Удача по бросовой цене

Глава 1

Солнце опускалось за горизонт, заливая прерию цветом запекшейся крови — зрелище, которое вполне могло бы украсить обложку дешевого дамского романа, если бы не было таким тревожно настоящим. Себастьян Пендрагон стоял на открытой платформе последнего вагона «Железного Скитальца». Этот состав, вопреки всем законам гравитации и здравого смысла, не касался земли: под его тяжелыми стальными колесами клубился синеватый туман, удерживавший вагон в полуметре над выжженной травой. Это была магия МАКУСА — грубая, мощная и не терпящая возражений, пропитанная паранойей, которую породил Закон Раппапорта. Из-за этого закона магическое сообщество Америки жило в тени, прячась от маглов так тщательно, что даже магия американских пустошей казалась задавленной и выжженной, словно сама земля боялась проявить себя лишний раз

Себастьян чувствовал вибрацию рельсов, проложенных не из стали, а из зачарованного обсидиана. Они тянулись через пустоши, невидимые для глаз маглов — тех самых счастливых людей, которые думали, что Земля плоская или круглая, но уж точно не знали, что она может «фонить», как неисправный паровой котел. В этих краях магия не текла ровными, скучными потоками, как в чопорной Британии. Она пульсировала, вздымалась, словно дыхание спящего гиганта, которому приснился ночной кошмар.

Себастьян был человеком, прибывшим с Восточного побережья, из Массачусетса. Его семья осела там после того, как в середине XVIII века их вежливо, но настойчиво попросили покинуть Британию. Их поместье «Шепчущих Корней» в дремучих лесах Новой Англии было местом, где магия текла через корни деревьев и замшелые валуны, а не через кабинетные интриги Министерства. Однако со временем поместье превратилось в настоящий «музей теней». Себастьяну стало тесно среди предков, чьи портреты смотрели на него с осуждением, словно он лично был виноват в том, что остался «слишком живым». Он никогда не сидел за партой в Хогвартсе — этом «институте бюрократической магии». Его учителем был дед — старый ворчун, считавший любую школу лишь способом превратить талант в заводской станок. Дед обучал его по «книге природы»: читать следы на снегу, прислушиваться к вибрациям земли и понимать язык ветра. Это была «дикая магия», передававшаяся из уст в уста, пока в 1870-х годах магический мир Америки не начал становиться настолько регулируемым, что знания Себастьяна оказались вне закона — они были слишком непредсказуемы для инспекторов, предпочитавших порядок дикому вдохновению.

— Снова смотришь в никуда, Пендрагон? — прохрипел кондуктор, старый маг с лицом, изрезанным морщинами, как русло пересохшей реки. Он выплюнул сгусток табака, который в полете превратился в маленькую огненную искру и бесславно погас в сумерках.

— Горы близко, — тихо сказал Себастьян. — Земля здесь не хочет, чтобы по ней ездили поезда.

— Земля здесь вообще много чего не хочет, — усмехнулся кондуктор, поправляя кобуру с тяжелой палочкой. — Но пока у нас есть контракт с МАКУСА, она будет терпеть. — А тебе, «странник», советую спрятать свою безделушку. В этих краях за такие артефакты вскрывают горло раньше, чем ты успеешь сказать «Алохомора»

Железный Скитальц, этот самонадеянный, вечно дымящий и ворчащий состав, наконец-то сжалился над пассажирами и остановился, затормозив с таким звуком, будто у прерии случился тяжелый приступ астмы.

Себастьян сошел на перрон, поправив тяжелый кожаный плащ. Хогвартс казался ему не просто далеким — он казался чужой легендой, о которой в его семье говорили с той же ироничной усмешкой, с какой моряки говорят о сухопутных крысах. Здесь не было замковых стен, которые могли бы его защитить. Было только небо, бесконечная равнодушная пустыня и ощущение, что в пустоте между холмами за ним кто-то наблюдает — некто старше любого заклинания, которому учили в Шотландии.

Тумстоун встретил его тишиной, которая бывает только в двух местах: в пустой библиотеке и в кошельке незадачливого золотоискателя.

Себастьян еще не успел сделать и десятка шагов, как его окликнул старик, привалившийся к фонарному столбу. У него был вид человека, который знает, где именно в прерии зарыт клад, но не собирается вам об этом рассказывать, потому что лопата у вас всё равно кривая. В его глазах читалась та особая, горькая зоркость, какая бывает только у тех, кто родился в магической семье, но был «обделен судьбой».

— С такой-то физиономией и в наши края? — проскрипел старик. — Паренек, вы, должно быть, заблудились по дороге в какую-нибудь приличную частную школу, где учат носить галстуки по линеечке и махать палочкой по уставу. Здесь не любят тех, кто пахнет библиотечной пылью и надеждами на лучшее будущее.

— Я приехал за ответами, а не за уроками, — невозмутимо ответил Себастьян.

— Ответы здесь дешевле, чем вода в засуху, и столь же бесполезны, — старик издал звук, похожий на скрежет несмазанного колеса. — Добро пожаловать в Тумстоун. Здесь у каждого призрака есть кредитная история, а у сквиба — своя правда. И поверь, никто не уходит, не заплатив по счетам. А если вы собрались торговать совестью, советую делать это до полуночи — после двенадцати здесь даже порядочный человек начинает выглядеть подозрительно

Себастьян поправил шляпу. Он приехал сюда не ради приключений, а чтобы продать «Кость предка», выкупить заложенное поместье и навсегда откупиться от призраков прошлого. Но, оглядевшись вокруг, он понял: здесь не просто боялись тьмы. Здесь привыкли к ней так, как привыкают к плохой погоде — надевали плащи потеплее и старались не смотреть в окна, чтобы не увидеть, как тени начинают танцевать канкан.

Судя по всему, призраки этого городка собирались брать плату не только деньгами.

Себастьян нашел Тумстоун по запаху — здесь пахло дешевым виски, немытой кожей и несбывшимися надеждами. Он шел по улице, когда его окликнула миссис Эгги — женщина, чье лицо напоминало скомканный пергамент, на котором время написало свою самую грустную главу. Она сидела на крыльце покосившегося салуна и поливала из лейки кактус, который издавал звуки, подозрительно похожие на ворчание недовольного старика.

— Слышь, милок, — проскрипела Эгги, не поднимая глаз. — Ты же из тех, кто знает толк в заклинаниях? У меня муж, Сайлас, вчера решил выпить лишнего в салуне, да и перепутал бутылки. Теперь вот, сидит в горшке. А ночью обещали заморозки. Не поможешь ли старому кактусу снова стать человеком?

Себастьян остановился. Он проделал путь в две тысячи миль, чтобы столкнуться с тем, что в этом городке магия превратилась в нелепость. Его официальная легенда — история об этнографе, собирающем фольклор коренных народов перед лицом «цивилизации» — сейчас трещала по швам. Ему бы сейчас изучать дух прерии, а не спасать Сайласа от переохлаждения.

На самом деле, причина его визита была куда прозаичнее. Поместье «Шепчущих Корней» в Массачусетсе было заложено до последнего кирпича, и кредиторы уже точили зубы на фамильные земли. В футляре на поясе лежала «Кость предка» — единственное, что имело реальную цену. Он приехал в это дикое место, чтобы продать реликвию и заработать на «цивилизованную» жизнь, от которой всю жизнь бежал, презирая восточные ценности и их лицемерный блеск. Но иного способа спасти прошлое не существовало.

— А почему вы просто не наложите контр-заклятие? — спросил он, чувствуя, как внутри закипает скепсис.

Миссис Эгги посмотрела на него с такой жалостью, будто он спросил, почему солнце светит днем.

— Милок, если бы в этом городке всё решалось заклинаниями из университетских учебников, мы бы уже давно все летали на золотых драконах. Тут магия работает на честном слове и здравом смысле. А у моего Сайласа здравого смысла никогда не водилось.

Себастьян понял: его знания о «древней друидической магии» значат здесь столько же, сколько зонтик в разгар лесного пожара.

— Хорошо, — сказал Себастьян. Он не стал вынимать фамильную реликвию на всеобщее обозрение, но выразительно похлопал по потертому кожаному футляру на бедре, давая понять, что товар у него стоящий. — Но за помощь с кактусом я возьму плату. Мне нужно знать, кто в этом округе платит за редкие вещи золотом, а не обещаниями.

После того как Себастьян, приложив немало усилий и щепотку измельченного корня мандрагоры, вернул Сайласа в человеческий облик, миссис Эгги прищурилась. Она внимательно окинула взглядом высокого «восточного» гостя, задержав взгляд на кожаном футляре, плотно притороченном к его поясу. Там, под грубой, потертой кожей, угадывались острые, неестественные грани — словно футляр был сшит не для того, чтобы хранить содержимое, а для того, чтобы удерживать его от попыток прорваться наружу. От этого предмета за которое любой столичный коллекционер отдал бы душу исходила едва уловимая тяжесть, заставлявшая воздух вокруг него слегка дрожать, как в жаркий день над раскаленным песком прерии. Но стоило Себастьяну чуть повернуть корпус, как Эгги невольно отступила на шаг. От футляра повеяло сухим, мертвенным холодом. Это был холод не зимнего ветра, а самой вечной мерзлоты, которая, казалось, тянулась из этой кости прямо к сердцу любого, кто оказывался слишком близко

— Золото здесь водится там, где люди боятся ступать, — прошамкала она заговорщицким шепотом. — В каньоне «Голодная пасть» обосновался некий господин в черном сюртуке. Он скупает всё: от старых зубов до артефактов, за которые в Бостоне тебя бы упекли в лечебницу. Но есть одна загвоздка: все, кто к нему заглядывал, чтобы сбыть товар, обратно не вернулись. Говорят, там завелась тварь, от которой даже кактусы вянут, но я-то думаю, что это просто «охрана» господина. Если хочешь золота — иди туда. Но если хочешь сохранить голову на плечах, проверь, не слишком ли она тебе дорога.

Себастьян отправился в каньон верхом на арендованной муле, которая обладала характером гораздо более вредным, чем у любого призрака. К вечеру он добрался до места. Здесь магия чувствовалась иначе — она была тяжелой, как свинец, и холодной, как взгляд кредитора.

Спешившись, он коснулся земли ладонью. Здесь палочка была бесполезна, и он закрыл глаза, настроившись на ритм земли. «Кость предка» на поясе отозвалась вибрацией. Он «услышал» след — шрам на самой ткани реальности. Кто-то прошел здесь, оставляя дорожку из выжженной земли, где камни теряли цвет.

— Не Вендиго, — прошептал Себастьян. — Слишком упорядоченно. Кто-то совершает ритуал, притворяясь монстром.

Вдруг из темноты раздался гулкий, пугающий вопль. Себастьян замер. Он сбросил кожаный клапан с футляра и сжал в пальцах холодную кость, служившую ему и инструментом, и единственным защитником. Он приехал за деньгами, за спасением поместья, за тем, чтобы вернуться к комфорту Востока. Но сейчас, в глубине каньона, он понял: призраки прошлого — это ничто по сравнению с тем, что скрывалось в пустоте между холмами.

Он взглянул вперед, туда, где в свете звезд у подножия скалы виднелся силуэт. Это был не монстр. Это был человек, стоящий на коленях перед алтарем из сложенных в пирамиду револьверов. Легенда о «Призраке прерий» оказалась лишь дымовой завесой, скрывающей нечто гораздо опаснее любого чудовища. И этот человек, судя по всему, был тем самым скупщиком, которого он так отчаянно искал.

Себастьян шагнул вперед, сжимая в руке холодную кость. В тусклом свете звезд он увидел не мрачного колдуна, а оборванного типа в дырявом сюртуке, который с усердием чертил мелом на камне нелепый геометрический узор. Рядом на груде плоских камней лежало несколько ржавых револьверов.

— Вы… вы рано! — воскликнул бродяга, испуганно подпрыгнув. — Я еще не успел активировать систему!

Себастьян разжал пальцы, пряча реликвию обратно в кожаный чехол на поясе. — Систему? Ты, приятель, часом, не перегрелся на солнце, пока ждал прихода духов?

Бродяга вытер грязные руки о штаны и принял вид важного эксперта. — Я — Финнеас Блэквуд, великий искатель сокровищ! А это — портативный детонатор магического эха. Сказали, если выложить комбинацию железа и приложить сверху что-то «древнее и глупое» — ну, знаешь, что-то вроде прабабкиных амулетов, от которых только пыль летит, или костей, которые уже даже некромантам не нужны, — тогда откроется путь к золоту ацтеков.

Себастьян почувствовал, как дергается левый глаз. Он проехал две тысячи миль, терпел кондуктора-хама и лечил кактусы, чтобы найти местного дурачка с набором старого хлама.

Себастьян коснулся футляра на поясе. Внутри лежала лучевая кость давно переставшая быть просто останками — время и магия превратили её в нечто иное, сточив края до остроты бритвы, словно предмет пытался изменить свою форму, чтобы стать оружием. Она казалась неестественно тяжелой для своего размера, а на отполированной, почти остекленевшей поверхности проступали глубокие, вытравленные руны. Казалось, что кость слегка вибрирует, словно внутри неё до сих пор пульсировала память о том, кто владел ею при жизни. От неё исходил тот самый сухой, мертвенный холод, который заставлял любого, кто оказывался рядом, невольно отступить на шаг

— Послушай, «великий искатель», — холодно начал он, — у меня на поясе вещь, которая старше твоих предков. Я пришел продать её, чтобы спасти свой дом. А ты предлагаешь мне поучаствовать в представлении с игрушками, которые даже не стреляют?

Финнеас надулся, как обиженная жаба. — Не стреляют? Да они заряжены удачей! Вот, держи, — он сунул Себастьяну пожелтевшую бумажку. — Это акции «Золотой жилы Тумстоуна». Чистая прибыль, гарантирую! Меняю их на твой артефакт. В конце концов, кость — это просто кальций, а бумага — это надежда!

Себастьян в ярости хотел придушить наглеца, но в этот момент произошло невероятное. Стоило ему подойти вплотную к алтарю, как пояс на его бедре отозвался гулким, низким гулом. Алтарь вздрогнул, камни сдвинулись с лязгом, напоминающим открывающийся сейф. Магия пустошей «узнала» своего владельца.

— Смотри! — завизжал Финнеас, указывая на скалу. — Я же говорил! Это ключ!

Скальный массив начал медленно расползаться, открывая проход, заваленный золотым песком и сверкающими кристаллами. Но вместе с этим каньон затрясся так, будто земля решила переварить незваных гостей. Сокровищница начала стремительно схлопываться.

Себастьян понял: он попал в ловушку собственной жадности. Золото было перед глазами, но выход исчезал. А рядом стоял Финнеас, который был неспособен сотворить даже простейшее заклинание, но точно знал, что в таких местах ноги нужно уносить не по правилам логики, а по велению инстинкта.

— Бросай бумажки, «искатель»! — крикнул Себастьян, хватая бродягу за шиворот. — Если мы не выберемся за минуту, единственным золотом, которое мы увидим, будет надпись на наших надгробиях!

Каньон схлопнулся с таким звуком, будто мироздание захлопнуло крышку кошелька, в котором не хватило на сдачу. Себастьян и Финнеас вылетели наружу, кубарем скатившись по склону в пыль.

Тишина была оглушительной. Себастьян тяжело дышал, отчаянно вцепившись в ремень своей ноши. Сокровища остались под толщей обсидиана. Финнеас, отряхиваясь, достал из кармана помятую акцию.

— Ну, — просипел он, — зато живы. А бумаги-то целы! Знаешь, Себастьян, я их нашел в дорожной сумке приезжего банкира, которую он бросил в пыль, когда удирал из города, чтобы налегке унести ноги.

Себастьян криво усмехнулся. Но наутро, добравшись до телеграфа, он решил напоследок взглянуть на бумажку. В углу листа стояла печать, которую он узнал бы из тысячи — официальная сургучная печать казначейства. Оказалось, «Золотая жила» была не шахтой, а участком, на котором стояло поместье его предков. Банкир, удирая из города в панике, просто бросил дорожную сумку в пыль, когда мчался прочь. Он спасал свою жизнь и не думал ни о чем другом, не подозревая, что оставляет в пыли документ, который мог бы превратить его из разорившегося беглеца в богатого землевладельца.

— Финнеас, — тихо сказал Себастьян, глядя на рассвет, который окрашивал прерию в цвет золота. — Ты самый большой идиот, которого я встречал.

— Спасибо! — сияя, ответил Финнеас. — Я стараюсь.

Себастьян понял: он не спас поместье, продав фамильную ценность. Он спас его, благодаря брошенной сумке и удаче полного неудачника. Реликвия осталась с ним — символ прошлого, которое теперь можно хранить с гордостью.

— Поедешь со мной, Финнеас? — спросил Себастьян, запрыгивая на мулу. — Мне в поместье как раз не хватает человека, который знает цену вещам, которые другие выбрасывают в пыль.

— С удовольствием! — Финнеас вскарабкался следом. — Только чур, снабжение библиотеки за мой счет! У меня еще осталась целая коллекция газетных вырезок о призраках — уверен, в твоем поместье они придутся к месту.

В Тумстоуне, как оказалось, можно не платить по счетам, если принести с собой достаточно удачи и немного здравого абсурда. Магия — подумал Себастьян, — это не заклинания. Это способность вовремя обменять удачу на право остаться самим собой.