сию секунду не встанешь и не возьмешь в руки оружие, то о своем участии в походе можешь забыть.

Ингвион зажмурился, стискивая зубы, а потом все же поднялся на ноги, опираясь на щит.

- Быстрее, - отрывисто велел Урьяно. – Раз-два, три-четыре… Вы творения Эру, совершенные и прекрасные, а значит, можете всё. Девять-десять…

Неудачно отбив атаку, Арафинвэ споткнулся, но вскочил, не дожидаясь ехидных комментариев, и продолжил тренировку. Урьяно перестал считать вслух, и некоторое время они скакали по поляне молча, лишь звенели в тишине клинки, да стрекотали кузнечики.

Солнце миновало зенит, а со стороны леса поползла мягкая прохладная тень. Лишь когда она достигла середины поляны, Урьяно опустил меч и заключил:

- На сегодня великая битва окончена. Оба убиты, но жизни продали подороже, чем в прошлые разы. Впрочем, ваши семьи все равно безутешны. Следующая тренировка послезавтра на рассвете, не опаздывать. Мечи не берите, будем учиться отбирать у врага дубины и оставаться в живых. Завтра – nasse ко мне в кузню, tulё месит тесто.

Ингвион все-таки рухнул на колени, зарываясь носом в утоптанный клевер. Арафинвэ снял левый понож и взялся за правый. Дело не ладилось, крепежные ремни, даже ослабленные, никак не хотели сползать с коленки. Урьяно заметил это и нахмурился.

- Чего ты возишься? Сядь, дай посмотрю, - он с силой дернул ремни, все-таки освобождая непокорную ногу, ощупал колено, прицокнул языком, перехватил ногу за стопу и неожиданно дернул.

Хрустнуло. Ингвион вздрогнул и перевернулся на спину, оказываясь рядом с кузеном.

- Вывих, - сухо пояснил Урьяно в ответ на немой вопрос принца ваниар. – Колено отекло, и понож не снимался. Nasse, закатай штанину, пошепчу.

- И ты все это время тренировался с вывихнутой ногой? – ахнул Ингвион.

- Мне не больно, - тихо сказал Арафинвэ. Губы у него были белые.

- Да как это может быть не больно!

Нолдо поднял на кузена горячий, лихорадочный взгляд.

- Моего старшего сына загрыз волк, среднего изрубили, а двое младших сгорели заживо, - он прикусил губу, осторожно поднимая штанину, и еще тише повторил: - Мне не больно.

***

Кузницы Ауле занимали обширную пещеру у восточного подножия священной Таникветиль. Каждое утро каменные своды озарялись розовыми бликами солнца, а по ночам звездный свет отражался в проступающих сквозь породу самоцветных жилах. В глубине пещеры горели жаркие печи, а вдоль сталактитовых галерей плясали языки пламени. Пещера была для обитателей живым существом, она дарила своим любимцам самые красивые самородки, а ее эхо пело и смеялось в такт гудению огней.

Чаще всего в кузницах царили шум и веселье. Майар скидывали телесные облики и вились вокруг своего Владыки, помогая создавать самые прекрасные и необычайные творения. В последнее время веселье сменилось тревожным ожиданием, расплавленный металл принимал форму мечей и доспехов, прочная серебристо поблескивающая проволока свивалась в кольца, а из тех плелись тончайшие непробиваемые кольчуги.

В знойный предвечерний час кузницы стояли полупустыми. По негласной традиции майар собирались от полуночи до полудня, а в остальное время отдыхали или же отправлялись в глубину гор на поиски особой руды.

Когда Урьяно, держа меч на плече и напевая себе под нос, вошел в главную пещеру, где дышала жаром самая большая печь, там горели лишь несколько сородичей. Урьяно подошел к своему любимому месту – лавке между печью и стеной, повесил ножны с мечом на латунный крюк и вытащил из-под лавки коробку со своими сокровищами. На самом верху лежала книга стихов в кованом переплете.

Законченная книга стихов в полностью готовом переплете.

Больше не позабытая вещь – подарок ученика.

Лениво копаясь в коробке и забравшись на лавку с ногами так, что затылок приятно грела раскаленная печь, Урьяно оглядел пещеру и заинтересованно приподнял брови.

В стороне, неподалеку от бадейки с холодной водой, сидели Ауле и Курумо, о чем-то беседуя. Видеть этих двоих наедине было непривычно. После неожиданного признания брата Урьяно начал замечать то, на что прежде не обращал внимания: Курумо избегал валар. Не шарахался, конечно, но относился с настороженностью и всегда был подчеркнуто вежлив.

А тут – рядом с Ауле, и страха не видать. Наоборот, раскраснелся, говорит горячо и пылко.

- …Я много глупостей делал, и еще больше думал, - донеслись до Урьяно слова брата, - Но каким бы я ни был, я люблю эту землю, наш мир и сотворенные Отцом народы, его населяющие. Владыка, с каждым днем мне все больнее от того, что творит Отступник. Я боюсь его, это правда, но еще больше я боюсь за Средиземье. Там ведь каждая кочка, каждая песчинка мне знакома, а сейчас они плачут, и этот плач у меня в ушах. Я не вынесу, если останусь здесь.

Голос у Ауле добрый и спокойный, глубокий, как земные недра.

- Ты спрашиваешь у меня разрешения?

- Да. Тысячу раз да! Смешно… я когда-то пенял Урьяно, что он во всем советуется с тобой, а сейчас сам прошу дозволения…

- Ты волен в своих решениях, Курумо. Как и Урьяно. Ты зря думаешь, будто в моих силах запрещать тебе что-либо. Ты в моей свите, ты мой помощник и глашатай, но я никогда не заставлю тебя делать плохое, постыдное или идущее вразрез с твоей волей и возможностями. Как и никто из нас, включая Намо.

Даже с такого расстояния и краем глаза было видно, как Курумо побледнел.

- Это… Урьяно разболтал тебе?

Урьяно встрепенулся, уже готовый подойти и всеми известными ему выражениями отстоять свое доброе имя. Он и правда держал данное брату слово, ничего не говоря Владыкам. Хотя и следовало бы, если по совести.

Но вмешиваться не понадобилось.

- Курумо, мне не нужно слушать другие языки пламени, чтобы видеть твой. Я давно знал о твоих страхах и сомнениях.

- Но почему не?..

- Ты не хотел мне говорить, и я тебя не торопил. Никто не торопил, ведь твоя судьба – только твоих рук дело. Если ты чувствуешь в себе силы и желание помочь, то пусть твой путь будет прямым и ясным – воинство Валинора многое обретет при твоем участии.

- Зачем ты говоришь так? Ведь это неправда…

- Разве я когда-нибудь врал тебе? – строго.

Молчание. Краем глаза видно, что Курумо бурый от стыда, как спелая свекла. Он склонил голову и следующие слова были еле слышны:

- Прости меня, Владыка. По-настоящему – прости.

Ауле взял руки майа в свои и твердо ответил:

- Давно простил. Живи, гори и твори свет.

И Урьяно подумалось, что теперь все непременно будет хорошо. Иначе и не может, ведь брат Курумо больше не боится. По крайней мере, тех, кого бояться не нужно.

От радужных мыслей даже пробудился дремлющий с утра аппетит. Сейчас бы настрелять у кого-нибудь пирожков… и, например, слетать к Теням в Чертоги - погостить. Уже сто лет у них не был, а они скучают без общения с кем-то, кроме местных неприкаянных душ. Хотя, по Теням этого, конечно, не скажешь.

Пока Урьяно размышлял, произошло весьма знаменательное событие.

В пещеру единым порывом влетел свежий сияющий ветерок и ударился об пол, принимая очертания Эонвэ. Глашатай Владыки Манвэ выглядел взволнованным, чего с ним уже давно не случалось.

- В заливе Эльдамара корабль! – воскликнул он.

Из печи высунулись две любопытствующие головы в огненном ореоле.

- И что?

- Они там почти каждый день плавают!

- Или это новый корабль из тех, что упрямый тэлеро распорядился построить для похода?

- Это не наш корабль, - пояснил Эонвэ. – Нолдор и люди на благословенной земле!

В печи что-то громко ухнуло. Ауле поднялся во весь рост. Майар загомонили.

- Люди?

- Нолдор?!

- Ну ни Бездна ж твою Пустоту, хвост ей в рот!

- Урьяно Аулендил! – горестно взвыла печка на несколько голосов.

- Не-ет, в этот раз я с ним согласен! - отметил Курумо, тоже поднимаясь. – Это же надо!

- Кто из них осмелился?

- Надо рассказать остальным!

- А подробности-то где?

- Вот и лети туда сам за подробностями!

- Да тише вы! Пускай вестник скажет!

Эонвэ возвел глаза к невидимому небу, пережидая поднявшийся переполох.

- На корабле – Эарендил, сын Идриль, правнучки Финвэ. С ним его жена Эльвинг, внучка Берена и Лютиэн. При них – сильмарилл, тот самый.

- На этом месте мы должны прослезиться? – уточнил Урьяно.

- Они прибыли, - продолжил Эонвэ, - просить нас от имени всех жителей Средиземья, включая нолдор, помочь им в битве с Морготом - так они назвали Мелькора.

- Мы вроде и без того собираемся, - заметил кто-то.

- Эарендилу в Средиземье об этом сказать как-то позабыли! – фыркнул Курумо.

Ауле поднял руку, призывая майар к молчанию.

- Эльвинг и Эарендил хотят предстать перед Кругом, попросить прощения от имени всех отступников и отдать сильмарилл, - закончил Эонвэ.

- И когда ожидается собрание?

- Через неделю. Прибывшим надо отдохнуть после непростой дороги.

- Я правильно понял, - подал голос Урьяно, - эти двое думают, что мы станем помогать Средиземью именно из-за какого-то паршивого камушка?

- Вообще-то этот «паршивый камушек» благословила Владычица Варда, - ревниво напомнил Курумо.

- Хорошо, из-за благословленного Вардой паршивого камушка! То есть, по их мнению, мы тут все сидим, плюем в потолок и почешемся, только если нас поманить сильмариллом?

- Урьяно, твой слог как всегда безупречен, - ответствовал Эонвэ. – Если ты считаешь нужным, то задай Эарендилу этот вопрос сам, в Кругу. Если позволит совесть – в тех же выражениях.

- Тогда Владычица Варда на тебя все-таки обидится, - посулил Курумо. – То ты ее звезды норовишь камнями посшибать, то сильмариллы невесть как обзываешь…

- По-твоему, один сильмарилл ценнее всего Средиземья?!

- Нет! Но это же не повод…

- Не надо пустых ссор, - велел Ауле. – Владыка Ульмо хорошо знает Эарендила и отзывается о нем, как о достойном и мудром, любящем море, свою землю и свой народ. Эарендил помог нам понять, что мы избрали истинно нужное время для похода. Не промедлили и не поторопились. И никто из Круга не потребует сильмарилл в качестве платы.

- А еще благодаря Эарендилу дело не будет выглядеть так, будто мы опять нарочно вмешиваемся в жизнь творений Эру, - подхватил Курумо.

Как показало время, присутствие Эарендила и Эльвинг пошло лишь на пользу общему делу. Отважной Эльвинг даже удалось то, чего не сумели Оссэ, Уинен и все Валар Круга – она уговорила короля Ольвэ дать официальное и бесповоротно искреннее согласие на участие флота тэлери в переправе.

***

Над Эгларестом догорал закат. Последние лучи солнца бросали на море алую дорожку. Эта дорожка бежала по воде до самых кораблей, огибая их и выплескиваясь на полуразбитую каменную набережную, забрызганную побуревшей кровью. Спущенные паруса в подступающих с востока сумерках казались темно-голубыми.

В городе было тихо и спокойно. Впервые за многие годы.

Пахло солью и гарью, и хриплые крики чаек вторили шелесту волн. Во многих домах уже начинали уютно светиться окна, где-то далеко надрывно плакала, не могла успокоиться одинокая флейта.

Большая часть воинов сошла ночевать на берег, а в доме Кирдана Корабела был устроен по-военному скромный, но радушный пир. Майар и валинорских родичей усадили на почетные места рядом с хозяином.

- Я думал, этот день никогда не кончится, - вполголоса признался Ингвион кузену. – Но, по крайней мере, я теперь вижу, что Урьяно выучил нас на славу.

Арафинвэ отпил вина и вздохнул.

- Мне казалось, что воевать будет труднее. У нас почти нет потерь, а орки уже бегут.

- Тебе потери нужны? – нахмурился Ингвион.

- Не в этом дело, - король нолдор замолчал, подбирая слова. – Посмотри на город. Видно, что они сдерживали осаду многие годы. И, как говорят, Эгларест – один из последних рубежей, нетронутых Врагом. Можешь вообразить, что творится на остальных землях? А тут приходим мы и с легкостью гоним орков прочь. У меня ощущение… нечестности.

Урьяно, сидевший неподалеку, повернул голову в их сторону.

- Первая победа – обманчивая легкость. Сколько того противника было? Кучка орков, вяло осаждающих обреченный город. Не повторяй ошибку Феанаро, nasse, и не думай, будто исключительно ради твоего удобства Мелькор подгонит к месту твоей высадки на берег все свои несметные войска, чтобы ты их скопом победил, совершая чудеса героизма. Вспомни про остальные земли и пойми, что такое войско нам понадобилось не для красоты, и тебе еще предстоит изрядно намахаться мечом.

Он взял с блюда жареную рыбу и принялся есть, аккуратно выбирая косточки.

- А почему валар с нами не отправились? – спросил Ингвион. – Если ты говоришь, что будет трудно, то почему они нам не помогают?

- Ты собирал чернику? – вопросом на вопрос ответил майа.

- Конечно, но какое это имеет значение?

- Когда ты гнешь спину над кустиком и пальцами срываешь отдельные ягоды – кустик не пострадает, да и урожай не раздавится. А если ты сунешь в черничник загребущую пятерню, то не останется ни куста, ни целых ягод. Хотя дело, конечно, пойдет быстрее, - Урьяно прищурился и уточнил: - Ясно?

- Но они же могут действовать вполсилы, - пожал плечами Арафинвэ.

- Могут, - согласился Урьяно. – Но тогда зачем они нужны?

- Значит, - Ингвион налил себе вина, - ты сегодня сражался без доспехов, поскольку знал, что эта битва не главная?

- Это не «битва», - проворчал Урьяно. – Это – «высадились с небольшим приключением». Quendazû, zuiðla – dušamâchanumâz…(6)

Эонвэ с противоположной стороны стола поглядел укоризненно. Глазастый Курумо негромко возразил, что на правду не обижаются.

Когда пир подошел к концу, и гости стали понемногу расходиться отдыхать, Урьяно поднялся, поблагодарил хозяина дома и заявил, что ему тоже пора.

- Вы пойдете ночевать на корабль? – спросил Кирдан. – Оставайтесь, я велю приготовить вам комнату.

- Не стоит, - усмехнулся Урьяно. – Мне есть, кого навестить в этом городе.

***

Улицы Эглареста утонули в темноте, а шум моря в окружающей тишине казался оглушительным. Город понемногу засыпал, и лишь часовые зорко глядели во тьму, оберегая сон жителей.

Урьяно шел уверенно, словно каждый день выходил на эти улицы прогуляться. Лишь изредка на развилках замедлял шаг, вслушиваясь и принюхиваясь.

Налево, по уютной зеленой улочке, потом на набережную и… да, это здесь. Обычный двухэтажный дом с белеными стенами и темными уже окнами. Без палисадника, дверь выходит сразу на набережную. Сбоку открытая веранда - там, если приглядеться, стоит старое кресло, а кругом разбросан какой-то хлам, больше уместный в кузнице, чем в жилище.

Усталый дом, холодный. Беленые камни видели очень много смертей.

Урьяно поднялся на невысокое крыльцо и громко постучал в тяжелую кованую дверь с литой узорчатой ручкой.

В недрах дома кто-то торопливо чиркнул огнивом, и одно из окон на втором этаже осветилось золотистым. Что-то упало – видимо, хозяин споткнулся в потемках. Наконец, за дверью послышались шаги, заскрипели петли, и перед Урьяно предстала худенькая заспанная девочка-подросток в великоватой для нее ночнушке, с остро наточенным топором в одной руке и подсвечником – в другой. За спиной маленькой хозяйки виднелась темная комната с парой дверей и лестницей наверх.

Увидав на пороге статного витязя с сияющими глазами, девочка восхищенно ахнула и с грохотом выронила топор.

- Доброй ночи, - миролюбиво произнес Урьяно, без приглашения переступая порог. – Ты одна здесь?

- Нет, господин, - помотала головой местная жительница, вовсю пялясь на нежданного гостя. – А вам кого?

Не успел майа ответить, как со стороны лестницы донеслось:

- Лимэ, что там такое?

Голос был женский, но более взрослый и уверенный. Можно предположить, что обладательница этого голоса не станет в изумлении ронять на пол тяжелые топоры.

Девочка обернулась на голос и заорала в ответ:

- Тут какой-то валинорский воин пришел, леди Маэдель! (7)

- Гони его к Морготу, заполночь уже! – безапелляционно отрезала невидимая леди.

Урьяно оценивающе вслушался и сообщил:

- Пожалуй, именно ее мне и надо.

- Леди Маэдель! – снова крикнула девочка Лимэ. – Он к вам пришел!

Наверху послышалось возмущенное ворчание, зацокали по полу башмаки с коваными набойками, и нерадушная леди Маэдель показалась на лестнице.

Она была высокой молодой девушкой в наскоро запахнутом длиннополом халате. Личико обрамляли льняного цвета локоны, спускавшиеся до пояса в толстой косе, ясные серые глаза смотрели прямо и открыто, а на шее блестела серебряная подвеска – маленькая филигранная ракушка тончайшей работы.

- Леди Маэдель не в духе, - объяснила гостю Лимэ.

- Ничего, сейчас она обрадуется, - лениво посулил Урьяно.

- С какой это стати я должна обра… - Маэдель рассмотрела визитера и застыла на полуслове, мигом утратив всю свою грозность. – Глазам не верю… Серебрушка!

Последнее слово было сказано на квенья.

Она сорвалась с места и бросилась к нему на шею, на ходу теряя башмаки. Урьяно подхватил ее в охапку, словно ребенка. Маэдель обняла его так крепко, точно намеревалась задушить.

- Я знала, всегда знала, что ты придешь, - шептала она сквозь слезы. – Столько раз представляла, какой ты… Серебрушка, как же я по тебе скучала! Детство мое, тайна моя, вернулся, не забыл!

- Тебя забудешь, - засмеялся Урьяно. – Никто так не умел чесать старого лиса по загривку.

- А как ты меня нашел? Хитлум давно пал, наш бедный домик сровняли с землей, и я уже столько лет не оставляю молоко у порога…

- Услышал, что моя ракушка по-прежнему поет.

- Да, я всегда ношу ее, даже на ночь не снимаю. Серебрушка, а правда, что она волшебная, и в ней твой голос?

- Правда.

- А правда, что теперь война кончится, и все будет хорошо?

- Тоже правда.

- И ты снова пропадешь на много лет?

- Так – не пропаду.

Он опустил девушку на пол, но Маэдель не размыкала объятий, уткнувшись носом ему в плечо.

Лимэ дернула леди за подол халата.

- Это ваш муж, да?

- Дуреха, - всхлипнула Маэдель, снова переходя на синдарин. – Это Урьяно Аулендил, майа из Валинора, самый добрый и ворчливый на свете, мой друг-лис и учитель Тансила… Точно! – она даже подпрыгнула. – Беги, разбуди Тансила! Серебрушка… Урьяно, ты ведь погостишь у нас хоть немного?

- Переночую и чаю попью, - заверил ее майа.

Для дорогого гостя разожгли уже прогоревший камин, вскипятили воды, принесли из кладовой чайные травы и нехитрую снедь. Руководила больше Маэдель, а разбуженный Тансил ошалело хлопал глазами, и, кажется, полагал, что ему все это снится. Странная это была троица: усталый, немного рассеянный воин со шрамом на щеке, худенькая девочка из народа фальмари и деятельная нолдорская леди с именем на синдарский манер. Урьяно наблюдал за ними и думал, как причудливо порой сводятся судьбы…

- Весь день сегодня дрался бок о бок с воинами из Валинора, - сказал Тансил, отпивая из чаши кипяток, приправленный травами и немного медом. – Видел знакомых, видел Арафинвэ и Ингвиона, а что ты тоже можешь оказаться там – не додумался. Слишком был уверен, что если и встречу тебя когда-нибудь еще раз, то только после собственной смерти.

Маленькая Лимэ, ни слова не понимавшая на квенья, зевала и клевала носом, но «взаправдашний майа из Валинора» был для нее слишком волнующим событием, чтобы просто взять и уснуть. О Маэдель этого сказать было нельзя – едва все они сели на длинную тахту у камина, девушка забралась Урьяно на колени, прижалась, как когда-то к лису, и сейчас уже видела третий сон.

- Моя лучшая ученица, - с отеческой нежностью заметил Тансил, наблюдая, как пальцы Урьяно рассеянно перебирают пушистые льняные локоны. – Пришла ко мне в кузню тебя искать, да так и осталась.

- Я рассчитывал на это. У нее искусные руки, а сердцу близок язык металла и камней.

- А я думал, она просто тебе родственная душа! Ты бы слышал, как наша леди Маэдель бранится на обоих языках, если в кузне что-то не ладится…

Лимэ все-таки нашла компромисс – по примеру старшей подобралась ближе к достопримечательности вечера, уткнулась ему в бок и ровно засопела.

- Как вы оказались здесь? – спросил Урьяно, устраиваясь так, чтобы и ему, и спящим было удобно.

- Длинная история, - Тансил налил себе еще кипятка. – Еще во времена долгого мира моя ученица вышла замуж за синдарского лорда из свиты Тингола и переехала к мужу в Дориат. Так из девочки Мэтивэн получилась леди Маэдель. Я тоже не задержался в Хитлуме. Принц Турукано построил город Гондолин, туда переселились многие, кто хотел жить спокойно. Мы с Маэдель иногда ездили друг к другу в гости, но потом Гондолин окончательно закрылся от внешнего мира, а война разгорелась с новой силой. Хитлум пал, родители Маэдель погибли. Потом настал черед Дориата и Гондолина. Я был из последних, кто покидал город. На память осталась метка, - он провел рукой по своему шраму. – Тем временем на Дориат напали мои же сородичи. Муж Маэдель погиб, детей у них не было…

- Не погиб, - упрямо проговорила Маэдель, не открывая глаз. – Он пропал без вести, когда пошел на разведку. Его тела никто не видел, а обручальное кольцо соскользнуло с пальца, поэтому я не смогла его отыскать. Я сама ковала наши кольца, - пояснила она. – Пока мы носили их, то чувствовали, где находится каждый из нас. Линдэ потерял кольцо, но я уверена, что он жив. И жду его. И дождусь. Серебрушку ведь дождалась, хотя тоже никто не верил…

- Так или иначе, - продолжил Тансил, еле слышно вздохнув, - Мы с ученицей остались одни друг у друга. И судьба свела нас в Гаванях Сириона, аккурат во время нападения феанарионов. Там, в суматохе, нашлась Лимэ – родителей девочки убили, а сама она бежала, куда глаза глядят, обезумев от страха. С тех пор - куда мы, туда и Лимэ. Из разгромленных Гаваней перебрались сюда, в Эгларест, и стали жить у дальних родичей Лимэ, пока те не погибли во время очередной атаки орков. Теперь мы сами по себе. Впрочем, в Эгларесте так многие сейчас живут. Нолдор, синдар, нандор, фальмари и еще валар знает кто вперемешку, оторванные от родных мест. Столько обычаев, языков… лишь квенья почти нет.

Ювелир помолчал и горько отметил:

- Надо сказать, Тингол выбрал самую хитрую и расчетливую месть за обиду родичей. Без единой капли крови, но более жестоко, чем если бы приказал вырезать нолдор поголовно. Он привечал нас в Дориате, торговал с нами, заключал военные союзы – но запретил наш язык. Сначала это выглядело нелепо – какое он имеет право?! Мы плевали на этот запрет и говорили так, как нам удобно. Но ведь торговля, союзы – синдар и мы могли бы говорить каждый на своем языке и понимать друг друга. Но, из-за запрета, нолдор дипломатично переходили на синдарин. Наши девушки выходили замуж – брали синдарские имена. Менестрели Дориата слагали песни о наших лордах – и называли их там на свой лад. Мы, рожденные в Валиноре, говорящие на квенья, воевали и гибли, а наши дети и внуки все чаще предпочитали синдарин, а не умирающий язык предков. Уже и Тингола нет, и про запрет мало кто помнит – он стал не нужен, потому что мы почти все и так говорим на синдарине. Месть Тингола пережила его. О нас, о нолдор, воюющих за сильмариллы, когда-нибудь напишут в хрониках. Одни будут называть нас убийцами, другие – такие тоже найдутся – превознесут, как героев. Но в любом случае наши имена будут записаны на синдарский манер. Потому что прежних уже никто не вспомнит. Наш язык вместе с нашими обычаями канет в забвение.

- В Валиноре по-прежнему звучит квенья, - напомнил Урьяно без сочувствия.

- Валинор… - прошептал Тансил, ставя опустевшую чашу на пол у камина. – Даже среди нолдор родились уже те, кто в него до конца не верит. Исход никому не пошел на пользу.

- Еще скажи, что в этом валар виноваты.

Тансил на миг спрятал лицо в ладонях, перебирая пальцами волосы. Он был намного младше Арафинвэ, а сейчас выглядел его ровесником.

- Нет, - наконец выговорил Тансил. – Не думаю. Валар не заставляли нас воевать, убивать… Здесь я узнал, что такое предательство, и могу сказать, что тогда предателем был Моринготто. И мы. Ушли, никого не слушая, кроме обезумевшего от горя Феанаро, оставляя за собой кровавую дорожку. Я даже не зашел к тебе проститься, спросить совета. Ведь я до сих пор помню, что оставил на своем верстаке недоделанный нож.

- Этот нож тебя ждет.

- Расплавь его своим дыханием, - отрывисто попросил Тансил. – Я не вернусь домой живым.

Урьяно скривил губы.

- В кого ты превратился? Űcasalér fazâlu. Хорошенькую себе мечту нашел – сдохнуть. Все мы сдохнем когда-нибудь, и я - светлейший майа, и даже Манвэ Сулимо. А Намо вовсе знает точную дату.

- Это не мечта…

- А что? – ехидно переспросил Урьяно. – Единственный план на будущее, который я от тебя слышал – недожить. Неважно, до чего, просто недожить. Высшая цель, благородная идея, верно?

Майа протянул руку к камину, поманил, и на ладонь прыгнул яркий оранжевый язычок пламени. Он ластился, точно котенок, и так же пускал искры, когда его гладили.

- Но ничего больше не остается, - тихо заметил Тансил. – Все мы здесь потому, что наше прошлое – боль, а будущее – смертный туман.

Огонек фыркнул вслед за хозяином.

- Маэдель хочет найти мужа, чтобы жить с ним долго и счастливо. Ребенок хочет вырасти и заиметь большую славную семью. Кирдан хочет избавится от всевозможных вояк, наводнивших город, и в свое удовольствие гонять по морю корабли. Не самая сногсшибательная мечта, на мой взгляд, но Mâchanâz Ullubôz (8) бы понравилось. Арафинвэ спит и видит распороть брюхо тому волку, который загрыз его сына. Akašân mâchan (9), вскоре он напьется крови и примется мечтать о другом – ему есть, о чем. Как видишь, боль, смерть и туман лишь в твоих мыслях.

- А о чем мечтаешь ты?

Урьяно сдул огонек с руки, и тот вернулся в камин.

- Сейчас – чтобы Мелькор наконец-то получил по заслугам. И чтобы мои ученики были счастливы. И чтобы мой огонь горел подле A3ûlêz (10), - голос майа сделался звонче, напевнее. - Я буду ходить по земле и петь ей, а она станет откликаться мне и рассказывать, что пережила. Я улыбнусь весною – и мир расцветет. Склонится над верстаком юная головка – я блесну отражением в полированной глади металлов, подмигну свечами, сделаю жарче огонь в очаге. Я буду говорить ударами молота о наковальню и раскрашивать листы железа в фиолетовый цвет (11). А когда миру суждено будет закончиться, я исчезну вместе с ним, потому что таковы мой выбор и моя любовь. Но даже тогда я не растворюсь без следа.

Искристо-синие глаза майа вспыхнули, лазурные тени заплясали по потолку, дом наполнился чудом и эхом.

- Я – Ayanûz Uriânoez Uruš, Тансил. Айну Ремесленный-Огонь. Моя мечта и судьба – для айнур. А ты маленький глупый квендо, который вообразил, что смерть избавляет от памяти и горя. Лентяй ты, Тансил. Умереть тебе кажется проще, чем разобраться в себе.

- Разве я не прав насчет этого?

Урьяно коротко хохотнул.

- А ты думаешь, drűzalîassé, твои сородичи просто так сидят в Чертогах столетиями, прежде чем им разрешено будет сделать выбор касательно новой жизни? Думаешь, они там слоняются по коридорам в праздности и скуке, изучая гобелены и действуя на нервы Намо? Режутся в кости на интерес и заключают пари, чья же там возьмет в мире живых? Нет, они, как и ты, ленились заняться собой при жизни, и теперь вынуждены делать это после смерти. А мертвому пересмотреть свои взгляды гораздо труднее.

- Что же мне теперь, цель в жизни искать?

- Какой догадливый мальчик…

- Не смей ерничать!

- Угу, конечно. Желание пустоголовых зайчат для лиса – закон. Сию секунду беру и затыкаюсь, - и не подумало внять мольбе древнее мудрое существо.

- Какая может быть цель в жизни у такого, как я? – воскликнул Тансил, срываясь. – Мне девятьсот лет, у меня шрам на пол-лица, я четырежды терял королей, причем в последний раз король был моим другом и дальним родичем, мои родители и сестры за морем, ни жены, ни детей, все мои близкие – в этой комнате, но ты завтра уйдешь на войну, Лимэ лет через тридцать вырастет, а упрямица Маэдель отыщет-таки своего ненаглядного синду, и я останусь совсем один. Мой язык полузабыт, мой народ вымирает. Грядет новая эпоха, я чувствую это, и мне нет в ней места. Я осознаю, что почти дословно повторяю слова Намо, которые он сказал нам тогда, и мне от этого вдвое горше.

- А чего ты хочешь? – вкрадчиво спросил Урьяно.

- Не знаю, - Тансил устремил остановившийся взгляд в огонь. – Ничего не хочу.

- Врешь. Ты хочешь, и знаешь, что. Но боишься признаться. Не мне – себе боишься.

Тансил не ответил, только губы шевельнулись, беззвучно произнося то, на что у голоса не хватало смелости.

«Я хочу, чтобы не было Исхода».

- Отлично, - прокомментировал Урьяно. – Что ж. Валу, который поворачивает время вспять, я, увы, не знаю. Наверное, он не пожелал спускаться в этот мир. Придется обойтись без чудес, домашними средствами. «Чтобы не было Исхода» - это значит, ты хочешь жить себе в Валиноре, вдосталь есть и пить, заниматься любимым делом, баловать сестренок и без оглядки трепаться на своем драгоценном квенья. Это легко устроить. Для возвращения в Валинор нужен корабль. Оных сейчас в порту немеряно. Подождешь тут конца войны, потом попросишься к королю Арафинвэ на борт и спустя неделю-другую увидишь родные берега.

- Зачем ты дразнишь меня, - голос Тансила дрогнул, в нем послышались слезы. – Я отступник, мне запрещено возвращаться.

- Это Мелькор – Отступник, - лениво возразил Урьяно. – А ты глупец, лентяй и, к тому же, трус. Ты вернешься в Валинор, предстанешь перед судом Круга и получишь право отстоять свою мечту. Ты не братоубийца, Валар не палачи, так что шансы есть. Или тебе милее сидеть в мрачном, заполоненном тьмой Средиземье, где постоянно надо воевать?

- Нет, - Тансил наморщил лоб, размышляя. – Но вернуться так… Уходил плохо, и возвращение будет несладким. Не хочу.

- А чего ты хочешь? – повторил Урьяно еще вкрадчивее. - Погоди, не отвечай сразу. Подумай хорошенько.

Даже пламя в очаге притихло. Сквозь черные окна лился скудный лунный свет, оставляя на старых пыльных досках пола серебристую дорожку. Где-то в подполе неритмично скреблась мышь. Ей не нужно было думать о смысле жизни и делать какой-то там выбор.

Тансил оглянулся назад. Там, в полутьме, за спинкой тахты лежал на низком столике его выкованный в Гондолине меч. Кожаные ножны, крепление на спину. Меч уже был очищен после сегодняшнего и хорошо наточен. За свою долгую жизнь этот клинок успел отведать достаточно крови. Пора бы остановиться.

Но все же…

Тансил сделал медленный и глубокий вдох, решаясь. Видит Эру, он никогда прежде не рвался именно воевать.

Но только не теперь.

- Я устал от вины и поражений. Быть глупым нолдо, который вернулся через столько лет – лучше небытие. Если делать выбор, то я хочу помочь в освобождении земель, которые за долгое время перестали быть мне чужими. Здесь лежат мои короли, друзья, родители Лимэ и Маэдель. В память о мертвых, ради живых – я тоже хочу побороться за этот край. А там – будь, что будет.

Урьяно испытующе поглядел на Тансила, склонив голову набок.

- Вот теперь я вижу юношу, которого учил. Приходи утром. Не к королю Арафинвэ, к Эонвэ приходи. Его и проси, теми же словами, - он сладко потянулся. - А сейчас пора спать, время позднее, еще немного – и вовсе светать начнет.

- Боюсь, я не усну, - Тансил облокотился на спинку тахты. – Чувствую себя так, словно после долгого удушья глотнул свежего воздуха.

- Ничего, - прищурился Урьяно. – Я спою колыбельную, и ты уснешь.

- Споешь? Ты? – нолдо повернул к нему просиявшее лицо. – Я слышал твое пение только из ракушки Маэдель.

- Нет, ты слышал и раньше, - Урьяно притянул к себе обеих спящих девушек, обнимая их. – Мы, айнур, поем не голосом, наше пение трудно облечь в слова и музыку. Квенди порой просто не запоминают.

- Но хоть эту колыбельную я запомню?

- Как сам решишь, - усмехнулся майа.

Урьяно не открывал рта, но Песня полилась. Ей вторили старый дом, огонь в камине, жучок под тахтой и мышь в подполе. Даже хлам на веранде запел, вспоминая, что когда-то был не хламом, а рудой, лесом, творениями рук.

Песня была нежная, спокойная, и Тансил сам не заметил, как его глаза закрылись, и пришел глубокий, исцеляющий душу сон.

***

Когда Арафинвэ пытался представить себе Урьяно в доспехах, почему-то всегда выходило нечто нелепое. Урьяно и доспехи, Урьяно и мантия, Урьяно и сапоги, Урьяно и льстивые любезности – все эти понятия были настолько несовместимы, что не могли уложиться в сознании.

Утром король нолдор, уже готовый к походу, спустился из отведенной ему комнаты во внутренний двор, где собирались все, ночевавшие у Кирдана. Урьяно нигде не было видно – наверное, еще не вернулся из своих загадочных прогулок по городу. Арафинвэ на глаза попался Курумо – уж на нем доспехи были не в новинку, еще в Валиноре их примерял, как и многие майар, включая Эонвэ.

Курумо беседовал с каким-то до боли знакомым воином, чья высокая стройная фигура была на удивление гармонично облачена в сверкающий на солнце белый металл: кольчуга до колен, поножи, наручи, наплечники и «ожерелье» из частых пластин. Голову венчал островерхий шлем без излишеств, а на ножнах были искусно выгравированы языки пламени.

Воин повернул голову – из-под шлема блеснули синие глаза – и Арафинвэ с трудом удержался от изумленного восклицания.

- Доброе утро, nasse! – Урьяно приветственно махнул ему рукой. Рука была в латной перчатке.

Арафинвэ приблизился, не в силах оторвать взгляда. Курумо заметил это, на его лице расцвела понимающая и чуть снисходительная улыбка.

- Я говорил тебе, брат, что надо было хоть раз надеть доспехи дома. А то половина твоих нолдор тебя не узнает, а другая половина шарахается, как от небывальщины.

- У них есть целых два с половиной часа, чтобы привыкнуть, - отрезал Урьяно. Доспехи сидели на нем так ловко, что Арафинвэ невольно попытался представить, как выглядел бы майа в несвойственной для него мантии. При должном воображении выходило, что не хуже, чем в доспехах.

А еще подумалось: сколько же раз их надо было надевать прежде, чтобы сейчас носить с такой легкостью?..

Арафинвэ настолько увлекся своими мыслями, что не заметил, как подошел кузен.

- С пробуждением, Арьо! Ты не видел Урьяно?.. О, Эру!..

Курумо откровенно фыркнул.

- В самом деле, с чего такой ажиотаж? – проворчал Урьяно. – Никогда майа в кольчуге не видели?

- То просто майа, а другое дело – ты, - признался Арафинвэ.

Урьяно скептически приподнял бровь и поинтересовался:

- Tulё, зачем ты меня искал?

- Тебя зовет Эонвэ.

- Тоже хочет посмотреть на «майа в кольчуге»? – засмеялся Курумо, хлопнув брата по плечу.

- У него для этих нужд есть зеркало, - язвительно напомнил Урьяно.

- Мне показалось, он был сердит, - добавил Ингвион.

- Наверное, зеркало разбилось…

Урьяно ухмыльнулся особенно криво и уточнил:

- Эонвэ в штабе, так? Сейчас буду.

Эонвэ был в штабе (так временно назвали рабочий кабинет Кирдана) и действительно пребывал в сердитом расположении духа. Причиной, судя по всему, служила стоящая посреди кабинета троица: воин-нолдо в потрепанном облачении, дева с длинным синдарским луком за плечами и юное худенькое создание, обеими ручками обнимающее здоровенный топор.

«И как это понимать?» - мысленно осведомился сородич, едва завидев Урьяно на пороге.

«А что тебе не по нраву? – переспросил Урьяно. – Неужели ты не видишь, как мальчик искренне хочет помочь и что-нибудь исправить в своей жизни?»

«О нолдо речи нет, - Эонвэ звонко прищелкнул ногтем по столу. – Как, по-твоему, мне быть с этими девами?»

Урьяно снял шлем.

«Полагаю, они проводят его и вернутся в город».

«Да будет тебе известно, огненный брат, что девы тоже желают участвовать в войне и твоим именем требуют разрешить».

Лимэ нетерпеливо переступила с ноги на ногу и дернула старшую за полу туники.

- Леди Маэдель, а почему они молчат?

- Они не молчат, - тихо ответила Маэдель. – Говорят мысленно.

- А почему не вслух?

- Потому что они айнур. Им так удобнее.

- А почему им так удобнее?..

Эонвэ послал сородичу красноречивый взгляд.

- Помнится, я звал только Тансила, - строго обратился Урьяно к троице.

- А мы чем хуже? – Маэдель непреклонно расправила плечи. – Мне уже доводилось воевать, я превосходная лучница, умею подковать коня, чинить сбрую и доспехи, точить оружие, плевать хотела на орков и прочие Морготовы отродья, чтоб их варги драли…

«Словарный запас на высоте, - с долей иронии отметил Эонвэ. – В самый раз для горячки боя».

«Не надо коситься на меня с укором. Я ее этому не учил».

- …И вдобавок здесь моя родина, - закончила Маэдель. – И мое право очистить землю от темной дряни.

«Эонвэ, здесь есть резон. Конечно, в битве ей делать нечего, но пусть сидит при лагере и точит оружие. В ее руках даже ржавчина запоет».

«Ты думаешь, ее удастся не пустить в битву?»

«Маэдель не дура, и не полезет на рожон, когда станет жарко».

- Ладно, - проговорил Эонвэ, отвечая обоим. – Да будет по-твоему. Но дитя остается в городе.

- Нет! – отчаянно воскликнула Лимэ. – Я пойду с Тансилом и леди Маэдель! У меня топор есть!

- И нет близких, кроме нас, - добавила Маэдель.

- Она может поселиться здесь, - предложил Эонвэ. – Кирдан будет добр к девочке, как к приемной дочери.

- Не хочу здесь, - Лимэ упрямо стиснула свое грозное оружие. – Хочу на битву, как леди Маэдель.

- Ты юная утонченная дева, - попытался вразумить ее Эонвэ.

- Леди Маэдель тоже!

- Да, Моргот раздери! – подтвердила «утонченная дева».

Эонвэ привычно воздел сияющие очи к небесам.

- Сколько тебе лет, милая Лимэ?

- Тридцать восемь! Я уже взрослая!

- Ты еще слишком юна, чтобы находиться там, где постоянно льют кровь.

- Мне было тридцать, когда при мне пролили первую кровь, - насупилась Лимэ. – И здесь, в городе, когда орки прорвались, я от одного сумела отмахаться топором.

- Там, куда мы идем, - неожиданно заговорил Урьяно, - орков будет не один, а тысячи. Сумеешь отмахаться от тысячи?

Лимэ тщательно поразмыслила, взвешивая все «за» и «против», и с сожалением помотала головой.

- Леди Маэдель тоже не сумеет. Правда, леди Маэдель? Вот. И Тансил.

- А вы?

- И я не отобьюсь от тысячи орков.

- А все вместе?

- Возможно, - майа прищурился. – Но тысяча орков может напасть в тот миг, когда ты будешь одна. Или лишь с кем-нибудь из нас, а не со всеми. Тебя убьют первой, как самую маленькую и слабую, а мы настолько опечалимся, что не сможем больше воевать.

- Почему?

- Потому что мы тебя любим и дорожим тобой.

- Но я вас тоже люблю!

- Если так, то ты должна пообещать, что останешься здесь и поможешь королю Кирдану восстановить город. Чтобы нам было, куда и к кому вернуться.

- Но… разве без меня Эгларест не восстановят?

- Что ты такое говоришь, Лимэ, - очень серьезно сказал Урьяно. – Ты ведь взрослая, смелая и умеешь махать топором. Как же они тут без тебя?..

(1)Скверно, недотепы! Огонь и вода на ваши головы, солнечный свет в …! (валарин, смягченно-литературный перевод)

(2)Позорище (валарин, опуская многоэтажность фразы)

(3)Мальчишки с мечами (валарин)

(4)Золотко (валарин)

(5)Лисенок (валарин)

(6)Квенди, дети – не-Аратар (валарин)

(7)Искусница (синдарин)

(8)Владыка Ульмо (валарин)

(9)Эру, благослови (валарин)

(10)Ауле (валарин)

(11)Речь идет о цветах побежалости при нагреве металла

Еще одно продолжение сиквела

Ты пламя берешь рукою, Дыханьем ломаешь лёд. Л. Ошанин

Небо зовет, наше время придет, С краем земным нас обяжет расстаться. Как же мне быть? Буду просить - Вы научите меня не бояться. М. Котовская

Пестрое орлиное перышко в пальцах Эонвэ чертит по карте невидимую дугу.

- Удар должен быть одновременным. Здесь, в низовьях Сириона и выше. Лед сошел, плоты готовы, теперь настал черед воинов. В этом месте, - кончик пера описывает круг, - у противника самая крепкая оборона. Нас там ждут. Поэтому мы рассредоточимся, совершим переправу тайно, малыми группами, а затем ударим с тыла, загнав орков в воду.

Домик штаба недавно обновленный, просторный. Пахнет свежей сосновой смолой, а из приоткрытых окон тянет весенним сквозняком и талым снегом.

Нынешний совет не для узкого круга. По лавкам сидят и майар, и квенди, и воины из числа людей. Эонвэ читает карту легко и свободно, а перышко так и мелькает. Кажется, порою оно вовсе не касается его пальцев.

- Нам надлежит разделиться. Прежде мы атаковали единой силой – это верный ход в открытой войне, но не когда следует форсировать большую реку. На воде наши воины беспомощны для береговых стрел и орудий.

Квенди и люди внимательно глядят на карту, а вот многие майар смотрят больше перед собой. Карты – для не-айнур, в прошлую большую войну с Мелькором валинорцы прекрасно обходились без перерисованных планов местности и речей вслух. Но сейчас совет ведется так, чтобы было понятно всем.

- Наступление будет тихим и внезапным. Переправу начнем в сумерках с расчетом, чтобы при первых лучах рассвета быть на том берегу.

На Эонвэ легкая кольчуга, волосы прижаты к голове золотым обручем. Эонвэ никогда не прячется от врагов и всегда бьется в первых рядах, особенно, если с другой стороны вступают в сражение валараукар. И тогда ледяной порыв ветра задувает искаженный огонь, остужая небо и землю.

- Наши основные силы разделим на четыре части. Одна пойдет на юго-запад, другая на северо-восток, третья останется и будет переправляться здесь, а четвертая будет резервом – нам нужен крепкий тыл и прикрытие на случай, если наш маневр будет разгадан раньше времени. Части, в свою очередь, разделятся на небольшие группы. Каждой группе отводится по дюжине плотов.

Все понимающе шумят. Лес на плоты заготавливался целую зиму.

- Теперь о командовании. Ингвион, я рассчитываю, что ты возглавишь войска резерва.

Ингвион кивает. За прошедшие годы сражений в нем уже мало осталось от того мальчика, который полувсерьез молил о пощаде на залитом солнцем валинорском лугу. Принц ваниар стал решительнее и тверже, хотя его светлые глаза никогда не застилало кровавое безумие боя.

- Арафинвэ, - продолжает Эонвэ, - ты отправишься на юго-запад, в помощь тебе лорды лесных эльфов и людские полководцы. Также с тобой пойдут майар Оромэ – юго-западные берега пологи, но там много орков и огненных бичей. Битва обещает быть тяжелой.

Король нолдор кивает коротко, отрывисто. За время войны Арафинвэ немного утолил свою жажду отмщения, но по-прежнему лез в самую гущу схватки, не зная пощады ни для себя, ни для врагов.

Орлиное перышко летит вверх по карте.

- На северо-восток я посылаю Курумо… и Урьяно ему в помощь и в советчики.

Курумо Аулендил, сидящий ближе прочих к карте, гордо поднимает голову. За какую-то пару десятков лет майа обнаружил в себе талантливого полководца, способного парой слов вдохновить своих воинов на небывалые подвиги. Ему с уважением кланялись при встрече, его слушали. Отныне Курумо ходил, расправив плечи, доспехи его сверкали, а бархатистый голос лился, как могучий поток Сириона.

Кого, как не Курумо, следует поставить во главе одной из частей войска?

Но повод для недовольства все же есть.

«К чему мне советчики, Эонвэ? Урьяно неизвестно ничего, что не знал бы я».

«Тебе доверяется четвертая часть всей армии, - Эонвэ тоже не подает виду, что между ними мысленный разговор. – Это большая ответственность для одного».

«Я способен ее вынести! Сколько можно всякий раз навязывать мне помощников?»

«Восточные берега круты и обрывисты, Курумо. А Урьяно лучше всех сумеет уговорить плоты, чтобы они не ломались. Ты разжигаешь сердца – а твой брат разожжет огонь, на котором обсмолят бревна и веревки, приготовят пищу, согреют продрогшие руки, высушат одежду».

Курумо недовольно поджимает губы, но больше не спорит.

«Да будет так. От Урьяно и впрямь есть польза».

Он знает, что хоть Урьяно и не кланяются при встрече, но, несмотря на мерзкий характер, с радостью угощают у любого костра, в то время как на самого Курумо лишь поглядывают издалека и никогда не заводят откровенных бесед. Впрочем, что возьмешь с Урьяно, он известный чудак, вот и водятся с ним все, кому не лень. А он, Курумо, серьезный, величественный и не в силах заставить себя носиться по лагерю босиком, помогая всевозможным квенди. У него другая стезя, он должен вести за собой, учить лучшей жизни и разжигать сердца. И пусть Урьяно острит, сколько влезет, насчет «чопорной рожи». Это от зависти, наверняка.

Урьяно задержался после совета и на крыльцо вышел вместе с Эонвэ.

Глашатай Манвэ вдохнул полной грудью, запрокидывая голову и чуть привставая на носки.

- День сегодня такой…

- Кружевной, - подсказал Урьяно, жмурясь и оглядывая окрестности.

Временный лагерь на берегу Сириона встречал свою тридцатую весну. Продолговатые подсыхающие лужи точно жмурились на раззадорившееся солнце, лошади в стойлах нетерпеливо взмахивали хвостами и трясли густыми гривами. Щебетали птицы. За высокой насыпью стояли ровными рядами небольшие крепкие домики из бревен и камней, над многими из труб вился в голубеющее небо беловатый дымок. Пахло сосновым срубом, лошадьми, кашей и талой водой.

Изредка, при подходящем ветре, с того берега доносился запах гари, ржавчины и чего-то кислого, неприятного. Там, на едва различимой отсюда земле высились черные остроконечные шатры, над которыми никогда не восходили солнечные лучи. Если приглядеться, в час отлива можно было рассмотреть торчащие из воды колья, и даже Великие не смогли бы в точности сказать, сколько их там на самом деле. Орки остервенело берегли подступы к своим берегам, и уже не одно наступление кололось об эти колья, разбивалось об оледенелые насыпи, тонуло в бурных водах разлива и отступало под тучами стрел. Рубиться приходилось по колено, а то и по пояс в воде, и вот уже тридцать лет кряду шумный, говорливый Сирион нес вниз по своему течению обломки древков, лоскуты знамен, кровь и изувеченные тела.

Но эта весна пахла по-особому. Резервы Ангамандо понемногу таяли, точно последний снег, а войска Валинора, наоборот, год от года пополнялись свежими силами. Все больше и больше народов Средиземья откликалось на призыв Эонвэ, превозмогая страх перед тенью Зла.

- Что ты хотел мне сказать? – Эонвэ стоял, чуть наклонившись назад, точно облокотился на воздух.

- Честно говоря, я, как и Курумо, не в восторге от твоего решения.

- Ты заметил, как это ему не по нраву?

- Курумо мой брат, – передернул плечами Урьяно, – я его знаю и чувствую. Но я огорчен не тем, что вынужден буду давать советы его тщеславной шкурке, а от того, что не смогу в случае чего уберечь другую шкурку, очень мне дорогую.

- Арафинвэ не дитя, - тихо отметил Эонвэ.

- Он просто дурной мальчишка, который вечно лезет на рожон. Мне всякий раз неспокойно за него, и за Тансила, и за любого из моих близких учеников. В бою я стараюсь быть рядом с ними, а ты усылаешь меня на другой конец реки.

- Ты только что назвал главную причину моего решения, - Эонвэ посмотрел в синие глаза Урьяно своими, светло-голубыми, по-ветряному изменчивыми и по-майарски мудрыми. – Благодаря Курумо было выиграно много сражений, он хороший стратег и тактик, ему не чужда хитрость, он сохраняет здравый смысл и не упускает удачи, но… Курумо не бережет своих воинов. Если дело того стоит, он без колебаний пошлет на смерть тысячи и тысячи. А ты печешься о каждом квендо, да и о людях тоже, сколько бы ни называл их ботвой. Вы вдвоем сумеете и переправиться, и сохранить жизни воинов, насколько это возможно. Кроме того, в северо-восточной части войск тоже будет достаточно твоих учеников.

- Бездна побери эту войну, - мрачно высказался Урьяно.

- Редкий случай, когда я согласен с резкостью твоих суждений, - признался Эонвэ.

На столбик у перил крыльца села бойкая синица с ярко-желтым брюшком. Эонвэ тут же сунул руку под кольчугу и достал откуда-то горсть пшенных зернышек.

- Что за радость разрушать и втаптывать в грязь, когда можно творить и любоваться? – проговорил Урьяно, протягивая ладонь. Сородич щедро сыпанул на нее зерна.

- Никогда не мог понять. Ты Мелькору этот вопрос не задавал?

Урьяно криво усмехнулся.

- Не до того было. Но по нему казалось, что, разрушая, он делает всему миру огромное одолжение.

Синичка клевала с обеих рук, а лица майар выражали одинаковую безмятежность.

- Признаться, я немного удивлен, что ты здесь, - отметил Эонвэ. – Мирный огонек, совсем недавно чудом избежавший тьмы – мне казалось, ты носу с острова не высунешь.

- Я не боюсь, - быстро сказал Урьяно. Почувствовал на себе проницательный взгляд и дернул уголком рта:

«Хорошо, я боюсь, что все повторится… снова. До дрожи, до темноты в глазах. Но это не повод прятаться».

Эонвэ положил ему на плечо свободную от зерен руку.

«Я вижу твой страх. И столь же ясно вижу, что тебе по силам его отпустить».

- Это совет? – спросил Урьяно вслух, наблюдая за улицей. Из-за поворота показался обоз с продовольствием: один из тех, что присылал в лагерь король Кирдан.

- Совет, - серьезно согласился Эонвэ. – От меня. От Манвэ. От Создателя.

- Даже так?

- Даже.

Обоз доехал до середины улицы и остановился напротив дома совещаний – рядом со строениями кухни и кладовой. Прежде возницы на раскисшую от талого снега землю спрыгнула тоненькая юная девушка, одетая в мальчишеский наряд.

- О, снова наша стрекоза пожаловала, - отметил Эонвэ.

- Только ее не хватало перед наступлением! – простонал Урьяно, бережно ссыпая остатки зерен в карман и распахивая объятия, потому что гостья уже заприметила его и помчалась навстречу, желая повиснуть на шее.

Когда Эгларест заново отстроился и поднялся настолько, что Кирдан смог позволить себе посылать излишки продовольствия валинорскому войску, подросшая Лимэ предприняла попытку удрать в авангард с первым же обозом, спрятавшись в пустой бочке из-под солонины. Приемную дочку короля обнаружили на полдороге и отослали обратно в Эгларест, всю в слезах и пахнущую мясными пряностями.

Но Лимэ была упорной девочкой, к тому же умела учиться на собственных ошибках. Во второй раз ее нашли уже на подъезде к лагерю, отослали со страшным скандалом и исключительно из педагогического принципа. На третий раз неугомонное создание все же добралось, куда хотело, и обрело покровительство в лице леди Маэдель, хотя в итоге, после долгих уговоров с привлечением принцев, лордов, королей и светлейших майар, все равно было возвращено домой. В четвертый, пятый, шестой и седьмой раз Лимэ по-прежнему ездила тайком, но потом за ней признали священное право гостить в лагере время, пока обоз разгружается, а его сопровождающие отдыхают – то есть, два-три дня.

С тех пор девочка – точнее, уже молодая девушка – появлялась на границе каждые пару месяцев. Она еще крепче сдружилась с Тансилом и Маэдель, а перед Урьяно просто благоговела, что не мешало ей всякий раз при встрече радостно кидаться ему на шею. Майа делал вид, что необычайно раздражен, и все были довольны.

- И что тебе дома не сидится, - привычно проворчал Урьяно, пока Лимэ радостно трясла ногами в воздухе.

«Кто бы говорил», - Эонвэ улыбнулся одними глазами.

«Я, по крайней мере, не соплюха шести десятков лет отроду, и умею за себя постоять».

«Наступление не сегодня. Она успеет уехать».

«И лучше бы ей больше не приезжать».

«Полагаю, Кирдан сумеет это понять, и найти девочке более мирное и безопасное занятие».

«Иначе я его дурную голову в основание его собственной палубы вобью», - зловеще посулил Урьяно и заговорил вслух:

- Что ж, raðelé (1). Давай выцепим Тансила из его домика, леди Маэдель из кузни…

- …И пойдем куда-нибудь в темный лес зажигать огонь и ловить зайца! – радостно закончила Лимэ. – Урьяно, а я гребенку с собой взяла! Я тебе так шерсть расчешу, что краше прежнего засверкает. А хочешь, прямо сейчас тебе косу заплету?

- Не хочу, - категорично отрезал Урьяно. – Лиса чеши, а меня не трожь.

- Но лис – это ведь тоже ты! – возразила Лимэ, первой сбегая с крыльца.

- И огонь в костре – я. Но ты ведь не чешешь огонь.

- А король Арафинвэ к нам присоединится? Может, я ему тогда косу заплету?

- Нет, король нынче занят. И принц Ингвион тоже.

- Ну вот, - расстроилась Лимэ. – А больше никого не заплетешь. У Тансила волосы короткие, а леди Маэдель прямо как ты, не дается.

- Ничего, найдешь себе мужа с лохмами погуще, и будешь плести вволю.

Лимэ серьезно мотнула головой и призналась по секрету:

- Я решила, что никогда не выйду замуж! Все мальчишки такие несносные!

- О, несомненно, - фыркнул Урьяно, беря ее за руку, ведя вверх по улице и загадочно ухмыляясь.

«Завтра на рассвете новый совет», - напомнил Эонвэ ему в спину.

«Мне не отшибло память. Прошу, позаботься, чтобы этот проклятый обоз уехал как можно раньше, и стрекозу прихватил. Нечего ей тут делать».

Эонвэ проследил за улетающей синицей.

«Думаешь, будет так же, как в ту войну?»

Урьяно улыбался Лимэ, кривовато и безмятежно, а сородичу ответил без тени усмешки:

«Думаю, еще хуже».

***

Пустошь Анфауглит была огромным черным рубцом на теле земли. Искореженная потоками застывшей лавы, присыпанная пеплом, без единого листика – только прилетевшие с вулкана обломки скал высились холодными валунами. Лучи не пробивались сквозь тучи витающего в небе пепла, а там, где должно было восходить солнце, у линии горизонта вырастала меж гор остроконечная пика черной крепости.

Порой отдельные дальние участки пустоши приходили в движение, и тогда становилось понятно, что в этих местах пепел облеплен плотным орочьим ковром, который ползет навстречу, огибая камни. Там и тут сверкали всполохи искаженного огня.

- Как же мне здесь плохо! – сдавленно произнес один из водных майар, стоявший рядом с Урьяно.

- Можно подумать, кому-то другому хорошо в этой Бездной драной дыре, чтоб ей через поперек!

- Очень сухо, - пояснил майа. – Воды, жизни нет. Огненным легче…

- Ничего подобного, - вмешался Курумо повелительно. – Твоей стихии здесь просто нет, а нашей с избытком, только противоположной, искаженной. Как думаешь, что лучше?

Урьяно высказался, что одинаково скверно, и от этого высказывания у водного майа слегка покраснели уши.

Восточная часть валинорского войска с боями двигалась вперед по Анфауглит. Через три дня они должны были соединиться с основными силами и единым кулаком ударить по Ангамандо. Орков было много. Испуганные, озверевшие, они предпочитали наваливаться числом, бить, рвать, давить. Порой даже светлым майар приходилось размахивать огненными бичами – этой пустоши и мертвой земле под ней уже было все равно, прикоснется ли к поверхности пламя. Оно и так спалило здесь все, что только можно.

Сейчас войско пользовалось краткими часами передышки. Многие спали, лежа прямо на пепле и не снимая доспехов, кто-то наскоро ел еще мягкий и утоляющий голод, но насквозь пропахший гарью хлеб, который пекли оставшиеся за чертой Сириона женщины. Этот хлеб в минуты затишья привозили на диковинного вида телегах, у которых вместо колес были длинные деревянные полозья. Только так можно было передвигаться по сыпучему пеплу, не опасаясь увязнуть. Эти же телеги увозили в тыл раненых.

Урьяно сел неподалеку от часовых, скрестив ноги, всматриваясь в неприветливую даль Анфауглит и вспоминая, какими прекрасными были эти места какую-то тысячу лет назад. А еще вспоминался другой пепел, у самого подножия Ангамандо. Урьяно пролежал в этом пепле много недель, прежде чем смог прийти в себя и позвать орла Манвэ. Странно, что вообще цел остался – после огненных бичей и пинка их Владыки…

Курумо говорит, что его надо бояться. А Создатель через Эонвэ советует отпустить страх. Словом, есть, над чем подумать.

Кругом переговаривались воины – квенди, люди, майар – все вперемешку. Краем глаза Урьяно заприметил Тансила, разламывающего пополам кусок высушенного хлеба. Бывший ученик выглядел совсем иначе, чем в их встречу в Эгларесте. Взгляд стал уверенней и тверже, с лица пропало вечно виноватое и обреченное выражение. Почему-то Урьяно не сомневался, что с Тансилом все будет хорошо.

Может быть, Курумо не прав, говоря, что не страшиться Отступника – удел лишь сильных? Да и в чем заключается истинная сила, только ли в сворачивании гор? А может, в чем-то другом, незаметном, почти неощутимом, но несоизмеримо большем…

Пламенный Феанаро, величайший из квенди, одаренный свыше всем, чего только можно было желать – но виновник гибели больше чем половины своего народа.

И Арафинвэ, даже на десятую часть не такой талантливый, тихий, когда-то улыбчивый, в последний момент попятившийся назад – но тот, благодаря кому у нолдор остался король, а войско Валинора обрело треть от нынешнего числа.

Мелькор, мудрый, прекрасный, самый могучий из них, брат Манвэ Сулимо, пошедший против собственных родичей, против Создателя, всегда думавший только о себе и сейчас ожидающий конца за стенами своей твердыни.

И Лаурэфиндэ, дурной мальчишка с шилом в заднице, променявший собственную жизнь на то, чтобы жили другие - и после смерти воплотившийся вновь.

Майрон, когда-то старший брат, по силе, мощи и мастерству почти равный Ауле, желавший власти, почитания себя народами Средиземья, но не получивший ничего, кроме их страха, ненависти и скверного прозвища.

И Мелиан, которая свету Валинора предпочла тихую жизнь с любимым под сенью сумерек, а рождение дочери - почти всей силе высшей майэ. Но кто скажет, что она была несчастна и не почитаема?

Пика черной крепости на горизонте засверкала алыми искрами искаженного огня. Урьяно встрепенулся, настороженно вглядываясь в пепельную даль. Что-то происходило там, и орочий ковер зашевелился особенно яростно, приближаясь…

- Готовность к бою! – Курумо не только заметил надвигающуюся угрозу, но и успел отдать нужный приказ.

Все кругом засуетились, Урьяно вскочил на ноги, надевая шлем и доставая меч из ножен. Вот и конец очередной краткой передышке, теперь снова битва, а домыслить можно и потом. Если в бою задумываться о всяческих аспектах силы и морали, то даже майарского бессмертия не хватит.

Неведомые искры отделились от черной крепости, но не растаяли в небе, а начали расти, становясь все больше и ближе.

«Курумо, что там летит? Я не могу понять…»

«Не знаю, но мне это тоже не нравится».

Орки приблизились на расстояние полета стрелы, зазвенели с обеих сторон тугие тетивы, поднялись кованые щиты. Но Урьяно неотрывно смотрел вверх, туда, где неясные искры принимали очертания каких-то странных зверей с длинными хвостами и шеями, несущихся по небу на распахнутых крыльях.

Квенди видят вдаль немногим хуже майар, а Тансил был не единственным, кто жил в Гондолине.

- Драконы!!! – истошный крик, перекрывающий свист стрел.

Сначала на землю упали наученные горьким опытом бывшие жители Нарготронда и Гондолина, а вслед за ними, с первыми полившимися сверху потоками пламени, рухнули остальные.

В уши ударил вопль сгорающих заживо, взвился клубами пепел, а орки, получившие поддержку с воздуха, перешли в наступление, круша тех, кто еще пытался дать отпор, и втаптывая в пепел лежащих.

Урьяно сам не понял, как оказался сбитым с ног, и лишь чудом сумел вскочить, увлекая за собой кого-то еще, за чью руку успел схватиться. Этим кем-то оказался давешний водный сородич.

«Что это? Такого даже при Утумно не было!»

«Драконы, Бездна их задери, - пояснил Урьяно, хотя и сам толком не мог понять, что же это за твари такие. – Надо избавиться от них».

«Как?»

«Искаженный огонь надо заливать водой. Позови дождь!»

На сородича было жалко смотреть. Зеленоватые глаза поблекли, лицо в копоти и дорожках слез, весь трясется.

«Не могу! Сухо, больно… я умру сейчас…»

Урьяно подозревал, что сам выглядит не лучше, но сдаваться не собирался.

«Не смей! Не отпускай руку! Начинай, я помогу!»

Если бы они запели что-то подобное в Хоре Сотворения – стали бы отцами искажения прежде Мелькора. Сбивчиво, невпопад, наскоро сливая в одну две противоположные по сути, но одинаково светлые мелодии.

Крохотные сизые облачка все же ткались над плотными тучами пепла, но драконы разбивали их взмахами крыльев.

Огненная струя обрушилась сверху внезапно, единым столпом, на полуслове обрывая водную музыку. Урьяно в последний миг почти инстинктивно успел сбросить ненужную сейчас шкурку, обращаясь в пламя, и его обдало искаженным жаром. Сородич с жутким, противоестественным шипением изошел на пар и больше не появился.

Кажется, Урьяно кричал. И не правда, что огонь не умеет кричать от боли, горя и ужаса. Казалось, дракон поливал его пламенем целую вечность, прежде чем искаженный багряный столп ушел в сторону, врезаясь в потревоженный пепел.

Урьяно метнулся, разыскивая своих, почуял группу воинов, шарахнувшихся от него врассыпную. Ах, да, надо бы снова шкурку натянуть…

Языки синего огня обернулись сверкающими доспехами, сбежали вниз, разделяясь на ноги и руки, потом сверкнули на остроконечной верхушке шлема и пропали, оставшись гореть только в глубине глаз. В уши ударили звуки, в нос – запахи, от которых к горлу сразу подкатила тошнота. Спина почуяла опасность, и Урьяно в последний миг успел увернуться от орочьего кистеня. Это пламя все боятся атаковать, а воина в сверкающих доспехах – за милую душу.

В сознании раздался зов.

«Урьяно! Где ты? Ты жив?»

«Жив», - ответил Урьяно, пытаясь найти брата глазами. Раз Курумо тоже уцелел, то должен быть неподалеку.

«Отступаем! Передай всем, кто рядом с тобой».

«Куда отступать?»

«За Анфауглит. Там вода, майар Ульмо смогут что-нибудь сделать. Прикрывать наш отход остается сотня квенди».

«С ума сошел? Они же погибнут!»

«Они выкупят своими жизнями остальные».

«А сам ты с ними не останешься?» - съязвил Урьяно. Он ненавидел в Курумо эти замашки.

«Я здесь полководец, а не нянька, если ты еще не сообразил! Чтобы спасти многих, надо пожертвовать малым. Живо сюда, я тебя вижу, поверни голову налево».

Урьяно посмотрел в указанную сторону и действительно увидел шагах в пятидесяти брата, окруженного воинами. Также можно было уже различить, кто отступает, и в какую сторону, а кто остается, увязая ногами в пепле и из последних сил отбиваясь от орков. На землю уже никто не падал – драконье пламя сжигало всех.

«Курумо, я остаюсь».

«С ума сошел! Кому нужно это твое геройство! Мало майар и так сгорело?»

«Мало. Куда меньше, чем людей и квенди».

«Они знали, на что шли!»

«Драконов даже мы не предвидели».

«И что с того? Их удел все равно смерть, пусть умирают хотя бы во имя благого дела!»

«Я не уйду, оставив за спиной смертников».

- Сам ты смертник! – в ярости заорал Курумо через разделявшее их расстояние.

- А у тебя самомнение больше этого мира! – рявкнул в ответ Урьяно.

- Да поступай ты, как хочешь! – в голосе Курумо послышались то ли слезы, то ли вовсе что-то истерическое. – Да хоть трижды тут сдохни вместе со своими квенди драгоценными! Потом в Чертогах им сопли подтирай!

- Беги-беги, тварь трусливая! – не остался в долгу Урьяно и перешел на синдарин, который, в отличие от валарина, тут знали все. – Те, кто остается прикрывать – ко мне! Сомкнуть ряды, щиты вперед!

Кучка воинов сгрудилась вокруг него. Драконы улетели дальше, поливать огнем отступающих, поэтому на оставшихся была задача не пустить в погоню хотя бы орков.

Рядом с Урьяно оказался один из командующих квенди – кажется, бывший лорд Гондолина.

- Что вам сказал Курумо? Он дал какие-либо указания?

- Пожелал всего наилучшего.

Командующий чуть улыбнулся, а Тансил, тоже стоящий неподалеку и знавший валарин получше (особенно ругательную его часть), горько покачал головой.

- Держать оборону! – продолжил распоряжаться Урьяно. – Наша задача не прорваться вперед, а обороняться какое-то время, выжить и отступить.

Он поднял сверкнувший во тьме меч, и бой закипел особенно яростно. Течение времени превратилось в череду смертей, подкрашенных кровью.

Вот скрылись из виду последние отступающие, и позади их отряда осталась лишь мертвая пустошь.

Вот квенди уже стало вдвое меньше, а орки точно сыплются из бездонной бочки, одинаково разъяренные и жаждущие убивать.

Вот показался в небе еще один дракон, небольшой, но с искаженным пламенем в брюхе. Он летел неспешно, точно зная, что на равнине добыча никуда от него не денется.

Урьяно закричал, сам не понимая, вслух или мысленно, и на каком языке, взывая к Владыкам и моля о помощи. Не для себя, сам он и так может спастись, обернувшись пламенем, а для обреченных квенди, сейчас стоящих рядом.

В последний миг пепельные тучи распороли другие крылья, пестрые, оперенные.

Исполинский орел сшиб своим телом дракона, уже готового разразиться смертоносным столпом огня. Сцепившись, крылатые покатились по небу, подсвеченные маревом зарниц.

Урьяно перевел взгляд с небес на землю – и выругался на всех известных ему языках вперемешку.

Из массы орков выступила знакомая фигура в языках искаженного пламени.

«Вот мы и снова встретились, печная саламандра».

Орел и дракон бились прямо над головами, вниз летели полыхающие искры. Орочья лавина поредела и приостановилась – двое майар оказались впереди своих войск.

Урьяно бросил еще один короткий взгляд наверх, потом оглянулся по сторонам и отрывисто скомандовал назад:

- Отходите, мы их задержали.

Командующий из Гондолина кивнул – лицо в копоти, в нем ни кровинки. Он все понял, и не стал задавать дурацких вопросов.

- А как же ты? – воскликнул Тансил, который понимать не желал.

- Кыш отсюда! – велел Урьяно и вскинул руки, резко разводя в стороны.

За спиной майа взвилась высоченная туча пепла, плотным пологом закрывая остатки отступающего отряда. И в этот же миг на Урьяно обрушился удар огненного бича, от которого он не успел вовремя увернуться.

Горящая лента обвилась поперек живота, сплавляя звенья кольчуги, прожигая металл и ткань до кожи, до мяса. Урьяно схватился за бич, дернул, обрывая, и вскинул собственное оружие, сверкающее лезвие которого удлинилось и выгнулось дугой наподобие все того же бича.

«Один на один, да, Урьяно? Не хочешь, чтобы твои подопечные видели, как я умею доводить тебя до слез?»

«Издыхающая мразь искаженного огня – не самое желанное зрелище этого мира».

«Язык все такой же острый. Давно мечтал его укоротить!»

Урьяно уклонился от удара, направленного в лицо, и ударил сам.

«Мечтай. В Бездне все равно больше нечем заняться».

«Судишь по своему опыту, да? Славно гореть на ручках у нолдорского короля?»

Нити огня скрестились в воздухе, орки притихли, опасаясь шагнуть в пепельную завесу и не решаясь вмешиваться в поединок стихий.

«Это мне говорит тот, кто долизывает объедки за Майроном? Как вас только не тошнит друг от друга? А может, тошнит, и вы купаетесь в собственной рвоте, как…»

«Судишь по Валинору, ничтожество?»

«Только по той мрази, которую вижу перед собой».

На валарауко тоже были ожоги, глаза превратились в два злых бездумных уголька.

«Боишься, ненавидишь?»

«Тебя, что ли?» - с отвращением переспросил Урьяно.

«Моего Владыку. Я помню твой страх и боль! Сейчас тебе тоже страшно!»

«Сейчас?..»

Время замерло.

Голос Мелькора, его глаза, жесткие холодные пальцы на подбородке.

«Ты в моей власти, Урьяно. Я мог бы унизить тебя, растоптать, как маленькую огненную саламандру».

А правду ли сказал тогда Отец Лжи?..

Мягкое безмолвие Чертогов, объятия Ауле, всепонимающий взгляд Намо, теплые сны.

«Ты жалеешь об отказе?»

«Ни мгновения».

А может, если по-настоящему не хочешь того, что противно твоей натуре, никакая власть, никакие силы не заставят согласиться?

И не важно, умеешь ли ты сворачивать горы и наполнять моря. Любое существо, наделенное даром мыслить, способно единожды в жизни сделать свой самый главный выбор.

Пасть или взлететь.

Уйти или остаться.

Убить или проявить милосердие.

…И отпустить страх.

«Я не боюсь».

Сверкающее лезвие меча пронзило грудь валарауко, и черные доспехи взорвались изнутри, исходя на пепел.

Урьяно выпрямился, тяжело дыша. Ожоги горели болью, колени чуть подрагивали, а в мыслях было пусто, чисто и светло.

Где-то за рассеивающейся уже завесой наземь шлепнулась сраженная орлом драконья туша. Небо огласил победный клекот.

Урьяно посмотрел вокруг и от души выругался сквозь зубы.

Победа над темным сородичем, удачное отступление главных сил и собственное равновесие помыслов – это, конечно, прекрасно. Но вовсе не отменяет полчища озверевших орков, которые жаждут разорвать в клочки единственного светлого воина в их поле зрения. И плевали они на его майарскую сущность.

Кольцо сжимается все плотнее, еще миг – и первый из них решится на атаку.

Когда-то говоря маленькой Лимэ, что не сумеет отмахаться от тысячи орков, Урьяно не лукавил. Числом кого угодно можно задавить, даже валу, наверное. Не говоря о простом ремесленном огоньке, вымотавшемся еще во время боя и поединка с сородичем.

Пепельная пустошь Анфауглит тянула силы, не позволяя взлететь и удрать подальше. Урьяно поднял клинок, понимая, что нет даже пары секунд, чтобы залатать разорванную кольчугу или немного залечить ожоги.

По крайней мере, квенди успели отойти.

Он еще отбивался какое-то время – час или полтора – пока сзади на голову не обрушился первый удар, сминающий шлем…

***

В лагере у края Анфауглит, наскоро развернутом под ночным небом, было тихо. Воины спали, изнуренные боем, лишь поблескивали в темноте глаза недремлющих часовых. Синяя весенняя ночь обволакивала покоем и холодком, еще пощипывающим за нос, оставляющим поутру заиндевевшие лужи и посеребренные спицы тележных колес.

И лишь в одном из маленьких походных шатров теплился свет, а если приподнять полог, слышался возмущенный и сердитый женский голос.

- Как ты мог оставить его там одного! – леди Маэдель нервно ходила взад-вперед: по четыре шага от стенки до стенки. Притихшая Лимэ, которую опять угораздило приехать в неурочный час, следила за старшей взглядом.

- Он велел нам уходить, - оправдывался Тансил перед грозной ученицей.

- И что с того, Моргот раздери?! Урьяно наш друг! Ты бросил друга!

- По-твоему, мне следовало влезть меж двух огней? Тивэ(2), ты не видела, что там творилось…

- Я знаю одно, - леди Маэдель непреклонно скрестила руки на груди. – Урьяно бы тебя не бросил!

- Он никого не бросил, - горько проворчал Тансил. – Он остался с нами, единственный из майар, хотя Курумо и ему велел отступать. Никто из нас не вернулся, если бы не Урьяно.

- Тогда тем более нельзя сидеть, сложа руки! – заявила деятельная леди. – Сейчас же идем к Курумо и выясняем, жив ли Урьяно, и что с ним!

- А разве он знает? – удивленно подала голос Лимэ.

- Айнур друг друга чуют! – сказала Маэдель так категорично, что даже будь упомянутый Курумо этой способности лишен, ему исключительно из чувства самосохранения пришлось бы научиться.

- А такой цветочек в детстве была, - почти беззвучно посетовал Тансил.

***

Все минувшие сутки у Курумо было скверное настроение. Он уже давно остыл и пожалел о ссоре с братом, но дозваться его не мог, а Ауле сказал, что в Валиноре Урьяно не появлялся – ни в виде бесплотного духа, ни в каком-либо другом. Эонвэ вовсе не знал о произошедшем, до поры до времени Курумо ему не рассказывал, опасаясь неведомо чего.

Вдобавок, откуда-то из глубин сознания прорезался донельзя гаденький голосок.

Ты знал. Ты знал, что он останется, и специально подстроил все так, чтобы он сделал это добровольно, еще и наперекор тебе. Никто ни в чем не посмеет тебя упрекнуть. Но мы ведь оба знаем, как тебе сейчас хорошо остаться одному…

«Неправда, - из последних сил злился Курумо. – Он сам вызвался, у меня и в мыслях не было…»

Но гаденький голосок непреклонно гнул свое.

Ты не умеешь убедительно врать сам себе. Урьяно никогда не ставил квенди ниже своих сородичей. Ты всегда считал это глупой блажью и злился. А еще ты чувствуешь облегчение, потому что за тобой больше не таскается соглядатай Эонвэ – будь Урьяно трижды твоим братом, но именно Эонвэ приставил его к тебе. И ты ненавидишь себя за это облегчение.

От навязчивого голоса не спасали ни горячая ванна, ни вино, ни сытный ужин. Даже успокаивающий обычно шепот огня был бессилен.

Разумеется, в такой момент Курумо меньше всего был настроен принимать посетителей. И когда на ночь глядя к нему в шатер ввалилась знакомая надоедливая троица, вечно таскавшаяся за Урьяно - изгнанник-нолдо и две девчонки, Курумо поднялся с лежанки, напустил на себя самый строгий и величественный вид, какой только мог, и произнес:

- Как вы смеете заходить сюда незваными? Я не принимаю посетителей. Каким бы ни было ваше дело, оно подождет до завтра.

Нолдо смутился, малявка попятилась, и только вторая девица, постарше, ничуть не устыдилась, да еще и брови сдвинула.

- Вас это дело тоже касается! Скажите, где Урьяно, и жив ли он?

Курумо, который весь прошедший день тоже маялся этим вопросом, лишь незаметно скрипнул зубами. Девица наступила на больную мозоль.

- Возможно, меня и касается это дело, но к вам оно точно не имеет отношения. Покиньте шатер!

Девица тряхнула головой, сбрасывая с плеча толстенную косу цвета льна.

- А Моргота с два! Какого барлога мы не имеем права знать, что с нашим другом и наставником? Может, ему помощь нужна, а вы тут ерепенитесь!

- Придержи язык! – рявкнул Курумо, и огонь в факеле взвился до самого потолка.

- Может, мне еще варгу под брюхо заглянуть и там почесать? – несносная девчонка уперла руки в бока. – Что вы мне сделаете? Выволочите на пустошь и бросите, как бросили Урьяно? Моргот и тысяча барлогов в зад тому, кто сидит в тепле и жрет на серебре, когда в беде его близкие!

- Ты говоришь так, будто собралась идти на ту самую пустошь, - ядовито отметил Курумо.

- И пойду! Что я, пустошей не видела? Урьяно точно там?

- Я не знаю, - бросил майа с нескрываемым раздражением. - Он мог вовсе уйти за Грань. Но даже если жив - вряд ли ты сейчас проберешься на Анфауглит живой.

- А вот это уже мое дело!

Курумо очень захотелось сотворить с нахалкой что-нибудь скверное. Но гаденький голосок пронзительно захихикал, и майа ограничился словами:

- В таком случае, повторяю в третий и последний раз: вон отсюда!

Посетители поспешили ретироваться. Вредная девица успела буркнуть напоследок что-то не совсем возвышенное, прежде чем нолдо поскорее утянул ее вслед за собой.

Некоторое время Курумо бездумно рассматривал недвижный полог шатра, а потом в сердцах бросил:

- Тоже мне, Урьяно в юбке!

Настроение испортилось еще больше. Сразу представилось, как сейчас холодно на пустоши, особенно по сравнению с теплом здесь, в шатре. А в горле комом встал съеденный накануне ужин.

Но без Урьяно ведь все равно легче, правда? Некому теперь завидовать…

«Я не завидую! Я сильный, пламенноречивый и прекрасный! Это мне все завидуют!»

Опять ты врешь и не веришь собственной лжи. От себя все равно не убежать.

Курумо стиснул виски ладонями и подавил желание по-волчьи взвыть в голос.

***

- Это безумие, - из последних сил спорил Тансил. – По пустоши сейчас рыщут орки, а по небу – драконы. Один я, может быть, и пробрался бы, но с кем-то…

- Не с кем-то, а со мной, Моргот задери! – леди Маэдель положила в свой мешок большую флягу целебного отвара, бинты, хлеб, огниво и моток веревки.

- Вот именно он нас и задерет, если попадемся!

- Не попадемся, - девушка уже сменила платье на мужской костюм и теперь цепляла за спину лук и колчан, на пояс меч, в рукав и в голенище сапога – по ножу, а на ремень у плеча – небольшие кузнечные клещи. Мало ли, пригодятся. – Линдэ учил меня бесшумно ходить.

- По зеленому лесу, а не по пепельной пустоши!

- Какая разница?

Тансил возвел глаза к потолку шатра, сам не зная, что повторяет сейчас излюбленный жест Эонвэ.

Лимэ тем временем сунула за пояс недавно подаренный приемным отцом кинжал. Кирдан рассудил, что если уж девочка все равно постоянно пропадает на границе, то пусть ей будет, чем за себя постоять. Лимэ уже неплохо метала подарок, хотя в бою, к счастью, ни разу не испробовала.

- А ты почему собираешься? – схватился за голову Тансил. – Нет, Лимэ, уж ты точно останешься здесь!

- Чем я хуже леди Маэдель? – обиделась девочка. – Я замечательно умею прятаться и могу помочь с перевязкой, если что! Я тоже люблю Урьяно и хочу его спасти!

- Нет, Лимэ, - вслед за наставником сказала Маэдель, надевая легкую кольчугу собственного плетения. – Ты с нами не пойдешь.

(1) Стрекоза (валарин)

(2) «Тивэ» - производное от «Мэтивэн», квенийской формы имени «Маэдель»

Окончание сиквела

Ночь прошла, будто прошла боль. Спит земля: пусть отдохнет, пусть. У земли, как и у нас с тобой, Там, впереди, долгий, как жизнь, путь. Р. Рождественский

Ночью над Анфауглит висела мертвенная холодная тишина, нарушаемая лишь порыкиванием варгов и отголосками грубой речи орочьих патрулей. Беззвездное небо казалось дырой в ту самую загадочную Бездну, которую так любили поминать некоторые майар. Лишь изредка в вышине слышался угрожающий шелест драконьих крыльев, да посверкивали из-за пепельных туч раскаленные угольки немигающих глаз.

Потревоженный днем пепел лежал ровными дюнами, огибая валуны, скрывая кровь и трупы. Кое-где мертвые были свалены в высокие кучи, и они тоже напоминали валуны – только более остроконечные и бугристые.

Несмотря на отсутствие ветра, было промозгло, из ртов вырывались облачка беловатого пара, в носах неприятно хлюпало, а пальцы мерзли.

- Это совершенно точно здесь, - еле слышно сообщил Тансил, приостанавливаясь. На разведку он не надел доспехов, лишь кольчугу под куртку и плащ, а темные волосы стянул ремешком, чтобы не лезли в глаза.

- Ты говоришь так уже в четвертый раз, - без особой радости напомнила Маэдель.

Тансил внимательно огляделся по сторонам.

- Нет, теперь я не ошибся. Вон валуны большие полукольцом, орочьи тела, а вот след от завесы, именно здесь она заканчивалась, видишь? Последний раз я видел Урьяно на этом месте.

Маэдель тихонько прошлась кругом, стараясь не наступать на мертвых, но то и дело все равно попадая на дюны, слишком плотные для просто пепельных.

- Здесь случилось страшное побоище…

- Я знаю, - напомнил Тансил. – Потому я был против этой затеи. И уж тем более не следовало поддаваться на уговоры ребенка.

- Я уже не ребенок, - насупилась Лимэ, стоящая тут же. Девочка старалась не отходить от старших и все время кусала губы, чтобы не расплакаться.

Маэдель пожала плечами.

- Скрутить ее веревкой ты посчитал жестоким, а в любом ином случае она бы все равно удрала вслед за нами. Лучше пусть так, под присмотром.

Лимэ сейчас меньше всего походила на счастливую победительницу, добившуюся своего. За время пути она успела продрогнуть, устать и навидаться страшного. Но никакие силы мира не заставили бы ее сейчас в этом признаться. Иначе бы вышло, что старшие оказались правы, и сие путешествие не для юных девушек, не терпевших лишений хуже, чем нутро деревянной бочки, пропахшей солониной.

- Где же он? – прошептала Маэдель, беспомощно озираясь.

- Где угодно, - безнадежно выдохнул Тансил. – Он мог рассыпаться в пепел, как все мертвые майар. Или его сумели захватить живьем и утащили в плен…

- Урьяно бы не дался живым!

- Насколько я догадываюсь, однажды с ним такое уже случалось.

Маэдель выпростала из ворота плаща заветную ракушку, сжала в кулаке, как всегда в минуты смятения и волнения.

- Он здесь.

- Ты чувствуешь?

Она со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы, почти всхлипнула.

- Я надеюсь.

Тансил помолчал, раздумывая, и насколько мог твердо подытожил:

- В таком случае, нам нужно его поискать. Лимэ, не стой посреди пустоши, отойди к камням. Если что, спрячешься там, ты умеешь. Я буду разрывать пепел. Возможно, Урьяно и впрямь лежит где-то здесь. Тивэ, будь рядом, посматривай наверх и прикрывай.

***

Темнота ночи понемногу отступала перед густыми сероватыми сумерками раннего утра. Слабый, неяркий свет падал на истоптанный пепел, разворошенные дюны, полузасыпанные тела и двух усталых нолдор, в изнеможении сидящих среди всего этого. Чуть поодаль, у камней, сжалась на корточках, обхватив руками колени, тоненькая фальмарийская девушка.

Маэдель всхлипывала, уже не таясь, и злыми, резкими движениями размазывала слезы по перепачканным щекам. Тансил ласково, как маленькую, гладил ее по спине, а у самого тоже блестели глаза. Они оба теряли Урьяно во второй, и теперь казалось уже в последний раз.

Надежда таяла вместе с ночью и горстями перекопанного пепла. Нужно было уходить. Скоро зоркие глаза драконов начнут различать, что творится на земле, а орки – видеть пустошь на лигу кругом. Урьяно бы не хотел, чтобы друзья, за которых он так сражался, разделили его печальную судьбу.

Лимэ поднялась с корточек и зашла за валуны, в полукольцо. Вряд ли в такой момент старшие осудили бы ее за слезы или посчитали это детским нытьем, но остатки упрямства не позволяли реветь у всех на глазах.

За валунами девочка упала на колени, зарывая ладошки в пепел, зажмуриваясь от нестерпимой рези в носу… и вдруг почувствовала, как пальцы коснулись холодного, ребристого, металлического. Обмерев, Лимэ немного разгребла пепел в этом месте и увидела часть чего-то большого, кольчужного, блеснувшего серебром.

…Подоспевшие на зов Тансил и Маэдель мгновенно опознали знакомый стиль плетения и, не сговариваясь, в четыре руки принялись копать. Лимэ помогала им, глотая невыплаканные слезы.

Урьяно лежал ничком, подогнув колени. Он не пошевелился, когда его перевернули на спину, лишь голова безвольно мотнулась в стороны. Майа был весь в крови, кольчуга порвана, измазана копотью и местами оплавлена, через дыры проглядывала спекшаяся плоть. Шлем измят, особенно в области затылка, а остроконечная верхушка скошена, почти вдавлена внутрь. Непривычно безмолвный, холодный и неподвижный, Урьяно совсем не походил на живого.

Маэдель закусила костяшки пальцев, до белизны сжимая кулак. Лимэ прижалась к ней, зарылась в складки плаща. Тансил из последних сил старался сохранять самообладание и не вспоминать, как еще несколько дней назад на этом застывшем лице была кривая усмешка, а закрытые ныне синие глаза сверкали. Он прикоснулся к холодной руке майа. Пальцы свободно сгибались, и Тансил чуть приободрился.

- Мертвые айнур исчезают. А здесь нет даже обычного окоченения.

Лимэ подняла голову. У нее были залитые слезами и полные надежды глаза.

- Значит, Урьяно не умер?

Тансил попытался выискать пульс, но не преуспел.

- У кого-нибудь есть зеркальце?

Девочка сокрушенно покачала головой, а Маэдель полезла в свой мешок. Заметив изумленный взгляд бывшего наставника, с вызовом осведомилась:

- Леди я или чирей во вражьей заднице?!

Тансил заверил, что, несомненно, леди.

Зеркальце было совсем маленькое, запыленное, без оправы и с отколотым краешком, но, когда его поднесли к губам Урьяно, исправно запотело.

Глаза Маэдель мгновенно просохли. Она осторожно коснулась лица майа, стирая часть пепла, а потом потянула с его головы шлем. Волосы Урьяно слиплись от крови, макушка и весь затылок были разбиты. Маэдель закусила губу и сдавленно велела:

- Лимэ, достань из моего мешка бинты и флягу.

Общими усилиями с Урьяно сняли кольчугу и прочий доспех, переложили на одеяло, взятое якобы на всякий случай, а на самом деле для Лимэ, никогда не ночевавшей на голой земле. Маэдель промыла все раны и ожоги, какие только нашла, а голову, живот и полуобугленные ладони забинтовала. Урьяно не приходил в себя, лишь ресницы дрогнули, когда его поили водой.

К тому времени уже совсем рассвело. Тансил снял плащ, измарал его пеплом и повесил над головами, зацепив за камни наподобие тента. Так было меньше риска, что их заметят с воздуха.

Над землей плыла сухая мутная дымка. Шальной сквозняк разбивался о валуны, поэтому в полукольце было теплее, а благодаря плащу – почти уютно. Конечно, насколько вообще может быть уютно ранней весной посреди кишащей орками выжженной пустоши неподалеку от недавнего побоища.

- Следующей ночью нужно будет выбираться отсюда, - сказал Тансил. – Урьяно потащим на одеяле.

- По пеплу будет легко тащить, - согласилась Маэдель.

- А сейчас, - продолжил Тансил, - нужно хоть немного поспать. Мы всю ночь на ногах и следующая предстоит непростая. Но спать будем по очереди, чтобы орки не застали нас врасплох.

- Спи первым, - предложила Маэдель. – Ты устал больше.

- Хорошо, но разбуди меня не позже полудня.

Девушка кивнула, украдкой подавляя зевок.

В этот момент Урьяно поморщился, пошевелился. И спросил, не открывая глаз:

- Откуда вы здесь взялись?

Голос был тихим, но тон не предвещал ничего хорошего.

- Какое счастье, что ты очнулся! – вырвалось у Тансила.

- Мы пришли тебя спасти, - радостно подхватила Маэдель.

- Не очнешься тут, - саркастично проворчал майа. – Пришли они, gêaŝnaz hasaîzcas! Ašata sâcarahäd zuiðla! Жить надоело? Naêmûzh… Хорошо, хоть ребенка с собой не взяли!

«Ребенок» тут же насупился. Старшие виновато переглянулись, а потом Маэдель осторожно заметила:

- Она сама за нами увязалась…

Урьяно открыл глаза и приподнялся на локтях, держась за голову. Изучил три сочувствующие физиономии и снова откинулся на спину, что-то почти беззвучно бормоча. Тансил разобрал лишь про Мелькора и искаженный огонь. (1)

- Бредит? – испуганно спросила Лимэ.

- Не мудрено, так голова разбита, - решила Маэдель.

- Угу, брежу, - Урьяно поднес к глазам перебинтованную ладонь. – Сейчас еще в жару метаться начну, потому что заработал насморк, лежа на холоде. И пальчик обжег. И коленку ушиб. Вы уж определитесь, кого спасать пришли: майа или хрупкую деву, - он зубами потянул за повязку, разматывая. – Понесло же крольчат за лисицей в волчье логово! А забраться на Тангородрим и поплевать с верхушки Мелькору на плешь вы не додумались?

- А разве у Мелькора есть плешь? – заинтересовалась любознательная Лимэ.

Урьяно желчно фыркнул.

- Для чего-то же он носит корону.

Полюбовался на сожженные почти до костей ладони и деловито принялся их зализывать. Вскоре бурая обугленная плоть посветлела и начала зарастать нежной розоватой кожей.

Впрочем, ладонями он ограничился – разматывать повязки на голове и туловище не стал.

- Как ты себя чувствуешь? – спросила Маэдель, когда майа приподнялся и сел, опираясь спиной на камни.

- Сногсшибательно, - проворчал Урьяно. – Вместо того чтобы тихо отлеживаться до тех пор, пока не смогу убраться отсюда, я вынужден убираться прямо сейчас, имея на своей шее троицу dêzaleðűas. Что вы здесь забыли? Слава нолофинвиона покоя не дает? К вашему сведению, орел сюда в такое время не полетит, это самоубийство.

- По-твоему, мы должны были сидеть сложа руки, зная, что тебе нужна помощь? – вспылила Маэдель. Тансил предпочел отмалчиваться.

- И какую же неоценимую помощь вы намерены оказать? – язвительно поинтересовался Урьяно. – Поохать над моей бесчувственной шкуркой и замотать какими-то тряпками? Потрясающе, я исцелен и тронут до слез. А что дальше? Героически сдохнете у меня на глазах, если нас сейчас обнаружат? Самое умное, что вы можете сейчас сделать – это забросать меня пеплом и с темнотой бежать отсюда со всех ног.

- Ни за что! – Маэдель уперла руки в бока. – Ты наш друг и наставник. Неужели ты и правда думаешь, будто мы сейчас уйдем, оставив тебя Морготу на растерзание?

- Не тешу себя надеждой! Это было бы слишком разумно и просто для вас. Нет, вам надо потащиться в самое небезопасное место, прихватив с собой ребенка…

- Я не ребенок! – обиженно вставила Лимэ.

- Скажи это тому, кто не древнее мира, - отмахнулся Урьяно. – Kazaþâraigas lukha, âdeuzað hasűlawé zulmélli, čalé! Неужели вам действительно взбрело в голову, что дух огня, для которого эта война со злом не первая и даже не вторая, будет спасен сию секунду единственно благодаря вашему бесценному участию?

Маэдель надулась не хуже младшей подружки.

- Если ты нас постоянно спасаешь, почему мы не можем тебя спасти?

Урьяно тяжело вздохнул и болезненно поморщился, в который раз коснувшись головы.

- Можете. Но сейчас явно не тот случай, - он поднял на них чуть затуманенный, но все такой же проницательный взгляд. Теперь в голосе прозвучала почти мольба. – Что же вы натворили, nasseâs(2)?.. Так привязались к старому лису, что бросились в полымя, где вернее сгорите сами. У меня язык не поворачивается благодарить вас за это. В случае настоящей опасности я даже не сумею толком вас защитить. Пусть даже так я сильнее орка, но в ближайшие дни мне не тягаться с любым из темных сородичей. А вы пришли за мной туда, где и первые, и вторые кишмя кишат.

- Но мы сами хотели тебя защитить, - тихонько сказала Лимэ.

Урьяно лишь печально, криво усмехнулся и притянул девочку к себе. Лимэ уткнулась ему в подмышку – доверчиво и привычно.

- Идите сюда все, - позвал он своим обычным твердым голосом. – Поспите, к вечеру я вас разбужу.

- А как же ты? – переспросил Тансил, который помнил, сколько Урьяно спал, когда орел принес его в лагерь Нолофинвэ.

- Спать, falêaz gasâd! – сердито повторил Урьяно. - Если пресветлый майа говорит тебе, что разбудит вечером, это не значит, что он намерен отрубиться от изнеможения вслед за вами и прозевать орочье стадо! Что за нолдорская черта: считать айнур более недалекими, чем они есть? А в итоге мы имеем либо Исход, либо сомнительные планы по спасению. Спать, nasseâs dêzaleðűas (3), и чтоб я больше ни слова возражения не слышал!

***

То ли Урьяно исхитрился почаровать, то ли прошлой ночью они и впрямь слишком устали, но Тансил проснулся лишь с началом сумерек, когда ветер на пустоши стал холоднее и пронзительнее, а очертания пепельных дюн поплыли, изменяясь.

Урьяно сидел неподвижно, но глаза его были открыты, а руки обнимали Маэдель и Лимэ, прижавшихся с двух сторон. Девушки спали так крепко и спокойно, что все это напомнило Тансилу их первую встречу в Эгларесте. Только тогда майа сидел у камина, лицо его не казалось таким предсмертно заострившимся, а серебристые волосы свободно ниспадали до плеч, не скрытые бинтами.

- Вы все тогда сумели вернуться к основным силам? – тихо спросил Урьяно.

Тансил кивнул, и вдруг понял, что ему во всей этой истории казалось самым невероятным.

- Как ты уцелел? Там было столько орков! Когда мы искали тебя, видели по следам, что ты бился с ними. Я помню, как погиб третий из моих королей: его разорвали на маленькие кусочки…

Майа дернул уголком рта – то ли хотел криво усмехнуться и передумал, то ли просто поморщился.

- Мы умеем отводить глаза куда лучше, чем вы, квенди.

- И ты отвел глаза тысяче с лишним орков?

- Зачем? Только паре десятков, которые смотрели прямо на меня. Ну а дальше не так сложно подменить себя первой попавшейся шкуркой, самому улизнув за камни.

- Но тебя успели сильно ранить. Я даже подумал, что тебе проломили череп.

- Разве только самую малость, - Урьяно сказал это так беспечно, словно речь шла о начинке для пирожков. – Это немного неприятно, но по-настоящему не опасно.

Тансил не поверил.

- А то я не видел, что с тобой было, когда мы тебя откопали!

- По-твоему, мне следовало забраться на самый высокий валун и стонать оттуда погромче? Я не люблю, когда моя шкурка самовольно рассыпается пеплом, но если уж ее снова угораздило дойти до такого состояния, пусть отлежится и отдохнет. Я спал, когда вы нашли меня: крепко, как умеют только айнур, оттого и проснулся не сразу, - Урьяно поправил сползшую на лоб повязку. – Не скрою, дорогой сородич здорово меня потрепал, именно поэтому я не могу с легкостью затянуть все свои раны. И вернее мне помогут не целебные зелья и глоток воды, а долгий сон или хороший полыхающий факел.

- А почему ты не пошел за огнем к орочьим кострам, если умеешь отводить глаза?

- Дело не в огне, а в том, кто его зажигает. Искаженные руки не высекут добрую искру.

- Хочешь, я разожгу костер? – предложил Тансил.

- Хочу, - согласился Урьяно. – Едва мы уйдем с этой проклятой пустоши. Иначе огонь мигом почуют драконы или мои сородичи.

Тансил вздохнул. Ему казалось, что Урьяно отчаянно храбрится и пытается выглядеть беспечнее и здоровее, чем есть.

- А сейчас я могу для тебя хоть что-то сделать?

- Разумеется, - в голосе Урьяно послышались величественные нотки. – Поклянись, Тансил Телпэранко (4), что никогда больше вы не потащитесь спасать майа!..

Когда на пустоши окончательно стемнело, Урьяно разбудил девушек, и они все вместе двинулись в обратный путь.

За считанные часы полукруг камней и следы на дюнах замело новым слоем пепла, стирая все воспоминания о том, что здесь недавно ходил кто-то живой. Анфауглит не любила гостей и быстро избавлялась от всякого воспоминания о них.

А спустя еще несколько часов, незадолго до рассвета, вдоль дюн проскользнула фигура в сером дорожном плаще. У камней неизвестный остановился, прислушиваясь к себе и своему чутью. Потом метнулся в полукольцо и принялся торопливо раскапывать сыпучий пепел.

Итогом поисков стали лишь обрывки кольчуги да несколько окровавленных тряпок. Неизвестный поднял голову, откинул капюшон и потянул носом.

Под капюшоном было красивое лицо с огненными глазами, в которых сейчас горело чувство вины пополам с отчаянием. Взгляд беспомощно рыскал кругом, но не мог ни за что зацепиться.

- Где же ты? – несчастным голосом прошептал Курумо. – Неужели тебя снова угораздило попасть к нему в лапы? Я опоздал, промедлил… Как я мог быть таким подлецом! Урьяно, прости меня!

***

Урьяно остановился у большого валуна, сел, скрестив ноги, и объявил:

- Привал.

- Но мы совсем не устали! – нарочито бодро запротестовала Лимэ, украдкой растирая ноющую коленку.

- Я устал, - сварливо пояснил майа.

Было около трех пополуночи. Черная земля Анфауглит мешалась с небом. До края пустоши было еще далеко. Тансил и Маэдель могли бы идти быстрее и без остановок, но спустя несколько часов пути Лимэ начинала с особенным трудом переставлять увязающие в пепле ноги, а ее личико бледнело и принимало сосредоточенный вид. Урьяно вовсе шел медленно, хотя и ровно, но упрекнуть его в этом никому даже в голову не приходило – ведь изначально его собирались тащить на одеяле.

Во время привала Тансил и Маэдель украдкой поглядывали на майа. Урьяно выглядел нездоровым, его била дрожь. Мятый шлем скрывал повязку на голове, сквозь дыры в тунике проглядывали бинты.

- Может, тебе все-таки дать плащ? – в который раз предложил Тансил.

Урьяно привычно мотнул головой и тут же болезненно покривился от движения.

- Не нужно. Тряпки меня не согреют.

Маэдель сунула руку в свой мешок, доставая флягу.

- Водички?

- Лучше сама попей.

Лимэ поразмыслила, потом подобралась к Урьяно и крепко его обняла. Майа удивленно поднял брови.

- Ты чего, raðelé?

- Я тебя грею, - серьезно ответила юная девушка. – Тебе холодно, а плащ не поможет. Я - лучше плаща!

- О, несоизмеримо…

Тансил и Маэдель, не сговариваясь, последовали примеру Лимэ. Урьяно вяло проворчал, что nasseâs dêzaleðűas вздумали его задушить, но не заявил, чтоб оставили в покое, а через какое-то время перестал дрожать.

Они сидели вчетвером посреди тьмы и пепла, тесно прижавшись друг к дружке, грелись и немного дремали. Почему-то рядом с майа, даже раненым и измученным, было удивительно спокойно. Словно около маленького, но яркого и жаркого огонька.

Урьяно пошевелился, вытягивая шею и к чему-то прислушиваясь.

- Идем дальше. Тихо и быстро. Поблизости орки.

К утру в воздухе повеяло сыростью, на горизонте выросли пики невысоких скал, затянутые туманом, а под ногами стали попадаться мелкие кустарники. Путники прибавили шагу, и на рассвете почти достигли края пустоши. Тут уже росли невысокие кривые деревья, покрытые набухшими зелеными почками, сквозь марево облаков то и дело пробивались розоватые солнечные лучи, а вдалеке слышалось журчание какого-то мелкого, но бурного ручейка.

- Незнакомые места, - обеспокоился Тансил. – Не могу понять, куда мы вышли.

- Мы сильно забрали на северо-восток, - ответил Урьяно, который при свете незамутненного пеплом дня немного ожил и перестал напоминать собственную посмертную маску. – Там, где вы пробирались раньше, теперь полно орков, Мелькор стягивает войска для прорыва. Пришлось сделать изрядный крюк.

- Со-олнышко, - блаженно протянула Маэдель. – И как, варги раздери, без него все обходились прежде?

- Я слышал, синдар до сих пор ворчат, что при звездах было лучше, - легко подначил ее Тансил.

- Врут, - безмятежно ответствовала леди. – Какое же счастье снова видеть солнце и деревья…

- Вы могли смотреть на них и прежде, если бы не потащились меня спасать, - проворчал Урьяно.

- Смотреть и знать, что этого не можешь видеть ты?! – фыркнула Маэдель. – Вот еще!

Лимэ молчала. Она тоже радовалась солнышку, но слишком устала, чтобы делать это вслух. У нее давно болели ноги, а лямки мешка изрядно натерли плечи. Но ныть и жаловаться было не в правилах юной девушки. К тому же, за время пути Тансил переложил в свой мешок почти все ее тяжелые вещи.

Ручей оказался дальше, чем можно было предположить по громкости журчания. Пришлось обойти каменистую низину и пересечь густой ельник, прежде чем взорам открылась мелкая и прозрачная водная ленточка, вытекающая из рощи напротив и делающая около края низины извилистую петлю. Здесь пепла не было совсем, только светлые плоские камни, похожие на осколки какой-нибудь здоровенной горы; ельник позади, такие же светлые ломаные скалы и скрывающий к ним подступы лесок. Было сыро и ветрено: здесь недавно прошел дождь.

Первым делом Урьяно наклонился к ручью, снял шлем, стянул с головы перепачканную кровью и пеплом повязку и полил на макушку водой из горсти. Стекающие по его лицу капли окрасились алым. Тансил поставил на камни свой мешок и полез искать огниво. Лимэ села у воды, сняла сапожки, растирая стопы. Маэдель поудобнее перевесила лук и отправилась в ельник на поиски хвороста.

- Надолго здесь останавливаться не будем, - Урьяно оттер с лица кровавые разводы, закатал рваную тунику и принялся разматывать бинты на животе. – Места пограничные. На Анфауглит дичи не добудешь, поэтому не удивлюсь, если в любую свободную минуту орки шастают сюда.

Присохшую к ожогу материю майа отдирал без жалости, почти не морщась, и глядящим на это Тансилу и Лимэ было больно за него. След от огненного бича в несколько витков охватывал торс, словно багряно-черный пояс, вздутый волдырями и сочащийся сукровицей. Урьяно повернулся спиной – и Тансилу показалось, что он видит желтоватые кости позвоночника. Правда, непонятно, как майа ухитряется не просто жить с такой раной, но и успешно передвигаться на своих двоих.

Урьяно глянул через плечо на их онемевшие лица и сдвинул брови.

- Naêmûzh azukðulêz dhasïlia! Отвернитесь, не для квенди зрелище.

- Я не могу не смотреть, во что тебе обошлось наше возвращение, - тихо возразил Тансил.

- А я просто буду, - упрямо подхватила Лимэ, натягивая сапожки.

Майа скривился и одернул тунику, пряча ожог. Снова покосился на нежеланных зрителей и бросил:

- Это не настолько больно, как вам кажется.

Тансил уже собрался возразить, как вдруг из недр ельника донеслись треск, крики и звон оружия, потом на берег ручья кубарем выкатилась встрепанная Маэдель, а ей вдогонку – несколько стрел.

- Орки!

Лимэ подхватилась, закидывая на плечи мешок, Тансил достал меч и уточнил:

- Сколько?

- Моргот! Как будто у меня было время их считать! – Маэдель развернулась, кладя стрелу на тетиву. – Много, кишмя кишат!

Урьяно принюхался.

- Три десятка, не меньше. Бегом отсюда!

- А ты? – заупрямилась Маэдель.

Урьяно пихнул ее к ручью.

- И я тоже. Быстрей!

Когда они вброд пересекли ручей и достигли рощи, из ельника выбежали первые враги. Орки были налегке, пешие, но, по сравнению с измотанными путниками – полные сил и жаждущие поохотиться. А квенди отличаются от местной дичи куда большим количеством мяса.

Майа выставил перед собой ладони, и дюжина стрел сгорела в воздухе. После этого Урьяно спал с лица и чуть пошатнулся, опершись на ближайшее дерево. Но выпрямился и, игнорируя подставленное Тансилом плечо, вместе с остальными поспешил скрыться за деревьями. Вслед неслись новые стрелы, топот и глумливое гиканье.

Петлять между деревьев было не проще, чем пробираться через пустошь. Лимэ споткнулась о торчащий из земли корень, кувыркнулась, беспомощно взмахнув руками, пролетела вперед и с глухим стуком затормозила носом об ствол. Хотела подняться, но вскрикнула, держась за лодыжку. Тансил без лишних слов подхватил девочку на руки и посадил себе на спину, передав Урьяно заплечный мешок. Лимэ обхватила друга за шею. В ее глазах стояли слезы, а из распухающего носа текла кровь.

А позади уже орали, гоготали грубые голоса, по каменистой земле громыхали тяжелые сапоги.

Маэдель на бегу оглянулась и приметила за деревьями первые темные силуэты.

- Они нас загоняют, как дичь!

- Беги быстрее и ничего не бойся, - коротко сказал Урьяно. – Даже если не убежим, вы – не умрете.

- Мы? Моргот раздери, а ты?! Нет, так не годится!

Но майа прошипел в ответ нечто настолько непонятное и отчетливо ругательное, что даже Маэдель умолкла.

Местность шла в гору, и переставлять ноги было все трудней. Прерывалось дыхание, раздирая грудь, а преследователи и не думали отставать, даже наоборот, нагоняли. Лаяли за спиной по-волчьи, перекрикивались на черном наречии. Лимэ заикнулась просить, чтобы ее бросили, но получила в ответ одну бранную фразу на валарине, одну на квенья и относительно приличное предложение на синдарине не маяться дурью.

Роща закончилась внезапно, и задыхающиеся от быстрого бега путники вылетели на крошечный каменистый пятачок, с трех сторон огороженный отвесными нагромождениями скал. Бежать отсюда было некуда.

Маэдель повернулась лицом к надвигающейся погоне и прицелилась из лука. Тансил бережно опустил Лимэ на землю и заслонил собой, доставая меч. Лимэ тут же вытянула из-за пояса свой кинжал и стиснула зубы. Урьяно, собираясь с духом, прижался саднящим затылком к скале. Ничего, во второй раз почти не страшно. Вспыхнуть в полную силу, отпугнуть эту погань так, чтобы больше не вздумали лезть, потом немного боли, знакомый путь до Валинора и встреча с Ауле. Нет, сперва надо будет залететь к Эонвэ и предупредить, чтобы помог этим дурным квенди добраться до безопасного места. Только бы за Грань не утянуло прежде времени…

Он провел ладонью по шероховатому родному камню.

Слишком шероховатому.

Слишком родному.

- Arbul…(5) – прошептал майа. – Мы спасены.

- Что? – не понял Тансил.

Но Урьяно уже заорал что было сил:

- Ai-oi baruk Khazâd ai-rakhâs! Rakhâs ui gathol gundabad! (6)

Горное эхо подхватило его слова и разнесло от подножий скал до самых вершин.

Орки уже выбрались на каменистый пятачок, когда из всех щелей на них хлынули гномы.

Маэдель ахнула и спустила тетиву. Стрела улетела куда-то вбок, никого не задев. Лимэ зажмурилась – девочке показалось, что происходит нечто страшное. И только Тансил расслабленно опустил меч. Он не считал гномов врагами, немного знал их язык и доверял Урьяно.

Крепко сбитые, коренастые, гномы двигались проворно, несмотря на длинные бороды и тяжелые доспехи. Остро наточенные секиры разили без промаха, вдобавок налицо было численное превосходство. Не ожидавшие такого отпора орки обратились в бегство, и вскоре все было кончено.

Разделавшись с врагами, гномы плотным полукольцом обступили прижавшихся к скале беглецов. Смотрели они без лишней враждебности, но секир не опускали.

Маэдель обхватила древко своего лука так крепко, что побелели пальцы, и прижалась плечом к Урьяно. Леди ощутимо трясло – как многие, кто жил в Дориате, она не питала к гномам добрых чувств, а напротив, изрядно опасалась. Лимэ шмыгнула носом, но не потому, что собиралась заплакать, а из-за подтекающей крови.

Один из гномов, обладатель густой каштановой бороды, вышел вперед, с достоинством снял шлем и представился на вполне сносном синдарине:

- Я Тувлин, сын Байна, комендант крепости по эту сторону Скалистого Хребта. Кто вы такие, откуда взялись, и где наш сородич, призыв которого мы слышали?

Тансил обратил внимание, как Урьяно при его росте удается смотреть на гномов: не свысока, а точно на равных.

- Мы от всего сердца благодарим тебя, Тувлин, сын Байна, и твоих славных воинов, - произнес майа с приветливой улыбкой. – Это Тансил Серебряные-руки, леди Маэдель из народа нолдор и Лимэ, приемная дочь Кирдана. Мы пришли сюда с пустоши Анфауглит, а сами из западного войска, что стоит нынче к югу отсюда. Среди нас нет вашего сородича, а звал я, распознав высеченные на камне руны.

Тувлин, сын Байна, недоверчиво тряхнул бородой.

- Этого не может быть! Никто из рода эльфов не мог узнать нашу Речь и Руны столь хорошо, что этих знаний хватило бы на слова призыва, какой слышали мы. Ты крутишь, чужак, и не называешь своего имени.

- Дожил, - проворчал Урьяно. – Гномы зовут меня чужаком. Dah gurukh baraz az ui bara-dûm. Ai Urthan, Mahal felak, ai guzaran Aglâb ku Arbul fekulad zah ba oi, tu Mahal gunud ai khuzu(7). Я позабыл, что ваша память стала короче, и потому не назвал себя сразу.

Гном задумался, изучая рваную тунику майа и его общий плачевный вид.

- Ты не похож на слугу Махала.

Урьяно с сердитым видом оттолкнулся от скалы, которую все это время подпирал, и выпрямился.

- Buzundush gundabad nulbizar nargûn! Gutasharkûn khali, oe-oi duntag bar, dhilun khuzud arenab beraz!.. (8)

После этой фразы у всех без исключения гномов вытянулись лица, а невысокий даже по гномьим меркам воин с короткой и светлой курчавой бородой, стоящий позади коменданта, испуганно прижал ладони к основанию шлема. Затем Урьяно разразился продолжительной тирадой на кхуздуле, из которой Тансил не понял ни слова, лишь пару предлогов, а лица славных воинов вытянулись еще сильней.

- Тансил, - шепотом спросила Лимэ, - а что такое «balkhuzad»? У моего родного папы был знакомый гном, и он частенько повторял это, если чего-то не ладилось, но никогда не переводил.

- Наверное, теперь Урьяно объясняет гномам, что именно не заладилось у него, - так же тихо предположил нолдо.

Видимо, гномы нашли упомянутые объяснения убедительными, потому что когда Урьяно закончил, Тувлин, сын Байна, извинился за свою непочтительность к славному слуге Махала, попросил больше не сердиться и вместе со спутниками посетить их крепость в качестве почетных гостей. Урьяно тут же сменил гнев на милость, сказал, что он сам и его спутники почтут такое приглашение за честь, а потом побледнел, пошатнулся и все-таки повис на плече Тансила. Комендант тут же подхватил майа с другой стороны и крикнул своим пару слов, среди которых Тансил разобрал лишь «вода».

- Да не воды ему надо, а огня, - тут же поспешил объяснить нолдо. – А лучше в кузню.

Тувлин, сын Байна, понятливо кивнул и крикнул другое, после чего майа со всем почетом поднесли горящий факел. Урьяно обхватил смолистое древко и ткнулся в огонь лицом. Гномы слаженно ахнули, Тансил и Тувлин поспешили отпрянуть.

Урьяно снял шлем, позволяя огню охватить голову, а затем стечь по спине вдоль позвоночника и перекинуться на пояс. Кожа засветилась изнутри синими и янтарными прожилками, а синяки и ссадины на глазах таяли, точно сгорая в факельном пламени.

Огонь впитался под кожу, растекся по жилам. Урьяно легко поднялся на ноги, тряхнув копной серебристых волос, уже не обгоревших и не слипшихся от крови, и передал гному горящий факел.

- Благодарю. Сохраните этот огонь и зажгите от него очаги, тогда Махал пребудет с вами. А сейчас все-таки пойдемте в крепость. Мои спутники устали и голодны, девочку нужно показать целителю.

Гномы тут же засуетились, Тансил подхватил Лимэ на руки, а Тувлин, сын Байна, побежал вперед, показывая дорогу. Маэдель сама не поняла, как оказалась не рядом со своими спутниками, а в середине процессии. Среди гномов, даже дружелюбно настроенных, дориатской леди по-прежнему было немного неуютно. Рядом шел тот невысокий воин со светлой курчавой бородой, а в руках у него был невесть как там оказавшийся шлем Урьяно.

- Хороший доспех, - обратился гном к Маэдель. Голос воина был неожиданно высоким, а слова произносились с сильным акцентом. – Но враги его хорошо сломать. В доспехе была голова, когда его ломать?

С трудом сообразив, что у нее спрашивают, Маэдель кивнула.

- Этот шлем был на Урьяно, когда он бился против целого войска орков.

- Урхан очень хороший воин, - с уважением заключил гном. И благоговейно добавил: - Очень, очень крепкий голова. Голова-гранит!

Маэдель тут же представила Урьяно с головой из гранита, и ей стоило больших усилий сохранить серьезное лицо.

***

Ворота гномьей крепости выходили на круглую зеленую долину, скрытую от внешнего мира нагромождениями скал. Попасть туда можно было лишь по тайным тропам и только с помощью проводников. В центре долины разлилось глубокое озеро, прозрачное до самого дна, как чистейший горный хрусталь. Вокруг росли невысокие сосенки, по земле стелились зелеными островками кустарники шикши.

Сама крепость была вырублена в толще камня. Полые внутри пики скал служили сторожевыми башнями, внизу ветвились целые лабиринты, ведущие к складам и продовольственным хранилищам. На жилых средних ярусах было тепло и сухо, никакой сырости и пещерного холода. Каменные полы и потолки пестрели искусными мозаиками, карнизы и дверные косяки были украшены затейливой резьбой. Сводчатые коридоры перетекали в залы, а во всяком помещении непременно горел камин или очаг.

Гостям отвели комнаты по соседству, согрели воду для купания, накрыли стол в ближайшем зале и Тувлин, сын Байна, составил им компанию за обедом. Лодыжку Лимэ осмотрели, натерли мазями и туго забинтовали, а к носу приложили лед. Девочка не досидела до конца обеда, отправилась к себе и вскоре уснула в мягкой постели, согревшись под меховым одеялом.

- Похожа на мою младшую дочку, - поделился Тувлин, сын Байна, с оставшимися гостями. – У меня есть маленький сын и две дочки.

- Они тоже живут здесь? – спросила Маэдель.

- Нет, - вздохнул комендант. – Прежде жили, а сейчас я их отослал. Здесь стало очень опасно, война приблизилась, много орков, драконы летают над скалами. Мы даже видели балрога, но он прошел стороной.

- Где? – насторожился Урьяно.

- К югу отсюда. Но это было давно, много месяцев назад. Злая война, долгая война.

И Маэдель в который раз за сегодня подумала, что гномы не такие уж страшные. По крайней мере, у них тоже бывают сыновья и дочки, а еще они не любят долгую войну.

Вскоре с грустных тем разговор свернул на интересные – то есть, на кузнечное дело и все, что с ним связано. Даже почтенные кумушки не перемывают косточки соседям с тем тщанием, с каким мастера своего дела способны это самое дело обсуждать. Особенно, если они изучали его с разных сторон, а рядом очень удачно сидит древнее мудрое существо, которое покровительствует ремеслу в принципе. Синдарин был отринут за ненадобностью, и под каменными сводами зазвучали всевозможные профессиональные словечки на квенья, валарине и кхуздуле, что привело к полнейшему взаимопониманию.

Ближе к окончанию беседы Урьяно поднялся и сообщил, что намерен последовать примеру юной Лимэ. Все тут же вспомнили, кто здесь самый раненый и уставший, а Тувлин, сын Байна, предложил проводить почтенного слугу Махала в кузню. Но Урьяно отказался, пообещав непременно заглянуть туда после и от всех щедрот открыть мастерам пару секретов, которые их уважаемые пустоголовые предки подрастеряли за давностью лет.

Оказавшись в своей комнате, майа небрежно взмахнул рукой, чтобы пламя в камине разгорелось жарче, присел на кровать, закрыл глаза и сосредоточился.

Вот он, мир. Все кругом – существа, деревья, даже камни – живет и дышит, связанное тончайшими незримыми нитями из гобеленов Вайрэ.

Огонь дает силу жить и чувствовать. Силу потянуться мыслью на юго-запад, туда, где в белом шатре сидит, склонившись над картой, Ветер в облике воина и легким орлиным перышком задумчиво чертит невидимые линии по нарисованным холмам.

«Эонвэ!»

«Я слушаю тебя, Урьяно».

«Со мной все в порядке, и с этими авантюристами тоже. Мы у гномов на северо-востоке Скалистого Хребта».

Волна недоумения в ответ, ее нагоняет беспокойство.

«Погоди! Если сейчас в порядке, это значит, до сего момента не было? Разве ты не с Курумо?»

«Ты ничего не знаешь? Он тебе не сказал? Может, не решился…»

«Чего я не знаю? Что с тобой?»

«Когда напали драконы, я прикрывал отход, немного повздорил с темным сородичем, а потом угодил под орочью дубину. Мои ученики и стрекоза не придумали ничего лучше, как потащиться на пустошь меня спасать. Теперь мы все выбрались с Анфауглит, и какое-то время погостим у гномов».

«Почему ты рассказываешь это только сейчас? Почему сразу не позвал на помощь?»

«Просить орлов было сродни самоубийству, а дозваться до тебя или Курумо мне не хватало сил».

«Урьяно! Ты «немного повздорил» с валарауко или он довел тебя до Грани?»

«Это я его довел. И перевел. Но было непросто».

«Когда я говорил, что не надо бояться, это не значило начать кидаться за погибелью в гущу боя».

«Но там же были квенди! Я не мог их бросить. Войска ушли, остался лишь небольшой отряд прикрытия, и я с ними…»

За много лиг отсюда светлейший Эонвэ привычно возвел очи к небесам.

«Сейчас точно все в порядке?»

«Да. Только наша стрекоза очень устала, подвернула ножку и расквасила нос».

«Ребенка-то зачем было тащить?»

«Меня уверяли, что она увязалась сама».

Образ Эонвэ поплыл, стал таять, и Урьяно уже подумал, что разговор окончен, как вдруг из щелей потянуло сквозняком. Крохотные потоки воздуха собрались посреди комнаты и соткались в единый голубой вихрь, в котором начали проступать знакомые черты. Еще пара ударов сердца – и Эонвэ сделал шаг навстречу. Урьяно встал с кровати и улыбнулся.

- Рад снова тебя видеть.

Эонвэ изучил его пристальным взглядом и недовольно передразнил:

- «Все в порядке»! Урьяно, что за привычка! То ты с обугленными руками цветы из пепла выращиваешь, а потом Ауле не знает, что с тобой делать; то вызываешь на бой трех валараукар, и майар Намо месяцами разыскивают где-то над морем то, что от тебя осталось; то рассказываешь про подвернувшую ножку стрекозу, а сам вот-вот свалишься…

Урьяно смотрел на ворчащего Эонвэ и ему впервые за последние дни было хорошо и спокойно. Еще бы Курумо сюда. И Ауле.

Эонвэ заметил его блаженный взгляд и вздохнул.

- Ложись и показывай.

Урьяно устроился на кровати и закатал тунику. Ожог посветлел, но все еще был отчетливо заметен. Эонвэ сел рядом, осторожно положил ладони на рану.

- Что с головой?

- Просто удар, я сам его почти залечил. Ты не говорил с Курумо? Как там они? И есть ли вести от Арафинвэ?

- Все хорошо, - в голосе сородича послышались легкие колыбельные нотки. – С Курумо я говорил сразу после вашего отступления, он сказал, что вы отошли со сравнительно небольшими потерями. Впрочем, теперь я намерен получше разобраться, какие потери он считает небольшими… Арафинвэ жив-здоров, им помогли орлы. Когда ты вернешься, я расскажу тебе все более подробно. У меня очень много дел в лагере, ваниар нельзя оставлять без присмотра, поэтому, к сожалению, я не смогу посидеть с тобой, пока ты спишь. Обещай, что хорошенько отдохнешь и позовешь меня, если нужна будет помощь.

Урьяно кивнул. Глаза уже слипались, а боль под руками Эонвэ пропала вовсе.

- Ты только Курумо сильно не ругай, его иногда заносит. Но я ведь был рядом, и все обошлось.

- Будет по-твоему. А теперь – спи.

Урьяно еще пару раз моргнул, потом его глаза закрылись, дыхание стало ровным. Эонвэ провел рукой по следу ожога, и тот растаял под пальцами. Затем все-таки коснулся головы, шеи, груди, пошептал над ладонями, и еще посидел рядом какое-то время. Потом укутал сородича в одеяло и тихо вышел из комнаты.

Невесомый порыв ветра проскользнул за другую дверь, где спала юная фальмарийская девушка. Беззвучное пение, пара прикосновений – и распухший нос вернулся в прежний вид, перестала болеть лодыжка. Лимэ что-то неразборчиво бормотнула во сне и перевернулась на другой бок.

Когда Эонвэ вошел в зал, там сидели только Тансил и Маэдель: гном удалился, оставив гостей отдыхать.

Увидев главнокомандующего, оба изумленно встрепенулись.

- Не будите Урьяно несколько дней, - попросил Эонвэ. – Ему нужно отдохнуть.

- А все-таки правильно мы сделали, что его спасли! – выпалила Маэдель.

Майа пристально посмотрел ей в глаза и чуть заметно качнул головой.

- Правильно. Конечно, правильно.

***

Проведенные у гномов дни остались в памяти Тансила чередой торжественных обедов, теплом мохнатых шкур, треском огня в каминах и бесконечными спорами о целях и методах художественного литья, плавно перетекавшими от теории к практике и обратно.

Отоспавшийся Урьяно почти сразу очаровал всех без исключения жителей крепости своим непринужденным обаянием, древними знаниями и теми словами кхуздула, которые не следует произносить при юных девах, но зато правильно употреблять в кузне, если чего-нибудь не ладится. Впрочем, ладилось у Урьяно все, а слова он произносил просто так, из любви к искусству.

Тансил обратил внимание, что если квенди были для майа скорее добрыми друзьями, то гномов он воспринимал исключительно как сборище любимых внучат. То есть, души в них не чаял и баловал без меры. Гномы без оглядки платили ему тем же.

Над скалами все чаще пролетали исполинские орлы, а тени зла отступали вглубь пустоши. Время шло, и нежданный отдых близился к концу.

В последний вечер перед возвращением квенди и майа вышли в долину к озеру полюбоваться звездами. Несколько гномов поначалу присоединились к ним, но не нашли в усыпанном огоньками небе ничего возвышенного, что заставляло бы забыть обо всем, замереть, разинув рот, и часами глядеть только туда, наверх, в недостижимые, по-неземному прекрасные, пленительные и притягательные высоты. Разочарованные, гномы вернулись в крепость, оставив гостей самих предаваться сомнительному развлечению.

- Как красиво, - прошептала Лимэ, глядя вверх. – Почему они манят?

- Потому что в вас тот же свет, что в звездах, - объяснил Урьяно. – Вы с ними родные.

- А в гномах разве нет света?

- Есть. Только другой. Не звездный, а… огненный, наверное. И немного отраженного блеска. Поэтому если под ногами гнома будет лежать крохотный алмаз, он уставится на него, сколько бы звезд ни горело над головой.

- Странные они, - фыркнула Маэдель.

- Не странные, а другие, - печально поправил Урьяно. Наверное, что-то вспомнил.

- А в тебе какой свет? – продолжала любопытствовать Лимэ.

- Никакого, - лукаво ответил Урьяно, полюбовался ее изумленным личиком и пояснил: - Я сам – свет. Свой собственный.

- Значит, ты мог бы стать звездой?

- Наверное.

Они умолкли, думая каждый о своем, и в этот миг сознания Урьяно достиг отчаянный зов, исполненный вины, сожаления и надежды:

«Где ты, откликнись!»

«Я здесь, Курумо, слышу тебя, не надо так орать».

«Эонвэ сказал, что ты жив, но при этом сердился. Что с тобой? Я искал тебя на пустоши все эти дни, я столько пережил!»

«Со мной все хорошо, гощу у гномов, завтра вернусь».

«Ты еще и каких-то гномов ухитрился найти… Это так в твоем духе! Урьяно, прости меня, прости меня за все, я поступил скверно, оставив тебя одного. Понимаешь, я ведь командир, я самый главный в войске, я не мог остаться вместе с тобой. Мне следовало отрядить кого-нибудь…»

«Пустое, - искренне отозвался Урьяно. - Последнее, что мне надо в жизни – это держать на тебя обиду».

«Значит, прощаешь?» - почему-то Курумо больше всего волновало именно это.

«Конечно, прощаю. Было бы, на что обижаться!»

Мысли Курумо потеплели.

«Урьяно, ты… я счастлив иметь такого брата, и мне жутко от одной мысли, что я мог тебя потерять. Обещаю, нет, клянусь, Урьяно, я никогда больше тебя не предам!»

«Я тоже тебя люблю, Курумо», - ответил Урьяно и поглядел на звезды.

Наверное, им славно гореть там, в вышине, глядя на мир сияющими глазами.

Но вот только ни у одной звезды нет таких дорогих и безрассудных друзей, которые посреди холодной пустоши вздумали бы греть ее теплом своих тел.

Урьяно улыбнулся звездам.

Ему было хорошо на земле.

(1) Описывается занимательное путешествие в особо отдаленные и труднопроходимые места для Мелькора, всех его частей тела, валараукар, драконов и того паразита с дубиной. Также говорится, что сам посылающий уже пребывает в упомянутых местах, судя по тому, как ему сейчас нехорошо, и какие безрассудные личности его окружают.

(2) Лисята (валарин)

(3) Глупые лисята (валарин)

(4) Серебряные-руки (квенья)

(5) Руны (кхуздул)

(6) Гномьи топоры на головы орков! Орки у горной крепости! (кхуздул)

(7) Не обижай огонь в своем очаге. Я Урхан, слуга Махала, знаю Речь и Руны получше тебя, ибо сам Махал вложил их в мою память. (кхуздул)

(8) Тьма раздери пополам черные горы! Юная леди, которой здесь не место, заткни уши на пару минут!.. (кхуздул)

Постскриптум

Пускай ветра буянят, Шторма пускай штормят. Меня дороги манят, Пути меня манят. Ю. Михайлов

Круг полон шепота, а в огромные окна дворца на горе Таникветиль безудержно льется незамутненный солнечный свет, весь пронизанный летом и благоуханием цветов. Сегодня на Совете нет квенди, даже ваниар, и многих майар рангом пониже. Обсуждаемое дело их почти не касается.

Этот Совет напоминает прежние - те, которые проводились еще до создания Валинора, в свете сияющих колонн. Владыки сидят не на тронах, а в окружении своих майар, тепло улыбаясь и не тая сияния глаз за отчужденным величием.

Но вот встает король Арды, и шепотки почтительно затихают.

- Валинор сокрыт за тысячей завес, и никто из живущих больше не сможет попасть сюда без нашей воли, даже если сумеет отыскать в море остатки острова. Отступник за границей ночи, Саурон пал. Мы больше не вмешиваемся в дела Средиземья. Однако судьба живущих там не может быть нам безразлична. Поэтому, по совету Создателя, я принимаю решение послать в Средиземье трех наблюдателей из числа присутствующих майар. Пусть они незримо присматривают за народами Средиземья и в трудный час не оставляют их без помощи, напутствия и совета.

Для многих это не новость, слухи о разговоре Манвэ с Отцом ходили давно, а Эонвэ даже успел рассказать о сути. Тем не менее, об этом впервые говорят в Кругу.

Король Арды обводит всех взором и продолжает:

- И теперь я спрашиваю: кто пойдет? Посланники должны быть не слабее Саурона, но перед отбытием расстанутся со своей силой, чтобы быть равными эльфам и людям, снискать доверие. Потускнеют их мудрость и знания, они будут стареть, уставать, нуждаться в пище и отдыхе, испытывать страх, ведомый смертным, и тела их не будут подобны одеждам, которые можно скинуть по желанию. Их ждет долгий и непростой путь.

Ауле оглядывается на своих майар, встречается взглядом с Курумо и кивает.

Курумо поднимается со своего места легко и без сомнений. Он давно для себя решил. Но приостанавливается на полпути:

«Урьяно, почему ты медлишь?»

Кривая грустная усмешка, синий огонь в глазах, сиреневая туника и извечно босые ноги, выглядывающие из простых холщовых штанин.

«Я не пойду».

У Курумо ошеломленный вид.

«Но я был уверен, что ты говорил с Ауле… что мы вместе… Неужели ты трусишь?!»

«Конечно нет, в Бездну твои умозаключения. Я бы скорее пошел, если б трусил. Но я ничего не боюсь, и дело вообще не в этом».

«А в чем?»

«Курумо, ты – факел, освещающий путь. А я плохо горю вдали от кузнечной печи. Странствия, лишения, попытки вдалбливать всей этой ботве крупицы здравого смысла – не по мне. Мне по сердцу подмигивать свечами и незримо гудеть за печной заслонкой».

«И это мне говорит тот, кто однажды наплевал на все, включая долг перед Ауле, и удрал за приключениями вслед за нолдор?»

«И огреб тогда столько приключений, что уже глядеть на них не могу. Ты прав, я говорил с Ауле. И мы решили, что посланник из меня никудышный, - он подмигивает и машет рукой. - Иди, брат, не смотри на меня. Тебе всегда было тесно в Валиноре, так гори же для всего остального мира, ярко и радостно, как умеешь только ты».

Мысленные разговоры – коротки. На этот ушло не больше доли мгновения.

Курумо выходит в центр Круга, и почти одновременно с ним, только с противоположного конца, идет Алатар из свиты Оромэ, такой же решительный, озаренный солнцем и безоблачным летом, весь сотканный из эха нехоженых троп и звериных мыслей. Он тоже все решил заранее.

Они стоят в центре Круга вдвоем, и пауза затягивается.

Курумо выжидательно смотрит на Эонвэ, но тот не двигается с места. Как и Урьяно, решил, что с него уже хватит приключений? Что ж, бывшему главнокомандующему такие мысли простительны. Опять же, представить Эонвэ стареющим и поддающимся страху совершенно не получается. И командовать им будет неловко, а ведь Курумо уже решил, что именно он будет главным среди посланников. Кто еще, как не он?

- Олорин, - с легким недовольством зовет Манвэ.

Ответа нет, шепот в Круге усиливается.

- Где Олорин?

- Вечно этих ветерков где-нибудь носит! – насмешливо сообщает Курумо сородичу, и Алатар безмолвно соглашается.

- Да вон же он сидит! – бесцеремонный голос Урьяно ни с чем не спутаешь. – Олорин, Бездна твою за ногу через Грань!

- Урьяно Аулендил! – в привычной горести восклицает Круг.

Майа в серой запыленной одежде, сидящий в стороне, да к тому же витающий мыслями где-то далеко, вздрагивает и оглядывается.

- А? Что?

- Иди к нам, - Курумо снисходительно улыбается и покровительственно машет.

- Зачем? – по лицу Олорина видно, что большую часть Совета он благополучно пропустил мимо ушей.

- Отправляйся в Средиземье, - терпеливо поясняет Манвэ.

Непонимание сменяется растерянностью, а затем испугом. Олорин встает, чуть склоняя голову.

- Владыка, это большая честь, но еще большая ответственность. Мысли мои не раз возвращались к Средиземью, и ты знаешь это. Но не думаю, что я тот, кто тебе нужен.

- Почему же? – Манвэ говорит доброжелательно, с той особой лаской, с которой все Владыки обращаются к своим майар.

- Ведь я не равен по силе Саурону, даже близко. Я не смогу ему противостоять, да и никогда не сражался с валараукар, - он запинается в нерешительности, но потом все же признается: - К тому же, я Саурона… боюсь.

- Тем больше я вижу причин, чтобы ты отправился в Средиземье, - решает Манвэ, и Олорин, не смея спорить, выходит в центр Круга. – Ты будешь третий.

- Но не третьим, - тихо говорит Варда и при этом почему-то смотрит на Курумо.

Курумо это не нравится. На что может намекать Владычица? Неужели Совет сделает этого рассеянного трусишку главным среди них только потому, что он майа короля Арды? Нет, глупости, быть того не может.

- Владыка Манвэ, - говорит тем временем Алатар. – Могу ли я взять с собой в помощники моего брата Палландо?

Манвэ кивает, и тут встает Владычица Йаванна, сидящая рядом с Ауле.

- Коли посланники начали брать помощников, то пусть в помощь Курумо отправляется Айвендил.

Курумо очень хочется сказать пару словосочетаний из любимого репертуара Урьяно. Но все же, поминать Бездну в Кругу недостойно того, кто будет главным из майар Средиземья.

- Владычица, но я не просил о помощнике, - очень осторожно, упаси Создатель, она опять закатит скандал, как было на заре времен из-за гномов.

- Тем не менее, Айвендил пойдет с тобой, - это уже Ауле, и с ним спорить бесполезно. Может, Ауле тоже опасается скандала? Гордая Йаванна не терпит, когда звон металла и треск огня смеют заглушать шум зеленых листьев. Может быть, она заранее договорилась с мужем. Но почему даже сам Айвендил никого не предупредил? Наверняка ведь знал, не мог с огненными собратьями поделиться…

Курумо старается смотреть на выходящего к ним майа Йаванны хоть немного доброжелательно. Почему ему, Курумо, яркому огню факела, постоянно навязывают каких-то помощников?! Остается лишь надежда, что Айвендил, совершенно не острый на язык, в отличие от Урьяно, не будет ввязываться в споры и наперекор поступать по-своему.

Курумо стоит в Кругу и смотрит вперед, через время, и видит себя в развевающихся белых одеждах, сходящего с палубы тэлерийского корабля. В руках удобно лежит сияющий белый посох, на лбу виднеются первые морщины, а в памяти медленно угасает образ далекого острова, наполненного солнечным светом, Совет Круга и родные голоса. Он будет помнить их, но едва-едва, как минувший сон в тихую ночь.

Лишь один из голосов всегда будет звучать четко, складывая рокочущие слова валарина в совершенно невозможные комбинации. И огоньки свеч будут подмигивать, и доброе ремесленное пламя гудеть в очаге.

Курумо еще не знает, что однажды этот голос и эти огоньки исчезнут навсегда, вытесненные образом полыхающего багрового Ока.

***

Олорин сидит на парапете набережной, устремив взгляд в загадочную морскую даль, и пытается убедить себя, что уже пора. Все посланники отбыли в Средиземье, только он все откладывает. Манвэ не торопит, но уже самому Олорину стыдно тянуть.

Рядом болтает босыми ногами в воздухе друг-огонек. Вид у него сочувствующий и почему-то мечтательный. Сейчас он кажется старшим и более мудрым, ведь уже бывал в Средиземье, говорил с Отступником один на один, горел в искаженном огне и раздавал советы тем, кто в них нуждался.

- Урьяно, а умирать страшно?

- О, еще как! Такая боль, потом искры, потом память начисто вышибает. Кошмар, Бездна его задери.

- Урьяно, а воевать страшно?

- Не то слово! Помню, окружила меня тысяча орков, зубы скалят, дубины наготове. Чуть на кусочки не разорвали!

- Урьяно, а Саурон страшный?

- Еще бы! Только глянет, и все живое горит. На одну ладонь положит, другой прихлопнет…

- Урьяно, ты издеваешься?

- А ты как думаешь?

Олорин вздыхает.

- А если серьезно?

- Серьезно – ничего не страшно, кроме страха.

В звонком голосе ветерка просыпается ирония.

- Ценное наблюдение…

Урьяно пожимает плечами.

- Может быть, Манвэ увидел в тебе силу преодолеть страх?

- Я ее пока не вижу, - Олорин грустно смотрит на море. Его уже давно тянет туда, на зеленые берега, облитые дождями. – Подскажи, как это удалось тебе? Я знаю, что прежде ты тоже боялся.

Урьяно задумывается. Он пришел на это побережье не только поговорить с сородичем. Здесь, недалеко от бурных волн, разбивающихся о гальку, обитает в маленьком домике с кузней ворчливая и очень талантливая леди. Каждый день она открывает окно и ждет, когда в голубой дали появится корабль под синими парусами, несущий к ней через века разлуки ее любимого мужа. Урьяно не сомневается, что этот день настанет.

А дальше, в глубине острова, живет с семьей один замечательный ювелир, прозванный среброруким. У него подрастают четыре маленькие девочки, тоненькие, нежные и красивые, в точности, как их матушка – приемная дочь короля Кирдана.

За морем и горами вгрызаются в земные недра гномы, шумят людские города, цветут леса эльфов и прячутся среди долин уютные деревеньки одного маленького, незаметного, но очень обстоятельного народца, чье время в истории только наступает.

- Наверное, - тихо говорит Урьяно, - однажды я понял, что есть вещи поважнее страха.

- Например?

- Да хотя бы вся эта невозможная ботва, на защиту которой тебя снарядили.

Олорин долго размышляет, потом кивает своим мыслям и единым рывком спрыгивает с парапета.

- Ты куда?

- К Ольвэ. Пусть готовит корабль.

Урьяно улыбается, а потом тоже спрыгивает и говорит:

- Присматривай там за Курумо.

Тэлебринке

Есть муки у огня, Есть радость у железа, Есть голоса у леса – Всё это про меня. Б. Окуджава

Озаренная светом яблоневая роща напоминала сотканную цветными нитями картину – до того безупречной выглядела. Над знойной тишиной витал нежный аромат яблок, а пение птиц и журчание далекого ручейка лишь добавляли незримых нот во всеобщее созвучие мира и покоя.

- А неплохое место, - отметил Ингвэ, с интересом придирчивого путешественника озираясь кругом. – Тепло, светло. И Черного Всадника, готов поспорить, нет.

- Это мы еще посмотрим, - посулил Эльвэ, так подозрительно глядя на ближайший кустик, словно в его недрах прятался целый табун Черных Всадников.

- Конечно, посмотрим! – согласился Финвэ. Но скорее с любопытством, чем с подозрением. – Мы ведь решили обойти весь остров!

Он с улыбкой хлопнул друзей по плечам. Эльвэ вздрогнул и поморщился, не считая, что сейчас есть повод для такой беспечности, как объятия. Ингвэ сдержанно улыбнулся в ответ.

Яблони ломились от спелых плодов. На одном дереве медово-золотистые, на другом темно-красные, на третьем зеленые с розовыми боками – так и просятся в рот.

- Я бы не стал их рвать, - с опаской произнес Эльвэ. – Мы совсем не знаем здешних хозяев, им это может не понравиться.

- Мы знаем Оромэ, - возразил Финвэ. – Он добрый и хороший, наверняка бы не пожалел для нас яблока в своей роще!

- Но это может быть не его роща, - деликатно напомнил Ингвэ. – Почему бы не найти хозяина, чтобы познакомиться и спросить у него разрешение?

- А хозяином окажется кто-то вроде Черного Всадника, - проворчал Эльвэ. – Со стороны Оромэ было безответственно бросить нас здесь одних!

- Он сказал что-то вроде «гуляйте, где хотите, смотрите, как у нас здесь все устроено», - Финвэ прищелкнул пальцами и подошел к ближайшей яблоне.

- «Смотрите», а не «рвите все подряд»! – поморщился Эльвэ, которому тоже хотелось яблок, но опасения были сильнее.

Ингвэ вдохнул сладкий аромат полной грудью и почувствовал, как в животе забурчало.

- Вряд ли у столь прекрасного места будет злой и жестокий господин.

- Отучайся судить по себе! – посоветовал Эльвэ. – Это ты бабочки не обидишь, а если твой дом обнесут, лишь пожмешь плечами и скажешь, мол, наверное, бедным ворам мое имущество нужнее, иначе бы они на такое не пошли. А вот я бы хорошенько их поколотил, даже поклянись они, будто не знали, что вторгаются в мои владения!

- Тогда тебе тоже пора отучаться судить о валар по себе, - фыркнул Финвэ. – Может, у этой рощи вовсе хозяев нет, а мы тут спорим.

Он все-таки сорвал яблоко, но от хруста черенка вздрогнул вместе со всеми.

- У всего есть хозяева! – убежденно заявил Эльвэ и скрестил руки на груди.

- В таком случае, лучше пойти их поискать, - Ингвэ хотелось яблок не меньше остальных, но, по его мнению, рвать без спроса не следовало из вежливости, а не от страха перед карой.

Финвэ смотрел на сорванное яблоко, но начать есть уже не мог, ибо решимость его на этом закончилась, а рассказ Эльвэ о поколоченных ворах звучал слишком красочно.

Молчание затягивалось.

- Ждите меня здесь, - сказал Ингвэ и отважно направился вглубь рощи.

***

Когда пышные яблоневые ветви сомкнулись за спиной, а голоса друзей отдалились, вскорости утихнув совсем, Ингвэ сделал одно важное, но неприятное открытие: храбриться напоказ гораздо проще, чем перед самим собой.

Они с Финвэ и Эльвэ были неразлучны с самого начала путешествия на далекий остров, и это помогало преодолевать львиную долю страхов и опасений. А бояться было чего.

Например, валар. Оромэ говорил, что они вовсе не похожи на Черного Всадника. А между тем сам Ингвэ однажды сумел увидеть издалека грозное воинство, закованное в железную броню. Он помнил, как тряслась когда-то земля под их шагами, как в поднебесье тревожно клекотали орлы. А один его знакомый рассказывал, будто видел и саму битву: ревущие столпы разноцветного огня, под которыми любой, даже самый зеленый луг за мгновение превращался в выжженную пустошь.

Нет, что бы там ни говорил Оромэ, а валар и майар следовало, по крайней мере, опасаться.

Или, вот, этот цветущий остров, озаренный светом невиданных Древ. Еще в дороге Ингвэ с изумлением понял, что у него и его товарищей совершенно разные представления о том, на каких условиях их приглашают сюда жить. Сам Ингвэ полагал, что валар просто хотят познакомиться с квенди поближе, а заодно подарить возможность пожить в прекрасном светлом месте, где можно не бояться отпускать детей одних в дремучий лес. Финвэ бредил какими-то тайными знаниями о природе сущего и всевозможных ремеслах. А Эльвэ с чего-то взял, будто их зовут в Валинор кем-то вроде слуг, но с выгодными привилегиями. И это все при том, что Оромэ говорил с ними троими одновременно!

Допуская собственное несовершенство, Ингвэ полагал, что и он, и Финвэ с Эльвэ правы каждый по-своему. Мол, и место приятное, и поделиться знаниями валар не прочь, но и хозяевами острова будут не квенди. А вот представить жизнь бок о бок с устрашающим существом в железной броне, способным в любой миг обратиться столпом пламени, Ингвэ никак не мог.

Сейчас, когда он один шел через рощу, даже малодушно хотелось бежать без оглядки, упросить Оромэ вернуть их обратно домой и забыть этот остров с его светом и яблоками как страшный сон. Но всякий раз Ингвэ заставлял себя сделать шаг вперед. Ведь сам вызвался найти загадочных хозяев рощи. А с огнем тоже можно попробовать договориться. Особенно, если с почтительного расстояния и хорошенько облившись водой.

Ингвэ так увлекся своими мыслями, что когда с дерева, под которым он проходил, неожиданно упало яблоко, понадобились неслыханные усилия, чтобы удержаться от вскрика и все-таки не припустить отсюда бегом.

- Ох, - тихо сказал Ингвэ сам себе. – Это просто свалился плод. Со всеми яблонями бывает. Зачем я настолько испугался?

«Поднять с земли паданец – это ведь не сорвать чужое, - вдруг подумалось ему. – На такое, наверное, даже ворчун Эльвэ не обиделся бы».

Он наклонился, высматривая в траве яблоко, чтобы подобрать его, и похолодел. Это был не целый плод, а огрызок.

С четкими отпечатками зубов.

Ингвэ медленно разогнулся и поднял голову.

Прямо над ним, локтях в пяти, верхом на одной из широких узловатых веток сидел встрепанный босоногий юноша примерно его лет, не младше. Ничего устрашающего в нем не было, и Ингвэ принял юношу за сородича.

«Странно, - подумал он. – Оромэ ничего не говорил нам о четвертом. Может, он издалека? Ни у кого я прежде не видел такой вышивки на тунике и таких серебристых волос в сочетании с яркими синими глазами!»

- Привет, - сказал юноша. И улыбнулся. Улыбка у него была чуть кривоватая, но в целом добродушная, и Ингвэ с радостью ответил на нее.

- Привет, - кивнул он. – Тебя тоже Оромэ сюда привез?

- Не-а, - юноша откровенно ухмыльнулся. – Я здесь живу.

Говор у него был чудной, мягкий и чуть шелестящий, как листва по осени.

- И давно? – удивился Ингвэ.

- Пожалуй, какое-то время, - задумчиво прикинул юноша. Преспокойно сорвал с ближайшей ветки яблоко и вкусно им захрустел.

«В самом деле, - подумалось Ингвэ, - мало ли, при каких обстоятельствах он мог оказаться здесь. Может, он лишился родных и близких, Оромэ спас его из лап Черного Всадника и поселил тут…»

- Ты живешь совсем один? – спросил Ингвэ, сглатывая слюну и стараясь поменьше вдыхать одуряющий яблочный запах.

- Да нет, нас много здесь таких бродит, - пожал плечами юноша. Проницательно глянул на собеседника и предложил: - Хочешь яблочко?

- А можно? – уточнил Ингвэ, борясь одновременно с голодом и любопытством. Версия об одиноком квендо рассыпалась прахом, вместо нее поспешно выстраивалась какая-то маловероятная история о валинорском поселении квенди, про которых не знает даже Оромэ (иначе бы сразу рассказал!).

- А кто запретит? – хмыкнул квендо. Сорвал второе яблоко, ловко свесился с ветки вниз головой и протянул Ингвэ. – Угощайся!

Тот взял, все не решаясь укусить.

- Видишь ли… нам казалось, у этой рощи может быть хозяин, которому не понравится, что мы едим его собственность.

- Drűzalîassé! – непонятно возмутился юноша. – Какой жадюга должен быть этот воображаемый хозяин, чтобы при подобном количестве яблок скряжничать из-за пары штук! Сам придумал?

- Не совсем, - честно признался Ингвэ и все-таки укусил яблоко за румяный бок.

Какое же оно было вкусное! Одновременно и сладкое, и с легкой освежающей кислинкой, а такое сочное, что на полдня вперед напиться можно!

- Ты еще вон те красные попробуй, - дружески посоветовал юноша, указав на соседнюю яблоню. – И не робей, не покусают!

- Послушай, - Ингвэ решил сперва задать новому знакомому все интересующие вопросы, а уж потом расспрашивать, как тот здесь оказался, - а валар и майар страшные?

- Хм. Ну, вот я страшный?

- Нет, - испугаться среброволосого квендо нельзя было при всем желании.

- А ваш Оромэ?

- Тоже нет.

- Вот и остальные такие же, - довольно резюмировал юноша, бросая вниз новый огрызок.

- А Черный Всадник?

Юноша скривился, точно перебродившего вина хлебнул.

- А он - zukðulêz dhasïlia tûazhâmlu gêaŝnaz! Словом, не обижай местных жителей таким сравнением. Они ж тебя не сравнивают, например, с репьем на заднице.

Провести параллель между Черным Всадником и репьем на… хм… - это было необычно. И, пожалуй, слишком смело. Хотя, кто их знает, валинорских жителей, может, они здесь все такие.

- Мы до сих пор не познакомились. Я Ингвэ. А как твое имя? Ты из какого народа?

Почему-то юноша сперва удивленно заморгал, а потом улыбнулся, словно сдерживая смех.

- А как бы ты сам назвал меня, Ингвэ? Я слышал, твои соплеменники любят давать всему имена, а собственное мне порядком наскучило, к тому же, оно звучит не на твоем языке.

Эта просьба не показалась Ингвэ странной. Наоборот, почетной: редкий незнакомец доверится тебе настолько, чтобы предложить придумать ему новое имя в придачу ко всем прежним.

И, конечно, нельзя обмануть такое доверие, отнесшись к делу спустя рукава.

- Я бы назвал тебя… дай-ка подумать… Тэлебринке! (1)

- Надо же, - все-таки рассмеялся новонареченный. – А почему?

- Из-за цвета волос. И узоры на тунике вышиты нитками серебряного цвета.

- Тэ-ле-брин-ке, - медленно произнес юноша, словно пробуя новое имя на вкус. – А что, мне нравится. Пожалуй, приживется. А нитки не цвета серебра, просто серебряные.

- Разве серебро бывает таким тонким? – изумился Ингвэ.

- О, еще и не таким!

- Мой друг был бы счастлив это узнать. Он любит мастерить все, что только ни придумает.

- Я тоже люблю, - кивнул Тэлебринке. – Мастерить… и яблоки! Лови второе!

Ингвэ, конечно же, поймал. И осторожно поинтересовался:

- Тэлебринке… а вот валар и майар… Как вы уживаетесь на одном острове?

Почему-то тот расхохотался в голос, даже смаргивая выступившие от смеха слезы.

- Думаешь, со мною нельзя ужиться?

- С тобой-то ладно, - махнул рукой Ингвэ, - а вот они…

- Страшные, - с готовностью подсказал Тэлебринке. – Глазищи сверкают в ночи, да?

- Верно, - согласился Ингвэ. – Еще – доспехи.

- Огромные. Сверкающие.

- Из железа!

- Сталь и мифрил.

- Что-что?

- Не суть. Сплавы такие, для доспехов.

- А некоторым и доспехи не нужны, - Ингвэ сам не заметил, как понизил голос до шепота. – Они словно огромные столпы огня! От неба и до земли!

- Сам видел? – заинтересовался Тэлебринке.

- Мне рассказывали.

- А не врали?

- Не похоже. Так что скажешь?

- Скажу, если ты вздумаешь продолжить деяния Черного Всадника, то и не такое увидишь. А если нет, то никогда не увидишь даже такого. Понятно?

Ингвэ задумался.

- А часто здесь можно встретить валу или майа?

- Ступить от них негде! – серьезно ответил Тэлебринке и подмигнул. - Лови третье яблоко!

***

К товарищам Ингвэ вернулся несколько успокоенный, приободрившийся и с целой кучей разнообразных яблок в подоле туники.

- Ты договорился с хозяином или решил его ограбить? – с подозрением уточнил Эльвэ, пока Финвэ радостно пробовал сразу два яблока одновременно.

- Ни то, ни другое, - торжественно ответил Ингвэ, в которого яблоки уже не лезли. – Удивительно, но я встретил здесь такого же квендо, как мы! Его зовут Тэлебринке, и он сказал, что роща никому не принадлежит. И вообще, здесь можно ходить где угодно, рвать, что угодно, и охотиться на любую дичь. А если что-либо нельзя, валар обязательно предупредят тебя до того, как ты это сделаешь. Валар и майар, сказал Тэлебринке, похожи больше на Оромэ, чем на Черного Всадника, а доспехи надевают лишь во время войны и сами терпеть не могут это занятие.

- А где же сам Тэлебринке? – спросил Финвэ с набитым ртом. – Почему ты не привел его к нам познакомиться?

- Или ты его придумал, чтобы оправдать кражу? – не то, чтобы Эльвэ так в самом деле думал, просто по складу характера он не мог не привередничать.

- Вовсе не придумал! – воскликнул Ингвэ. – И я… я не знаю, почему не позвал его. Не пойму, так само собой получилось, что я оказался идущим обратно с полной туникой яблок. Тэлебринке умеет уболтать.

- А какого он рода? – продолжал допытываться Эльвэ. – Как оказался здесь прежде нас?

Ингвэ открыл рот – и закрыл. Он понял, что так и не расспросил нового знакомого. На все попытки Тэлебринке столь изящно уходил от ответа, что Ингвэ сообразил это лишь теперь.

- Все-таки придумал, - из чистой вредности подначил Эльвэ, громко хрустя яблоком.

- Если не веришь, то идем со мной, и сам убедишься!

- Я тоже хочу поглядеть на Тэлебринке, - присоединился Финвэ.

Втроем они обошли почти всю рощу, но, как Ингвэ ни старался, не сумел разыскать ни самого Тэлебринке, ни дерево, на котором тот сидел. Даже огрызков не нашли!

- Может, он и был хозяин рощи? – предположил Финвэ, когда они в третий раз вышли на одну из полянок.

- Не похоже, - решительно мотнул головой Ингвэ. – Он квендо вроде нас, Эльвэ напоминает, только волосы более серебристые, а глаза ярко-синие. И разве будет хозяин рощи висеть на дереве вниз головой и запросто рассказывать про валар и майар?

Друзья поразмыслили и пришли к заключению, что, пожалуй, нет.

Они подремали прямо под открытым небом, упоенно глядя на яркие звезды, а потом отыскали бурный говорливый ручеек и отправились вверх по течению.

…Домик под замшелой крышей стоял на берегу, точно соткавшийся из чьего-нибудь сна. Дорога к двери поросла бурьяном, из-под черепицы гордо выглядывало сразу несколько разномастных труб. Окошки были открыты, но оказались такими маленькими, что разглядеть нутро дома не получалось.

- Я бы не стал туда заходить, - сморщил нос Эльвэ. – У рощи может и не оказаться хозяина, а вот у дома он точно есть. Ведь кто-то построил здесь эту хибару! И если бы в мой дом без спросу зашли чужаки, им бы не поздоровилось!

- А я бы принял их со всем радушием, - возразил Ингвэ. – И после знакомства с Тэлебринке я склоняюсь к мысли, что местные жители больше похожи на меня, чем на тебя.

- Ах, опять этот твой воображаемый Тэлебринке! Ты специально выдумал его, чтобы оправдывать собственную беспечность!

- Какой же ты ворчун, Эльвэ! – рассмеялся Финвэ. – Готов поспорить, ни одна девушка не отважится за тебя замуж!

- А я и не возьму ее в жены, – надулся Эльвэ. – Еще ни одна девушка из нашего народа не соответствовала всем моим требованиям!

- Может, с валар и майар тебе повезет больше, - не удержался Игнвэ.

- Посмотрим! – в запале спора Эльвэ начисто забывал о страхе и выглядел так, словно явился на остров с высочайшей инспекцией.

Финвэ подошел к двери и опасливо тронул тяжелое литое кольцо, служившее здесь ручкой.

- Не заперто! – объявил он. И первым скрылся в недрах дома.

Ингвэ поспешил вслед за другом. Эльвэ потоптался на месте, потом махнул рукой и с видом «я делаю сие под великим принуждением» тоже вошел в дом.

- Не понимаю, как тут можно жить! – вырвалось у Ингвэ, когда он немного осмотрелся.

В доме было две комнаты и все мало приспособлены для жилья. Ни одной кровати, ни одного привычного сундука для вещей. Зато печки целых две, по одной на комнату. Но диковинные, еду на таких не приготовишь. В первой комнате рядом с печкой у дальней стены располагалось что-то вроде горна, но очень большое и невиданной конструкции. Вдоль стен высились стеллажи с многочисленными полками, где вместо утвари лежали кучки камней, листы металлов, и такое количество разнообразного инструмента, что у гостей разбежались глаза. Чего только стоило семейство молотков: и круглые, и квадратные, и вытянутые наподобие утиного носа, и раздвоенные, и еще невесть какие.

Центр первой комнаты занимал большой стол, крытый тяжеленными металлическими листами. На нем в ряд стояли совсем уж непонятные штуковины. Два соединенных между собой литых валика с длинной ручкой. Металлический куб, весь в круглых углублениях, как головка сыра, и четыре ряда палочек с такими же круглыми головками. Толстая литая доска со сквозными дырками разной величины, вертикально зажатая между двумя тяжелыми «губами», от которых тоже отходила ручка.

В соседней комнате находился стол поменьше, но с невозможным количеством ящиков и странным поддоном под столешницей.

- Да это же мастерская! – первым сообразил Финвэ, и в его голосе звучало столько неподдельного восхищения, что товарищи поняли: он отсюда не уйдет. И даже силой увести не получится.

- Не нравится мне все это, - высказался Эльвэ.

- Здесь явно часто бывают, - заметил Ингвэ. – И нам не мешало бы дождаться хозяина.

Но Финвэ, оказавшись в своей стихии, уже никого не слушал. Первым делом он полез любопытствовать по полкам и обнаружил десяток горшков, доверху наполненных мелкими поблескивающими зернами.

- Да это же все металлы! – ахнул Финвэ, попробовав одно зерно на зуб. – Желтый, розовый, белый, а вот еще белее! И еще желтее! Ничего себе! Я и не знал, что бывает столько металлов! Но почему они не в слитках?.. И как получились такие зерна? А что будет, если стукнуть по такому зерну молотком? И…ох, и каким молотком?..

От удара молотком одни зерна плющились в блин, другие оставались неизменными, а последнее разлетелось в мелкую колючую труху, чудом никого не задев. Но Финвэ это не остановило. Он заинтересовался валиками с ручкой и предположил, что они нужны для раскатывания все тех же металлов во что-нибудь плоское. Финвэ тут же разыскал себе лист металла потолще, подпихнул к валикам и отважно крутанул ручку. Лист еще не вышел с той стороны, а валики уже намертво встали: ни туда, ни сюда.

Ингвэ отважился помочь товарищу. Потом они уговорили Эльвэ. Но ни вдвоем, ни втроем ничего путного достигнуть не удалось. Край листа лишь слегка выглянул между валиков, но был какой-то покореженный и надорванный в трех местах.

- Лучше нам отсюда уйти, - нахмурился Ингвэ. – Поискать Оромэ и все ему рассказать.

Финвэ с сожалением посмотрел на пока неизведанные просторы мастерской, на испорченные валики, и вынужден был признать правоту друга.

Но едва они направились к двери, как были остановлены паническим возгласом Эльвэ:

- Постойте! Помогите мне!

Вернувшись обратно и разглядев, в чем дело, друзья почти одновременно присвистнули. Указательный палец ворчуна Эльвэ основательно застрял в подходящей по размеру дырке толстой литой доски, зажатой между тяжелыми металлическими губами. Сдвинуться с места было невозможно.

- Как же это ты умудрился? – хохотнул Финвэ, оценивая масштаб бедствия.

- На себя посмотри! – огрызнулся пленник, имея в виду застопорившиеся валики.

- Но я ведь не пальцы между ними совал!

Палец на волю тащили сообща, но, как и в случае с листом металла, результатов не добились. Вдобавок, металл хотя бы не вскрикивал и не ругался, требуя действовать осторожней. От усилий палец покраснел, опух и застрял еще больше.

- Ну, все, теперь только отпилить, - резюмировал Финвэ, и его взгляд, как назло, остановился на длинной веренице разнообразных пил.

- Да я тебе голову после этого отпилю! – вскричал Эльвэ и постарался уже сейчас достать насмешника кулаком. Но Финвэ лишь ухмыльнулся и отошел на пару шагов, за пределы досягаемости. В бешенстве Эльвэ схватил первое, что подвернулось под руку – одну из увесистых литых палочек с шариком на конце – и швырнул.

Финвэ пригнулся, палочка пролетела над его головой и ударилась об глиняный горшок на одной из полок. Горшок разлетелся вдребезги, из него посыпался мелкий белый порошок, а пара увесистых черепков упала на полку ниже, снеся с нее целую вереницу каких-то щипцов. Щипцы упали на листы металла, вместе с ними обрушившись на пол и наделав такого грохота, что, казалось, пошатнулся дом.

Эльвэ в ужасе замер и зажмурился.

Финвэ посмотрел на пилы уже всерьез, ибо после такого даже радушный хозяин вроде Ингвэ сделал бы с незваными гостями что-нибудь нехорошее, если бы застал.

А Ингвэ увидел, как без скрипа открывается входная дверь. И подумал, что окна тут слишком узкие и удрать все равно не получится. Да и невежливо оно – через окно.

Дверь открылась, и в проеме возник его знакомый Тэлебринке. Округлил глаза, созерцая творящийся разгром, и непонятно воскликнул:

- Naêmûzh! – перевел взгляд на замерших квенди, словно с чем-то смиряясь, и уже поспокойнее произнес: - Нет, вы продолжайте, продолжайте…

- Тэлебринке, - осторожно начал Ингвэ, – ты не мог бы нам помочь?

- Вы и без меня неплохо справляетесь, - усмехнулся местный житель. - Здесь давно не было столь весело.

- Ты хозяин этого места? – напрямик спросил Финвэ.

- Я здесь часто бываю, - уклончиво ответил Тэлебринке и подошел к столу, где стояла злосчастная доска с дырами. При этом, пусть мельком, он так глянул на застопорившиеся валики, что у Финвэ густо заалели уши. – Вот дурашка, - добродушно обратился он к Эльвэ. – Понятно, понравилась фильерная доска, но пальцами-то в нее зачем? Она не для пальцев, ею тянут серебро и золото в нити, которыми вышита моя туника.

Тэлебринке легко крутанул за ручку, литые «губы» разжались, и доска свободно вынулась из них.

- Вон там, у окна стоит кадушка с холодной водой, - указал Тэлебринке. – Опусти туда руку и жди, пока отек спадет. Теперь вы, - обернулся он к остальным. – Ингвэ, в соседней комнате швабра и совок, будешь подметать. А ты иди сюда, - он хитро прищурился и поманил Финвэ. – Будем спасать вальцы от листового мифрила. Это же надо, - непонятно чему восхитился Тэлебринке, - вот это силища! Такой толстенный лист, не нагретый, не отожженный – и прокатать в вальцах на самой малой толщине! Воистину, впервые вижу. А пунзели зачем понадобилось швырять? Ими не кидаются, по ним молотком бьют. Давай, раз ты такой сильный, крути ручку, а я буду лист обратно тянуть. Р-раз, два!

Присутствие Тэлебринке стало настоящим спасением. Он вроде бы ничего не делал, только раздавал указания, но каким-то чудом и палец из дырки выскользнул, и мифрил из валиков, и пол подмелся, и прежний порядок возвратился сполна. В мастерской сделалось уютно, от прежних опасений не осталось и следа. Осмелев и почуяв собрата по разуму, Финвэ завалил нового знакомого вопросами обо всем, что его здесь окружало. Тэлебринке отвечал охотно, судя по всему, ему это даже нравилось.

- Зерна, - говорил он, - это лигатура. И ее не молотком надо плющить, а в печь совать, чтобы из металлов получались сплавы. Как делается? Да вон, сито лежит. Расплавишь самородок, просеешь, он каплями и застывает.

- А что такое «naêmûzh»? – заинтересовался Ингвэ.

Тэлебринке фыркнул, словно услышал нечто забавное.

- О, в вашем случае это было приветствием! – он к чему-то принюхался, словно дикий зверь. – А вот и за вами пришли.

Не успели квенди снова испугаться, как из всех щелей задули сквозняки, и голубые ветра соткались посреди комнаты в высокую сияющую фигуру. Вот это уж точно был майа или даже вала: светлоликий, прекрасный, в чистых белых одеяниях.

Ингвэ заметил, как Тэлебринке почтительно склоняет голову, и поспешил повторить его жест.

- Меня зовут Эонвэ, - мелодично произнес пришелец. – Я послан проводить вас на прием к Манвэ, Королю Арды.

- Будет большой совет? – спросил Тэлебринке.

- Да, большой, - кивнул Эонвэ. – И было бы лучше посетить его в сапогах.

Тэлебринке переступил по полу босыми ногами.

- Можно подумать, от наличия у меня сапог зависит основа мироздания!

- О, великий Эру, - Эонвэ возвел глаза к потолку. – Иди как хочешь, упрямец, и пусть Ауле потом за тебя краснеет.

Тэлебринке ухмыльнулся.

- Скажи честно, ты ведь расстроишься, если я хоть раз последую твоему совету и явлюсь к Манвэ в сапогах.

Эонвэ ничего не сказал, но даже его молчание было красноречивым. Он жестом пригласил квенди подойти к себе поближе и крепко обнял их обеими руками, точно крыльями укрыл.

Прежде, чем их подхватил и понес ветер, Ингвэ увидел улыбающегося Тэлебринке и неожиданно подумал, что на Эонвэ тот похож куда больше, чем на них…

***

Зал Короля Арды был огромен, прекрасен и наполнен местными жителями: валар и майар. И они действительно вовсе не походили на столпы огня или на грозное воинство в сверкающих доспехах.

Трое квенди ощутили себя в центре всеобщего вежливого внимания. Почти каждый стремился их поприветствовать, сказать что-нибудь ободряющее или спросить, как им понравился Валинор. Эльвэ окончательно осмелел, лишь до сих пор красный палец прятал в складках одежды.

Оромэ друзья увидели с другого конца зала и заспешили к нему. Все-таки Оромэ – самый знакомый из всех. Вала тоже заметил своих подопечных и шагнул навстречу.

Когда они поравнялись, Ингвэ счел уместным поприветствовать Оромэ на валинорском языке.

- Naêmûzh! – торжественно произнес он.

Но вместо ответного приветствия Оромэ почему-то вытаращил глаза и едва не споткнулся.

- Я вижу, вы успели познакомиться с Урьяно, - произнес он наконец.

- С кем? – не понял Ингвэ.

- Урьяно Аулендил, - пояснил Оромэ. – Майа, ремесленный огонек из свиты Ауле. Вон он сидит подле своего валы, видите?

Квенди обернулись и действительно заметили их знакомого Тэлебринке, по-хозяйски расположившегося в компании огненноглазых существ. Сапоги он так и не надел.

Увидев, что на него смотрят, Тэлебринке-Урьяно ободряюще махнул рукой.

- Ему принадлежит маленькая кузня на краю яблоневой рощи, - пояснил Оромэ. – Пожалуйста, не принимайте всерьез все, что наговорил вам Урьяно, и ни в коем случае не повторяйте за ним непонятных слов. Он самый ворчливый из жителей Валинора!

Друзья потрясенно переглянулись. По всему выходило, что они вели беседу с одним из тех жутких столпов пламени.

- Если Тэлебринке считается у местных самым ворчливым, - высказал общую мысль Ингвэ, - то я согласен здесь поселиться!

- Да, мы разнесли его кузню, а он и слова не сказал, - согласился Эльвэ, для которого подобный образ мысли был чужд, но, несомненно, приятен. Страшно подумать, что сделал бы он сам, если бы кто-то явился к нему в дом и застрял где-нибудь пальцем…

- Я бы поселился здесь как минимум до тех пор, пока Тэлебринке не расскажет мне назначение всех его инструментов и не поможет сделать такие же! – поделился Финвэ.

- Интересно, - задумчиво проговорил Ингвэ. – Что же все-таки значило его загадочное «naêmûzh»?..

До зари времен (написано в соавторстве с С. Шарагиной)

Мир был юн…

Мир был юн и до краев наполнен искрящимся восторгом. Лазурно-синие волны тянулись к жемчужному бархату небес, ласково тёрлись о скалы, накатывали на песок, точно желая дотянуться до подножия хрустального столба, на заоблачной верхушке которого возлежал огромный золотой шар. Его сияние окутывало, казалось, половину мира — растекалось повсюду мягким, едва заметным туманом, прикасалось к вершинам исполинских деревьев, забиралось под ветви, смягчая тени, превращая их в едва заметные блики, оседало к земле, впитываясь в травы и давая им силы расти. Ветер подхватывал мерцающий туман и увлекал за собой на север, туда, где дымка приобретала иной, более холодный, но и более нежный оттенок — тонкого светлого серебра. Мир дышал сиянием и звуком — в шорохе листьев и журчании ручьёв, в гуле водопадов и едва ощутимой дрожи камней, в голосах животных и движении воздуха слышалась единая, великая, исполненная любви Песня.

В поток музыки вкралась одинокая фальшивая нота, вскоре затерявшись и растаяв в общей мелодии. На южной оконечности Альмарена прозвучал отдаленный грохот обвала.

Майрон удивлённо вскинул голову, ловя затихающий гул. Потянулся к обиженно вскрикнувшему уступу, по которому расходились серебряные и густо-синие узоры — результат последних часов работы, легко провёл пальцами, успокаивая, утешая. Камни плакали. Неподалёку кто-то сделал земле больно. В чём-то ошибся, просчитался, переоценил себя… И теперь скальная подошва дрожала, грозя отомстить горе-мастеру. Майа с неодобрением поморщился и вернулся к прерванному занятию.

Подобное случалось довольно часто. Мир был юн — слишком юн, чтобы успеть научиться понимать его, как самоё себя, соизмерять силы в песне, дополняя их умениями. Ветра дули в разные стороны одновременно, воды вздымались выше скал, шипящими каплями оседая на еще не остывшей лаве, деревья вырастали такими исполинами, что, теряя ветви за чернотой небес, ломались под собственной тяжестью, падая и подминая другие, не успевшие настолько вытянуться. Рушились горы, равнины сменялись холмами, между светом и тьмой возникали новорожденные тени. Мир и его создатели привыкали друг к другу, учась не только любить, но и относиться бережно.

Майрон свесился с края уступа, добавляя в сине-серебряный узор немного золота. Скала не возражала, земля благосклонно мурлыкала от прикосновений. Майа знал, что может по праву гордиться собой. Его горы были могучи, речные русла не натыкались одно на другое, ущелья и впадины не возникали на пути так, что непременно провалишься. Одинаково прекрасно ему удавалось петь металл в толще скалы и плавить его в ладони. Он создавал пещеры и гроты, сияющие друзы кварца и хрусталя, величественные анфилады сталактитов. Майрон считал свой вкус к прекрасному безупречным и полагал, что мир, в котором воплотятся все кружащиеся в голове идеи, будет поистине восхитительным местом.

Разумеется, от великих замыслов часто приходилось отвлекаться. То кому-нибудь из братьев-огоньков помощь потребуется, то Ауле озадачит поручением, от которого по тем же законам мира отказываться почему-то нельзя. Иногда Майрон принимался спорить с валой, но в итоге почему-то все равно оказывался вовлечен в какую-нибудь бесполезную работу вроде совместного песнопения с помощниками Йаванны, которым понадобилось вскопать грядку под очередную кипарисовую рощу.

А бывало и того хуже: прочие огоньки, лишенные столь безупречного вкуса, отчего-то искренне считали, что Майрон будет счастлив, если в его сольную работу вмешаются, расскажут о своем видении и без спросу попытаются помочь, сиречь испортить.

Словом, помимо совершенствования мира, Майрон поневоле все чаще начинал задумываться о совершенствовании собственных сородичей. Или уходе куда-нибудь в дальние пределы, где никто не будет лезть с советами и фальшиво подпевать над ухом.

Этот высокий скальный уступ на окраинах Альмарена пришелся Майрону по вкусу. Во-первых, далеко, во-вторых, отсюда открывается чудный вид на горные гряды, а в-третьих, в толще пород не спето ни единого драгоценного камня, ни крошки руды. Значит, не надо морщиться, исправляя чужую работу.

«Майрон! Ты где-то далеко? Насилу тебя нашел!»

«Найти» не должен был вообще никто, даже так, заочно, поэтому песня от неожиданности дрогнула, мелодия сбилась с ритма, и роскошный золотой штрих смазался, расцветя ровными кристалликами меди. Майрон досадливо поморщился и кинул мысль в ответ:

«Я далеко и занят!»

Но кое-кто здесь явно не понимал намеков.

«Майрон, нам очень нужна твоя помощь! Здесь и Ариэн, и Мелиан, они тоже тебя просят».

«Урьяно, а вы не можете в кои-то веки справиться без меня?»

«Я тоже сперва решил, что можем. Но теперь мы все рискуем провалиться сквозь землю…»

Майрону вспомнился грохот обвала, и чем ярче проявлялось воспоминание, тем быстрее таяли планы на уединение и спокойную, вдумчивую работу. Он извиняюще коснулся недоделанной скалы, обещая вернуться и закончить, и прямо с уступа сорвался в стремительный огненный полет.

***

Гигантский карстовый разлом казался вратами в Бездну, где-то в глубине журчала вода. Еще недавно здесь была самая обычная долина в кольце пологих холмов, а сейчас далеко-далеко на противоположном краю провала испуганно жались друг к другу какие-то кустики.

Ариэн сияла. Не от радости, а просто так излучала свет. Мелиан выглядела заплаканной. Урьяно — очень виноватым.

«Как ты такое сотворил? — осведомился Майрон не столько из желания поязвить, сколько от искреннего любопытства. — Тебе элементарно не должно было хватить силенок!»

Урьяно понурился. Пушистые серебряные локоны совсем скрыли его лицо и затейливо вышитый ворот мантии.

«Я тоже так подумал… И решил, если выведу на поверхность ту подземную речку, вреда не будет».

«Технически ты ее и правда вывел, — Майрон прислушался к отдаленному журчанию. — Но зачем?»

Урьяно коротко покосился на девушек и промолчал.

«Хватит, Майрон! — ярко вспыхнула золотоволосая Ариэн. — Урьяно не виноват, это я его попросила!»

Урьяно чуть приподнял голову, и в его синих глазах тоже блеснуло пламя.

«Не надо меня выгораживать. Ты ведь не просила сделать земле больно…»

Но Майрон уже потерял интерес к младшему брату.

«А тебе, Сияющая, зачем понадобилась река? Моря недостаточно, чтобы отражать твой свет?»

«Это мне нужна речка, — всхлипнула Мелиан. — Здесь так красиво… было. И мне захотелось устроить чудный уголок для отдыха и песен».

«Но вода далеко, — подхватила Ариэн. — А что делать, если кто-нибудь испытает жажду? Я увидела в глубине, прямо под ногами, водяную жилу, но я умею говорить с лавой, а не раздвигать холодную землю! Тут поблизости случился Урьяно…»

«Всё ясно, — подытожил Майрон. — Ради ничтожной прихоти вы разворотили целую равнину».

«Но ты ведь сможешь все исправить?» — Урьяно глядел на брата как на старшего, сильнейшего. Почти как на Ауле.

Это необычайно льстило. Ещё бы не обстоятельства…

«Придется помочь, — пожал плечами Майрон. — Не оставлять же все в таком виде!»

«И речку выведешь?» — Мелиан привстала на цыпочки.

Майрон постарался не скрипнуть зубами.

«Хорошо. Речку тоже выведу. Но дальше — сами!»

Все согласно закивали, Урьяно улыбнулся. Улыбка у него была чудесная — прямая, открытая всем и каждому в этом мире. Если Урьяно сидел рядом и вот так молча улыбался, Майрон был согласен терпеть его присутствие во время работы.

…Когда земля нехотя начала перестраиваться, заполняя и укрепляя черный провал, а по новенькому руслу уже готовилась зажурчать ключевая вода, волосы и одежды майар всколыхнулись от поднявшегося сквозняка, а вокруг зазвучала легкая переливчатая песня.

Ветер шагнул на землю, обретая облик.

Урьяно снова нахмурился и стиснул губы. Ариэн с вызовом выступила вперёд, отвлекая на себя внимание прибывшего:

«Здравствуй, Эонвэ!»

Майа Манвэ не ответил. Он хмуро огляделся, особенно задержав взгляд на Майроне, который стоял ближе всех к краю разлома.

«Что здесь происходит?»

«Уже ничего, — еле слышно прозвучала Мелиан. — Мне всего лишь нужна была маленькая речка…»

«А в результате едва не получилось огромное озеро, я вижу, — заметил Эонвэ и снова повернулся к Майрону. — Неужели ты не мог предвидеть, к чему здесь приведет твоя неосторожность, и точнее рассчитать силы?»

«Он ни при чем! — возмутилась Ариэн. — Это…»

Эонвэ прервал ее взмахом ладони.

«Я спрашиваю не у тебя. Майрон?»

«Не. Сейчас, — отвечать удавалось лишь очень кратко, и всё равно концентрация (а вместе с ней и пласт земли) грозила рассыпаться в любой момент. — Позже… Поругаешься».

«Я пришел не ругать тебя, — Эонвэ скрестил руки на груди, — а предложить помощь. Если ты не справляешься в одиночку, я мог бы слетать за другими огоньками или за Ауле. Впрочем, теперь я вижу, что тебе ничего не нужно. Советую быть осторожнее впредь, иначе однажды ты обрушишь весь Альмарен и Светильни в придачу».

Он сделал несколько шагов прочь, очертания фигуры начали таять. Урьяно, до сих пор стоявший возле Мелиан безмолвным истуканом, точно ожил. Сорвался с места, позвал:

«Эонвэ! Подожди! Не вини Майрона, это все я!..»

Миг — и синее ремесленное пламя взвилось вслед за ветром, тая в вышине.

«Стой, куда?! — воззвала ему вслед Ариэн. — Ты ведь обещал помочь с садом!..»

Но Урьяно ее уже не слышал.

Земля в последний раз опасно дрогнула и улеглась на место. Майрон обернулся, поднял взгляд и столкнулся с выражением отчаянной надежды на лице Мелиан. «Ты ведь не улетишь прямо сейчас? — говорило оно. — Не бросишь нас?»

Майрон вздохнул. Возвращение к утесу откладывалось на неопределённый срок.

***

Ручеёк бесшумно скользил по узкому песчаному ложу. На противоположном берегу жизнерадостно благоухал какой-то кустарник, огромные цветы клонили ветки к самой воде, спину подпирал ствол абрикосового дерева, а самым ярким из желаний было свалиться лицом в воду — и пусть не достают.

Фактически Майрон сбежал. Сейчас же всё яснее становилось: удирать надо было раньше. Рвануть за Эонвэ вместо Урьяно, например.

Но Мелиан умела смотреть с таким безграничным доверием и восхищением, что уйти казалось немыслимым. Ни когда она попросила разбить речку на несколько маленьких и заставить их кружить и петлять, ни когда потребовалось петь белые дорожки, вдоль которых проросла высокая шелестящая трава, пригорки и овражки, убившие ощущение простора (зато признанные «уютными»), грядки под клумбы, кусты и фруктовые деревья, которыми занялись незаметно появившиеся подружки Мелиан из числа помощниц Йаванны, грубые беседки и скамьи из светлого песчаника… Очнулся Майрон, только когда понял — он уже молчит и не думает, удастся ли придать этому… саду хоть намёк на элегантность, а кружится в хороводе вместе с хохочущими восхищёнными майэр. Исчезнуть, отговорившись усталостью, не удалось — девушки торжественно провели его на одну из «укромных» полянок неподалёку и, чуть отойдя, принялись выяснять, кто достоин остаться развлекать «главного творца», а кому идти и доводить до ума буйную флору. Майрон дождался, пока они увлекутся спором так, что перестанут замечать окружающее, тихо нырнул в кусты и побрёл куда глаза глядят. У сада точно имелось, по крайней мере, одно достоинство — искать кого-то здесь можно целую вечность.

Устроившись под развесистым абрикосовым деревом, Майрон запустил пальцы в песок, зачерпнул горсть и поднял к глазам. Короткая мелодия — и рассыпчатая куча затвердела, обретая чёткие грани, становясь прозрачной пирамидкой с сияющими искрами-брызгами внутри. Это было изящно. Это было красиво. Не то что мясистые розовые лепестки, просвечивавшие через получившееся стекло.

Такое случалось не впервые, но внутри всё равно клубилась обида — на остальных и даже чуть-чуть на Эру. Неужели так сложно дать чувство прекрасного всем? Неужели абсолютно не важно, во что превратится в будущем мир, отданный другим… А чего ради отданный, кстати? Для жизни? Развлечения? Или просто выброшенный, как ненужный черновик?

«Отдыхаешь от трудов?»

Позади сочно хрустнул абрикосовый черенок. Урьяно перепрыгнул через извилистый корень и сел напротив, по-лисьи склоняя голову набок. Майрон не знал другого сородича, который с таким удовольствием запихивал бы себе в рот все что ни попадя. Наверное, на всем острове не нашлось бы плода или земляного корня, которые обошел своим вниманием этот любитель пожевать. Вот и сейчас он с наслаждением откусил сразу половину абрикоса и, вытирая тыльной стороной ладони стекающий с подбородка сок, продолжил:

«Почему ты так мрачен? Я все объяснил Эонвэ, и он больше не считает тебя виновником обвала».

Не дождавшись ответа, Урьяно закинул в рот вторую половинку абрикоса, разгрызая косточку, и с любопытством огляделся вокруг.

«Здесь довольно… мило. Но мне казалось, у тебя иной вкус. Эти мелкие ручейки, клумбочки, якобы уютные овражки, какой-то непонятный песчаник вместо гладкого мрамора… Брат, я совсем тебя не узнаю».

«Мелиан сложно переубедить, — Майрон покачал головой, накрыл пирамидку второй ладонью, чувствуя ровные грани. Это успокаивало. — Она хотела чего-то в таком духе, я пробовал по-своему, но… Мрамор ей холодный, река широкая, земля твёрдая…»

Урьяно еще раз оглядел результат всеобщих стараний и потянулся за вторым абрикосом.

«Тебе сорвать? Они тут сладкие… Не хочешь?»

Майрон представил, как во рту оказывается что-то приторное, мягкое, истекающее соком, и скривился.

«Мне сегодня сладкого хватило».

«Где-то неподалеку я видел дерево с лимонами, — тут же предложил Урьяно. Но видя, что брат не настроен есть вовсе, сменил тему. — Если подумать, не так уж плохо вышло. Мелиан чувствует помыслы, как мы — горную гряду. Возможно, это место подарит кому-нибудь желанное успокоение. Разве не приятно сознавать себя причастным к такому? — он огляделся в третий раз и честно закончил: — Хотя с розами и холмиками тут явный перебор. Не хватает… твёрдости…»

«Гладких поверхностей здесь не хватает. И воздуха. Скал или… — перед глазами всплыл брошенный узор. Ещё не завершённый, но гораздо более изящный, чем всё здесь. — А впрочем, этому месту вряд ли уже что-то поможет… В отличие от других. Хочешь позже посмотреть на поистине прекрасную работу?»

«Конечно, хочу! Еще спрашиваешь!»

«Значит, позову тебя, как только закончу. Не скучай тут с… этими».

Майрон улыбнулся сородичу на прощание и взмыл в небо. Усталость внутри растворялась, на смену ей пришло предвкушение вдохновенной работы. Он нырнул в тонкий туман облаков, тут же спустился ниже, подул теплом на макушки деревьев, закружился вокруг одного из стволов, радостным смерчем вылетел к уступу… и в бешенстве разбился о скалу, чувствуя, как камень трескается и осыпается от жара, как кричит в унисон с воем фэа.

По тёмному граниту расползались уродливые ржаво-красные полосы меди. Часть их теперь расплылась и стекла вниз, но кривоватое изображение языков пламени всё ещё было отчётливым. Золото — единственное, что осталось от начатого узора — тоскливо поблёскивало на самом верху. Кто-то отчаянно нафальшивил — наверняка в полной уверенности, что совершает благое дело. Весь утес, от земли до верхушки, был безнадежно испорчен.

Майрон бессильно осел на землю, смял в ладони отлетевший медный самородок. В глазах почему-то жгло. Нужно было искать новое место. Теперь — такое, чтобы никто точно ни за что не сумел найти.

***

Майрону и прежде случалось пропадать надолго, так что поначалу Урьяно не беспокоился. Но когда абрикосовое дерево в саду Мелиан дало свой второй урожай, а старшего брата по-прежнему не видели ни среди прочих огоньков, ни вообще на острове, в сердце майа начали рождаться неприятные искорки тревоги. Сильнее её пламя разгорелось, когда стало понятно, что связаться с братом не удаётся вообще никому — тот наглухо закрыл своё сознание от любого зова.

Урьяно помнил, с каким восторгом в глазах Майрон упоминал в последнюю их встречу о какой-то прекрасной работе, и что обещал ее показать, когда закончит. Прежде за братом не водилось привычки бросать слова на ветер, и поэтому Урьяно одновременно изнывал от любопытства (что же до такой степени грандиозное можно ваять столько времени?!) и беспокойства (а вдруг дело не в ваянии, и брату нужна помощь, о которой он не в силах попросить?).

Когда второй урожай абрикосов был съеден, и среди листвы начали распускаться нежные цветки третьего, Урьяно решил, что пришло время отправляться на поиски. Впрочем, легко сказать: «решил». Попробуй-ка в одиночку обшарить целый мир!

Поэтому первым делом Урьяно полетел во владения майар Манвэ, туда, где пушистые облака задевают вершины зеленых гор, а до ветров в любом их облике можно дотронуться руками. Там он без труда разыскал Эонвэ и поведал ему о своих тревогах.

Глашатай Манвэ тоже ничего не слышал о старшем из Аулендилов, но с радостью согласился помочь. Позвали и Ариэн — она бы точно не простила, пройди «приключение» мимо неё.

Вместе они облетели остров и окрестности, заглядывая в самые далёкие, спрятанные от глаз уголки. Свет Ариэн проникал сквозь кроны деревьев на темное дно непролазных чащоб, сквозняки Эонвэ заглянули во все щели на выступах скал. Урьяно неустанно пытался дотянуться до брата мыслями. Но ни на земле, ни под землей, ни в небесах, ни в море им не удалось отыскать следов. Майрон словно исчез из Арды.

…Они опустились на отдых в уютной лощине у самого подножия гор. Свет Ариэн тут же озарил окрестности, и Урьяно любовался ею, щуря глаза. Ему казалось, он становится частью ее сияния, звенящей синей искоркой. В ее присутствии всегда легко было решиться на что угодно — в том числе, звать на поверхность земли ту злополучную речку. Особенно, если сама Ариэн об этом просит. Да еще светится в придачу.

Эонвэ прилег отдохнуть прямо на ветер. Со стороны казалось, будто он падал, но падение отчего-то замерло, и теперь майа завис в странной позе, едва касаясь земли носками сапог.

«Мы пролетаем так еще вечность, но никого не найдем, — отметил Эонвэ. — Ваш брат может быть где угодно, в том числе и летать, как мы. Кто поручится, что сейчас он не находится в том месте, которое мы обшарили накануне?»

«Что же делать?» — Ариэн села на землю, поджав колени, и ее длинные волосы золотистым маревом разметались кругом.

«Вы спрашивали про Майрона у Владыки Ауле?»

Урьяно покачал головой.

«Мне показалось глупым отвлекать его такими пустяками. Кто мог знать, что наши поиски затянутся!»

«Сейчас это уже не пустяк, — Эонвэ кивнул ему. — Спроси. Владыка точно сможет до него дозваться».

Урьяно сел рядом с Ариэн и сосредоточился.

Обращаться к Вале мыслями было… тепло. По ту сторону сознания ощущалось огромное, звонкое, любящее. Эта связь всегда несла чувство покоя и защиты, перед ней не существовало — и не могло существовать! — никаких преград, барьеров и тайн. Урьяно раскрывался, доверяясь полностью, без остатка — и ощущал, как доверяются ему.

«Владыка Ауле! Я прошу помочь!»

«Говори, Урьяно. Я слышу тебя».

«Ты можешь позвать Майрона так, чтобы он откликнулся? О нем долгое время совсем нет вестей».

Теплая нить на несколько мгновений пропала — и тут же появилась вновь.

«С Майроном все в порядке. Его не нужно искать. Когда он будет готов — сам найдет тебя».

«Ему не требуется помощь? — уточнил Урьяно. — Я не один, со мною Ариэн и Эонвэ, мы можем прилететь куда угодно».

«Нет нужды, Урьяно-огонек. Теперь вы можете остановить свои поиски и отдохнуть».

Когда Ауле дважды говорит «нет» — настаивать глупо. Урьяно передал друзьям новости и совет Валы, и Эонвэ тут же засобирался прочь.

«Я отложил несколько важных дел, чтобы заняться поисками, — пояснил он, — Все-таки со стороны Майрона было не очень-то красиво вот так исчезать, никого не предупредив. Он совсем не думает о товарищах».

«Зануда! — весело вспыхнула Ариэн, толкнув его плечом. — Лети уже. Объявится наша пропажа — сообщим, сможешь сам на него наворчать».

Эонвэ явно сначала собрался возразить, но потом решил не связываться и взмыл в небо, напоследок растрепав волосы Ариэн порывом прохладного ветра.

Урьяно снова залюбовался ею. Локоны, распушившись, взметнулись во все стороны, засияв подобно Ормалу. Свет тек сквозь них, и золотистые невесомые нити медленно-медленно опускались обратно к плечам…

«Урьяно?.. Эй, слышишь меня?»

Наваждение спало, и Урьяно наткнулся на удивлённый взгляд подруги.

«Ты очень странно смотрел, — заметила та. — Все в порядке?»

Урьяно поймал ладонью дуновение ветра и вместе с ним чудесный локон, пропуская его сквозь пальцы.

«Ты словно золото. Нет, даже лучше… Посмотри, как красиво переливаются!»

Майэ звонко рассмеялась, провела рукой по волосам, словно собиралась заправить их за ухо. Полыхнуло огнем, и в ее ладони осталось несколько ровных прядей.

«Раз так нравится, дарю!»

Урьяно бережно принял подарок и пообещал, что непременно сплетет из него ожерелье.

Было тепло и тихо. В кустах на краю лощины копошился мелкий зверек.

«Тебе доводилось видеть, как Эонвэ оборачивается орлом, а Майрон волком? Я недавно придумал кое-что получше!»

Шаг на цыпочках, вздох, незримая вспышка — и вот уже не Урьяно, а пушистый лис серебристого цвета хитро прищурил синие глаза.

«Тебе нравится? Ведь правда, здорово?»

«Ого! Еще как! А погладить можно?»

Лис задумчиво переступил с лапы на лапу и дернул ухом.

«Не знаю. Меня еще никто не гладил…»

«Пробуем?»

Урьяно важно кивнул, но когда теплые пальцы зарылись в мех на загривке — заурчал от удовольствия. Лапы тут же разъехались в стороны. Хотелось растечься, впитаться в эту мягкую землю и расти вверх — и чтобы ласковые ладони не исчезали ни-ког-да. Он уткнулся лбом в руку Ариэн и разомлел окончательно, когда с тихим смехом его почесали за ухом.

«Ты была права… Меня определенно можно гладить! И даже нужно. Вот я еще на спину сейчас перевернусь… Ариэн, а ты долго можешь так чесать?»

«Ах ты… Сибарит несчастный!»

«Эй! — Урьяно недовольно фыркнул, когда левое ухо резко дернули в сторону. — Тебе же нравилось!»

Он широко лизнул Ариэн в нос и увернулся, спасая второе ухо. В кустах снова закопошились — теперь Урьяно точно чуял, что там мышь. Интересно, Ариэн нравятся мыши?

«Ты куда?» — понеслась вслед мысль, но лис даже не обернулся, исчезая в кустах.

«Сейчас вернусь!..»

Мышь, услышав приближение охотника, с писком рванула прочь из-под самых лап, но Урьяно не собирался её упускать. Прыжок, еще — опередить убегающую дичь! А теперь придавить…

— А-а-ар-р-р!

Промахнулся! А зверек, спасаясь, кинулся совсем в другую сторону, к скальному уступу… И словно исчез — нырнул в почти незаметную за высокой травой щель. Урьяно прыгнул следом, скользнул за камни, прополз по узкому лазу вглубь горы, обдирая шерсть и цепляя на нос паутину. Впереди что-то светилось золотым. Ход, наконец, закончился. Урьяно тряхнул головой и заворчал, с обидой понимая, что мышь удрала. Потом огляделся, где находится, и застыл в изумлении.

Лаз привел в огромную, уходящую далеко вперед пещеру. Под высоким сводом плыло слабое сияние, просочившееся снаружи, но гораздо ярче сияли расположенные здесь повсюду дымчато-цитриновые стройные колонны, причудливо увитые золотыми и багряно-огненными прожилками сталагмиты и друзы, вырастающие на стенах. Пылали алым рубины, искрились кристаллы турмалина и авантюрина, под лапами растекалось бледное золото пирита. А на потолке драгоценные жилы сплетались в затейливый узор, повторявший танец языков пламени.

Пещера ошеломляла. Она казалась сном, ожившим чудом, прекрасной, словно весь этот мир. Урьяно в восхищении плюхнулся на хвост. Он знал лишь одного сородича, способного сотворить такое.

***

Майрон так и не смог понять, зачем Ауле вызывал его на этот раз. Они почти не говорили, просто молча парили в небе. Вала, кажется, любовался расстилающимся внизу пейзажем, а Майрона неожиданная встреча начинала тяготить — он предпочел бы вернуться и, не отвлекаясь ни на что, поработать над дальней, ещё не доделанной стеной грота. Тем более теперь почему-то нервировало даже само присутствие Ауле рядом. Его пламя было знакомым, ярким, принимающим, но… чересчур принимающим, что ли. В таком легко раствориться без остатка, раскрывшись, отдать и потерять себя, стать всего лишь одним из множества огненных язычков в огромном костре. Чем дальше, тем меньше Майрон этого хотел.

«Ты не отвечал на призывы друзей», — мягко обронил Вала, когда Майрон уже всерьёз начинал придумывать повод исчезнуть.

«Мне нужно было сосредоточиться».

«Ты творил?»

«Да. Одну пещеру на южной окраине гор. Мне давно хотелось создать нечто подобное».

«Создать — в одиночку? — Майрон не мог понять, что звучит в мыслях Ауле. Осуждения вроде не было, но какое-то странное чувство мешало расслабиться и говорить спокойно. — Это очень смелый шаг. Подумай, достаточно ли ты готов к нему».

«Пока что все идет по плану, — Майрон едва удержался от слов в духе «я давно уже готов». — Но — спасибо. Я знаю, что мне есть к кому обратиться за помощью».

Ауле кивнул, одним лишь этим движением давая понять, что больше не держит майа подле себя.

***

Уже на поляне перед пещерой Майрон почуял неладное. Кусты, росшие возле сокрытого входа, выглядели изрядно примятыми и припорошенными пылью. Подойдя ближе, он с ужасом увидел, что в скале зияет свежепробитая грубоватая арка, сквозь которую внутрь широким потоком втекает свет. Эхо доносило отголоски смеха, шорохов и чьих-то песен, в глубине пещеры двигались тени. Очень знакомые тени.

«Да как они посмели?!» — мысленно взорвался Майрон и пошел вперед.

Вблизи все оказалось намного хуже, чем можно было представить. Начать с того, что драгоценные камни и жилы, раньше мягко выныривающие из полумрака, словно призрачная, полная чуда грёза, оказались бесстыдно освещены со всех сторон и выставлены на всеобщее обозрение. Под высокими сводами восхищенно хохотали десятки огоньков-сородичей и даже кое-кто из майар Йаванны, Ирмо и Нессы. Мелькали и белые одежды вездесущего Эонвэ. Вся эта компания без зазрения совести разглядывала убранство пещеры, трогала, а некоторые взялись допевать и перепевать на свой лад.

«Майрон! — к нему подлетел Урьяно, радостный и сияющий. — Как хорошо, что ты вернулся! Ты был прав, никому из нас не доводилось творить ничего подобного! Твоя пещера прекрасна! Как только я нашел ее, то сразу позвал остальных, чтобы…»

Майрон издал яростное шипение.

«Как. Ты. Посмел?!»

Урьяно удивленно и даже испуганно посмотрел на брата.

«Но ведь здесь и правда так красиво, что никак нельзя любоваться в одиночку…»

«Ты. Не имел. Ни малейшего права решать!!! — Майрон сделал шаг вперёд, и Урьяно попятился. — Я создал это место. Я придумал его вплоть до распоследнего камня, я сотворил его, спел его и-де-аль-ным, ясно тебе?!»

«Но… но когда же ты собирался позвать сюда всех?»

«Позвать? — Майрон оскалился, вцепился в мантию сородича и отшвырнул его к стене. — Сюда?! Чтобы всякий шатался тут и перекраивал созданное по своему разумению?! Ты хоть понимаешь, что творцу необходимо место для уединения, где можно обдумывать идеи и экспериментировать? Разве ты сам можешь называться творцом, если до тебя не доходят простейшие вещи?!»

«Майрон! Остановись! — Эонвэ вырос между ними, словно стена из сквозняка и ветра. — Разве ты не видишь, что твои слова причиняют боль?»

«А вы не причинили боль мне, заявившись сюда?!»

Майа Манве сдвинул брови, будто вглядываясь во что-то мрачное и незримое.

«Сдается мне, твой ум ослеплен гордыней и гневом. Разве есть дурное в том, что твое творение приносит радость? Разве подпевающий хор может навредить солисту? Нельзя единолично решать, каким будет мир, дарованный всем нам, ибо ты — не Эру…»

Эонвэ подошел к Урьяно и положил ладонь ему на плечо.

«Ты зря обидел брата, Майрон. Он не желал тебе зла».

Майрон задохнулся от ярости. Но пока он собирался с мыслями, чтобы ответить, Урьяно сделал собственные выводы и по-звериному вывернулся из-под руки Эонвэ.

«Меня никто не обидел! Майрон не ожидал увидеть здесь нас всех и вправе сердиться. Может, ему и правда нужно место для уединения! И… — майа на миг запнулся, но все же договорил: — Может, Эру тоже хотелось уединиться, когда он послал стольких из нас в Эа…»

«Урьяно! — Эонвэ схватился за голову. — Что ты такое говоришь?»

«А почему я не смею сказать? Майрон, ты ведь тоже думал об Эру, когда создавал это место?»

«Я думал, сколь же прекрасно будет хоть немного побыть без всех вас! — Майрон гортанно зарычал, совсем как во время превращения в волка. — В тишине, без хора за спиной и исполненных «лучших намерений» родичей!»

«Это уже слишком! — Эонвэ словно сделался выше. — Майрон! Урьяно! Вы хотите повторить ваши речи в Кругу Валар?!»

«А ты, часом, не возомнил себя одним из них?! Призовут — явлюсь и отвечу за себя, но не перед тобой!»

Майрон в бешенстве бросился к выходу и, уже почти пламенем вырываясь из пещеры, ударил о стену со всей злостью, что пылала внутри. Скала вскрикнула и застонала, с потолка посыпались камни, зашатались колонны, поддерживающие свод… Но злости стало лишь больше.

«Стой! — запоздало крикнул Урьяно и повернул к Эонвэ пылающее лицо. — Зачем ты его прогнал?!»

«Такие мысли не доведут до добра, — холодно отчеканил майа Манве. — Ни его, ни тебя. И я советую тебе хорошенько подумать…»

«Ты и правда возомнил себя кем-то вроде валар, если пытаешься указывать нам!» — Урьяно упрямо скрестил руки на груди и встретился с ним взглядом.

И, прежде чем Эонвэ успел ответить, стремительный столп синего огня вылетел из пещеры вон.

***

Майрон не видел, куда летит. Дрожащая пелена гнева превращала мир в размытое марево, и очнулся майа, только когда понял — на смену мельтешащим ландшафтам уже довольно давно пришёл почти полный мрак. Он замедлился и с недоумением осмотрелся. Внизу вздымались дышащие холодом тёмные волны, на горизонте сливающиеся с огромным, бездонно-чёрным, пустым небом. Серебряный Иллуин, тусклый и какой-то ненастоящий, остался далеко позади. Света его не хватало даже на то, чтобы заставить воду отблёскивать.

Майрон понял, что ужасно устал. И что если сейчас, погаснув, опуститься к волнам, то его никто не найдёт. Никогда-никогда-никогда…

Мысль прошила страхом. Исчезнуть, потеряться в этом тёмном, бескрайнем и холодном не хотелось совершенно. Не так. Не сейчас. Да и вообще… Да и вообще. Но возвращаться…

Возвращаться было нужно. Собраться, попросить прощения у Урьяно и Эонве, причём искренне, признать, что погорячился, вместе с остальными переделать испорченную пещеру в что-то пристойное, не фальшивить в песне, желая обрушить свод на головы братьев…

Возвращаться было больно. А ещё — горько и тускло.

Майрон медленно направился обратно к Альмарену, отчаянно желая потянуть время. Вот бы у Ауле сейчас нашлось задание для всех огоньков, когда не будет возможности болтать друг с другом! Или Урьяно бы загорелся какой-нибудь новой идеей и за работой забыл о ссоре. Или… Или…

Тёмно-зелёное пятно островка появилось из волн неожиданно, и майа рванулся к нему, даже не успев толком подумать об этом. Нырнул под ветви, опустился — упал, слишком рано вернувшись в плотный облик, — у покрытых густым бледно светящимся мхом корней дерева. Медленно вдохнул, выдохнул, чувствуя, как всё внутри сжимается в комок. Вдохнул снова…

Завыл — по-волчьи, глухо, отчаянно, вцепился в кору, сдирая её вместе со слоем мягкой зелени. Под ногтями закололо от набившихся щепок, но Майрон почти этого не заметил.

«Почему-почему-почему-у-у?!»

Эонве держался, как высокомерный болван, но говорил верные вещи. Настолько простые, понятные и знакомые каждому, что их, наверное, никогда раньше не приходилось формулировать. Мир ведь действительно общий, и кто угодно имеет право творить. А значит, ничто не может быть создано в одиночку. И запрещать другим дополнять чью-то работу деталями на свой вкус нельзя. Неправильно, несправедливо… Но почему от «справедливости» так тошно? Что с ней не так? Или это с ним самим что-то не так?..

«…эй?»

Холодное прикосновение к сознанию оказалось настолько неожиданным, что Майрон подскочил и заозирался. Из кустов можжевельника на другой стороне маленькой прогалины на него удивлённо смотрел какой-то айну. Высокий, стройный, похожий на Владыку Манве в телесном обличье… Только более отстранённый, далёкий.

И опасный. Гораздо опаснее.

«Я тебя знаю, — мрачно резюмировал майа. — Не лично, но слышал много».

«Я могу сказать ровно то же самое, Майрон, лучший ученик Ауле. Почему ты так далеко от своих братьев и в таком… хм…»

Мелькор, не закончив фразу, неопределённо повёл рукой, и Майрон запоздало сообразил, что выглядит действительно не слишком хорошо — растрёпанный, с покрасневшими глазами и дорожками слёз на щеках. Исправлять что-то было поздно, так что он лишь зло огрызнулся:

«Не твоё дело! Откуда ты вообще меня знаешь?»

А мгновением позже сообразил, что Мелькору, наверное, так отвечать не стоило. Подался назад, вжимаясь спиной в мшистый ствол, зажмурился, ожидая удара… Но ничего не случилось. Только тихий смешок всколыхнул воздух, да ещё негромко хрустнули какие-то веточки. Время заполошно билось о рёбра вместе со стуком сердца — медленнее, медленнее, спокойнее… И майа рискнул приоткрыть глаза.

Мелькор возвышался над ним, а на его губах играла странная холодная улыбка. Майрон понял, что сейчас загнал сам себя в ловушку — расщелину между двумя выступающими корнями. И теперь всё закончится. Сначала наверняка будет больно, очень больно, а потом… А как — потом?

«Я любопытен».

Майрон моргнул, пытаясь осознать смысл фразы.

«Что?»

«Любопытен, — повторил Мелькор. — Мне интересно происходящее в этом мире, а скрыться от глаз остальных не слишком сложно. Так что порой я бываю на Альмарене. Хожу неузнанным, наблюдаю за работой, рассматриваю результаты… И, честно говоря, разочарован».

Вала отступил на пару шагов, запрокинул голову, глядя в небо. Продолжил — негромко, словно только для себя:

«Странные… У них есть целый мир, гораздо больше крошечного светлого Альмарена, мир, с которым можно сотворить невероятные вещи, сотворить что угодно — а они создают лишь рамки, ограничения. Держатся форм, придуманных однажды, словно боятся пробовать новое… Да к тому же пытаются подогнать всё под что-то среднее, удобное каждому. Как будто получится…»

Он рассмеялся и обернулся к майа. Майрон как раз приподнялся — чтобы возразить? согласиться? сказать, что тоже об этом думал? — но теперь, поймав тёмный, лучащийся непонятно чем взгляд, осел обратно.

«Откуда я тебя знаю? Я видел твои творения, Майрон. Они прекрасны и безошибочно узнаются даже под слоем… «улучшений», за которые хочется убить. Позволять кому-то вмешиваться в такие замыслы — преступление. Столь яркий талант должен звучать соло. Не оглядываясь ни на кого. Никаких ограничений… Вставай. Поговорим на равных».

И Мелькор протянул ему руку.

***

Урьяно мчался, не разбирая дороги. Внутри все жгло, мир расплывался, словно отражение на водной ряби.

«Что со мной?.. Я сгораю… Но от чего?..»

Перед мысленным взором чередою встали лица. Рассерженный Эонвэ, как всегда, безупречно уверенный в своей правоте. Майрон в ярости — таким Урьяно не видел его прежде. Да и никто не видел, наверное. Недоумевающие сородичи — даже не вмешались в спор, лишь стояли и слушали! И пещера. Ослепительно-совершенная в своей красоте, чудесное творение, песня старшего брата. За пещеру было обиднее всего.

Точно.

Урьяно замер, неподвижно зависнув в воздухе.

Обида. Вот что так сжигает изнутри.

Майрон мог бы не шипеть, а предупредить обо всем загодя, не прячась. Разве Урьяно хотел его обидеть, когда звал в чудесное место всех знакомых и незнакомых? Он мечтал сделать брату приятное, а тот опалил его яростью и отшвырнул к стене.

Эонвэ тоже хорош. Влез, когда не просили, принялся воспитывать направо и налево… Даже Круг Великих приплел! Можно подумать, этому выскочке доподлинно известны помыслы валар. В любой стоящей вещи видит искажение и смуту!

А братья-огоньки? Уж они бы могли понять, что в чужое творение не нужно лезть со своей музыкой. Особенно если творил Майрон, и его сейчас нет рядом. А они нагородили всего, подвели Урьяно, который звал их только посмотреть. А Майрон его потом — к стене…

Внизу дышала прохладой могучая яблоневая роща. Урьяно опустился прямо в одну из крон, по пути к земле сорвав несколько плодов и запихнув их за пазуху. Полы длинной мантии запутались в густых ветвях. Урьяно с силой дернулся раз, другой, и плотная материя затрещала, разрываясь. Кусок ткани остался на дереве, а сам майа кубарем скатился под ствол. Сверху попадали яблоки.

«Чтоб я еще хоть раз в жизни мантию надел! Надоело! Почему нельзя ходить просто в рубашке и штанах, как свита Оромэ, к примеру?»

Мантия комком полетела в траву. Немного погодя туда же отправились сапоги.

«С какой стати я обязан носить эту проклятую обувь, из-за которой почти не чувствую стопами землю?! Потому что Эонвэ так сказал?! А если он скажет со скалы сброситься? Нет уж, пусть сперва притащит меня в Круг и перед всеми докажет, что ходить так есть искажение и фальшивая нота!»

Оставшись босиком и в одних штанах, Урьяно ощутил себя свободным, как никогда. Земля успокаивающе мурлыкала, листья яблонь шелестели, плоды вкусно пахли, а недавняя размолвка начинала казаться чем-то далеким и не стоящим беспокойства.

Урьяно захотелось что-нибудь сделать. Особое, необычайное, что прежде даже в голову не могло прийти, а теперь внезапно стало возможным. О чем там они с Эонвэ спорили? О месте для уединения? Вот и у Урьяно теперь тоже будет такое место! И пусть только попробуют сказать слово против! Вдруг замысел Эру и правда в том, чтобы у каждого в мире нашлось место для уединения?..

Корни одной из яблонь разрослись не хуже могучей кроны. Если немного допеть, можно расширить лаз, а под ним выкопать просторную пещеру. Не такую большую, как у Майрона, все же яблоневый сад наверху, но развернуться хватит.

Урьяно с наслаждением зарылся пальцами ног в прохладную землю и начал петь.

***

Майрон возвращался с твёрдым намерением разыскать сначала Урьяно, а позже Эонвэ, и извиниться. «Не стоит провоцировать их сейчас, — сказал на прощание Мелькор. — Пусть думают, что все в порядке. Ненадолго». И добавил: «Если вдруг захочешь поговорить — зови. Я отвечу».

Сейчас майа собирался с духом. Все же найти нужные слова было непросто, а решиться начать игру — еще сложнее. Наконец он сосредоточился и…

«Майрон!»

Майрон дернулся, лишь спустя мгновение сообразив, чей жизнерадостный зов настиг его. Все складывалось удачнее, чем можно было предположить.

«Урьяно? Слушай, я…»

«Я хотел извиниться, — опередил его Урьяно. — Ты был прав, когда решил создать себе место для уединения, и мне не стоило так необдуманно звать туда всех, да еще без твоего ведома».

В небе мелькнул знакомый синий росчерк, и спустя несколько мгновений огонек опустился на землю, обретая облик. Майрон изумленно округлил глаза: брат был сам на себя не похож. Без привычной мантии, в одних штанах и рубашке, босиком, растрепанный, но взволнованный, как никогда прежде.

«Что с тобой? Почему ты в таком…»

«Я теперь всегда буду так выглядеть! — решительно ответил Урьяно. — И пусть Эонвэ только попробует мне запретить! Майрон, ты был прав во всем! Никто не имеет права решать за тебя, каждый волен творить то, что считает идеальным, а остальные обязаны не вмешиваться! Ведь ты всегда это мне говорил, как я мог не понимать раньше? Но теперь все будет иначе! У меня появилось свое место для уединения и экспериментов, про которое пока не знает даже Ауле! Майрон, — Урьяно на миг замялся, и его растрепанный вид сделался торжественным. — Позволь, я приглашу тебя туда. Первого. Пожалуйста, окажи мне честь…»

«Ну конечно! — Майрон почувствовал, как внутри вспыхнула радость. Неужели Урьяно тоже понял все? И теперь единомышленник окажется совсем рядом? — Показывай, куда летим?»

…Увидев яблоневую рощу, Майрон усмехнулся. Где же еще брат мог устроиться, как не возле источника еды? С него станется свить гнездо на одном из деревьев!

Но Урьяно увлек его ниже, к земле, и там показал узкий лаз между корнями, тщательно замаскированный дерном. Майрон пригнулся и проскользнул внутрь.

Это была средних размеров пещера с земляными сводами, которые, словно колонны, поддерживало множество гибких древесных корней. Потолок имел форму купола — высокий в центре пещеры, но понижающийся к краям, где нельзя было даже стоять в полный рост. Пол оказался неожиданно твердым, и, приглядевшись, Майрон понял, что стоит не на земле.

Урьяно устелил свое место уединения сплошным ковром из разноцветной яшмы. Здесь можно было отыскать все ее цвета: от крапчатого черно-белого до рыжих, зеленых, коричневых и даже ярко-алых оттенков. Было видно, что творец постарался на славу.

«Уютно», — Майрон мазнул пальцами по стене, чувствуя тёплый отклик.

«Я знаю, что до тебя мне далеко, — Урьяно прошелся по камню босыми ногами, а потом сел в центре, глядя снизу вверх. — Но я был вправе создать это место таким, каким хочу его видеть. Ведь ты думал о том же, когда пел свое».

Майрон кивнул.

«Верно. Здесь только твое место. Это… Это твой дом. И лишь тебе решать, каким он будет. Кому-то придется не по вкусу, кто-то захочет дополнить… Но с какой стати?»

«Да я не позволю тут ничего менять! — вспыхнул Урьяно, нежно проводя ладонью по переливам яшмы. — Пусть только посмеют! И Эонвэ мне точно не указ!»

«Я тоже так считал, — Майрон горько усмехнулся. — Но ничего не смог сделать… Нет, я не в обиде на тебя! — поспешил уточнить он, заметив, как Урьяно виновато сгорбился. — Однако слишком многие здесь, в Альмарене, нас не поймут. А те, кто может понять, далеко…»

«А кто может понять? — заинтересовался Урьяно. — Ауле?»

Майрон скривился.

«Нет. Не думаю. Знаешь, я ведь виделся с ним прямо перед тем, как пещеру нашли… И он очень странно говорил. Словно все знал и хотел, чтобы я ошибся…»

«Тогда Ауле тоже ошибся, — решил Урьяно. — Но если ты имел в виду не Владыку, то кого же?»

«Я встретил… — Майрон замялся, сомневаясь. С одной стороны, Мелькор просил не рассказывать о том, что они виделись, с другой же… Урьяно могло это пригодиться, если вдруг обоим потребуется исчезнуть. — Встретил одного айну. Был в смятении, не знал, что думать… А он повторил мои мысли, хоть я и не делился с ним. Позже, когда мы беседовали, мне казалось, будто я говорю сам с собой. Никогда такого не чувствовал…»

«Кто же он? — Урьяно подался вперед. — Я его знаю? О чем вы говорили?»

«Ты… Нет, сначала пообещай, что это останется тайной. Нашей тайной».

«Обещаю!»

Майрон улыбнулся, увидев, как у брата загорелись глаза.

«Так вот. Ты не знаешь его, но слышал много того, что отнюдь не соответствует действительности. Его зовут Мелькор».

Урьяно тихо ахнул.

«Мелькор здесь, в Альмарене? Но почему валар… Майрон, ты точно уверен, что это был он? Разве настоящий Мелькор стал бы говорить с тобой, а потом оставил бы в живых?»

«Я сначала тоже испугался… А его это рассмешило, представляешь? Он совсем не такой, каким мы его считаем. Странный… Но понимающий. Он сказал, что порой, скрывшись от взглядов остальных, ходит по Альмарену… И что мир нельзя подгонять под всех. Так просто не бывает! А значит, творить следует только соло».

«Но если он не такой, как все думают, что если они ошибаются и в остальном? Может, Мелькор в самом деле прав? Мир — прекрасный, юный, до конца не изведанный, как можно подгонять его под нас! Это мы должны научиться понимать нужды мира, оберегать его и помочь ему расцвести».

«А мы даже друг друга понять не можем. О каком мире тогда вообще речь? Сидим тут, на клочке земли, боимся высунуться за его пределы, экспериментировать, создавать что-то новое… Вместо того чтобы разойтись и найти место для каждой задумки, лепим одно на другое, перекраиваем уже созданное. Зачем?!»

«И правда. Зачем перекраивать, если можно спросить у земли, что ей хочется? Мы уже и ссориться начали, взять хотя бы раздор с Эонвэ. А ведь он — ветер, и его дела по обустройству мира неотделимы от наших. Кто будет сглаживать острые пики скал, кто расшевелит пески в пустынях? Разве мы имеем право на раздоры и непонимание?»

«Если все продолжится так, как идет, раздоры неизбежны. У творения может быть только один автор, один хозяин! И лишь ему решать, позволять ли другим коснуться созданного. Мир принадлежит тому, кто слепил его, подарил остальным возможность существовать там. А те, кому итог не по нраву, пусть отправляются прочь!»

«Зачем жить в мире тем, кого не устраивает, как он придуман, — согласился Урьяно. — Лучше им вовсе в него не спускаться, ведь всякому больно видеть то, что кажется в его глазах несовершенным! Есть один Творец, ведающий Замысел, а прочим быть у него помощниками».

Они сидели на яшмовом полу пещеры и говорили, не замечая течения времени, и каждому казалось, что собеседник ведет речь о том же самом, понимая другого с полуслова.

Под конец Урьяно еще раз оглядел свое творение и задумчиво прищурил глаза.

«До чего же уютное место получилось! Только мне кажется, что сейчас здесь слишком тихо и пусто. Майрон, а давай позовем сюда всех? Эонвэ, Ариэн, Мелиан, огоньков. И Ауле тоже, пусть он посмотрит, что место для уединения — это чудесно, и совсем не плохо, особенно если собраться там вместе. Вот как раз скоро праздник будет, ты слышал, что Владыка Тулкас собирается жениться на Нэссе? Давай и их тоже пригласим! А я стены расширю…»

***

Праздник удался на славу. Утомленные долгим весельем, жители юного мира устроились на отдых. Кто-то задремал на ветвях деревьев, другие легли на мягкой траве, третьим достался мох и мягкие речные пески. Птичий щебет смягчился, журчание рек стало тише, напевнее.

Покой казался незыблемым.

А потом первый сон Арды прервал жуткий грохот. Земля содрогнулась и заплакала от внезапной боли. Стройная колонна на горизонте покачнулась, надломилась посередине и осела, поднимая клубы пыли. Небо резко окрасилось в черный и рухнуло вниз, едва не подмяв под себя все живое, лишь багровые отблески разгорающихся вдалеке пожаров удержали жадную темноту.

Валар замерли. Майар в ужасе закрыли головы руками.

И глядя на творящееся кругом, Урьяно Аулендил открыл рот и впервые произнес вслух:

— Naêmûzh!

Тот самый словарь

Общая фонетика:

- Представьте, что у вас во рту кусок лавы.

- Произносите хлестко, с чувством и обожженным языком.

- Делайте ударение на долгих звуках. Делайте его со вкусом, не спешите, у вас в запасе тысячи лет вечной жизни, а позади еще столько же.

- Шепелявьте, как ветер; шуршите, как камни; иногда звонко хлюпайте, как волна.

- При этом будьте величавы и рокочущи.

Собственно, словарь

Naêmûzh[наээмууц] - какая нехорошая ситуация

Dušamanûðân rušur[душамануузаан рушуур] - искаженный огонь

Ašata sâcarahäd zuiðla[ашата саакарахайд цуйзла] - волосы дыбом

Nazukðulêz dhasïlia tûazuhcő[нацукзулеец хасийлиа тууацухкйо] - состояние стремительно возрастающего naêmûzh

Ârazhâmlu gêaŝnaz hasaîzcas[аарацхаамлу гээащнац хасаиицкас] - словосочетание, от которого вянут даже кактусы

Ulazéruhïsa[улацерухйиса] - обладатель нечуткого слуха

Drűzalîassé[дрйуцалииассе] - тупица

Sâdeuzað hasűlawé zulmélli[саадэуцаз хасйулавэ цулмелли] - фраза про кривые руки. Точный смысл нельзя знать детям до двухсот

Dâsuraélïa nazûgas milâhtčérû[даасураэлйиа нацуугас милаахтчеруу] - аллегория о созерцании тьмы в задней части Бездны

Urű-hie[урйу-хиэ] - уголек (недопетый огонь)

Nazûragelmâ itčarêd[нацуурагельмаа итчарээд] - тьма изжуй да побери

Fâerzûla nerðaz[фааэрцуула нэрзац] - тупой, больной и нервный

Âsuraélïa nazûgas itčarêd[аасураэлйиа нацуугас итчарээд] - псих, тьма его побери

Gêaŝnaz hasaîzcas[гээащнац хасаиицкас] - не в коня корм/что мертвому припарка

Naûbôle[науубоолэ] - идиотский, заведомо неверный

Falêaz téräsul gasâd[фалээац терйасул гасаад] - раздолбайство, возведенное в абсолют

Ûðân rušur hasűlawé zulmélli[уузаан рушур хасйулаве цулмелли] - гнилой огонь, несущийся по кривой траектории в наиболее дальнее и труднодоступное место из тех, куда принято посылать

Űcasalér fazâlu hiðïs aŝiet[йукасалер фацаалу хизйис ащиэт] - собственно, посыл в то место

Dêzaleðűa[дээцалэзйуа] - разиня

Nâsuge, nôkačuðil irűelasu, naméta dïðe relaŝ saénag[наасугэ, ноокачузил ирйуэласу, намета дйизэ рэлаш] - Трехэтажная фраза, выражающая уверенность в том, что развитие вашего собеседника пошло по безнадежно ущербному пути и превратилось в деградацию

Ulazéruhïsa[улацерухйиса] - остолоп

Kðulêz[кзулээц] - тварь ползучая

Dёhasïliy[дйэхасйилиу] - авантюрист

Aþâraphelûn amanaišal, naséranâmel azuðerač mirubhôzêahalas[асаарапэлуун аманаишал, насеранаамел ацузэрач мирубхооцээахалас] - Арда Изначальная, созерцаешь ли ты этот пьяный угар, из-за которого светлому майа приходится столько материться?!