Триста спартанцев против ящеров

Глава 1

Книга I: Спартанцы Эдема

Пролог: «Равнина у горячих ворот»

Тишина перед битвой была подобна звенящей струне, натянутой до предела в груди каждого воина. Леонид, царь Спарты, стоял в первом ряду фаланги и смотрел на север, в узкое ущелье, где каменные стены сжимали единственную дорогу в самое сердце его родины. Он ощущал эту тишину не слухом, а всем телом: легким, почти неощутимым ветерком с Малиакского залива, что холодил разгоряченную кожу под бронзовым панцирем, твердью утоптанной тысячами ног земли под сандалиями, тяжестью большого аргивского щита на левом предплечье. Щит был отполирован до блеска, и в его поверхности, словно в темном зеркале, он видел искаженное отражение собственного лица, обрамленного коринфским шлемом. Суровое, спокойное лицо воина, знающего свой долг.

Позади него, монолитной стеной из плоти и бронзы, стояли три сотни. Его личная гвардия, гиппеи, отобранные не по знатности рода, а по доблести духа. У каждого из них дома остался сын. Таков был закон, и в нем не было места для случайной жертвы. Их род не должен был прерваться, их имена не должны были исчезнуть. Они пришли сюда, чтобы умереть, и в этом был высший смысл их существования, кульминация всей жизни, воспитания и аскезы. Леонид перевел взгляд с ущелья на лица своих воинов. Под нащечниками шлемов он видел не страх, а мрачное, сосредоточенное спокойствие. Диенек, его друг, стоявший справа, едва заметно улыбался уголками губ, вспоминая, должно быть, собственную шутку о том, что персы так закроют солнце своими стрелами, что сражаться будет приятней в тени. Шутка, достойная бессмертия в памяти потомков.

Земля дрогнула. Сначала едва уловимо, как пульс, бьющийся в глубине скал. Затем сильнее, ритмичнее, превращаясь в низкий, утробный гул. Это шла армия, какой мир еще не видел. Миллионное войско Ксеркса, царя царей, текло по равнине, как река из расплавленного металла и человеческой плоти. Топот тысяч и тысяч ног слился в один непрерывный грохот, заглушающий и шум прибоя, и крики чаек. Воздух наполнился запахом — не знакомым запахом моря и оливкового масла, а тяжелым, пряным духом чужой земли, немытой кожи, верблюжьего помета и горького дыма бесчисленных походных костров.

— Они идут, — произнес кто-то в задних рядах, но его голос был немедленно поглощен вязкой тишиной, что снова сомкнулась над спартанцами. Это была особая тишина, дисциплинированная, та, что предшествует буре.

Первыми появились всадники. Их кони, нервно всхрапывая, вынесли разведчиков из горлышка ущелья. Увидев стену щитов, перегородившую проход, они осадили лошадей, закружились на месте, словно потревоженные осы, и несколько из них унеслись обратно. Леонид мысленно снял с них слой. Передовой дозор. Основная масса будет через мгновение.

И это мгновение настало. Из-за скал, словно наводнение, хлынула пехота. Мидийцы в стеганых доспехах, киссийцы в ярких, расшитых золотом одеждах, скифы с остроконечными шапками и боевыми топорами. Разношерстная, нестройная лавина, ведомая вперед окриками десятников и ударами бичей. Эта масса катилась на горстку эллинов, и в ее движении была вся надменность великой империи, уверенной в своей подавляющей мощи.

— Во имя Лакедемона, — голос Леонида, спокойный и властный, разнесся над строем. Он не нуждался в длинных речах. Он поднял свое длинное, тяжелое копье, дори, и перехватил его поудобнее, упирая тупой конец, покрытый бронзовым втоком, в землю.

— За Лакедемон! — единый выдох трехсот глоток был страшнее боевого клича. В нем не было истерики или ярости, только смертельная решимость. С грохотом, от которого, казалось, содрогнулись сами горы, три сотни щитов одновременно сомкнулись, образуя сплошную бронзовую стену, ощетинившуюся лесом копий.

Первая волна ударила в фалангу, как прибой ударяет в скалистый утес. Треск ломающихся копий, глухие удары металла о металл, предсмертные хрипы и крики боли — все смешалось в невообразимую какофонию. Леонид работал копьем, как заведенный механизм, чувствуя лишь сопротивление плоти на острие и тяжесть щита, в который беспрестанно колотили вражеские клинки. Пот заливал глаза, смешиваясь с чужой кровью, брызнувшей из пробитого горла мидийца. Рядом с ним Диенек, коротко и страшно выругавшись, вонзил свой ксифос в бедро врага, слишком близко подобравшегося к строю.

Первый ряд врагов полег почти мгновенно, превратившись в вал из тел, который стал препятствием для задних рядов. Спартанская фаланга не просто стояла — она жила и дышала, как единый организм. Задние шеренги напирали на передних, создавая непробиваемую стену из щитов и человеческой массы. Когда воин в первом ряду падал, его место занимал следующий, без суеты и промедления. Они были колесами одной боевой колесницы.

Безумная, бесплодная атака длилась, казалось, вечность. Враг накатывал, отступал, оставляя горы трупов, и снова накатывал, подгоняемый своими командирами. Леонид потерял счет времени. Мир сузился до узкого просвета в шлеме, где мелькали перекошенные от ужаса и ненависти лица, оскаленные рты и блеск вражьей стали. Его копье давно сломалось, и он орудовал мечом, чувствуя, как ноет предплечье от бесчисленных ударов.

И тут персы применили свою излюбленную тактику, ту, о которой предупреждали разведчики. Свист. Сначала одинокий, как пение комара, затем — хор из тысяч голосов. Небо потемнело. Стрелы, выпущенные из-за спин наступающей пехоты, взмыли вверх и обрушились на головы спартанцев черным, смертоносным ливнем. Они стучали по шлемам, впивались в щиты, превращая их в подобие дикобразов. Одна стрела, найдя щель в сочленении доспеха, вонзилась Леониду в плечо, но он лишь сжал зубы, не издав ни звука, и продолжал рубить врага, чье тело лезло на него в этот миг.

— Держать строй! — проревел он. — Держать!

Он видел, как споткнулся и упал Алфей, молодой воин, которому стрела попала в глаз. Его тело было немедленно оттащено в тыл, а его место занял другой. Никакой паники. Только железный порядок. Они умирали, но строй не ломался. Они были не просто воинами, они были Спартой.

Но враг, поняв, что лобовой натиск бесполезен, изменил тактику. Отряды «Бессмертных», отборной гвардии Ксеркса в сверкающих чешуйчатых доспехах, начали просачиваться по скалистым склонам ущелья, пытаясь зайти с флангов и окружить фалангу. Леонид понял это по тому, как изменился ритм боя. Натиск с фронта ослаб, превратившись в отвлекающий маневр.

И в этот момент он увидел его. Вдали, на холме, в окружении знаменосцев и телохранителей, на золотом троне восседал человек. Даже на таком расстоянии Леонид чувствовал его взгляд, полный холодной ярости и уязвленного самолюбия. Ксеркс. Бог-царь, чью непобедимую армию горстка греков превратила в посмешище на два долгих дня.

И Леонид понял, что час пробил. Не «если», а «когда». Фланги не удержать. Вскоре «Бессмертные» спустятся им в тыл и сомкнут кольцо. Они будут убиты поодиночке, как загнанные волки, и их смерть будет бессмысленной, лишенной славы. Надо было нанести удар сейчас, пока строй еще держался, и удар этот должен был быть направлен в самое сердце змеи.

— Спартанцы! — крикнул он, и на этот раз в его голосе зазвенела неистовая, яростная радость. Это была радость освобождения от мучительного ожидания, предвкушение последней, истинной битвы. — За мной! Прорубим дорогу к их царю! Устроим им такую трапезу в Аиде, о которой будут слагать легенды!

С этим криком, больше не сдерживая натиска, фаланга, словно сжатая пружина, распрямилась и рванулась вперед. Это не было отступлением. Это была атака в самое пекло. Они бежали по горам трупов, скользя в лужах крови, перепрыгивая через раненых, которые пытались вцепиться им в ноги. Леонид был впереди, как таран, пробивающий брешь в стене вражеской плоти. Его меч порхал в руке, описывая смертоносные круги. Он больше не чувствовал ни боли, ни усталости. Он сам стал мечом, продолжением воли своих богов и своего города.

Они прорвали первую линию, смяли вторую. «Бессмертные» дрогнули, увидев перед собой эту орду одержимых демонов в изрубленных, залитых кровью доспехах. На мгновение в строю персов образовалась брешь, и в эту брешь, как нож в рану, вонзились спартанцы. Они наступали клином, прорубая себе путь к золотому трону. Леонид уже отчетливо видел Ксеркса, который вскочил на ноги. Он видел панику в его глазах, суету телохранителей.

Он метнул свое единственное оставшееся копье. Бросок был идеален, вложенная в него сила была силой самой смерти. Но один из «Бессмертных», верный своему долгу, в последний миг заслонил собой царя, приняв копье в грудь. Ксеркс был спасен.

Это был конец. Со всех сторон на горстку спартанцев обрушился шквал ударов. Их окружили. Леонид видел, как падает Диенек с эллинской стрелой в горле, как валится на спину Полидор, сжимая в руках обломок меча. Враги набрасывались на них, как собаки на раненого льва, осыпая их градом стрел и дротиков.

Леонид упал на одно колено. Щит его был расколот, меч зазубрен, из множества ран текла кровь. Он посмотрел вверх, в бездонное синее небо, где кружили стервятники. Он сделал то, что должен был. Он подчинился Закону. «Подчиниться или умереть». Он выбрал смерть, и эта смерть стала его величайшей победой. Вдохновением для всей Греции. Символом того, что свобода стоит того, чтобы за нее умирать.

Стрела с тяжелым, бронебойным наконечником ударила его в шею, пробив кольчугу. Боль была ослепительной, яркой, как вспышка молнии. Мир вокруг начал меркнуть, звуки боя — отдаляться, превращаясь в глухой, подводный гул. Последней мыслью Леонида была мысль о Спарте. О ее суровых законах, о ее чести, о ее сыновьях.

А затем пришла Тьма.

Тьма, которая была не холодной и пугающей, а наполненной ослепительным, ревущим светом. Это был не свет солнца или пламени. Это был свет самого бытия, разрывающий границы между мирами, временем и пространством. Леонид почувствовал, как его сознание, его дух, его неукротимая воля, выкованная дисциплиной и аскезой, вырывается из разрушенной телесной оболочки. Это было не падение в Аид, не блуждание по берегам Стикса. Это был полет. Стремительный, неконтролируемый полет сквозь вихрящийся туннель из звуков и образов, где прошлое и будущее сплелись в единый, непостижимый узел.

Он не был один. Рядом с собой он чувствовал присутствие других. Трех сотен. Их воли, их души, их непоколебимая вера в свой долг создали якорь, который удерживал их вместе даже здесь, в этой бездне небытия. Они были едины, как и в своей земной жизни.

И в тот самый миг, когда Ксеркс в ярости приказал найти тело спартанского царя, чтобы распять его на кресте, когда персидские солдаты рылись в горе трупов, пытаясь опознать Леонида среди тысяч павших, — в тот самый миг в мире, который был так далеко от Фермопил, что расстояние это нельзя было измерить ни стадиями, ни годами, само небо разверзлось.

Над теплым, доисторическим морем, у берегов земли, которой еще только предстояло получить имя Флорида, воздух сгустился, заискрился и взорвался ослепительной вспышкой янтарного света. С оглушительным грохотом, похожим на удар грома и треск разрываемой ткани, на белый песок пляжа обрушился водопад из плоти и бронзы.

Три сотни воинов, только что принявших свою смерть в узком ущелье за тысячи миль и эпох отсюда, рухнули на песок, словно их выбросило из чрева разъяренного бога. Они были в своих изрубленных, окровавленных доспехах, со своими щитами и мечами, в том самом виде, в каком их настигла смерть. Но смерть, которая их настигла, вдруг отступила. Раны, нанесенные персидским железом, затянулись, оставив лишь слабые, белесые шрамы. Сломанные кости срослись. Угасшее дыхание снова наполнило легкие.

Леонид, царь Спарты, закашлялся и открыл глаза. В рот ему набился песок. Он пах солью, йодом и чем-то незнакомым, пряным, сладковатым. Вместо голубого неба Эллады над ним простиралось небо такого глубокого фиолетового оттенка, какого он никогда не видел. А вместо криков умирающих и звона мечей его слух наполнили странные, гортанные свистящие звуки, треск чего-то горящего и крики ужаса, полные боли и отчаяния.

Он с трудом поднялся на ноги, инстинктивно хватаясь за пояс, где висел его ксифос. Все тело ныло, словно после долгой, изнурительной тренировки. Вокруг него, так же ошеломленно озираясь, поднимались его воины. Их лица, покрытые шрамами и засохшей кровью, выражали полное непонимание. Они смотрели друг на друга, на свои исцеленные раны, на это чужое небо.

Леонид проследил за их взглядами. И замер.

То, что он принял за скалы, двигалось. Огромные, серо-зеленые, блестящие на солнце живые глыбы, издавая утробный рев, выходили из моря. На их спинах громоздились странные, похожие на огромные раковины, сооружения, из которых выскакивали… демоны.

Это были существа, подобных которым не порождала даже самая темная фантазия мифов. Высокие, передвигающиеся на двух ногах, как люди, но покрытые чешуей, а не кожей. С гребнями на голове, с вертикальными зрачками холодных, немигающих глаз. Их тела были облачены в странные одежды, которые, казалось, жили собственной жизнью. А в своих когтистых лапах они держали оружие, которое не было ни мечом, ни копьем. Это были… ящерицы. Маленькие извивающиеся твари, которых эти демоны сжимали, как дубины.

И эти демоны нападали на людей. На группу людей, одетых в шкуры, вооруженных примитивными каменными топорами и копьями. Они прижимали их к берегу, методично истребляя. Одна из ящериц в руке демона дернулась, издала пронзительный писк, и из ее пасти вылетела струя темной жидкости. Она попала в одного из защитников, человека, который тут же закричал и рухнул на землю, корчась в агонии, пока его кожа на глазах чернела и разлагалась.

Это была бойня. Уничтожение слабого сильным. Хаос.

Но для Леонида и его воинов, закаленных в бесчисленных битвах, это была знакомая картина. Враг. Свой. Бой.

Мгновенная перемена обстановки, чуждость этого мира, ужас перед демонами — все это отступило на второй план. Инстинкт воина, доведенный до совершенства годами беспощадных тренировок, взял верх. Перед ними были люди, и их убивали нелюди. Все остальное было неважно.

Леонид оглядел своих воинов. Они уже были на ногах, сомкнув ряды. В их глазах он увидел не панику, а тот самый холодный, оценивающий блеск, который предшествовал каждой их атаке. Диенек, стоявший в нескольких шагах, уже сжимал в руке копье и смотрел на царя, ожидая приказа.

На пляже царил хаос, которого демоны явно не ожидали. Их внимание было полностью поглощено уничтожением убегающих в заросли людей. Они не видели новой силы, возникшей у них за спиной, силы, не вписывающейся ни в какие законы этого мира.

Леонид выхватил меч. Солнце чужого мира заиграло на его бронзовом лезвии, все еще липком от крови «Бессмертных». Он не знал, кто эти ящеры. Он не знал, что это за оружие. Но он знал одно: они враги. А для врагов у Спарты был только один закон.

— Фаланга! — взревел он, и его голос, голос царя, перекрыл шум прибоя и свист ящеров. — Сомкнуть щиты! Копья к бою! За мной!

И три сотни воинов, вырванных из пасти смерти, снова пошли в атаку. В этом новом, чужом мире их первым деянием, их ответом на непостижимое чудо спасения, стала война.

---

Глава 1: Пена и кровь

Песок под ногами Леонида был непривычно мягким, почти белым, как толченый мрамор. Он пружинил и проваливался, поглощая энергию каждого шага, так непохожий на твердую, каменистую почву Фермопил. Это была первая деталь, которую его сознание, отточенное годами оценки местности, отметило с холодной, механической точностью. Плохая опора для фаланги. Щитоносцы в передней шеренге будут терять равновесие. Нужно было спешить, скорее миновать эту зыбкую полосу и выйти на твердую землю, туда, где песок перемешивался с травой.

Второй деталью были звуки. Свист, похожий на шум ветра в расщелине, но более резкий, прерывистый, почти музыкальный в своей чужеродности. Он исходил от тварей, что высыпали из живых скал. Этот свист был их речью. Леонид не мог понять слов, но он безошибочно угадывал интонации: отрывистые команды, презрительное фырканье, торжествующий визг. Это был язык убийц, наслаждающихся своей безнаказанностью.

И, наконец, запах. Тяжелый, мускусный дух рептилий, смешанный с гнилостным смрадом разлагающейся рыбы и едким, химическим ароматом их ядовитых дротиков. Этот запах перебивал даже соленую свежесть моря, забивая ноздри, оседая на языке противным маслянистым привкусом.

Сознание Леонида, выкованное в агеле, а затем закаленное в горниле бесчисленных войн, работало с лихорадочной скоростью, анализируя, сопоставляя, отбрасывая лишнее. Вопрос «где мы?» был временно отложен, как не имеющий тактической ценности. Вопрос «почему мы живы?» был отброшен, как праздный и философский. Единственный вопрос, который имел значение, звучал так: «как нам убить врага?».

Его воины перестраивались на ходу с той же безупречной, отточенной слаженностью. Три сотни человек, еще мгновение назад бывших грудой ошеломленных тел на песке, за несколько ударов сердца превратились в монолитную боевую машину. Строй смыкался не по команде, а по наитию, по тому самому чувству локтя, которое было фундаментом спартанской мощи. Щит каждого воина прикрывал не его самого, а его товарища слева. Это была цепь, выкованная из доверия и общей судьбы, и звенья этой цепи были сейчас сцеплены намертво.

Левый фланг, у самой кромки воды, замыкал Диенек. Его профиль, обрамленный нащечником, был спокоен, как на учениях. В правой руке он сжимал копье, еще скользкое от крови персидских «Бессмертных». Леонид бросил на него быстрый взгляд — не приказа, а подтверждения. Диенек ответил ему едва заметным кивком. Все понятно. Все готовы.

Перед ними разворачивалась картина боя. Иилане — хотя спартанцы еще не знали этого названия, для них это были просто «демоны» или «ящеры» — действовали методично и жестоко. Их тактика была проста и эффективна против примитивного врага. Три больших отряда, каждый во главе с командиром, чей гребень на голове отливал алым, зажимали группу людей в клещи. Основные силы ящеров наступали по центру, поливая защитников поселения градом отравленных дротиков из своего живого оружия. Два других отряда, поменьше, заходили с флангов, отрезая людям путь к отступлению в густой лес.

Люди — тану, как они называли себя сами, — защищались отчаянно. Леонид видел, как высокий, широкоплечий воин, явно вождь, с ревом бросается на ящера, закрываясь от дротиков большим плетеным щитом, обтянутым шкурой. Он метнул копье с каменным наконечником, и оно, перелетев через головы передних рептилий, вонзилось в плечо одной из них. Ящер пошатнулась, издала пронзительный свист, но устояла. Другой воин, юноша с длинными светлыми волосами, выкрикивал какие-то команды, пытаясь организовать оборону. Он двигался с необычной для местных жителей уверенностью, и в его руках оружие, казалось, жило своей жизнью.

Но все их усилия были тщетны. Их каменные топоры и копья были бессильны против дисциплинированного строя иилане, вооруженных живыми «ружьями», способными убивать на расстоянии. Люди падали один за другим, их тела корчились на песке в предсмертных судорогах. Поселение, жалкая кучка шалашей из жердей и шкур, пылало. Женщины и дети с криками ужаса бежали к лесу, но фланговые отряды ящеров уже отрезали им путь.

Леонид увидел достаточно. Мгновенная оценка сил: враг превосходит числом в три, может, в четыре раза. Враг дисциплинирован, но его внимание полностью поглощено уничтожением поселения. Враг не знает о нашем присутствии. Фактор внезапности — единственное абсолютное преимущество, которое у нас есть.

Цель: не истребление, а дезорганизация. Нанести молниеносный, сокрушительный удар в самое уязвимое место, в стык между центральным и фланговым отрядом. Разорвать их строй, посеять панику, дать людям возможность уйти в лес.

— Диенек! — рявкнул Леонид, и его голос разрезал гул битвы, как труба. — Возьмешь свой лох, ударишь в стык! Полиник! Твой лох — сразу за ним, расширяйте брешь! Остальные — клином за мной, в сердце центральному отряду! Цель — не убить, а смять! Опрокинуть их строй!

Приказы были отрывисты, как удары меча. Каждый командир знал свой маневр. Это была классическая спартанская тактика — прорыв превосходящих сил за счет концентрации всей мощи в одной точке.

И они ударили.

Три сотни тяжеловооруженных воинов, в полном боевом облачении, вынырнули из-за дюн, словно призрачное войско, порожденное самой смертью. Их появление было настолько внезапным, настолько не вписывающимся в реальность, что первые несколько секунд иилане просто не реагировали. Их холодный, рептильный разум, привыкший к логике причин и следствий, отказывался воспринимать эту аномалию. Откуда? Как? Люди не могут появляться из ниоткуда, тем более люди в доспехах из незнакомого желтого металла, с огромными щитами и длинными копьями.

Мгновение замешательства стоило им дорого.

Лох Диенека, зайдя с фланга, как таран, врезался в группу ящеров, которые как раз перестраивались для очередного залпа. Они не ожидали удара с этой стороны. Их живые хесотсаны были направлены в сторону деревни, их командиры смотрели вперед. Спартанские копья ударили им в спину и в бок. Это была не битва, а избиение. Бронза с хрустом пробивала чешую, ломала хрупкие кости, пронзала внутренние органы. Ящеры падали, не успев даже издать предсмертного свиста, их зеленоватая кровь, пахнущая тиной, хлестала на белый песок.

Вторая волна, лох Полиника, хлынула в образовавшуюся брешь, расширяя ее, как вода расширяет трещину в плотине. Спартанцы работали копьями и мечами с жуткой, механической эффективностью, которой они научились за годы беспощадных тренировок. Их не нужно было подгонять. Они сами были живым оружием.

Центральный отряд ящеров, тот, что возглавляла высокая, с алым гребнем, командирша, дрогнул. Их свистящий язык наполнился паническими нотками. Они начали разворачиваться, пытаясь понять, что происходит, но было уже поздно. Леонид со своим отборным клином уже ворвался в их ряды.

Он шел впереди, как ледокол, прокладывая путь через море чешуйчатой плоти. Его меч, зазубренный в бою с «Бессмертными», но все еще острый, как бритва, взлетал и опускался, оставляя за собой широкие, смертельные раны. Он не пытался фехтовать. Он просто рубил, вкладывая в каждый удар всю массу тела, всю свою неукротимую ярость. Один из ящеров, вооруженный не хесотсаном, а длинным, костяным клинком, бросился на него. Тварь двигалась быстро, гораздо быстрее человека, ее движения были резкими, дергаными. Но Леонид был быстрее. Он уклонился от выпада, принял удар на щит, и в ту же секунду его меч, описав короткую дугу, обрушился на шею рептилии. Голова с застывшим выражением вечного удивления отлетела в сторону.

Вокруг него кипел бой. Спартанцы, сомкнув ряды, ощетинившись копьями, продвигались вперед, как единое целое. Их бронзовые доспехи выдерживали удары костяных клинков, их щиты принимали на себя ядовитые дротики, которые, к счастью, не были рассчитаны на пробитие металла. Хесотсаны были страшным оружием против незащищенной плоти, но против бронзы спартанских гоплитов они были почти бесполезны, пока яд не находил открытого участка кожи. А открытых участков у спартанца в полном боевом облачении было очень мало.

Эффект неожиданности сработал в полную силу. Дисциплинированный строй иилане, идеальный для расстрела убегающих дикарей, оказался совершенно неприспособлен для ближнего боя против тяжелой пехоты. Их командирши, привыкшие к легким победам, не знали, что делать. Их свистящие приказы становились все более хаотичными и противоречивыми.

И в этот момент Леонид увидел ее. Командиршу центрального отряда. Она выделялась среди прочих не только ярко-алым гребнем, который сейчас стоял торчком от ярости, но и властной осанкой, и сложным узором на ее живом плаще. Она стояла на небольшом возвышении, в окружении нескольких крупных самок-охранниц, и ее холодные, желтые глаза с вертикальными зрачками были прикованы к нему.

В этом взгляде не было страха. Была только чистая, незамутненная, ледяная ненависть. Ненависть к новой, неизвестной переменной, которая разрушила ее идеально спланированную операцию. Это была Веинте́, эйстаа города Алпеасак, и в этот самый миг она внесла Леонида и его воинов в список своих самых лютых врагов, список, который до этого возглавлял лишь один ненавистный ей устузоу по имени Керрик.

Леонид выдержал этот взгляд. Он видел перед собой не демона, не чудовище, а вражеского полководца. Опасного и умного. Он указал на нее своим окровавленным мечом — безмолвный, но красноречивый жест вызова.

Веинте́, казалось, поняла его. Ее гребень заполыхал еще ярче. Она издала резкий, пронзительный свист, который, по-видимому, был сигналом к отступлению. Ее тактика была ясна: отступить, перегруппироваться и уничтожить новую угрозу, поняв ее природу. Иилане не были трусами, они были практиками. Продолжать бой в условиях, когда их главное оружие — дистанционный яд — нейтрализовано, а враг превосходит их в ближнем бою, было нелогично.

Ящеры начали отходить. Организованно, прикрываясь, они отступали к своим живым кораблям, урукето, которые уже открыли свои огромные пасти, готовые поглотить экипаж. Леонид не стал их преследовать. Его целью было не истребление, а спасение людей, и эта цель была достигнута.

Бой затих так же внезапно, как и начался. Только треск пламени, пожирающего деревню, стоны раненых людей да тяжелое дыхание спартанцев нарушали тишину, наступившую на пляже.

Леонид остановился, тяжело опираясь на меч. Адреналин схлынул, оставив после себя свинцовую усталость и острую, пульсирующую боль в многочисленных, еще не до конца заживших шрамах. Он обвел взглядом поле боя. Песок был усеян телами ящеров, их зеленоватая кровь смешалась с красной кровью людей в одну жуткую, бурую жижу. Вдалеке, на волнах, покачивались три урукето, быстро уходящие в открытое море.

Он повернулся к людям, которых они спасли. Они сбились в кучу у кромки леса — жалкие остатки того, что когда-то было небольшим, но гордым племенем. В их глазах, смотревших на спартанцев, был ужас, смешанный с благоговейным трепетом. Они видели, как три сотни воинов, появившихся из вспышки света, за несколько минут сделали то, что не удавалось им самим за всю их жизнь — обратили в бегство непобедимых демонов-иилане.

Высокий вождь, тот, что так отчаянно сражался в начале боя, вышел вперед. В руке он сжимал свое копье с каменным наконечником, но сейчас он опустил его к земле, показывая, что не имеет враждебных намерений. Он что-то произнес на своем гортанном, резком языке. Леонид не понял ни слова. Тогда вождь, с трудом подбирая жесты, приложил руку к груди, к сердцу, и низко поклонился. Это был жест, понятный во всех мирах и во все времена. Жест благодарности и признания силы.

Леонид выпрямился. Он посмотрел на своих воинов, все еще стоящих в строю, готовых к новой атаке. На их покрытых шрамами лицах, на их изрубленных, но грозных доспехах, на их оружии, с которого еще капала кровь. Он посмотрел на чужое фиолетовое небо, на странное, теплое море, на гигантские папоротники, растущие на берегу. А затем снова перевел взгляд на людей, с надеждой смотревших на него.

Он не знал, где они. Он не знал, зачем они здесь. Но он знал, кто они. Они были спартанцами. Они были воинами. И этот новый, чужой мир, полный чудовищ и опасностей, бросил им вызов.

Леонид, сын Анаксандрида, царь Лакедемона, принял этот вызов. Он поднял свой меч к небу, и его голос, усиленный эхом от скал, разнесся над пляжем.

— Спартанцы! Мы прошли сквозь врата смерти! Аид не принял нас! Так устроим же наш новый лагерь здесь и сейчас! Почтим павших пиром, а Зевсу, в каком бы обличье он здесь ни являлся, вознесем гекатомбу из тел этих тварей! Мы — Спарта! И мы будем стоять!

И три сотни голосов, слившись в едином порыве, ответили ему троекратным, громоподобным кличем, от которого, казалось, содрогнулся сам воздух этого древнего, дикого мира.

— А-У! А-У! А-У!

Этот клич, полный неукротимой воли и презрения к смерти, услышали все: и напуганные тану, жавшиеся к лесу, и ящеры-иилане, скрывшиеся в своих живых кораблях, и сам древний лес, молчаливый свидетель новой эры. Эры Спарты в Западном Эдеме.

Глава 2

---

Глава 2: Чужая земля

Солнце, чужое и огромное, цвета расплавленной меди, клонилось к горизонту, окрашивая бескрайний океан в неестественные, тревожные оттенки — багровый, лиловый, ядовито-оранжевый. Пляж, где еще недавно звенела сталь и лилась кровь, погрузился в тяжелую, вязкую тишину, нарушаемую лишь мерным дыханием прибоя и хриплыми криками падальщиков. Огромные, зубастые птицы, напоминающие помесь чайки с летучей мышью, слетались на запах смерти, раздирая туши иилане своими зазубренными клювами. Их пир был отвратителен, но Леонид смотрел на него с холодным удовлетворением. Пусть враг знает: здесь его не похоронят с почестями. Здесь его оставят гнить.

Царь Спарты стоял на вершине невысокой дюны, сняв свой коринфский шлем и подставив разгоряченное лицо соленому бризу. Пот, смешанный с чужой кровью, засыхал на его лице, стягивая кожу. Он медленно, методично обводил взглядом открывшуюся перед ним картину, и его сознание, закаленное годами военных кампаний, работало с точностью водяных часов.

Первое: потери. Он видел, как его воины, разбившись на сиситии — боевые группы, привычные им по совместным трапезам и сражениям, — сносят тела павших товарищей в одно место. Четверо. Только четверо. Агасий, которому стрела попала в глазницу. Диенек-младший, Ликон и Феодор — их настигли ядовитые дротики. Он знал каждого из них с детства. Он помнил, как они проходили агоге, как становились мужами, как оставляли сыновей, чтобы прийти сюда, к Фермопилам. Их смерть здесь, в чужом мире, была не менее славной, чем та, что они приняли бы в ущелье. Но она была другой. Неожиданной. Вырванной у судьбы, которая уже занесла над ними свой серп.

Второе: враг. Тела иилане, сложенные в зловонную кучу у кромки воды, были первым учебником по анатомии нового противника. Леонид уже отметил про себя их главные уязвимости: тонкая чешуя на шее и в паху, хрупкие ключицы, относительно медленная реакция на фланговые удары. Их оружие — живые ящерицы, плюющиеся ядом, — было смертоносно на расстоянии, но бесполезно в ближнем бою против бронзового доспеха. Их командиры, судя по всему, выделялись цветом гребня — чем ярче, тем выше ранг. Та, с алым гребнем, была, несомненно, главной. Ее взгляд, полный ледяной ненависти, до сих пор стоял у него перед глазами. Этот враг вернется. Умен, дисциплинирован, жесток. Такой враг не прощает унижения.

Третье: союзники. Леонид перевел взгляд на группу тану, сбившихся у кромки леса. Их осталось не больше полусотни, считая женщин и детей. Они сидели и лежали вокруг большого костра, который им удалось раздуть из тлеющих углей своего разоренного лагеря. Женщины, одетые в грубо выделанные шкуры, перевязывали раненых, чьи стоны и плач доносились даже сюда. Их вождь, тот самый высокий воин, что так отчаянно сражался в начале боя, стоял чуть поодаль, наблюдая за спартанцами. Леонид уже оценил его. Прямая спина, твердый взгляд, отсутствие раболепия. Воин. Рядом с ним стоял юноша со светлыми, выгоревшими на солнце волосами — странная деталь, выделявшая его среди темноволосых соплеменников. Именно он выкрикивал команды во время боя, пытаясь организовать оборону. Молод, но уже мыслит как вождь.

Три группы — спартанцы, тану и мертвые иилане — существовали сейчас в странном, хрупком равновесии. Пропасть между первыми двумя была глубже, чем пролив между Элладой и Персией. Ни общего языка, ни общих богов, ни общих законов. Только кровь общего врага, пролитая на этот белый песок, служила пока что единственным мостом.

Леонид заметил, что вождь тану и светловолосый юноша направляются к нему. Вождь шагал широко и уверенно, юноша — чуть позади, но не как слуга, а как равный, имеющий право голоса. Диенек, стоявший неподалеку, немедленно оказался рядом с царем, положив руку на рукоять меча. Леонид едва заметно качнул головой — не надо.

Вблизи тану выглядели еще более чуждо, чем издалека. Их одежда из шкур была отделана костяными бусинами и перьями невиданных птиц. На лицах вождя — ритуальные шрамы, нанесенные, судя по всему, много лет назад. В мочках ушей — костяные вставки. Но глаза... Глаза были умными и цепкими. Они смотрели на спартанцев без страха, но с огромным, почти болезненным любопытством.

Вождь остановился в трех шагах от Леонида. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга — два хищника, оценивающих силу и намерения друг друга. Затем вождь приложил руку к груди и медленно, с достоинством поклонился. Выпрямившись, он указал на себя и произнес:

— Херилак.

Затем указал на юношу:

— Керрик.

Юноша при имени «Керрик» чуть вздрогнул, словно оно имело для него какое-то особое значение, но тут же повторил жест вождя: рука к сердцу, поклон.

Леонид оценил прямоту. Никаких длинных речей, никаких попыток унизиться или, наоборот, возвыситься. Просто обмен именами. Основа любого договора. Он выпрямился во весь рост, расправил плечи, так что бронза панциря блеснула в последних лучах заката, и ударил кулаком в грудь.

— Леонид. Царь. Спарта.

Слова упали в тишину, как камни. Херилак медленно кивнул, пробуя чужое имя на вкус. Его губы шевельнулись, беззвучно повторяя: «Ле-о-нид». Затем он начал говорить — медленно, помогая себе жестами. Он указал на дымящиеся развалины своего лагеря, на раненых, на море. Жест, которым он изобразил иилане — растопыренные пальцы, изображающие гребень, оскаленные зубы, — был полон такой лютой ненависти, что не требовал перевода. Затем он указал на спартанцев, на их мечи и щиты, и издал гортанный, одобрительный возглас, напоминающий рык. «Вы убили наших врагов». И снова прижал руку к сердцу. «Благодарю».

Керрик, стоявший рядом, не просто слушал. Он впитывал каждое слово, каждый жест. Леонид заметил, что его взгляд скользит по снаряжению спартанцев с той же жадностью, с какой голодный смотрит на пищу. Он изучал их. Его глаза задержались на бронзовом панцире, на сочленениях доспеха, на конструкции щита. Он не просто видел — он анализировал.

И тут юноша сделал шаг вперед. Не дожидаясь разрешения вождя, он указал на меч Леонида и произнес резкое, гортанное слово на своем языке. Затем указал на каменный топор, висевший на поясе Херилака, и произнес другое слово. Он установил связь. Он начал учить их своему языку так же, как сам учился чужому — с нуля, с предметов. Леонид кивнул и повторил слово, обозначающее меч. Керрик удовлетворенно кивнул и указал на щит.

Так, в молчаливом согласии, они начали строить первый мост через пропасть.

Но Херилак прервал этот урок. Он положил руку на плечо Керрика и что-то тихо, но твердо сказал. Юноша замолчал, хотя было видно, что ему хочется продолжать. Вождь снова повернулся к Леониду, и теперь его жесты стали более энергичными, более тревожными. Он указал на море, туда, где скрылись живые корабли иилане, и издал низкий, предостерегающий звук. Затем показал на горизонт — сначала на восток, потом на запад — и соединил ладони вместе, изобразив нечто вроде челюстей, смыкающихся вокруг добычи. «Они вернутся. Они окружат нас».

Затем он указал на лес, на темнеющую за дюнами стену гигантских папоротников, и изобразил идущих людей. Показал на пляж и резко, отрицательно мотнул головой. «Здесь оставаться нельзя. Нужно уходить».

Леонид понимал его без слов. Любой военачальник понял бы. Оставаться на открытом пляже после того, как ты нанес врагу чувствительный удар, но не уничтожил его полностью — самоубийство. У них не было стен, не было частокола. Их фаланга была хороша в открытом поле, но бесполезна против ночной атаки из леса или обстрела с моря. Им нужно было укрытие. И единственными, кто знал этот мир, были эти люди.

— Мы идем с ними, — коротко бросил Леонид Диенеку. — Выступаем немедленно. Раненых тану понесут наши воины. Оружие и доспехи павших не оставлять. И арьергард — отбери два десятка лучших. Я не хочу, чтобы эти твари застали нас врасплох на марше.

Диенек молча кивнул и отправился отдавать приказы. В лагере спартанцев началось движение — четкое, слаженное, лишенное всякой суеты. Воины сворачивали походные плащи, тушили небольшие костры, проверяли оружие. Тела павших товарищей были уложены на импровизированные носилки из копий и плащей — их предстояло похоронить позже, на подобающем месте.

Херилак, видя эти приготовления, издал одобрительный гортанный звук. Он тоже отдал несколько отрывистых команд своим людям, и тану начали собираться. Они брали только самое необходимое: оружие, запасы вяленого мяса в плетеных корзинах, несколько глиняных горшков с тлеющими углями. Женщины подхватили детей, мужчины встали по периметру, образуя защитное кольцо. Их лица были мрачны, но в них больше не было той тупой обреченности, что час назад. Появление спартанцев — этих странных, закованных в бронзу гигантов, возникших из вспышки света, — вдохнуло в них надежду. Не на спасение, нет. На месть.

Лес встретил их стеной влажного, горячего воздуха, пропитанного запахом гнили и чего-то пряного, напоминающего корицу. Это был не тот лес, к которому привык Леонид — сухой, прозрачный, с редкими дубами и оливами, где каждый камень был знаком с детства. Это было первобытное, дикое царство, где деревья вздымались на немыслимую высоту, а их гладкая, чешуйчатая кора напоминала кожу ящеров. Под ногами пружинил толстый ковер из мха, папоротников и перегноя, скрадывающий шаги. Со всех сторон доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: пронзительное стрекотание насекомых размером с кулак, хриплые крики невидимых тварей, тяжелый топот кого-то большого, ломающегося сквозь подлесок вдалеке.

Диенек, шагавший рядом с царем в арьергарде, негромко выругался по-дорийски.

— Клянусь Зевсом, Леонид, это не лес. Это чрево Тифона. Тут даже воздух враждебен.

— Воздух — не враг, — сухо ответил Леонид. — Враг — тот, кто в нем прячется. Следи за флангами.

Он заметил, что Керрик снова оказался рядом. Юноша двигался сквозь чащу с удивительной, почти звериной грацией, бесшумно и плавно. Казалось, он чувствовал этот лес всем телом — каждым мускулом, каждым нервом. Время от времени он замирал, прислушиваясь к звукам, и его рука инстинктивно ложилась на рукоять каменного ножа. Леонид понимал этот жест. Так ведет себя разведчик на вражеской территории.

Когда колонна на мгновение остановилась — Херилак ушел вперед, проверять путь, — Керрик воспользовался паузой. Он повернулся к Леониду и снова, как на пляже, начал свой молчаливый урок. Он указал на дерево с гладкой корой и произнес гортанное слово на языке тану. Леонид повторил. Керрик указал на мох под ногами, затем на папоротник, на пробегавшего в траве мелкого зверька, похожего на крысу с чешуйчатым хвостом. Каждое слово Леонид повторял, закрепляя в памяти. Его ум, натренированный годами заучивания законов Ликурга и поэм Тиртея, был цепок. Он понимал: язык этого мира — оружие не менее важное, чем меч.

Но Керрик хотел сказать больше, чем могли передать отдельные слова. Он нахмурился, подыскивая способ выразить сложную мысль. Затем он присел на корточки и начал рисовать на земле, используя прутик как стилос. Леонид присел рядом.

Юноша нарисовал на влажной земле круг, а внутри него — несколько маленьких фигурок, напоминающих людей. Затем он нарисовал вокруг круга множество точек и соединил их линиями, изобразив нечто вроде кольца. Затем ткнул прутиком в круг, потом в точки и издал гортанный звук — тот самый, которым Херилак обозначил иилане. «Враги окружают людей».

Затем он нарисовал другое изображение: много кругов, соединенных линиями, в центре — большой круг, а внутри него — не людей, а фигурки с гребнями. Он указал на большой круг, потом на точки вокруг него, а затем развел руками, показывая что-то огромное. «Их много. Очень много. У них есть город».

И, наконец, он нарисовал третье: маленький круг (люди), от которого тянулась линия к большому кругу (город), и на конце этой линии — крестик. Смерть. Уничтожение. Он посмотрел на Леонида долгим, тяжелым взглядом и покачал головой. «Если мы пойдем туда, мы умрем».

Леонид выпрямился. Послание было ясным. Наступление на город ящеров сейчас — безумие. Керрик предупреждал их. Но в его жестах не было страха. Скорее, холодный расчет. Он предлагал не трусость, а разумную осторожность.

— Ты умен, парень, — тихо произнес Леонид по-гречески. — И ты прав. Сначала мы должны выжить. А потом... — он не закончил фразу, но его рука легла на рукоять меча.

Керрик не понял слов, но понял тон. Он кивнул и убрал прутик.

Колонна двинулась дальше. Они шли всю ночь, пробираясь сквозь кромешную тьму, освещаемую лишь тусклым светом чужих, незнакомых звезд. Созвездия над головой были не те, что над Спартой. Не было ни Большой Медведицы, ни Ориона, ни Плеяд. Леонид смотрел на чужое небо и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под панцирем спартанской выдержки, шевелится холодный, липкий ужас. Не страх смерти. Страх забвения. Они были так далеко от дома, что даже звезды не могли указать им путь обратно.

Ночь была полна звуков. Рычание, визг, хриплые крики невидимых тварей. Несколько раз арьергард Диенека замечал чьи-то светящиеся глаза, следившие за колонной из темноты, но хищники не решались нападать — отпугнутые, видимо, количеством людей и их решительным видом. Один раз что-то огромное, ломая деревья, прошло совсем рядом, и земля задрожала под ногами. Спартанцы сомкнули щиты, готовые к бою, но тварь прошла мимо, издав низкий, утробный рев, от которого заложило уши. Херилак, шедший в авангарде, даже не замедлил шага. Он знал этот лес.

Только когда небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в неестественные, розово-зеленые тона, Херилак поднял руку, приказывая остановиться. Они вышли к большой поляне, посреди которой возвышался огромный скалистый холм, поросший густым лесом. Его склоны были круты, а вершина, судя по всему, плоская. Идеальное место для оборонительного лагеря. Естественная крепость.

Херилак указал на холм и произнес какое-то слово на своем языке — судя по тону, название этого места. Затем он повернулся к Леониду и начал энергично жестикулировать. Сначала показал на холм, потом на спартанцев и тану, потом изобразил, как они поднимаются наверх и становятся там лагерем. Затем он обвел рукой лес вокруг холма и нахмурился, издав предостерегающий звук. «Лес опасен. Но холм — наше спасение».

Леонид уже открыл рот, чтобы отдать приказ о подъеме, но тут Керрик, который все это время напряженно вглядывался в склон холма, внезапно дернулся. Его лицо исказилось от ужаса. Он схватил Леонида за руку — жест невероятной фамильярности, который в Спарте мог стоить жизни, — и указал на густые заросли папоротников у подножия холма.

Леонид проследил за его взглядом. Сначала он не увидел ничего, кроме колышущейся на ветру зелени. Но потом...

Движение. Медленное, плавное, почти незаметное. Из-под слоя мха и папоротников поднимались чешуйчатые фигуры. Одна, вторая, третья... Они сливались с растительностью так идеально, что даже натренированный глаз спартанца не заметил бы их, пока не стало слишком поздно.

Засада. Иилане оставили здесь засаду. Они знали, куда пойдут тану. И они ждали.

Леонид выхватил меч. Его голос, резкий, как удар бича, разорвал утреннюю тишину.

— Фаланга! Стройся! Щиты к бою!

Но было поздно. Первые дротики, выпущенные из живых хесотсанов, уже со свистом рассекали воздух, неся смерть тем, кто еще не успел понять, что битва за этот новый мир только начинается.

Глава 3

Глава 3: Холм Мертвецов

Свист ядовитых дротиков был первым звуком, который Леонид услышал в то утро. Не пение птиц, не шум ветра, а этот мерзкий, тонкий звук, похожий на шипение разъяренной змеи, умноженное тысячекратно. Он уже слышал его вчера, на пляже, и его тело отреагировало раньше, чем разум успел осознать опасность.

— Щиты! — взревел он, и его голос, усиленный годами командования на поле боя, перекрыл нарастающий гул паники.

Бронзовая стена взметнулась мгновенно. Три сотни щитов с лязгом сомкнулись, образуя единую, непроницаемую поверхность, ощетинившуюся копьями. Это была реакция, вбитая в мышцы годами изнурительных тренировок, реакция, которая не требовала участия сознания. Спартанец слышит команду — спартанец выполняет. Так было всегда. Так будет и здесь, на краю света.

Дротики застучали по бронзе, как град по черепичной крыше. Один, другой, третий — они отскакивали от щитов, не причиняя вреда, оставляя лишь липкие, темные пятна яда на отполированной поверхности. Но не все были так быстры. Леонид услышал сдавленный крик слева — один из тану, не успевший укрыться, рухнул на землю, корчась в агонии. Его кожа на глазах чернела и разлагалась, а из горла вырывался хрип, похожий на предсмертный вой раненого зверя.

— Вперед! — скомандовал Леонид, оценив обстановку за долю секунды. — Медленным шагом! Держать строй!

Они не могли оставаться на месте. Засада была организована грамотно — иилане расположились полукругом у подножия холма, взяв поляну в клещи. Если спартанцы замешкаются, их просто расстреляют с безопасного расстояния. Единственный выход — атаковать, сократить дистанцию, навязать ближний бой, в котором их бронза и дисциплина давали решающее преимущество.

Фаланга двинулась вперед. Тяжелый, мерный шаг трехсот воинов, обутых в сандалии, сотрясал землю. Это был не бег, не паническая атака — это была поступь неумолимой силы, живого тарана, который не могло остановить ничто. Леонид шагал в первом ряду, крайним справа — самое опасное место в строю, которое он, как царь, занимал по праву. Его щит прикрывал не его самого, а воина слева, и так же щит воина слева прикрывал его. В этом была суть спартанской фаланги: ты сражаешься не за себя, а за товарища. Твоя жизнь — в его руках, его жизнь — в твоих. Узы более крепкие, чем кровь.

Иилане, увидев надвигающуюся стену бронзы, засвистели громче. Леонид уже научился различать интонации в их языке: тревога, злоба, страх. Да, страх. Они боялись. Они уже видели, на что способны эти странные существа в металлических панцирях, и их холодная, рептильная логика кричала им: «Отступайте! Бегите!» Но дисциплина, вбитая в них матриархальным обществом, была не слабее спартанской. Они держали строй. Они продолжали стрелять.

Дистанция сокращалась. Сорок шагов. Тридцать. Двадцать. Дротики теперь ударяли в щиты почти в упор, и некоторые из них, пущенные особенно сильными воительницами, застревали в бронзе, не пробивая ее, но делая щиты тяжелее. Леонид видел перед собой первую линию врага — высокие, стройные фигуры с колышущимися гребнями, их живые хесотсаны извивались в руках, издавая пронзительный писк.

— Копья! — рявкнул он.

Задние ряды, которые до этого держали копья вертикально, опустили их, просовывая между воинами первого ряда. Теперь фаланга превратилась в огромного, ощетинившегося стальными иглами зверя. Десять шагов.

И тут иилане дрогнули. Одна из них, та, что стояла прямо перед Леонидом, издала пронзительный, полный ужаса свист и отступила на шаг. За ней — другая. Третья. Их строй начал ломаться, превращаясь из организованной обороны в хаотичную массу.

— Удар! — взревел Леонид, и фаланга, как сжатая пружина, рванулась вперед.

Столкновение было сокрушительным. Бронза ударила в чешую, копья пронзили плоть, щиты опрокинули тех, кто не успел убежать. Это была не битва — это была резня. Иилане, лишенные своего главного преимущества — дистанции, — оказались беспомощны против тяжелой пехоты. Их костяные клинки ломались о бронзовые панцири, их когти скользили по отполированным щитам, их ядовитые дротики, выпущенные в упор, иногда находили щели в доспехах, но это были единичные случаи. За каждую каплю спартанской крови они платили реками своей, зеленоватой, пахнущей тиной.

Леонид работал мечом, как заведенный. Удар. Уклон. Снова удар. Его клинок, зазубренный в боях с «Бессмертными», но все еще острый, находил шеи, сочленения конечностей, животы. Враги падали один за другим, а он все шел и шел вперед, прокладывая дорогу сквозь стену чешуйчатой плоти. Рядом с ним Диенек орудовал копьем, не давая врагам приблизиться. Позади, во втором ряду, Полиник выкрикивал команды, координируя действия лоха.

Через несколько минут все было кончено. Иилане, потеряв не меньше трети своего отряда, обратились в бегство, исчезая в густом подлеске. Леонид не стал их преследовать — в лесу фаланга теряла свои преимущества, а он не собирался разменивать жизни своих воинов на сомнительную победу. Он поднял меч, приказывая остановиться.

Перед ними лежало поле боя. Тела ящеров, скрюченные в неестественных позах, усеивали подножие холма. Их зеленоватая кровь пропитала мох, смешиваясь с росой и превращая землю в скользкое месиво. Огромные птицы-падальщики уже начали слетаться, привлеченные запахом смерти. Леонид обвел взглядом своих воинов. Потери были на удивление малы: трое убитых (яд нашел открытые раны), еще с десяток раненых, в основном легко. Он знал, что это везение не будет длиться вечно. Каждый бой уносил кого-то из его людей, и хотя они были готовы к смерти, он, как царь, чувствовал тяжесть каждой утраты.

Херилак, который вместе со своими воинами прикрывал фланги спартанцев во время атаки, подошел к Леониду. Его лицо, покрытое ритуальными шрамами, было сурово, но в глазах светилось что-то похожее на уважение. Он указал на холм и издал гортанный, одобрительный возглас. «Мы победили. Теперь это место — наше».

Керрик, как всегда, стоял рядом с вождем. Он не участвовал в ближнем бою — его оружие было слишком примитивным против иилане, — но он наблюдал. Впитывал. Учился. Леонид заметил, что его серые глаза горят тем же лихорадочным огнем, что и вчера. Этот юноша видел в спартанцах не просто спасителей — он видел в них оружие. И он уже начал думать о том, как это оружие применить.

— Поднимаемся на холм, — приказал Леонид. — Разбиваем лагерь. Диенек, организуй оборону. Я хочу, чтобы к закату у нас был частокол и ров. И выстави дозорных по всему периметру. Эти твари вернутся. Не сегодня, так завтра.

Подъем на холм занял остаток утра. Склон был крут и порос густым кустарником, который приходилось вырубать мечами. Но когда они достигли вершины, Леонид понял, что Херилак привел их не случайно. Это была идеальная оборонительная позиция. Плоская вершина холма, размером примерно в два спартанских стадия в длину и один в ширину, была окружена естественным скалистым гребнем, который мог служить фундаментом для стен. С вершины открывался вид на много миль вокруг: бескрайний океан на востоке, густой лес на западе, блестящая лента реки на юге. Любое вражеское войско было бы замечено задолго до того, как оно приблизилось бы на расстояние выстрела.

— Здесь, — произнес Леонид, больше для себя, чем для других. — Здесь мы построим наш новый лагерь.

Он не сказал «дом». Дом остался за тысячи миров и эпох отсюда, в Спарте, у подножия Тайгета. Но лагерь... Лагерь — это то, что спартанец может построить где угодно. То, что он может защищать. То, что может стать началом чего-то большего.

Работа закипела. Спартанцы, привыкшие к физическому труду с детства (в отличие от прочих эллинов, считавших ручной труд уделом рабов), взялись за топоры и лопаты. Им помогали тану — мужчины и даже женщины, которые, казалось, были столь же выносливы, как и их спасители. Леонид заметил, что Керрик работает наравне со всеми, не гнушаясь самой тяжелой работы, и это вызвало у него невольное уважение. В Спарте даже цари не чурались физического труда, и он ценил эту черту в других.

К полудню были повалены первые деревья. Огромные, с гладкой, чешуйчатой корой, они рубились с трудом — их древесина была плотной и вязкой, как сырая кожа, — но бронзовые топоры справлялись. Бревна очищались от веток, заострялись с одного конца и вкапывались в землю по периметру вершины, образуя частокол. Это была грубая, примитивная стена, но против пехоты иилане, не имевшей осадных орудий, она была более чем достаточна.

Перед частоколом был вырыт ров — неглубокий, по пояс, но достаточный, чтобы замедлить атакующих. Земля из рва шла на насыпь, укреплявшую частокол изнутри. К закату лагерь уже приобрел очертания маленькой крепости. В центре, на самом высоком месте, был разбит командирский шатер (вернее, навес из веток и листьев — все их походное снаряжение осталось в Фермопилах, и здесь приходилось обходиться подручными средствами). Вокруг него, правильными рядами, располагались места для сиситий — боевых групп, которые ели, спали и сражались вместе. Тану устроились в южной части лагеря, у небольшого родника, бившего прямо из скалы. Вода была холодной и чистой, и Леонид возблагодарил богов — каких бы то ни было богов этого мира — за этот дар.

Когда солнце начало клониться к закату, Леонид собрал совет. Вокруг костра, разведенного в центре лагеря, сидели его ближайшие командиры: Диенек, Полиник, Леарх, Аристон. С ними были Херилак и Керрик — жест беспрецедентного доверия, но Леонид понимал, что без знания этого мира его собственные решения будут решениями слепца. Пусть эти двое — варвары по эллинским меркам, — но они знают землю, знают врага, знают опасности. Их советы сейчас ценнее золота.

— Говори, — сказал Леонид, глядя на Херилака. Он знал, что вождь не поймет его слов, но тон и жест — открытая ладонь, приглашающая говорить, — были универсальны.

Херилак кивнул. Он взял палку и начал рисовать на земле — точно так же, как это делал Керрик вчера ночью. Он нарисовал холм, на котором они сейчас находились, и обвел его кругом. «Наш лагерь». Затем он нарисовал на востоке море, а в море — несколько фигурок, напоминающих живые корабли иилане. От них к берегу тянулись линии. «Враг высаживается здесь».

Затем он нарисовал на западе, далеко за лесом, большой круг — гораздо больше, чем их холм. Внутри круга он изобразил множество маленьких фигурок с гребнями. «Город иилане». И от этого города к холму провел жирную, угрожающую линию. «Они придут сюда».

— Сколько? — спросил Леонид. Он еще не знал слова «сколько» на языке тану, но жест — разведенные руки, вопросительный взгляд — был понятен.

Херилак нахмурился. Он указал на фигурки в круге, а затем начал рисовать черточки на земле — одну за другой, пока все пространство вокруг рисунка не покрылось ими. Много. Очень много. Слишком много, чтобы сосчитать.

— Мы не сможем удерживать этот холм бесконечно, — тихо сказал Диенек, обращаясь к Леониду по-гречески. — Если их действительно так много, как он говорит, они возьмут нас измором. У нас нет припасов. У нас нет обоза. У нас ничего нет, кроме оружия.

— Я знаю, — ответил Леонид. — Но у нас есть преимущество. Они не знают нас. Они не знают нашей тактики. Они боятся нас.

— Пока боятся, — проворчал Полиник. — Но страх проходит. Особенно когда они поймут, что нас всего три сотни.

Тут вмешался Керрик. Он, казалось, понял тему разговора, даже не зная языка. Он взял у Херилака палку и нарисовал свой собственный рисунок. На этот раз он изобразил то, чего Леонид еще не видел: несколько маленьких кругов вокруг большого круга (города иилане). Внутри маленьких кругов он нарисовал фигурки людей — не иилане, а людей. Тану. И от этих маленьких кругов к большому кругу провел линии. «Другие племена. Они тоже воюют с иилане».

Затем он нарисовал одну фигурку, идущую от их холма к этим кругам, и соединил все круги одной большой линией. «Союз. Мы должны найти других людей. Объединиться».

Леонид долго смотрел на этот рисунок. Идея была очевидна и в то же время гениальна. Они не могли победить иилане в одиночку. Но если бы они смогли объединить разрозненные племена тану — дать им оружие, научить их тактике, возглавить их, — тогда у них появился бы шанс. Не просто выжить, но победить.

— Ты мыслишь как стратег, парень, — сказал Леонид, и в его голосе впервые за все время прозвучало нечто похожее на уважение. — Но сначала нам нужно выжить эту ночь. И следующую. А потом... потом мы посмотрим.

Ночь накрыла холм быстро — в этом мире сумерки были коротки, как удар меча. Небо заполыхало чужими, незнакомыми звездами, а воздух наполнился звуками ночного леса: стрекотом, рычанием, хриплыми криками невидимых тварей. Спартанцы, не занятые в карауле, собрались вокруг костров, проверяя оружие и доспехи. Раненых перевязали — к счастью, у тану нашлись какие-то травы, которые они прикладывали к ранам, и они, казалось, помогали. Леонид запомнил это. Еще одно знание, которое нужно будет перенять.

Сам он не спал. Он сидел у главного костра, глядя в пламя, и его мысли были далеко. Он думал о Спарте. О жене, Горго, которая, наверное, уже получила весть о его гибели. О сыне, Плистархе, которому предстояло вырасти без отца. О своем народе, который сейчас, возможно, готовится к решающей битве с персами. Они считают его мертвым. Они сложили о нем легенды. А он жив — но так далеко от дома, что даже боги не слышат его молитв.

Он отогнал эти мысли. Тоска по дому была слабостью, а слабость для спартанца — смерть. Он должен думать о том, что здесь и сейчас. О своих воинах, которые доверили ему свои жизни. Об этих людях, тану, которые смотрят на него с надеждой. О враге, который не прощает ошибок.

Завтра начнется настоящая работа. Нужно будет обучить тану основам фаланги. Найти способ общения с другими племенами. Разведать местность. И готовиться к неизбежному удару — потому что иилане вернутся. В этом Леонид не сомневался ни на мгновение.

Он подбросил в костер еще дров и посмотрел на чужое небо. Где-то там, за этими звездами, осталась Спарта. Но здесь, на этом холме, рождалась новая Спарта. И она будет стоять.

Или погибнет, как и подобает спартанцам.

Глава 4

Глава 4: Тень на горизонте

Море было спокойно. Огромное, цвета расплавленного свинца под низким утренним небом, оно дышало мерно и тяжело, словно грудь спящего титана. Урукето, живой корабль, рассекал воду с той особой, почти неуловимой грацией, которая отличала творения иилане от мертвых, неуклюжих предметов, которыми пользовались устузоу. Его мощный хвост ритмично взбивал воду в белую пену, а бока, покрытые гладкой, переливающейся чешуей, вздымались и опускались в такт дыханию гигантского существа.

Внутри, в теплой, влажной темноте его чрева, пахло солью, мускусом и горечью поражения. Этот запах был невыносим для Веинте́.

Она стояла в переднем отсеке, положив руку на теплую, пульсирующую переборку — живую ткань, которая отвечала на прикосновение легкой дрожью. Ее гребень, обычно пылающий ярко-алым цветом власти и уверенности, сейчас был приглушен, окрашен в мрачные тона — багровый, бурый, цвет запекшейся крови. Она не произносила ни звука уже несколько часов, и это молчание было страшнее любого гнева. Ее окружение — воительницы, помощницы, командиры отрядов — замерли в отдалении, боясь нарушить эту тишину. Они понимали язык ее тела без слов: эйстаа была в ярости. И горе тому, кто первым попадется ей под хвост.

Но ярость Веинте́ была холодной, расчетливой. Она не металась по отсеку, не рвала на себе живой плащ, не издавала пронзительных свистящих проклятий. Она стояла неподвижно, как изваяние, и только кончик ее длинного, мускулистого хвоста ритмично подрагивал — единственный признак того, что внутри нее кипит буря. Она прокручивала в памяти каждое мгновение позорного боя. Каждую ошибку. Каждую неожиданность.

Устузоу. Проклятые млекопитающие. Грязные, примитивные, вонючие твари, чье существование было оскорблением для самого порядка вещей. Они должны были быть раздавлены. Уничтожены. Стерты с лица земли, как ненужный, вредный сорняк. Это была не просто политика — это была ее личная миссия, ее страсть, ее предназначение. Она, Веинте́, эйстаа Алпеасака, поклялась очистить этот берег от скверны, и до вчерашнего дня все шло именно так, как она задумала.

А потом появились они.

Веинте́ закрыла глаза — веки сомкнулись горизонтально, как у всех иилане, — и перед ее мысленным взором снова возникла эта картина. Вспышка света. Грохот. И из этого света, словно порождение самого хаоса, на песок вывалились фигуры. Они были похожи на устузоу, но в то же время совершенно другие. Их тела были покрыты твердой, блестящей оболочкой, похожей на панцирь жука, но более прочной. Они держали в руках огромные, неуклюжие предметы, которые, как оказалось, были щитами, способными выдерживать яд хесотсанов. А их оружие... Их оружие было не живым, а мертвым. Заостренные куски желтого металла, которые они вонзали в тела ее воительниц с такой легкостью, словно те были не более чем водорослями.

Это было неправильно. Это нарушало все, что иилане знали об устузоу. Устузоу не умели так сражаться. Устузоу были добычей, а не хищниками. Они были разрозненными, пугливыми, глупыми. Но эти... эти существа сражались как демоны. Они не разбегались в панике. Они не бросали оружие. Они держали строй — единый, монолитный, ощетинившийся копьями, словно тело гигантской рыбы-ежа. Они были единым организмом, и этот организм двигался, убивал и не знал страха.

И хуже всего — они убили ее воительниц. Много. Слишком много для такого короткого боя. Ее отборные силы, ее охотницы, ее гордость — они полегли на песке, пронзенные этим мерзким желтым металлом, а оставшиеся в живых бежали. Бежали! Иилане — от горстки устузоу! Это было немыслимо. Недопустимо. Позорно.

Ее хвост дернулся сильнее. Одна из младших помощниц, Фафен, неосторожно приблизилась, чтобы подать эйстаа чашу с прохладной водой. Веинте́, не глядя, одним движением хвоста выбила чашу из ее рук. Живой сосуд шлепнулся на пол и заскулил, сворачиваясь в защитную спираль. Фафен отшатнулась, ее гребень мгновенно окрасился в бледно-желтый цвет страха, и она поспешно ретировалась в заднюю часть отсека, издавая приглушенные, извиняющиеся трели.

— Эйстаа, — раздался голос.

Это была Сталлан. Командир отряда охотниц, правая рука Веинте́, единственная, кто осмелилась приблизиться к ней сейчас. Ее гребень был окрашен в ровный, спокойный синий цвет, хотя по краям пробегали фиолетовые искры сдерживаемой тревоги. Сталлан была выше и мускулистее большинства самок, ее чешуя была покрыта шрамами — следами бесчисленных охот. Она была лучшей. И она была преданна, как урукето предан своему кормчему.

Веинте́ не повернулась, но ее гребень слегка шевельнулся, давая понять, что она слушает. Язык иилане был языком всего тела — каждый жест, каждый поворот головы, каждое движение хвоста несли смысл, который невозможно было подделать. И сейчас все тело Веинте́ говорило: «Говори. Но выбирай слова осторожно».

— Мы подсчитали потери, — продолжила Сталлан, и ее речь, свистящая и прерывистая, сопровождалась сдержанными движениями тела: опущенные плечи, чуть поджатый хвост. Она не пыталась смягчить плохие новости — ложь была невозможна для иилане, тело немедленно выдало бы ее изменением позы или цвета. — Двадцать восемь убитых. Еще пятнадцать тяжело ранены и не смогут сражаться в ближайшие циклы. Мы потеряли четырех хесотсанов — их раздавили в ближнем бою. И...

Она замолчала. Кончик ее хвоста нервно дернулся.

Веинте́ медленно повернулась. Ее глаза, холодные и желтые, с вертикальными зрачками, встретились с глазами Сталлан. Ее гребень медленно, очень медленно начал наливаться алым — цветом абсолютной, концентрированной ярости. Но голос, когда она заговорила, был обманчиво спокоен.

— И? — просвистела она.

— И мы ничего не знаем о них, — закончила Сталлан. — Они появились из вспышки света. Они исчезли в лесу вместе с теми устузоу, которых мы должны были уничтожить. Мы не знаем, кто они, откуда они пришли и сколько их еще может быть.

Веинте́ молчала. Ее гребень переливался сложным, пульсирующим узором — ярость, смешанная с любопытством, гнев, разбавленный холодным расчетом. Это была одна из тех редких ситуаций, когда даже опытные иилане не могли точно прочитать ее эмоции. Она была эйстаа. Она научилась контролировать свое тело так, как не умел никто другой.

— Ты хочешь сказать, — произнесла она наконец, и каждое слово сопровождалось резким движением хвоста, словно она отдавала приказы невидимой армии, — что мы потерпели поражение от неизвестного врага. И мы не знаем о нем ничего. Совсем ничего.

Сталлан выдержала ее взгляд, хотя ее собственный гребень побледнел до бледно-голубого.

— Это так, эйстаа.

Мгновение висела тишина — тяжелая, готовая взорваться. Затем Веинте́ издала резкий, пронзительный свист, который заставил всех в отсеке вздрогнуть. Это был звук гнева — да. Но в нем слышалась и другая нота. Нота возбуждения. Охотничьего азарта.

— Хорошо, — сказала она, и ее гребень снова начал менять цвет, теперь на нем проступали оранжевые и золотые полосы — цвета стратегии, планирования, предвкушения. — Хорошо. Значит, у нас появился новый враг. Враг, который умеет сражаться. Это... интересно.

Она прошлась по отсеку, и ее движения были плавными, текучими — движения хищника, который еще не бросился на добычу, но уже видит ее.

— Обычные устузоу были слишком легкой добычей. Они разбегались от одного нашего вида. Они не умели сражаться. Они были... скучны. Но эти... — она замолчала, подыскивая определение. Ее гребень вспыхнул сложным узором: «достойный противник», смешанное с «аномалия» и «угроза». — Эти устузоу другие. Возможно, это какая-то новая порода. Или племя, которое научилось у других устузоу где-то в глубине материка. Или...

Она не закончила мысль. Ее разум, привыкший к логике и фактам, отказывался строить догадки без достаточных данных. Вспышка света? Это можно было объяснить молнией. Или каким-то неизвестным природным явлением. Или даже новой формой оружия, которую эти устузоу каким-то образом создали. Но строить гипотезы без доказательств было пустой тратой времени.

— Мы назовем их «панцирные устузоу», — произнесла она. — По их твердой оболочке. И мы изучим их. Мы поймем, что они такое. А затем мы уничтожим их. Всех до единого.

Она сделала знак хвостом, призывая Сталлан и остальных командиров приблизиться. Воительницы, до этого жавшиеся в задней части отсека, осторожно подошли, образуя полукруг перед эйстаа.

— Докладывайте, — приказала Веинте́. — Все, что вы видели. Все, что вы заметили. Каждая деталь. Каждая мелочь. Ничего не упускайте. От этого зависит наша победа.

Начался военный совет. Иилане говорили по очереди, их речь сопровождалась сложной игрой цветов на гребнях и выразительными движениями тел. Хвосты чертили в воздухе схемы, руки показывали траектории атак, гребни пульсировали оттенками воспоминаний. Это был не просто обмен словами — это был обмен переживаниями. Каждая участница совета заново проживала бой, и ее тело рассказывало историю так же красноречиво, как и голос.

Первой заговорила Эленди, командир отряда, который первым попал под удар фаланги. Ее гребень был бледен, а тело все еще подрагивало — она не оправилась от пережитого.

— Они двигаются как единое целое, — свистела она, и ее руки изображали надвигающуюся стену. — Их щиты сцеплены вместе, как чешуя на брюхе урукето. Их копья торчат во все стороны. Когда они идут на тебя, ты не видишь их тел — только стену из желтого металла и лес острых палок. Они не останавливаются. Они не поворачивают. Они просто идут. И давят. Как...

Она запнулась, подыскивая сравнение. Ее хвост описал в воздухе широкую дугу.

— Как оползень, — подсказала Сталлан, и ее гребень окрасился в цвет согласия.

— Да. Как оползень. Ты не можешь сражаться с оползнем. Ты можешь только убежать.

Веинте́ внимательно слушала, ее гребень пульсировал медленными, задумчивыми переливами. Оползень. Это было точное описание. Но даже оползень можно остановить — если знать, куда ударить.

— Их оружие, — сказала она. — Расскажите об их оружии.

Следующей заговорила Нилеп, одна из немногих, кому удалось выжить в ближнем бою с копьеносцами. Ее левая рука была перевязана живой повязкой — маленьким существом, которое пульсировало, впрыскивая в рану заживляющие вещества. Ее гребень окрасился в бледно-зеленый цвет отвращения.

— Оно мертвое, — произнесла она, и все ее тело выражало брезгливость. — Полностью мертвое. Не как наши хесотсаны, которые живут и дышат, которых мы выращиваем и тренируем с момента вылупления. Это просто куски металла, заточенные и прикрепленные к деревянным палкам. Они не чувствуют. Они не реагируют. Они просто... вещи. Мертвые вещи, которыми они убивают.

По отсеку пробежала волна отвращения. Для иилане, чья вся цивилизация была построена на манипуляции живой материей, использование мертвых предметов было не просто чуждым — оно было отвратительным, почти святотатственным. Это было все равно что использовать труп в качестве инструмента.

— Мертвые вещи, — повторила Веинте́ задумчиво, и ее гребень окрасился в цвет анализа. — Это объясняет, почему наши хесотсаны не могли почуять их оружие. Оно не излучает тепла. Оно не пахнет жизнью. Это просто... предметы.

— Они сами как мертвые вещи, — вмешалась Сталлан. — Я наблюдала за ними, когда они сражались. Их панцири покрывают не все тело, а только грудь и голову. Их конечности открыты. Но даже когда наши дротики попадали в их руки или ноги...

Она замолчала, и ее гребень окрасился в цвет глубокой задумчивости.

— Продолжай, — приказала Веинте́.

— Они не умирали сразу, как обычные устузоу. Яд действовал — я видела, как чернеет их кожа, как они шатаются. Но они продолжали сражаться. Я видела одного, в которого попало три дротика. Три! Он должен был умереть после первого же. Но он все равно шел вперед, пока не упал. И даже тогда он пытался ползти.

— Повышенная устойчивость к яду, — констатировала Веинте́, и ее хвост резко дернулся — жест разочарования и озабоченности. — Это плохо. Очень плохо. Обычные устузоу умирают от одного дротика. Эти... эти требуют больше. Значит, либо их тела крупнее и выносливее, либо они каким-то образом подготовлены к действию яда.

— Или и то, и другое, — добавила Сталлан.

Веинте́ кивнула и сделала мысленную пометку: яд действует, но медленнее. Целиться в голову и шею — там, где панцирь не прикрывает тело.

— Что насчет их численности? — спросила она.

Воительницы переглянулись. Гребни замерцали неуверенными, бледными тонами.

— Мы не знаем точно, — призналась Сталлан. — Мы видели не больше трех-четырех сотен на поле боя. Но мы не знаем, сколько их еще может прятаться в лесу. Или в холмах. Мы не знаем, откуда они пришли и как долго они здесь.

— А вспышка света? — спросила Веинте́. — Что это было?

Молчание. Гребни окрасились в цвета неуверенности и замешательства.

— Мы не знаем, — ответила наконец Эленди. — Это было похоже на молнию, но молния не бьет с ясного неба. Это было похоже на... — она замялась, не в силах подобрать аналог в своем опыте, — ...на трещину в воздухе. На мгновение мне показалось, что я вижу что-то за ней. Что-то другое. А потом они появились.

— Что-то другое? — переспросила Веинте́, и ее гребень окрасился в цвет острого интереса. — Что именно?

— Я не знаю. Это было слишком быстро. Как сон, который забываешь при пробуждении.

Веинте́ задумалась. Трещина в воздухе. Вспышка света. Появление неизвестных существ. Все это не укладывалось в привычную картину мира. Возможно, эти панцирные устузоу пришли из какого-то отдаленного региона, где развились иначе? Возможно, они научились использовать какие-то природные явления для перемещения? Или, возможно, это просто совпадение — молния ударила в тот момент, когда они вышли из леса, а напуганные воительницы связали два события в одно?

Строить догадки без доказательств было пустой тратой времени. Веинте́ отбросила вопрос о вспышке.

— Мы должны изучить их, — сказала она. — Поймать одного. Живого. И допросить.

— Допросить? — удивилась Фафен, которая к этому времени осмелилась вернуться на свое место. Ее гребень окрасился в цвет сомнения. — Но как? Мы не знаем их языка, а они не знают нашего.

— Язык можно выучить, — отрезала Веинте́. — Или заставить их выучить наш. Мы знаем, что обычные устузоу способны к простейшему обучению — они понимают команды, когда их бьют. Возможно, эти панцирные тоже способны учиться. Но сначала нужен пленный. Живой. Любой ценой.

Она обвела взглядом своих командиров. Ее гребень пылал алым — цветом приказа.

— Сталлан, ты возглавишь эту миссию. Возьми лучших охотниц. Выследи этих панцирных устузоу. Найди их логово. Изучи их привычки, их распорядок, их слабые места. И приведи мне одного из них. Живого.

Сталлан ударила хвостом по полу в знак повиновения. Ее гребень окрасился в цвет готовности — ярко-зеленый с оранжевыми краями.

— Будет исполнено, эйстаа.

— Но это не все, — продолжила Веинте́. — Мы не можем позволить им думать, что они победили. Мы должны нанести ответный удар. Немедленно. Пока они не укрепились. Пока они не собрали еще больше сил. Пока они не поняли, с кем имеют дело.

Она повернулась к карте, выращенной прямо на стене отсека. Это была живая карта — тонкая мембрана, на которой специально выведенные существа-картографы изображали береговую линию, лес, холмы. Карта была неточной в глубине материка — туда еще не добрались исследовательские партии, — но прибрежная зона была отображена с безупречной детализацией.

Веинте́ указала хвостом на точку, где предположительно находилось логово тану.

— Они пошли на северо-запад. В лес. Там есть холмы — вот здесь и здесь. — Ее хвост очертил на карте возвышенности. — Холмы — естественное укрытие. Если они разумны, они займут один из них. Я хочу, чтобы разведчицы прочесали весь этот район. Найдите их. И как только найдете...

Ее гребень вспыхнул ярко-алым — цветом войны.

— Мы ударим. Всеми силами. С моря и с суши. Мы окружим их логово и уничтожим его. Никакой пощады. Никаких пленников — кроме того, который нужен для допроса. Мы покажем им, что бывает с теми, кто бросает вызов иилане.

Остальные воительницы, как по команде, повторили цвет ее гребня, и весь отсек озарился пульсирующим, кровожадным светом. Их хвосты одновременно ударили в пол, создавая ритмичный, угрожающий гул.

— За Алпеасак! — просвистела Веинте́, и ее тело напряглось в боевой позе. — За эйстаа Малсас! За смерть устузоу!

— За смерть устузоу! — подхватили остальные, и этот свист, многократно усиленный стенами живого корабля, вырвался наружу, над морем, словно боевой клич самой природы.

Когда военный совет закончился и командиры разошлись по своим отсекам, Веинте́ осталась одна. Она снова повернулась к выходу из урукето, к горизонту, где в предрассветной дымке уже угадывались очертания Алпеасака — ее города, ее творения, ее крепости.

Город вырастал из моря, как гигантский коралловый риф. Его стены были живыми — сплетенные из миллионов микроорганизмов, они дышали, пульсировали и медленно росли, становясь все выше и прочнее с каждым циклом. Внутри, в теплой, влажной темноте, жили тысячи иилане — самки, которые управляли, сражались, строили, исследовали. Это был новый мир, который они создали на этом диком берегу. Мир порядка. Мир разума. Мир, в котором не было места хаосу и грязи, которые несли с собой устузоу.

И теперь этому миру угрожала новая, неизвестная сила.

Урукето мягко ткнулся носом в причал — живую платформу, которая опутала его щупальцами, закрепляя на месте. Веинте́ вышла наружу, на влажный, пружинящий настил, и направилась к своему жилищу — высокой, изящной башне, выращенной из кораллоподобного вещества.

Город встречал ее обычными звуками: свистом работниц, отдающих приказы, плеском воды в каналах, пульсирующим гулом живых стен. Но сегодня к этим звукам примешивалось что-то новое. Тревога. Иилане, встречавшиеся ей на пути, опускали гребни и поджимали хвосты в знак почтения, но она видела в их глазах вопросы. Слухи о поражении уже распространились. Слухи о странных устузоу в твердых панцирях, которые убили десятки охотниц и заставили саму Веинте́ отступить.

Она знала, что должна развеять эти слухи. Должна показать, что она по-прежнему контролирует ситуацию. Что поражение на пляже было лишь временной неудачей — результатом внезапности и неизвестности, а не слабости. Что она уже разработала план мести.

Войдя в свой кабинет — круглое помещение с живыми стенами, на которых росли ее заметки (грибковые колонии, формирующие символы языка иилане), — она вызвала к себе главную ученую Алпеасака.

Ею оказалась Укене, старая, мудрая самка, чей гребень был тусклым от возраста, но чьи знания ценились выше, чем боевые навыки любой охотницы. Она явилась немедленно, ее движения были медленными, но исполненными достоинства. Она была одной из немногих в городе, кто не боялся Веинте́ — ее возраст и знания давали ей привилегию, которой не имели даже самые высокопоставленные военачальницы.

— Ты звала меня, эйстаа? — просвистела она, и ее голос был сухим, как шелест старой кожи.

Веинте́ жестом хвоста пригласила ее сесть. Укене опустилась на живой стул, который немедленно подстроился под форму ее тела.

— Ты слышала о том, что случилось на пляже? — спросила Веинте́.

— Слухи дошли до меня, — ответила Укене, и ее гребень окрасился в цвет сдержанного любопытства. — Говорят, появились новые устузоу. Необычные. В твердых панцирях. С мертвым оружием.

— Это не слухи. Это правда. Я видела их своими глазами. Они убили моих воительниц и обратили в бегство остальных. Они сражаются не так, как обычные устузоу. Они дисциплинированы. Организованны. Бесстрашны.

Укене слушала, и ее старый гребень переливался медленными, задумчивыми оттенками.

— Это тревожные новости, — произнесла она наконец. — Но не невозможные. Мы знаем, что устузоу различаются между собой. Некоторые племена более агрессивны, чем другие. Некоторые используют более совершенное оружие. Возможно, мы столкнулись с каким-то особенно развитым племенем.

— Возможно, — согласилась Веинте́. — Но я хочу знать точно. Я хочу, чтобы ты изучила их.

— Изучила? — Укене склонила голову набок. Ее гребень окрасился в цвет вопроса. — Но у нас нет образцов. У нас нет пленных. Что я должна изучать?

— Пока — то, что у нас есть. — Веинте́ указала хвостом на стены кабинета. — Собери все данные об устузоу. Все исследования, которые проводились в Инегбане и здесь, в Алпеасаке. Все наблюдения. Все отчеты разведывательных партий. Я хочу знать, встречались ли нам раньше устузоу, способные к организованному бою.

Укене кивнула.

— Это я могу сделать. Но, эйстаа... — она замялась, и ее гребень окрасился в цвет осторожности.

— Говори.

— Если эти панцирные устузоу действительно так дисциплинированы и организованны, как ты говоришь, то они представляют угрозу, с которой мы еще не сталкивались. Возможно, нам следует... пересмотреть нашу стратегию.

— Что ты имеешь в виду? — резко спросила Веинте́, и ее гребень угрожающе потемнел.

— Я имею в виду, — медленно произнесла Укене, не выказывая страха, — что, возможно, нам следует попытаться договориться с ними. Изучить их. Понять, чего они хотят. В конце концов, они не нападали на нас первыми — они защищали других устузоу. Возможно, их можно... использовать.

Веинте́ издала резкий, презрительный свист.

— Договориться с устузоу? Использовать их? Ты забываешься, Укене. Устузоу — это животные. Грязные, опасные животные. Их место — в клетке или в земле. Мы не договариваемся с животными. Мы их уничтожаем.

Укене склонила голову. Ее гребень окрасился в нейтральный цвет согласия, но в глубине ее старых глаз мелькнуло что-то похожее на несогласие. Она была слишком мудра, чтобы спорить с Веинте́, когда та была в таком состоянии.

— Как прикажешь, эйстаа, — сказала она.

— Я приказываю изучить их, — отрезала Веинте́. — Я пришлю тебе пленного, как только Сталлан добудет его. А до тех пор — собери все данные. Все, что мы знаем об устузоу. Я хочу понять, с чем мы столкнулись.

Укене поднялась, поклонилась (ее хвост описал в воздухе сложную фигуру, обозначающую почтение и послушание) и вышла. Веинте́ осталась одна.

Она подошла к живой карте на стене и начала чертить на ней хвостом — длинные, извилистые линии, обозначающие план атаки. Окружение. Вот что нужно сделать. Не дать им возможности отступить в лес. Ударить с моря, отрезав путь к бегству. Ударить с суши, загнав их в ловушку. И уничтожить. Всех. Кроме одного.

Она думала о том, что сказала Укене. «Возможно, нам следует попытаться договориться с ними». Глупость. Иилане не договариваются с низшими видами. Они управляют ими или уничтожают их. Так было всегда. Так будет и сейчас.

Но где-то глубоко внутри, в той части ее сознания, которую она редко допускала до принятия решений, шевельнулась мысль. Мысль о том, что эти панцирные устузоу могут быть не просто очередным племенем. Что в них есть что-то... другое. Что-то, чего иилане еще не встречали.

Она отогнала эту мысль. Сомнения были для слабых. А она, Веинте́, эйстаа Алпеасака, не была слабой.

Ее гребень снова вспыхнул алым. Хвост чертил на карте все новые и новые линии. План мести обретал плоть.

А далеко на северо-западе, на вершине холма, который люди называли Холмом Мертвецов, три сотни спартанцев и горстка тану готовились к обороне. Они не знали, что их уже ищут. Они не знали, что на них уже объявлена охота. Они просто делали то, что умели лучше всего: строили стены, точили мечи и ждали врага.

Глава 5

Глава 5: Стратегия льва

Рассвет на Холме Мертвецов наступил внезапно, как это всегда бывало в этом чужом мире. Не было долгих, тягучих сумерек, к которым привык Леонид в Спарте, когда солнце медленно поднималось из-за гор, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Здесь, в этом мире, ночь сменялась днем почти мгновенно — словно кто-то сдергивал темный покров с неба, обнажая сразу яркий, безжалостный свет.

Леонид стоял на восточном краю вершины, на том самом месте, где вчера был забит первый кол частокола. За ночь стена выросла — грубая, но прочная, из заостренных бревен, вкопанных глубоко в землю и связанных между собой полосами сырой коры. Перед стеной чернел ров — неглубокий, всего по пояс взрослому мужчине, но достаточно широкий, чтобы замедлить любого, кто попытается подойти к частоколу. Земля из рва образовала насыпь с внутренней стороны, и теперь защитники могли стоять на этой насыпи, возвышаясь над атакующими.

Он обвел взглядом лагерь. Его воины уже проснулись и занимались утренними делами. Дисциплина, вбитая в них с детства, не давала сбоев даже здесь, на краю света. Одни проверяли оружие — точили мечи, осматривали древки копий на предмет трещин, протирали щиты от росы. Другие разводили костры для утренней трапезы. Третьи, разбившись на пары, упражнялись в боевых приемах — уклонение, выпад, удар щитом. Леонид с удовлетворением отметил, что даже после всего пережитого его люди не теряли формы. Спартанец, который перестает тренироваться, перестает быть спартанцем.

Тану, расположившиеся у родника в южной части лагеря, тоже проснулись. Их женщины хлопотали у костров, готовя какую-то еду из запасов, спасенных из разоренного лагеря. Мужчины проверяли оружие — свое, примитивное, с каменными наконечниками, а также несколько трофейных хесотсанов, взятых у убитых иилане. Леонид заметил, что Керрик держит в руках одно из этих живых орудий и пытается понять, как оно работает. Юноша хмурился, поворачивал ящерицу в руках, гладил ее по голове, и тварь, казалось, отвечала на его прикосновения, извиваясь и издавая тихие, почти довольные звуки.

«Этот парень далеко пойдет», — подумал Леонид. Он видел, как Керрик смотрит на мир — не с тупым страхом дикаря, а с жадным любопытством прирожденного исследователя. Он впитывал все новое, как сухая земля впитывает воду. Если бы он родился в Спарте, из него вышел бы отличный стратег.

— Царь, — раздался голос за спиной.

Леонид обернулся. К нему подходили его ближайшие командиры: Диенек, Полиник, Леарх и Аристон. Все четверо были в полном боевом облачении — шлемы, панцири, поножи, — но без щитов. Они пришли не сражаться, а говорить. В их лицах читалась та особая сосредоточенность, которая предшествует важному разговору.

Рядом с ними шли Херилак и Керрик. Вождь тану, казалось, понял, что спартанцы собираются обсуждать что-то важное, и решил присоединиться. Леонид не возражал. Он уже понял, что в этом мире союзники нужны не меньше, чем оружие. А Херилак, несмотря на свою примитивную внешность, был воином, достойным уважения.

— Докладывайте, — коротко приказал Леонид.

Первым заговорил Диенек.

— Дозоры, высланные на рассвете, вернулись. Они прошли на север и на юг вдоль берега, а также углубились в лес на запад. Признаков врага не обнаружено. Но...

Он замолчал, подбирая слова.

— Говори прямо, — потребовал Леонид.

— Лес полон жизни, царь. И эта жизнь опасна. Дозорные видели существ, которых не описать словами. Огромных, с зубами, как кинжалы. Один из наших едва ушел от твари, похожей на помесь медведя с крокодилом. Кроме того, в лесу много следов иилане. Старых, но многочисленных. Они знают эту местность. Они охотятся здесь.

— Значит, рано или поздно они найдут нас, — констатировал Леонид.

— Да. Это лишь вопрос времени.

Леонид кивнул и повернулся к Полинику.

— Что с припасами?

Полиник, коренастый воин с квадратной челюстью и вечно хмурым выражением лица, отвечал за хозяйство. Он был тем человеком, который мог накормить армию даже на голых камнях — и именно поэтому Леонид назначил его ответственным за снабжение.

— Плохо, царь. У нас нет ничего, кроме того, что было на нас в момент... перехода. Несколько фляг с водой, немного сушеного мяса в походных мешках. Этого хватит на день, может, на два, если урезать пайки. У тану есть кое-какие запасы — вяленое мясо, сушеные коренья, — но их племя потеряло почти все при нападении. Если мы не найдем источник пропитания в ближайшие дни, начнется голод.

— А вода?

— С водой лучше. Родник на холме дает чистую воду, и, судя по всему, он не пересыхает. По крайней мере, пока. Кроме того, Херилак говорит, — Полиник кивнул в сторону вождя тану, — что в лесу есть ручьи и небольшие озера. С водой проблем не будет. Но с едой...

— Я понял, — прервал его Леонид. — Что еще?

Теперь заговорил Леарх, самый молодой из командиров, но уже заслуживший репутацию хладнокровного и расчетливого тактика.

— Оружие и доспехи, царь. Мы потеряли часть снаряжения при переходе. У некоторых воинов нет копий — они сломались или были потеряны в бою. У других повреждены щиты. Мы можем починить часть из них — у нас есть инструменты, которые мы всегда носим с собой. Но нам нужно сырье. Дерево для древков. Смола для ремонта щитов. Кожа для ремней.

— Сырье можно найти в лесу, — заметил Леонид.

— Можно. Но для этого нужно посылать людей за пределы лагеря. А это риск.

— Риск — наша профессия, — сухо ответил Леонид.

Наконец, слово взял Аристон, старый воин с лицом, исполосованным шрамами. Он был молчалив и редко говорил на советах, но когда он открывал рот, все слушали.

— Люди, — произнес он коротко. — Это главное. У нас три сотни воинов, Леонид. Три сотни. Против неизвестного числа врагов, которые могут атаковать с моря, с суши и, возможно, с воздуха — мы еще не видели их летающих тварей, но кто знает, что у них есть. Мы сильны в открытом бою, но мы не можем быть везде одновременно. Если они окружат этот холм и возьмут нас измором...

Он не закончил. В этом не было нужды.

Леонид выслушал всех молча. Его лицо оставалось бесстрастным, как бронзовая маска, и только глаза выдавали напряженную работу мысли. Наконец он заговорил.

— Ты прав, Аристон. Нас слишком мало. Но это не значит, что мы обречены. Вспомни Фермопилы. Нас тоже было мало. Но мы выбрали место, где враг не мог использовать свое численное преимущество. Мы заставили его сражаться на наших условиях. Здесь то же самое.

Он указал на частокол, на ров, на крутые склоны холма.

— Этот холм — наши Фермопилы. Мы укрепили его. Мы сделали так, что врагу будет трудно подойти. Но этого мало. Мы должны сделать больше.

Он повернулся к Херилаку и Керрику. Вождь тану, поняв, что сейчас речь пойдет о чем-то важном, выпрямился.

— Ты, — сказал Леонид, указывая на Херилака. Затем на Керрика. — И ты. Вы знаете этот мир. Вы знаете врага. Я должен узнать все, что знаете вы.

Он опустился на корточки и жестом пригласил остальных последовать его примеру. На земле, очищенной от травы, он начал рисовать.

Карта, которую он создавал, была грубой, но точной. Он отметил холм, на котором они находились. Затем, используя информацию, полученную от дозорных, нанес лес, реку, береговую линию. Он указал на море на востоке, на лес на западе, на реку на юге.

Затем он повернулся к Херилаку и протянул ему палку, которой рисовал. Жест был красноречив: «Покажи, что знаешь ты».

Херилак взял палку. Несколько мгновений он смотрел на карту, словно оценивая ее точность, затем начал добавлять свои детали. Его движения были уверенными — он знал эту землю как свои пять пальцев. Он нанес на карту несколько маленьких кругов к западу от холма и соединил их линиями.

— Саммады, — произнес он, указывая на круги. Затем он показал на себя, на Керрика, на других тану, сидевших у родника. — Тану. Как мы.

Затем он нарисовал большой круг далеко на западе, за лесом, и внутри него изобразил множество маленьких фигурок с гребнями. Ящеры. Город ящеров.

— Алпеасак, — произнес он, и его голос прозвучал как проклятие.

Леонид запомнил это слово. Алпеасак. Город врага.

Затем Херилак начал рисовать линии от большого круга к маленьким. Пути, по которым иилане совершали набеги на земли тану. Линий было много — гораздо больше, чем хотелось бы видеть. Ящеры были активны. Они охотились. И их охотничьи угодья охватывали огромную территорию.

— Сколько? — спросил Леонид, указывая на большой круг. — Сколько ящеров в городе?

Херилак нахмурился. Он не знал точного числа. Он начал рисовать черточки на земле — одну за другой, пока все пространство вокруг карты не покрылось ими. Много. Очень много. Слишком много, чтобы сосчитать.

— Тысячи, — тихо произнес Диенек по-гречески. — Их тысячи.

Леонид кивнул. Он ожидал этого.

Затем заговорил Керрик. Он не стал рисовать — он начал показывать. Его жесты были резкими, эмоциональными, и Леониду не нужен был переводчик, чтобы понять их смысл.

Керрик показал на круги, обозначающие племена тану, и изобразил, как они сражаются с ящерами. Затем он показал, как ящеры побеждают — одно племя за другим, круг за кругом. Он провел рукой по горлу — смерть. Он опустил голову — поражение.

Затем он показал на спартанцев — на их щиты, их мечи, их доспехи. Он показал, как спартанцы сражаются с ящерами на пляже — единой стеной, ощетинившейся копьями. А затем он сделал жест, который был понятнее любых слов: он соединил ладони вместе. Союз. Объединение. Спартанцы и тану — вместе против общего врага.

— Он прав, — сказал Леонид, поднимаясь. — Мы не можем победить в одиночку. Но если мы объединим остальные племена — если мы научим их сражаться так, как сражаемся мы, — у нас появится шанс.

— Научить варваров фаланге? — с сомнением произнес Полиник. — Это займет годы. У нас нет годов.

— У нас нет выбора, — отрезал Леонид. — Мы сделаем это быстрее. Мы возьмем лучших воинов из каждого племени и обучим их основам. Строй. Дисциплина. Удар копьем. Этого достаточно, чтобы противостоять ящерам в ближнем бою.

— А как мы найдем эти племена? — спросил Диенек. — Мы не знаем языка. Мы не знаем леса.

— У нас есть проводники, — Леонид указал на Херилака и Керрика. — Они знают. Они проведут нас.

— И ты думаешь, другие племена просто согласятся присоединиться к нам? — усомнился Аристон. — Они нас не знают. Они могут испугаться. Или, хуже того, напасть.

— Поэтому мы пошлем к ним не войско, а послов, — ответил Леонид. — Херилака. Керрика. И несколько наших воинов для защиты. Они расскажут другим племенам о том, что случилось на пляже. Они покажут им, что ящеров можно победить. И они пригласят их присоединиться к нам.

Он обвел взглядом своих командиров.

— Это наш план. Мы укрепляем этот холм. Мы делаем его нашей крепостью. Одновременно мы отправляем послов к другим племенам тану. Мы ищем союзников. Мы учим их сражаться. Мы готовимся к большой войне.

Он повернулся к Херилаку и Керрику.

— Вы пойдете? — спросил он, и хотя его слов они не понимали, тон был ясен.

Херилак медленно кивнул. Его лицо было суровым, но в глазах горел огонь. Он видел, на что способны спартанцы. Он верил в них. И он был готов рискнуть жизнью, чтобы привести свой народ к победе.

Керрик просто улыбнулся. Это была не веселая улыбка — это была улыбка человека, который нашел цель. Который знает, что делать дальше.

— Хорошо, — сказал Леонид. — Тогда начинаем.

Оставшуюся часть дня лагерь гудел, как потревоженный улей. Леонид разбил своих воинов на несколько групп, каждая из которых получила свою задачу.

Первая группа, под командованием Полиника, занялась дальнейшим укреплением лагеря. Частокол был усилен дополнительными бревнами. Перед рвом были вбиты заостренные колья, образующие смертельную преграду для любого, кто попытается подойти слишком близко. На вершине холма были сложены кучи камней — метательное оружие, которое можно было обрушить на головы атакующих. Кроме того, Полиник организовал систему сигналов: если дозорные заметят врага, они должны были зажечь костер на вершине самого высокого дерева — дым был бы виден за много миль и предупредил бы тех, кто ушел из лагеря.

Вторая группа, под командованием Леарха, отправилась в лес на заготовку сырья. Им нужны были прямые, прочные стволы молодых деревьев для древков копий, смола для ремонта щитов, кора и лианы для веревок. Леарх взял с собой три десятка воинов и нескольких тану, которые знали, какие растения можно использовать. Они ушли на рассвете и должны были вернуться к закату.

Третья группа, самая маленькая, состояла из Херилака, Керрика и четырех спартанцев — лучших разведчиков, которых смог выделить Леонид. Их задача была самой опасной: пробраться через лес, найти другие племена тану и убедить их присоединиться к союзу. Леонид лично проинструктировал спартанцев: защищать Херилака и Керрика ценой собственной жизни, если потребуется, и избегать столкновений с ящерами любой ценой. Информация была сейчас важнее, чем убитые враги.

— Вернитесь через три дня, — сказал Леонид Керрику, показывая три пальца. — Три дня. Если не вернетесь, мы будем считать, что вы погибли.

Керрик кивнул. Он понял. Он пожал руку Леониду — странный, непривычный жест, которому он научился у спартанцев за последние два дня, — и вместе с Херилаком и разведчиками скрылся в лесу.

Леонид смотрел им вслед, пока последний спартанский плащ не исчез за стеной папоротников. Затем он повернулся и пошел обратно в лагерь. У него было много дел.

Четвертая группа, которой он командовал лично, занималась обучением тану. Из всех мужчин племени, способных держать оружие, Леонид отобрал два десятка самых сильных и выносливых. Они стояли перед ним сейчас — босые, одетые в шкуры, с каменными топорами в руках. Они смотрели на него со смесью страха и надежды. Они видели, как сражаются спартанцы. Они хотели научиться сражаться так же.

Леонид вышел перед ними. В руке он держал копье — одно из тех, что удалось восстановить после боя. Он поднял его над головой, привлекая внимание.

— Воин, — произнес он по-гречески, зная, что его не поймут, но зная также, что язык дисциплины универсален. — Это не просто слово. Это образ жизни. Вы думаете, что быть воином — значит быть сильным. Быть быстрым. Уметь убивать. Это ложь.

Он указал на спартанцев, стоявших позади него — на Диенека, Полиника, Леарха.

— Быть воином — значит быть частью целого. Частью строя. Частью фаланги. Ты не сражаешься за себя. Ты сражаешься за товарища, который стоит слева от тебя. Твой щит прикрывает не тебя — он прикрывает его. А его щит прикрывает тебя. Вы — одно целое. Одно тело. Одна сила.

Он указал на каменный топор в руках ближайшего тану и покачал головой.

— Это оружие дикаря. Им можно убить одного врага, если повезет. Но ты умрешь, убивая его. Мы научим вас сражаться иначе.

Он подозвал Диенека. Вдвоем они показали простейшее упражнение: стойка, выпад копьем из-за щита, возврат в исходную позицию. Затем они разбили тану на пары и заставили их повторять эти движения снова и снова.

Это было мучительно. Тану никогда не держали в руках ничего похожего на спартанский щит — круглый, обтянутый бронзой, тяжелый. Их руки дрожали от напряжения, ноги подкашивались, пот заливал глаза. Но они не сдавались. Они видели, что спартанцы делают те же упражнения вместе с ними — и делают это гораздо дольше и интенсивнее. Это был лучший способ обучения: не словами, а примером.

К закату тану едва держались на ногах от усталости, но в их движениях уже появилась какая-то зачаточная слаженность. Леонид знал, что до настоящей фаланги им еще далеко — годы тренировок, — но для первого дня это было неплохо.

Когда солнце село и лагерь начал готовиться ко сну, Леонид снова поднялся на восточную стену. Он смотрел на море, на темнеющий горизонт, на звезды, которые были чужими и незнакомыми. Он думал о том, что принесет завтрашний день. Вернутся ли разведчики Леарха с добычей? Найдут ли Херилак и Керрик союзников? Или их перехватят в лесу иилане, и они погибнут, не выполнив миссию?

И самый главный вопрос: когда нападут ящеры? Они не могли не напасть. Та командирша с алым гребнем — Веинте́, как назвал ее Херилак, — не из тех, кто прощает поражения. Она вернется. С большими силами. И это будет настоящая битва.

Диенек подошел и встал рядом. Некоторое время они молчали, глядя на море.

— Ты доверяешь им? — спросил наконец Диенек. — Этим варварам?

— А у нас есть выбор? — ответил Леонид.

— Выбор есть всегда. Мы можем уйти. Углубиться в лес, найти пещеру или ущелье, переждать. Мы не обязаны сражаться за них.

Леонид покачал головой.

— Ты не понимаешь, Диенек. Мы не сражаемся за них. Мы сражаемся за себя. Этот мир — не наш, но он стал нашим домом, нравится нам это или нет. Мы не можем просто прятаться. Рано или поздно ящеры найдут нас. И когда это случится, мы должны быть готовы. А для этого нам нужны союзники. Любые союзники.

— Даже если они варвары?

— Даже если они варвары. Вспомни, кем были спартанцы до Ликурга. Тоже варварами. Но мы научились дисциплине. Мы научились порядку. И мы стали теми, кто мы есть. Эти люди — не глупее нас. Они просто не знают того, что знаем мы. Мы научим их.

Диенек долго молчал. Затем медленно кивнул.

— Хорошо, царь. Я с тобой. Как всегда.

Они стояли на стене, два воина, два спартанца, и смотрели в темноту. Где-то там, за лесом, за рекой, за горами, лежал город ящеров — Алпеасак. И где-то там, в этом городе, Веинте́ планировала свою месть.

Но и на Холме Мертвецов тоже планировали. Леонид, царь Спарты, строил свою стратегию. И в этой стратегии не было места поражению.

Глава 6

Глава 6: Язык врага

Утренний туман стелился над лесом, цепляясь за ветви гигантских папоротников влажными клочьями. Херилак шел первым — его широкая спина, покрытая шрамами, то появлялась, то исчезала в молочной пелене. За ним, ступая след в след, двигался Керрик. Четыре спартанских воина замыкали цепочку. Они шли уже второй день, пробираясь через чащу, избегая открытых мест и звериных троп.

Отряд двигался на северо-запад. Где-то там, по словам Херилака, находились охотничьи угодья саммада Аримуна — старого союзника, с которым Херилак делил соль и кровь врагов. Если кто и согласится примкнуть к войне против иилане, то это будет Аримун. Его племя пострадало от набегов не меньше, чем племя Херилака.

Керрик шел молча, погруженный в свои мысли. Последние два дня изменили его мир. До появления спартанцев он был просто сыном вождя, молодым охотником, который умел выслеживать дичь и читать следы. Он знал, что иилане — смертельная угроза, что они приходят с моря на своих живых кораблях, убивают мужчин, угоняют женщин и детей. Он знал, что рано или поздно его племя разделит судьбу других. И он смирился с этим — не из трусости, а потому что не видел иного пути.

Теперь он видел. Спартанцы показали ему, что ящеров можно победить. Не просто отбиться, не просто убежать — а разбить наголову, заставить их бежать, оставляя тела на песке. Он видел это своими глазами. И он хотел понять, как они это делают.

— Херилак, — тихо позвал он.

Вождь замедлил шаг, полуобернувшись.

— Говори.

— Что ты думаешь о них? О спартанцах?

Херилак некоторое время молчал. Он был не из тех, кто бросает слова на ветер.

— Они воины, — сказал он наконец. — Настоящие воины. Не такие, как мы. Мы охотимся. Мы сражаемся, когда нужно. Но они... — он задумался, подбирая слова. — Они живут для войны. Ты видел, как они упражняются? Каждое утро, каждый вечер. Они не перестают. Даже когда нет врага, они сражаются с тенью врага.

— Это делает их сильными.

— Да. Но это делает их чужими. — Херилак бросил взгляд через плечо на спартанцев, шагавших позади. — Они не такие, как мы. Они пришли из другого мира. Из мира, где нет места ничему, кроме войны. Я чувствую это. Они не знают страха. Не знают сомнений. Они как копье — заточены только для одного.

Керрик кивнул. Он тоже это чувствовал. Спартанцы были другими. Не просто чужеземцами — они были словно выкованы из другого металла. Но именно эта чужеродность давала надежду. Если они смогли победить иилане, значит, и тану смогут. Нужно только научиться.

— Я хочу понять их, — сказал Керрик. — Их язык. Их мысли. Почему они сражаются так, а не иначе.

— Чтобы понять врага, нужно говорить на его языке, — изрек Херилак старую охотничью мудрость. — Но они не враги.

— Нет. Но иилане — враги. А спартанцы знают, как их побеждать. Если мы поймем спартанцев, мы поймем, как побеждать.

Херилак хмыкнул и ускорил шаг.

К полудню они вышли к небольшой реке — мелкой, с прозрачной водой и каменистым дном. Херилак объявил привал. Спартанцы, не теряя бдительности, выставили дозорных, а остальные принялись наполнять фляги. Керрик сел на камень у воды, глядя на течение.

Один из спартанцев, тот, которого звали Филипп, подошел к нему. Он был самым молодым из четверых — не старше двадцати пяти лет, но уже покрытый шрамами, как ветеран. Керрик заметил, что Филипп часто смотрит на него с любопытством, словно пытается что-то понять.

Филипп сел рядом и указал на реку.

— Хюдор, — произнес он.

Керрик повторил:

— Хю-дор.

Филипп кивнул, затем указал на небо.

— Уранос.

— У-ра-нос.

Так начался урок. Филипп показывал предметы и называл их по-гречески, а Керрик повторял, запоминая звуки. Взамен он учил Филиппа словам своего языка. Вода — «йи». Небо — «хара». Лес — «мараг». Камень — «олт».

Они просидели так весь привал, обмениваясь словами, как дети обмениваются камешками. Керрик впитывал чужой язык с жадностью, удивлявшей даже его самого. Звуки были чуждыми, но в них была система — падежи, времена, окончания. Его разум, натренированный годами охоты и чтения следов, легко схватывал закономерности.

Когда привал закончился, Керрик знал уже два десятка греческих слов. Мало, но достаточно, чтобы начать строить мост через пропасть.

— Ты быстро учишься, — заметил Филипп, когда они снова двинулись в путь. Его голос звучал одобрительно.

Керрик не понял слов, но понял тон и улыбнулся.

К вечеру они нашли следы. Херилак опустился на колени, разглядывая примятую траву и сломанную ветку. Его пальцы пробежали по земле, ощупывая невидимые глазу знаки.

— Саммад Аримуна, — сказал он, выпрямляясь. — Проходили здесь вчера. Направляются к Большой Воде — там, где река впадает в море. Если поторопимся, нагоним их к завтрашнему вечеру.

Они ускорили шаг.

Ночь застала их в густом ельнике. Херилак выбрал место для ночлега — небольшую поляну, защищенную с трех сторон скальными выступами. Спартанцы нарубили веток, соорудили лежанки. Костер разводить не стали — огонь мог привлечь внимание иилане, а рисковать сейчас было нельзя.

Керрик сидел, прислонившись спиной к стволу гигантского папоротника, и смотрел на звезды. Чужие звезды. Даже они были здесь не такими, как над его родным лагерем. Он думал о том, что сказал Херилак — о том, что спартанцы пришли из другого мира. Может быть, это правда. Может быть, их послали сами тхармы, души умерших охотников, чтобы помочь тану в час нужды. А может, это просто случайность. Но случайностей такого масштаба не бывает.

Филипп снова сел рядом. В руках он держал меч и точильный камень — даже на привале он не прекращал заботиться об оружии.

— Ты... говорить... хорошо, — медленно, с трудом произнес Керрик на ломаном греческом. — Учить... еще.

Филипп удивленно поднял брови, затем усмехнулся.

— Ты уже говоришь. Быстро.

— Мало. Хочу... больше.

Филипп кивнул и начал новый урок. На этот раз он не просто показывал предметы — он пытался объяснять понятия. Он указал на себя и произнес:

— Филипп. Воин. Спарта.

Затем указал на Керрика.

— Керрик. Охотник. Тану.

Керрик кивнул. Затем указал на Филиппа.

— Ты... Спарта. Что... Спарта?

Филипп задумался. Как объяснить дикарю, что такое Спарта? Город? Государство? Образ жизни? Он указал на остальных спартанцев, спавших у скалы.

— Мы — Спарта. Спарта — дом. Спарта — закон. Спарта — война.

Керрик нахмурился. Понятия были слишком сложными. Но одно он уловил точно: Спарта — это не просто место. Это что-то большее. Что-то, что объединяет этих странных воинов и делает их такими, какие они есть.

— Спарта... война, — повторил он. — Иилане... война?

— Да, — кивнул Филипп. — Иилане — враг. Враг Спарты. Враг тану. Мы сражаться вместе. Мы — союзники.

Он соединил ладони, повторяя жест, который Керрик уже видел раньше.

— Союзники, — повторил Керрик. Это слово ему понравилось.

Они еще долго сидели в темноте, обмениваясь словами и жестами. Филипп рассказал о Спарте — о городе, где нет стен, потому что его стены — щиты воинов. О законах Ликурга, запрещающих роскошь и предписывающих суровую простоту. Об агоге — школе, где мальчиков с семи лет учат быть воинами. О том, что спартанец либо возвращается со щитом, либо на щите.

Керрик не все понимал, но главное уловил: эти люди были воинами от рождения до смерти. Война была их ремеслом, их искусством, их смыслом жизни. И они были готовы научить этому тану.

— Завтра, — сказал Керрик, когда луна поднялась высоко. — Завтра мы найти Аримун. Он присоединиться. И тогда... война.

— Война, — согласился Филипп. — Но сначала — союз.

Утро третьего дня принесло перемену погоды. Небо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, и в воздухе запахло дождем. Отряд ускорил шаг, стремясь нагнать саммад Аримуна до начала ливня.

Следы становились все свежее. Херилак, шедший в авангарде, то и дело опускался на колени, читая землю, как книгу. Вот здесь прошла женщина с ребенком — следы маленькие, глубокие, она несла тяжелый груз. Вот здесь мальчик гнал мастодонта — огромные округлые отпечатки, рядом с которыми человеческие следы казались точками. Вот здесь прошли охотники — шаг широкий, уверенный, с ними были собаки.

— Они близко, — сказал Херилак. — За тем холмом.

Действительно, поднявшись на лесистый гребень, они увидели в долине внизу лагерь. Десятка три шатров из шкур, дым костров, фигурки людей, двигающиеся между шатрами. У реки паслось стадо мастодонтов — огромных, покрытых рыжей шерстью зверей, которые лениво обрывали ветки с деревьев.

Херилак выпрямился во весь рост и издал долгий, протяжный крик — сигнал, известный всем охотникам тану. В лагере внизу замерли. Затем от группы шатров отделилась высокая фигура и направилась к холму.

Аримун был стар. Его волосы были белы как снег, а лицо пересекали глубокие морщины. Но его спина была прямой, а глаза — ясными и цепкими. Он подошел к Херилаку и остановился в нескольких шагах, разглядывая нежданных гостей. Особенно долго его взгляд задержался на спартанцах в бронзовых доспехах.

— Херилак, сын Амагаста, — произнес он голосом, похожим на скрип старого дерева. — Я слышал, твой саммад разбит. Я думал, ты мертв.

— Я был бы мертв, если бы не они, — Херилак указал на спартанцев. — Они пришли из вспышки света. Они убили иилане. Много иилане. И обратили остальных в бегство.

Аримун прищурился.

— Ты говоришь странные вещи, Херилак. Устузоу не могут победить иилане. Это закон. Так было всегда.

— Этот закон сломан, — твердо сказал Херилак. — Я видел это своими глазами. И ты увидишь, если пойдешь со мной.

Аримун долго молчал. Его взгляд скользил по спартанцам, по их блестящим панцирям, по их оружию, не похожему ни на что, что он видел раньше. Затем он перевел взгляд на Керрика.

— А ты, юноша? Ты сын Амагаста,

-Да

Аримун кивнул, словно что-то для себя решив.

— Я слушаю тебя, Херилак. Расскажи мне все. И пусть твои... союзники... будут гостями в моем лагере.

Вечером, когда дождь наконец пролился на землю, Керрик сидел у костра в шатре Аримуна и слушал, как Херилак рассказывает историю последних дней. Старый вождь слушал молча, не перебивая, и только его пальцы, сжимавшие трубку с какими-то ароматными травами, иногда подрагивали.

Когда Херилак закончил, Аримун долго смотрел в огонь.

— Ты хочешь, чтобы я привел свой саммад к этому холму, — сказал он наконец. — Чтобы мы сражались вместе с этими... спартанцами. Против иилане. Против их города.

— Да.

— Ты понимаешь, что это значит? Это война на уничтожение. Либо мы уничтожим их, либо они — нас. Середины не будет.

— Я понимаю, — сказал Херилак. — Но выбора нет. Иилане не оставят нас в покое. Они будут приходить снова и снова, пока не убьют всех нас. Мы можем умереть, сражаясь, или умереть, убегая. Я выбираю сражаться.

Аримун перевел взгляд на Керрика.

— А ты, юноша? Ты тоже выбираешь сражаться?

Керрик встретил его взгляд прямо.

— Да, — сказал он. — Потому что я видел, как умирают наши воины от яда иилане. Я видел, как горят наши шатры. Я видел страх в глазах наших женщин и детей. Я не хочу видеть это снова. Лучше умереть в бою, чем жить в страхе.

Аримун медленно кивнул.

— Хорошо. Мой саммад пойдет с вами. Но этого мало. Нужны другие племена. Нужны все, кто может держать оружие.

— Мы знаем, — сказал Херилак. — Мы пойдем дальше. К саммаду Торана, к саммаду Илмека. Ко всем, кто еще жив.

— Тогда идите, — сказал Аримун. — И возвращайтесь с войском.

Дождь закончился к утру. Отряд Херилака, пополнив припасы и получив от Аримуна двух проводников, двинулся дальше на север. Аримун обещал привести свой саммад к Холму Мертвецов через пять дней.

Керрик шел и думал о том, что сказал старый вождь. Война на уничтожение. Либо они, либо ящеры. Середины не будет.

Он вспомнил пляж, заваленный телами иилане. Вспомнил их свистящие крики, их кровь на песке. Вспомнил лицо Леонида — спокойное, сосредоточенное, без тени сомнения.

«Мы — Спарта. Мы — война».

Керрик еще не до конца понимал, что это значит. Но он знал одно: он хочет быть частью этой войны. Он хочет быть воином. Не просто охотником, а воином — дисциплинированным, бесстрашным, смертоносным.

И он знал, с чего начать: с языка. Язык врага — будь то иилане или спартанцы — это ключ к победе. Тот, кто понимает речь противника, тот знает его мысли. А тот, кто знает мысли врага, тот уже наполовину победил.

— Филипп, — позвал он, догоняя спартанца. — Учить больше. Слова. Как сказать... тактика? Фаланга? Война?

Филипп усмехнулся и начал новый урок. До следующего привала оставалось еще много времени, а Керрик не собирался терять ни минуты.

Глава 7

Глава 7: Первая кровь

Пятый день на Холме Мертвецов начался с крика дозорного.

Леонид услышал его, когда проверял утренний караул у восточной стены. Крик был резким, пронзительным — не паническим, но тревожным. Так кричат, когда видят врага. Царь Спарты взбежал на насыпь, перепрыгивая через бревна, и вгляделся в лес, расстилавшийся у подножия холма.

Сначала он не увидел ничего. Обычный утренний туман, цепляющийся за верхушки папоротников. Обычная зелень, колышущаяся на ветру. Обычные звуки — стрекот насекомых, крики невидимых птиц. Но затем он заметил движение. Там, где деревья подходили ближе всего к подножию холма, среди листвы мелькнуло что-то, чего там быть не должно. Чешуя. Блестящая, серовато-зеленая, переливающаяся в лучах восходящего солнца. А затем еще одна. И еще. И еще.

— Фаланга! — взревел Леонид, и его голос разорвал утреннюю тишину, как удар боевого топора. — Все к стенам! Щиты к бою!

Лагерь взорвался движением. Спартанцы, привыкшие просыпаться мгновенно, вскакивали со своих лежанок, хватали оружие, бежали к назначенным местам на стене. Диенек уже был там — он командовал северным участком, самым уязвимым. Полиник строил своих воинов у западной стены. Леарх, вернувшийся накануне из леса с добычей, возглавил резерв — два десятка воинов, готовых прийти на помощь туда, где оборона даст трещину.

Тану, застигнутые врасплох, поначалу заметались в панике — женщины с криками хватали детей, мужчины бестолково размахивали оружием. Но Аристон, которому Леонид поручил командование союзниками, быстро навел порядок. Его голос, усиленный многолетней привычкой перекрикивать шум битвы, разносился над холмом, отдавая короткие, четкие приказы. Он выстроил тану во вторую линию за спартанцами, велев им подбирать камни и готовиться метать их во врага, когда тот подойдет на расстояние броска.

Леонид стоял на восточной стене, на самом опасном участке, и смотрел, как из леса выходят иилане. Их было много. Гораздо больше, чем на пляже. Сотни. Они выстраивались полукругом у подножия холма, и их гребни — алые, оранжевые, синие — пульсировали в такт свистящим командам. В первых рядах стояли воительницы с хесотсанами. За ними — копейщицы с длинными костяными клинками. Еще дальше, в тени деревьев, угадывались какие-то более крупные фигуры — должно быть, командиры.

Но кое-чего не хватало. Леонид нахмурился, сканируя поле боя. На пляже иилане атаковали с ходу, полагаясь на скорость и ядовитые дротики. Здесь они медлили. Строились. Ждали.

— Чего они ждут? — спросил Диенек, оказавшийся рядом. Его лицо под шлемом было мокрым от пота, хотя утро еще не успело разогреться.

— Не знаю, — честно ответил Леонид. — Но мне это не нравится.

Ответ пришел через несколько минут. Со стороны моря донесся низкий, утробный рев, от которого завибрировала земля под ногами. Леонид обернулся и увидел то, чего опасался больше всего. На горизонте, со стороны океана, к берегу приближались три огромные тени. Урукето. Живые корабли ящеров. Они шли быстро, рассекая воду своими мощными хвостами, и на их спинах уже можно было разглядеть десятки, если не сотни воительниц.

— С двух сторон, — тихо произнес Диенек. — Они берут нас в клещи.

Леонид ничего не ответил. Его разум уже работал над новой тактической задачей. Враг наступает с двух направлений. С суши — основные силы. С моря — подкрепление, которое ударит им в тыл. Если они успеют высадиться, холм будет окружен полностью. Тогда начнется осада. А осаду с их запасами еды им не пережить.

— Полиник! — крикнул он. — Западную стену на тебя. У тебя резерв Леарха. Держать любой ценой.

— Держать любой ценой, — эхом отозвался Полиник, и по его тону было ясно: он понимает, что это может быть его последний бой.

— Диенек, ты на восточной. Я беру северную — она ближе всего к берегу. Если они попытаются высадиться, мы встретим их там.

— А южная? — спросил Диенек. — Южная стена пуста.

— Южная — самая крутая. Им будет трудно там подняться. Оставь там десяток тану с камнями. Если полезут — пусть сбрасывают.

Строй рассыпался, перестраиваясь на ходу. Три сотни спартанцев распределились по стенам — тонкая цепочка бронзы и щитов, растянутая по периметру холма. Леонид знал, что этого мало. Если иилане ударят одновременно со всех сторон, их оборона не выдержит. Но другого выхода не было. Оставалось только сражаться.

А затем начался ад.

Первый залп иилане был страшен. Сотни хесотсанов одновременно изрыгнули свои ядовитые дротики, и воздух наполнился свистом, похожим на пение тысяч разъяренных змей. Дротики ударили в частокол, в щиты, в насыпь. Несколько из них нашли цели. Леонид услышал сдавленный крик слева — один из его воинов, молодой эфеб, только недавно прошедший агоге, схватился за шею и рухнул на землю. Его кожа на глазах чернела и пузырилась.

— Держать строй! — прорычал Леонид. — Не высовываться!

Он выглянул из-за щита, оценивая расстояние. Иилане прекратили стрельбу и начали подниматься по склону. Они двигались быстро, гораздо быстрее человека — их длинные, мускулистые ноги легко несли их по крутому подъему. Первые ряды уже достигли рва.

— Камни! — скомандовал Леонид.

Тану, ждавшие этого приказа, обрушили на головы атакующих град заранее заготовленных булыжников. Камни ударили в чешую, ломая кости, разбивая гребни, опрокидывая ящеров обратно в ров. На мгновение атака захлебнулась. Но только на мгновение.

Второй залп дротиков накрыл стену. На этот раз стреляли прицельно, целясь в тех, кто бросал камни. Двое тану упали замертво, один из них — совсем молодой парень, почти мальчик, — покатился по насыпи и замер у ног Леонида. Его глаза были открыты, и в них застыло удивление — он не успел понять, что умер.

Леонид перешагнул через тело и поднял меч.

— Копья! — взревел он.

Спартанцы, стоявшие на стене, одновременно выбросили копья вперед, образуя смертоносную изгородь. Первые иилане, добравшиеся до частокола, наткнулись на эту изгородь и были отброшены назад с пронзенными телами. Но на смену им уже лезли другие. Они карабкались через ров, через колья, через тела своих павших товарищей, и их глаза горели холодной, безжалостной решимостью.

Одна из воительниц, высокая, с ярко-алым гребнем, перепрыгнула через ров одним мощным движением и вцепилась когтями в бревна частокола. Ее хесотсан был потерян, но в руке она держала длинный костяной клинок. Она замахнулась, целясь в лицо Леонида.

Царь Спарты встретил ее удар щитом. Костяной клинок скользнул по бронзе, высекая искры. В ту же секунду Леонид нанес ответный удар — короткий, без замаха, прямо в незащищенное горло. Меч вошел в плоть с влажным хрустом, и воительница, издав булькающий свист, рухнула обратно в ров.

Но на ее месте уже было трое других. Они лезли со всех сторон, карабкаясь по телам павших, словно муравьи. Спартанцы сражались с холодной, механической яростью, но их было слишком мало, а врагов — слишком много.

— Леонид! — раздался крик с южной стены.

Царь обернулся. Там, на самом крутом склоне, куда он не ожидал серьезной атаки, иилане нашли путь наверх. Они взбирались по корням деревьев, по выступам скалы, по телам друг друга. Десяток тану, оставленных защищать этот участок, отчаянно швыряли камни, но их было слишком мало. Еще минута — и враг будет на вершине.

— Леарх! — позвал Леонид. — Бери своих людей и за мной!

Он побежал вдоль стены, перепрыгивая через трупы и раненых. Леарх со своим резервом — два десятка лучших бойцов — бежал следом. Они достигли южной стены как раз в тот момент, когда первые иилане перевалили через частокол.

Это был хаос. Чешуйчатые тела смешались с бронзовыми доспехами в безумной, кровавой свалке. Леонид рубил, не глядя — его меч взлетал и опускался, оставляя за собой дорожку из разрубленной плоти. Леарх прикрывал его слева, орудуя копьем как дубиной — его собственный меч был сломан в первые же секунды боя. Спартанцы, теснимые к центру холма, перестроились в круг — маленький островок порядка посреди моря хаоса.

И тут Леонид услышал боевой клич. Не свистящий крик ящеров — низкий, гортанный, человеческий. Он обернулся и увидел то, чего не ожидал.

Из леса, откуда пришли иилане, на их тыл обрушилась новая сила. Десятки, может быть, сотни тану — мужчины в шкурах, с каменными топорами и копьями, — выбежали из-за деревьев и с яростными криками ударили в спину атакующим. Впереди них бежали Херилак и Керрик.

— Союзники! — выдохнул кто-то рядом с Леонидом, и в этом голосе звучало недоверие пополам с надеждой.

Это действительно были они. Херилак привел не один саммад — он привел три. Воины Аримуна, Торана и Илмека, объединенные общей ненавистью к иилане, ударили в тыл врага с той безудержной, почти звериной яростью, которая заменяла им дисциплину.

Эффект был ошеломляющим. Иилане, не ожидавшие удара сзади, дрогнули. Их строй, и без того нарушенный штурмом, начал рассыпаться. Командиры свистели приказы, но в хаосе битвы их никто не слушал. Воительницы, зажатые между частоколом и атакующими тану, заметались в панике.

— Вперед! — взревел Леонид, почувствовав перелом. — Вперед, спартанцы! Сбросим их со стен!

Строй качнулся и двинулся вперед. Уставшие, израненные, но не сломленные, спартанцы перешли в контратаку. Они теснили иилане обратно к частоколу, сбрасывали их в ров, добивали тех, кто пытался сопротивляться. Через несколько минут южная стена была очищена от врага.

Леонид, тяжело дыша, оперся на меч. Его руки дрожали от усталости, доспехи были залиты кровью — своей и чужой. Он обвел взглядом поле боя. Иилане отступали. Их атака захлебнулась. Те, кто еще мог двигаться, бежали обратно в лес, преследуемые тану. Остальные лежали во рву и на склоне — десятки, сотни тел.

Но угроза с моря еще оставалась. Леонид повернулся и посмотрел на берег. Урукето, три гигантских живых корабля, приближались. Их пасти были открыты, готовые изрыгнуть десант. Если они высадятся, начнется вторая волна. А сил на вторую волну у защитников уже не было.

— Диенек! — позвал Леонид. — Бери всех, кто может стоять на ногах. Мы должны встретить их на берегу. Не дать им высадиться.

Диенек, покрытый кровью с головы до ног, но все еще держащийся на ногах, кивнул и начал собирать воинов. Их осталось меньше двух сотен. Остальные были ранены или убиты. Но выбора не было — если иилане высадятся, холм падет.

Они спустились к берегу, построившись в фалангу прямо на песке — там же, где пять дней назад началась их история в этом мире. Урукето были уже близко. Леонид видел лица воительниц, столпившихся в их пастях — холодные, жестокие, жаждущие мести.

И в этот момент случилось неожиданное. Один из урукето — тот, что шел первым, — внезапно издал низкий, стонущий рев и начал разворачиваться. За ним последовал второй. Третий замер на месте, словно не понимая, что происходит. На его спине, на командирской площадке, Леонид разглядел знакомую фигуру с алым гребнем. Веинте́. Она стояла, вцепившись в поручни, и ее тело выражало ярость и недоумение.

Что-то происходило. Что-то, чего Леонид не мог понять. Урукето, живые корабли, казалось, отказывались подчиняться приказам. Они метались на волнах, издавая тревожные звуки, и их пасти начали закрываться.

— Что они делают? — спросил Диенек.

— Не знаю, — ответил Леонид. — Но, похоже, они отступают.

Действительно, через несколько минут все три урукето развернулись и, набирая скорость, ушли в открытое море. Угроза с моря исчезла так же внезапно, как и появилась.

Леонид долго стоял на берегу, глядя вслед удаляющимся кораблям. Он не знал, что заставило их отступить. Он не знал, вернутся ли они завтра. Но сейчас, в этот момент, холм был спасен.

Битва за Холм Мертвецов закончилась победой. Но какой ценой?

Когда Леонид поднялся обратно на вершину, его встретила картина, от которой даже его закаленное сердце сжалось. Трупы лежали повсюду — спартанцы, тану, иилане. Раненые стонали, прижимаясь к стенам. Женщины тану перевязывали тех, кого еще можно было спасти, и закрывали глаза тем, кого уже нет.

Диенек подошел с докладом.

— Потери, царь. Сорок два спартанца убиты. Еще три десятка тяжело ранены. Из тану — не меньше полусотни погибших, в основном те, что защищали южную стену. Но союзники Херилака... Они пришли вовремя. Без них мы бы не удержались.

Леонид кивнул. Он повернулся и увидел Херилака, поднимающегося на холм. Рядом с ним шел Керрик. Оба были покрыты кровью, но целы.

— Ты вернулся вовремя, — сказал Леонид, и хотя Херилак не понимал слов, тон был понятен. Уважение. Благодарность.

Херилак приложил руку к груди и поклонился. Затем указал на воинов, которые шли за ним — сотни тану из трех саммадов, — и произнес одно-единственное слово, которое Леонид уже знал:

— Союзники.

Леонид кивнул.

— Союзники, — повторил он на языке тану.

Он посмотрел на Керрика, который уже успел подойти ближе. Юноша улыбался, несмотря на усталость и кровь на лице.

— Иилане... бежать, — сказал он на ломаном греческом. — Мы... победить.

Леонид усмехнулся. Этот парень учился быстро. Очень быстро.

— Да, — сказал он. — Мы победили. Сегодня. А завтра... завтра мы начнем готовиться к настоящей войне.

Он повернулся к своим воинам, к тану, к союзникам, заполнившим вершину холма. Все они смотрели на него с надеждой. С ожиданием. Он был их царем, их стратегом, их символом.

— Слушайте меня! — произнес он, и его голос разнесся над холмом, над лесом, над морем. — Сегодня мы доказали, что этих тварей можно победить! Сегодня мы сражались вместе — спартанцы и тану — и вместе мы сильнее! Но это только начало! Враг вернется. И когда он вернется, мы должны быть готовы. Мы построим стены выше! Мы обучим воинов лучше! Мы соберем все племена, всех, кто готов сражаться! И когда придет время, мы сами ударим по их городу! Мы уничтожим их логово! Мы очистим эту землю от скверны! За Спарту! За тану! За победу!

— За победу! — взревели сотни голосов, и этот рев, казалось, сотряс сами небеса.

Где-то далеко в море, на палубе урукето, Веинте́, эйстаа Алпеасака, услышала этот рев. И ее гребень окрасился в цвет ледяной, беспощадной ненависти. Эта война только начиналась.

Глава 8

Глава 8: Трофеи и пленники

Битва закончилась. Солнце, равнодушное к человеческим страданиям, поднялось над горизонтом и залило Холм Мертвецов беспощадным светом, обнажая истинный масштаб побоища. Трупы иилане лежали грудами у подножия холма, во рву, на склонах. Их зеленоватая кровь пропитала землю, превратив ее в скользкое, зловонное месиво. Огромные птицы-падальщики уже слетались на запах смерти, их хриплые крики смешивались со стонами раненых и приглушенными командами уцелевших.

Леонид стоял на вершине холма, обозревая картину, которая могла бы сломить дух менее закаленного воина. Его лицо под шлемом было бесстрастно, как бронзовая маска, но внутри кипела холодная ярость. Сорок два спартанца. Сорок два воина, прошедших с ним через Фермопилы, через врата между мирами, через ад этого чужого леса, пали сегодня. Он знал имя каждого. Он помнил, как они сражались, как умирали, как их глаза закрывались навсегда. И он поклялся себе, что их смерть не будет напрасной.

— Царь, — раздался голос Диенека. Его верный друг подошел, тяжело опираясь на копье. Доспехи его были залиты кровью, на щите зияли глубокие царапины от костяных клинков, но держался он прямо. — Потери подсчитаны. Сорок два убитых, тридцать один тяжело ранен. Легкораненые могут сражаться. Тану потеряли около полусотни. Союзники Херилака — еще три десятка.

Леонид молча кивнул. Цифры были горькими, но не катастрофическими. Хуже было другое — из трех сотен спартанцев, прошедших через Фермопилы, в строю осталось меньше двухсот пятидесяти. А впереди были новые битвы.

— Что с оружием? — спросил он.

— Хуже, чем я надеялся. Мы потеряли полтора десятка копий — древки сломаны, наконечники погнуты. Еще несколько щитов треснули, их нужно чинить. Мечи затупились, но это поправимо. Точильные камни у нас есть. Хуже с дротиками — у нас их вообще нет, а метательное оружие нам бы пригодилось.

— Значит, нужно найти замену. — Леонид перевел взгляд на груду тел иилане, которые тану начали стаскивать в одно место. — Их оружие. Эти живые ящерицы. Они смертоносны.

— Но мы не умеем ими пользоваться, — возразил Диенек.

— Значит, научимся. Собери трофеи. Все, что можно использовать. Оружие, доспехи — если это можно назвать доспехами, — все, что представляет ценность. Я хочу понять, как они работают.

Диенек кивнул и отправился выполнять приказ. Леонид же направился к южной стене, где нашел Керрика. Юноша сидел на земле, привалившись спиной к частоколу, и зашивал глубокую царапину на предплечье, используя костяную иглу и сухожилия какого-то животного. Он даже не поморщился, когда игла проходила сквозь кожу.

— Ты ранен, — сказал Леонид.

Керрик поднял голову. Его серые глаза были усталыми, но ясными.

— Царапина, — ответил он на ломаном греческом, тщательно подбирая слова. — Не страшно. Я... жить.

Леонид усмехнулся. С каждым днем Керрик говорил все лучше.

— Ты хорошо сражался. Все вы хорошо сражались.

Керрик покачал головой.

— Без спартанцев... мы мертвы. Ты... учить нас. Тану... учиться быть сильными.

— Так и будет, — пообещал Леонид. — Но сначала я хочу понять врага. Ты знаешь их оружие? Этих живых ящериц?

Керрик нахмурился. Он понял не все слова, но жест Леонида, указавшего на груду тел иилане, был достаточно красноречив.

— Хесотсан, — произнес он, используя слово, которое слышал от Херилака. — Живой. Стреляет ядом.

— Я знаю, что он стреляет ядом. Но как? Почему он живой? Как заставить его работать на нас?

Керрик задумался. Затем он встал и подошел к ближайшему трупу иилане. Воительница лежала на спине, ее гребень потускнел до бледно-серого, а в руке все еще был зажат хесотсан. Керрик осторожно разжал когтистые пальцы и поднял оружие.

Оно было странным. Вблизи Леонид разглядел его во всех деталях. Это действительно была ящерица — небольшая, длиной в локоть, с гладкой чешуей и большими глазами, которые сейчас были закрыты. Ее тело было вытянутым, напоминающим ствол трубки, а пасть — странно деформированной, словно специально созданной для того, чтобы выплевывать дротики. И хвост, и конечности ящерицы затвердели, превратившись в некое подобие рукояти и приклада. Существо не подавало признаков жизни, но и не разлагалось, как обычный труп. Его тело застыло в той позе, в которой его держали в момент смерти хозяйки.

— Мертвый? — спросил Леонид.

Керрик покачал головой и указал на труп иилане.

— Она — мертвый. Хесотсан — живой. Без нее... — он замялся, подыскивая слово, — голодный. Умрет скоро.

— Голодный? — Леонид нахмурился. — Чем его кормят?

Керрик огляделся, затем подошел к одному из убитых тану и указал на него.

— Мясо. Иилане... кормить хесотсан... мясом устузоу. Нами.

Леонида передернуло. Живое оружие, которое питается человеческой плотью? Это было отвратительно даже для него, человека, видевшего все ужасы войны. Но в то же время это было ценной информацией.

— Значит, если мы хотим использовать их оружие, мы должны кормить их мясом, — сказал он. — А чьим мясом? Только человеческим?

Керрик пожал плечами. Он не знал.

— Попробуем, — решил Леонид. — Диенек!

Его друг, уже собравший несколько трофейных хесотсанов, подошел.

— Слушай, царь.

— Собери все живое оружие, которое найдешь. Всех этих ящериц. Они живые и нуждаются в кормежке. Возьми мясо убитых иилане — разрежь на куски и дай каждому хесотсану по куску. Посмотрим, будут ли они это есть.

— Кормить вражеское оружие мясом врагов? — Диенек усмехнулся. — В этом есть своя мрачная поэзия.

Он отправился выполнять приказ, а Леонид снова повернулся к Керрику.

— Ты сказал, что иилане кормили их людьми. Значит, они едят любое мясо. Это хорошо. У нас будет чем их кормить. — Он указал на груду тел иилане. — Врагов у нас хватит.

Керрик кивнул, но его лицо оставалось озабоченным.

— Хесотсан... сложный. Нужно... учить. Долго.

— У нас будет время, — сказал Леонид. — Мы уходим с этого холма.

Керрик удивленно поднял брови.

— Уходим? Почему?

— Потому что они знают, где мы, — Леонид указал на море, куда ушли урукето. — Они вернутся. С большими силами. Мы отбили одну атаку, но следующую можем не отбить. Нам нужно место получше. Крепость. Настоящую крепость, а не просто холм с частоколом.

Он подозвал своих командиров — Диенека, Полиника, Леарха и Аристона. К ним присоединились Херилак и еще несколько вождей тану — Аримун, Торан, Илмек. Они расселись полукругом на вершине холма, и Леонид начал говорить. Он говорил медленно, делая паузы, чтобы Керрик мог переводить на язык тану.

— Мы победили сегодня, — начал он. — Но эта победа — только начало. Враг знает, где мы находимся. Он вернется с большими силами. Этот холм, как бы мы его ни укрепили, не выдержит долгой осады. У нас нет запасов еды, нет воды в достаточном количестве, нет стен, способных выдержать штурм целой армии. Нам нужно другое место.

Он развернул на земле карту, которую они составили за последние дни. Херилак и другие вожди добавили на нее свои пометки — горы, реки, болота, известные тропы.

— Вот здесь, — Леонид указал на точку к северо-западу от холма. — Херилак говорит, что здесь есть скалистое плато, окруженное горами. Единственный проход — узкое ущелье. Внутри есть вода, есть пастбища для мастодонтов, есть лес. Это идеальное место для крепости. Мы сможем защищать его малыми силами, а врагу будет трудно подойти.

— Это далеко? — спросил Полиник.

— Три дня пути, — ответил Херилак через Керрика. — Может, четыре, с ранеными и женщинами.

— Это долгий переход, — заметил Диенек. — Если иилане нападут в пути, мы будем уязвимы.

— Поэтому мы пойдем быстро, — сказал Леонид. — И под прикрытием. Вышлем разведчиков вперед и по флангам. Всех раненых, кто не может идти, понесут мастодонты. Женщины и дети пойдут в центре колонны, под охраной. Мы двинемся завтра на рассвете.

Вожди тану переглянулись. Аримун, самый старый из них, заговорил первым. Керрик переводил.

— Аримун говорит: это хорошее место. Он знает его. Оно называется... — Керрик замялся, подыскивая эквивалент, — Логово Горного Зверя. Там жили его предки, давно. Но потом пришли иилане и прогнали их.

— Значит, это место имеет для вас значение, — сказал Леонид. — Тем лучше. Мы вернем его вам. И построим там город.

— Город? — переспросил Торан, молодой вождь с ястребиным лицом. — Как у иилане?

— Нет, — Леонид покачал головой. — Не как у иилане. Как у людей. С каменными стенами. С башнями. С площадью для тренировок. С кузницами для оружия. Мы построим крепость, которую не смогут взять никакие ящеры.

Вожди снова переглянулись. Идея города — постоянного поселения, укрепленного и защищенного, — была чужда им. Они были кочевниками, привыкшими перемещаться вслед за дичью. Но они видели, на что способны спартанцы. И они были готовы следовать за ними.

— Мы пойдем с тобой, — сказал Херилак, и остальные вожди кивнули.

Совет закончился. Командиры разошлись отдавать приказы. Лагерь пришел в движение — начались сборы. Раненых перевязывали, оружие чинили, трофеи сортировали. Леонид лично обошел поле боя, осматривая каждую деталь. Он хотел понять врага. Понять его слабости.

Он остановился у груды хесотсанов, собранных Диенеком. Их было около трех десятков — меньше, чем он надеялся, но все же достаточно. Оружие лежало на земле, и при ближайшем рассмотрении оно действительно напоминало живых существ, впавших в оцепенение. Их бока слабо вздымались и опускались — они дышали. Их глаза были закрыты, но время от времени какой-нибудь хесотсан дергал хвостом или лапой.

— Их нужно кормить, — повторил Леонид. — Прямо сейчас.

Диенек и несколько воинов уже приготовили мясо — нарубленные куски плоти убитых иилане. Леонид взял один из кусков и осторожно поднес к пасти ближайшего хесотсана. Ящерица не реагировала. Он поднес мясо ближе, коснулся им морды существа. Ничего. Затем он заметил, что у некоторых хесотсанов, лежавших рядом с трупами своих хозяек, пасти были слегка приоткрыты, а на мордах виднелись следы запекшейся крови. Они кормились. Возможно, они питались от своих хозяек каким-то особым образом — через контакт с телом, через тепло, через какую-то биологическую связь.

— Попробуй положить мясо на тело иилане, — предложил Диенек.

Леонид так и сделал. Он положил кусок мяса на грудь убитой воительницы и поднес к нему хесотсана. На этот раз реакция была мгновенной. Пасть ящерицы открылась, обнажая ряды мелких, острых зубов, и она жадно впилась в мясо. Через несколько секунд кусок исчез.

— Они едят, — констатировал Леонид. — Но им нужно тепло тела. Или запах. Или что-то еще, что исходит от иилане.

— Может, им просто нужна живая плоть? — предположил Полиник. — Не мертвое мясо, а что-то... теплое?

Леонид задумался. Если хесотсанам нужна живая плоть, это усложняло задачу. Но, с другой стороны, у них были пленные иилане... Пленные? Леонид вдруг осознал, что за все время боев они не взяли ни одного пленного. Ящеры сражались до смерти или бежали. Но, может быть, среди груды тел есть раненые, которые еще живы?

— Обыщите поле боя, — приказал он. — Найдите живых иилане. Если такие есть — не убивать. Они нужны мне для изучения.

Воины отправились выполнять приказ. Леонид же продолжил осмотр трофеев. Помимо хесотсанов, они захватили несколько костяных клинков, которые иилане использовали для ближнего боя. Клинки были легкими, но острыми — их края были зазубрены, как у акульих зубов. Они не могли пробить бронзовый доспех, но против незащищенной плоти были смертоносны.

— Это можно использовать, — сказал Леонид, передавая клинок Диенеку. — Легче наших мечей. И острее. Пусть воины, потерявшие оружие, возьмут это.

— Сражаться оружием врага? — Диенек усмехнулся. — Это не по-спартански.

— Спартанец сражается тем, что есть под рукой, — отрезал Леонид. — Мы не на Олимпийских играх. Мы на войне.

Он продолжил осмотр. Живые плащи иилане, которые они снимали с убитых воительниц, оказались бесполезными — они умирали почти сразу после смерти хозяйки, сворачиваясь в жесткие, ломкие комки. Но несколько плащей еще подавали признаки жизни, слабо пульсируя и меняя цвет.

— Эти тоже нужно изучить, — сказал Леонид. — Возможно, они могут служить нам. Тепло, маскировка... Мы не знаем всего, на что они способны.

Через час к нему подошел Леарх. Его лицо было мрачным, но в глазах горел мрачный огонек удовлетворения.

— Мы нашли одну, — сказал он. — Живую. Ранена, но не смертельно. Лежит под кучей тел у южного склона. Мы ее связали.

— Веди, — коротко приказал Леонид.

Пленная иилане лежала на земле у частокола. Ее руки и ноги были связаны кожаными ремнями, а хвост примотан к ногам — спартанцы быстро учились. Ее гребень был бледным, почти белым — цвет боли и страха. Глубокая рана на боку кровоточила, но не смертельно. Она смотрела на окруживших ее людей огромными желтыми глазами, и в этих глазах Леонид прочитал не только страх, но и ненависть. Чистую, незамутненную ненависть.

— Керрик, — позвал он. — Ты нужен.

Юноша подошел и остановился рядом с Леонидом, глядя на пленницу. Его лицо было напряжено — он впервые видел иилане так близко, живую, беззащитную.

— Спроси ее, как ее зовут, — сказал Леонид.

Керрик удивленно посмотрел на него.

— Я не знаю их язык.

— Ты слышал их речь. Ты запоминал их слова. Попробуй. Жестами. Звуками. Чем угодно.

Керрик помедлил, затем присел на корточки перед пленницей. Он начал с простого — указал на себя и произнес свое имя. Затем указал на нее и вопросительно поднял брови.

Иилане смотрела на него с отвращением. Ее гребень окрасился в бледно-зеленый — цвет брезгливости. Она издала резкий, свистящий звук, который явно был ругательством. Затем она плюнула в лицо Керрику.

Керрик отшатнулся, вытирая лицо, но Леонид положил руку ему на плечо.

— Не сейчас, — сказал он. — Мы не будем допрашивать ее сегодня. Она слишком напугана. Или слишком зла. Сначала пусть привыкнет к нам. Пусть увидит, что мы ее не убьем — пока.

Он повернулся к Леарху.

— Постройте для нее клетку. Прочную, из бревен. Она должна быть под постоянной охраной. Кормите ее мясом — тем же, чем кормим хесотсанов. И следите, чтобы она не сбежала.

— А если попытается? — спросил Леарх.

— Тогда убейте. Но только если попытается. Она нужна мне живой.

Пленницу унесли. Леонид еще долго стоял у частокола, глядя на море. Солнце клонилось к закату, и вода окрасилась в кроваво-красные тона. Где-то там, за горизонтом, был Алпеасак — город ящеров. Город, который им предстояло уничтожить.

Но сначала нужно было построить свой город. Свою крепость. Свою Спарту в этом чужом мире.

Он повернулся и пошел обратно в лагерь. Завтра они уходят. Завтра начинается новый этап этой войны. А сегодня нужно было позаботиться о мертвых, о раненых и о том, чтобы оружие врага — живое, дышащее, голодное — было готово служить новым хозяевам.

Глава 9

Глава 9: Исход

Рассвет нового дня окрасил небо в бледно-розовые тона, когда колонна начала собираться в путь. Это был не просто марш — это был исход целого народа. Три сотни спартанцев, уменьшившиеся после вчерашней битвы до двухсот сорока семи боеспособных воинов, выстроились в авангарде и арьергарде. В центре колонны двигались тану — мужчины, женщины, дети, старики. Их было теперь гораздо больше, чем пять дней назад. Саммады Аримуна, Торана и Илмека, присоединившиеся к союзу, увеличили число тану почти до четырех сотен. Вместе со спартанцами это была уже маленькая армия — около шестисот душ, не считая раненых.

Мастодонты, огромные, покрытые рыжей шерстью звери, служили вьючными животными. Они несли на своих спинах раненых, запасы продовольствия, оружие и трофеи. Керрик, шагавший рядом с одним из мастодонтов, время от времени поглаживал зверя по хоботу и что-то тихо говорил ему на своем языке. Животное отвечало низким, утробным гулом и послушно следовало за ним.

Леонид наблюдал за этим с интересом. Он уже заметил, что тану обладают удивительной способностью приручать животных. Их связь с мастодонтами была не просто хозяйственной — она была почти мистической, как связь спартанца с его щитом. Это было ценное знание. В будущем, когда они построят свой город, мастодонты станут незаменимы для строительства и перевозки грузов.

— Царь, — раздался голос Леарха. — Пленная готова к транспортировке.

Леонид кивнул и направился к импровизированной клетке, которую соорудили накануне вечером. Это была грубая конструкция из бревен, связанных кожаными ремнями, установленная на спине самого крупного мастодонта. Внутри, скорчившись в углу, сидела пленная иилане. Ее гребень был бледным, почти серым — цвет подавленности и страха. Рана на боку была перевязана полосками кожи, и, судя по всему, заживала. Она не пыталась нападать или бежать — просто сидела, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку.

Леонид остановился перед клеткой. Иилане медленно подняла голову и встретилась с ним взглядом. Ее глаза, желтые с вертикальными зрачками, были полны ненависти, но за этой ненавистью пряталось что-то еще. Страх. Непонимание. Она не знала, кто эти существа, почему они не убили ее и что они собираются с ней делать.

— Керрик, — позвал Леонид. — Подойди.

Юноша, оставив мастодонта, подошел к клетке. Он держался спокойно, но Леонид заметил, как напряглись его плечи при виде пленницы.

— Ты пытался говорить с ней вчера, — сказал Леонид. — Сегодня попробуй снова. Мы должны понять их язык. Без этого мы будем сражаться вслепую.

— Я не знаю их язык, — повторил Керрик. — Только несколько звуков. То, что слышал в бою.

— Этого уже больше, чем знает кто-либо из нас. Начинай. Используй жесты. Рисунки на земле. Все, что может помочь.

Керрик помедлил, затем кивнул и присел на корточки перед клеткой. Пленница смотрела на него с отвращением, ее гребень окрасился в бледно-зеленый — цвет брезгливости. Она издала резкий свистящий звук, который явно означал что-то вроде «отойди, грязное млекопитающее».

Керрик не отступил. Он медленно, осторожно протянул руку и положил на землю перед клеткой кусок вяленого мяса. Затем указал на мясо, на пленницу и на свой рот. «Еда. Для тебя».

Иилане даже не взглянула на мясо. Ее взгляд был прикован к лицу Керрика. Она изучала его с тем же холодным, научным интересом, с каким спартанцы изучали ее оружие. Затем она снова засвистела — на этот раз медленнее, делая паузы между звуками.

Керрик нахмурился, пытаясь уловить ритм. Он не понимал слов, но он слышал интонации. Вопрос. Она задала вопрос.

Он повторил один из звуков, который она произнесла — низкий, гортанный, похожий на «кхх-ссс». Пленница замерла. Ее гребень сменил цвет на бледно-голубой — удивление. Она не ожидала, что устузоу способен воспроизвести ее речь.

Керрик указал на нее и повторил звук. Затем указал на себя и произнес свое имя.

— Кер-рик.

Пленница долго смотрела на него. Затем медленно, словно размышляя, стоит ли вообще тратить время на это жалкое существо, она указала на себя хвостом (ее руки были связаны) и произнесла:

— С-с-саат.

Керрик улыбнулся. Первый контакт состоялся.

— Саат, — повторил он, стараясь точно воспроизвести свистящий звук. — Ты... Саат.

Пленница не ответила, но ее гребень слегка потеплел, окрасившись в бледно-желтый — цвет сдержанного любопытства. Она все еще ненавидела его, все еще презирала, но теперь она хотя бы была готова говорить.

Леонид, наблюдавший за этой сценой, удовлетворенно кивнул. Первый шаг был сделан. Впереди были месяцы, может быть, годы тяжелой работы, но лед тронулся. Если Керрик сможет выучить язык иилане, у них появится оружие страшнее любого меча — знание. Знание того, как мыслят ящеры, как они планируют атаки, каковы их слабости.

— Продолжай, — сказал он Керрику. — Каждый день. Каждый привал. Учи ее язык. И учи ее нашему.

— Она не хочет учиться, — возразил Керрик. — Она презирает нас. Для нее мы... животные.

— Значит, докажи ей, что она ошибается.

Колонна двинулась в путь. Дорога на северо-запад была трудной. Лес становился все гуще, деревья — выше, а подлесок — непролазнее. Разведчики, высланные вперед, прокладывали тропу, срубая лианы и папоротники бронзовыми мечами. Мастодонты, несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, двигались surprisingly быстро и уверенно, прокладывая дорогу своими мощными телами.

К полудню колонна вышла к реке — широкой, медленной, с темной водой, в которой отражались кроны гигантских деревьев. Херилак, шедший в авангарде, поднял руку, приказывая остановиться.

— Здесь был лагерь иилане, — сказал он через Керрика, указывая на противоположный берег. — Видите? Остатки их живых строений.

Леонид пригляделся. На том берегу действительно виднелись какие-то конструкции — не дома, а скорее временные укрытия, сплетенные из живых ветвей. Они были пусты, но выглядели так, словно их покинули совсем недавно.

— Разведывательный пост? — предположил Диенек.

— Возможно, — согласился Леонид. — Или временный лагерь охотничьей партии. В любом случае, они знают об этом месте. Нужно быть настороже.

Переправа через реку заняла остаток дня. Мастодонты, прекрасные пловцы, перевезли на спинах большую часть груза. Спартанцы, сняв доспехи и держа оружие над головой, переправлялись вплавь, цепочкой, чтобы не унесло течением. Тану, привычные к лесным рекам, помогали женщинам и детям.

К вечеру колонна разбила лагерь на противоположном берегу, выставив усиленные караулы. Леонид не сомневался, что иилане где-то рядом. Их разведывательные партии наверняка уже обнаружили следы колонны и доложили своим командирам. Вопрос был лишь в том, когда и где они нанесут удар.

Ночь прошла спокойно. Утром колонна двинулась дальше, углубляясь в предгорья. Лес начал редеть, сменяясь каменистыми склонами и зарослями колючего кустарника. Воздух стал суше и прохладнее. Где-то впереди, скрытое облаками, возвышалось плато, которое должно было стать их новым домом.

На третий день пути они увидели горы. Это были не те горы, к которым привык Леонид в Греции — не Парнас, не Тайгет, не Олимп. Это были древние, выветренные горы с округлыми вершинами и глубокими ущельями, поросшие густым лесом. Но даже в их древности была своя суровая красота.

— Логово Горного Зверя, — произнес Херилак, указывая на самую высокую вершину. — Там. За этим хребтом.

Они прошли через ущелье — узкое, извилистое, с отвесными стенами, поросшими мхом и лишайником. Это было идеальное оборонительное сооружение, созданное самой природой. Десяток воинов могли бы удержать этот проход против целой армии.

А затем они вышли на плато.

Леонид остановился, пораженный открывшимся видом. Плато было огромным — по меньшей мере десять стадиев в длину и пять в ширину. Оно было окружено со всех сторон скалистыми гребнями, образующими естественную стену высотой в несколько десятков метров. В центре плато сверкало небольшое озеро, питаемое ручьем, сбегавшим с гор. Вокруг озера расстилались луга, покрытые сочной, зеленой травой — идеальные пастбища для мастодонтов. На склонах росли деревья, которые могли служить строительным материалом.

— Клянусь Зевсом, — прошептал Диенек. — Это... это идеально.

— Да, — согласился Леонид. — Это наш новый дом.

Он повернулся к своим воинам, к тану, к союзникам, собравшимся на краю плато. Все они смотрели на него с ожиданием и надеждой.

— Здесь мы построим наш город, — произнес он громко, и его голос эхом разнесся над плато. — Здесь мы будем жить. Здесь мы будем готовиться к войне. Это место отныне зовется Неа Спарта — Новая Спарта. И здесь мы будем стоять. Всегда.

Колонна вступила на плато. Начиналась новая глава в истории спартанцев — и в истории этого мира.

Глава 10

Глава 10: Камень и железо

Первые дни в Неа Спарте были днями тяжелой, изнурительной работы. Леонид понимал: крепость не появится сама по себе, и каждый час промедления — это час, который враг может использовать для подготовки нового удара. С рассвета до заката плато гудело от стука топоров, скрежета камня и криков командиров. Спартанцы, привыкшие к физическому труду не меньше, чем к бою, взялись за дело с той же методичной беспощадностью, с какой они сражались. Тану, видя их усердие, не отставали.

Первым делом нужно было возвести стены. Не частокол из бревен, который мог сгореть или рухнуть под натиском врага, а настоящие каменные стены, способные выдержать осаду. К счастью, плато было богато строительным материалом. Его скалистые гребни состояли из известняка, который легко поддавался обработке бронзовыми инструментами. Спартанцы, наученные строить укрепления еще в агоге, быстро организовали добычу камня. Одни воины выламывали глыбы из скал, другие обтесывали их, придавая форму правильных блоков, третьи перетаскивали готовые блоки к месту строительства.

Но была одна проблема, которая с каждым днем становилась все очевиднее. Бронза. Их оружие и доспехи, закаленные в боях, постепенно изнашивались. Мечи тупились о чешую иилане, щиты трескались под ударами, а инструменты, используемые для обработки камня, стачивались с угрожающей скоростью. У них не было ни кузницы, ни руды, ни угля. Все, что у них было — это то, что они принесли с собой из другого мира. И этого было недостаточно.

— Царь, — обратился Полиник однажды вечером, когда они сидели у костра, разложив перед собой изношенные инструменты. — Если мы продолжим в том же духе, через месяц нам нечем будет не то что строить — сражаться.

Леонид задумчиво вертел в руках затупившийся бронзовый резец.

— Нам нужно найти замену. Новый металл. Или новый материал.

— Но где? — спросил Диенек. — Мы не знаем этой земли. Может быть, здесь вообще нет металлов.

— Металлы есть везде, — возразил Леарх. — В Спарте мы добывали железо из гор. Здесь тоже должны быть руды. Нужно только найти их.

Леонид подозвал Керрика, который как раз закончил свой ежедневный урок с пленной Саат.

— Керрик, — сказал он, — ты знаешь горы. Твой народ живет здесь давно. Есть ли в этих горах что-то особенное? Камни другого цвета? Места, где из земли выходит странная вода? Все, что может указывать на металлы.

Керрик задумался. Он не сразу понял, о чем спрашивает Леонид — понятие «металл» было чуждо тану, чья технология ограничивалась камнем, костью и деревом. Но когда Леонид показал ему свой меч и объяснил, что этот материал добывают из земли, юноша кивнул.

— Есть такое место, — сказал он. — На севере, за горами. Мой отец рассказывал. Там земля красная. И вода, которая течет из-под земли, окрашивает камни в цвет крови. Наши предки считали это место проклятым.

— Красная земля, — повторил Леонид, и его глаза загорелись. — Это может быть железная руда. Если мы найдем ее, мы сможем выковать новое оружие. Настоящее железо. Более твердое, чем бронза. Более смертоносное.

— Но у нас нет кузницы, — заметил Полиник. — И мы не знаем, как плавить железо. В Спарте этим занимались илоты.

— Значит, научимся, — отрезал Леонид. — Среди нас есть воины, которые помнят основы кузнечного дела. Мы начнем с малого. Построим печь. Найдем руду. И будем экспериментировать.

На следующий день он отправил разведывательный отряд под командованием Леарха на поиски красной земли. С ними пошли несколько тану, знавших горы. А тем временем строительство города продолжалось.

Стены росли медленно, но неуклонно. Спартанцы использовали технику, известную им по строительству укреплений в Лаконии: два ряда каменных блоков, пространство между которыми заполнялось щебнем и глиной. Такая стена была прочной, устойчивой к ударам и достаточно широкой, чтобы на ней могли стоять воины. К концу второй недели периметр плато был обнесен стеной высотой в два человеческих роста. Это было только начало, но уже сейчас крепость выглядела внушительно.

Внутри стен начали появляться первые постоянные постройки. Не палатки и не шатры из шкур, а настоящие дома — с каменными фундаментами и деревянными стенами, обмазанными глиной для защиты от ветра. Тану, никогда не жившие в постоянных жилищах, поначалу отнеслись к этой идее с недоверием, но, увидев, насколько теплее и безопаснее в таких домах, быстро переняли опыт спартанцев. Женщины тану, всегда отвечавшие за обустройство лагеря, взяли строительство домов в свои руки, и вскоре на плато выросла целая улица — первая улица Неа Спарты.

Центральное место в городе заняла площадь — ровная, утоптанная площадка, которую Леонид отвел под тренировки. Здесь каждый день, утром и вечером, спартанцы упражнялись в боевых приемах, а вместе с ними — все больше и больше тану. Дисциплина, которую Леонид начал прививать им еще на Холме Мертвецов, постепенно приносила плоды. Тану учились держать строй, двигаться в фаланге, менять копье на меч и обратно. Они были далеки от спартанского совершенства, но они уже не были толпой дикарей. Они становились войском.

Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату и окрашивало небо над плато в оранжевые и пурпурные тона, Леонид собрал совет. На этот раз в нем участвовали не только его командиры, но и вожди тану — Херилак, Аримун, Торан, Илмек. Керрик, как всегда, переводил.

— Мы хорошо потрудились, — начал Леонид. — Стены стоят. Дома построены. Но мы не можем вечно сидеть в обороне. Мы должны знать, что делает враг. Где он собирает силы. Когда планирует нанести удар.

Он развернул карту, нарисованную на куске выделанной кожи. Это была самая точная карта, которую им удалось составить за последние недели, — результат работы разведчиков и знаний тану.

— Вот Алпеасак, — Леонид указал на большой круг на побережье. — Город иилане. Отсюда они совершают набеги. Здесь, — он указал на несколько точек в лесу, — их разведывательные посты. Здесь, — еще одна точка у реки, — временный лагерь, который мы нашли по пути. Мы должны знать, что происходит в этих местах. Мы должны знать, сколько у них воинов, где они размещены и что планируют.

Он повернулся к вождям тану.

— Но это еще не все. В этом мире есть другие люди. Другие племена, которые еще не присоединились к нам. Некоторые из них, возможно, даже не знают о нашем существовании. Мы должны найти их. Привести их сюда. Чем больше нас будет, тем сильнее мы станем.

Херилак кивнул.

— Я знаю несколько саммадов, которые ушли далеко на север, когда начались набеги иилане, — сказал он через Керрика. — Они сильные. Много воинов. Но они боятся. Без доказательств они не поверят, что ящеров можно победить.

— Мы дадим им доказательства, — сказал Леонид. — Мы пошлем к ним не просто гонцов, а вооруженный отряд. Воинов, которые покажут им нашу силу. И оружие иилане — хесотсаны, клинки, живые плащи. Пусть они увидят, что врага можно не только победить, но и лишить его оружия.

— Это рискованно, — заметил Диенек. — Если мы отправим часть воинов на поиски союзников, гарнизон здесь ослабнет. Если иилане нападут в это время...

— Поэтому мы будем действовать быстро, — ответил Леонид. — Отправим три отряда. Один — на север, к племенам, о которых говорил Херилак. Другой — на восток, вдоль побережья. Третий — на запад, в глубь материка. В каждом отряде будет два десятка спартанцев и столько же тану. Этого достаточно, чтобы защищаться в пути.

— А что насчет Алпеасака? — спросил Полиник. — Мы собираемся атаковать их город?

— Пока нет, — ответил Леонид. — Сначала нам нужно железо. Нужно оружие, способное пробивать их живые стены. Нужны союзники, достаточно сильные, чтобы окружить город и не дать им бежать. И нужно знать их слабости. — Он бросил взгляд в сторону клетки, где содержалась Саат. — Для этого у нас есть пленница. Керрик учит ее язык. Рано или поздно она расскажет нам то, что мы хотим знать.

Совет завершился распределением задач. Херилак возглавит северный отряд — он знал те места и те племена. Торан, самый молодой из вождей, отправится на восток. Аримун, старый и опытный, возьмет на себя запад. Каждого из них будут сопровождать спартанцы — не только как защитники, но и как живые свидетели того, что иилане не непобедимы.

На следующее утро три отряда покинули Неа Спарту. Они уходили на рассвете, когда туман еще стелился над плато, и Леонид долго смотрел им вслед. Он знал, что рискует. Если хотя бы один из отрядов попадет в засаду, потери будут невосполнимы. Но риск был оправдан. Без союзников, без ресурсов, без знания местности они были обречены. Нужно было действовать.

Дни превращались в недели. Город рос. Стены становились выше, дома — прочнее, тренировки — интенсивнее. Леонид лично следил за обучением тану, гоняя их до седьмого пота. Он знал: в бою слаженность важнее силы. Если тану смогут держать строй хотя бы десять минут, этого хватит, чтобы переломить ход сражения.

Керрик тем временем продолжал свои уроки с Саат. Это была странная, напряженная игра. Пленница ненавидела его — это было видно по каждому ее движению, по каждому изменению цвета ее гребня. Но она была достаточно умна, чтобы понимать: сотрудничество — единственный путь выжить. И она начала говорить.

Сначала это были простые слова — названия предметов, действий, существ. Затем, постепенно, она начала строить фразы. Ее выговор был резким, свистящим, и Керрику приходилось напрягать все свои способности, чтобы воспроизводить эти звуки. Но он справлялся. Его ум, острый и гибкий, впитывал чужой язык как губка.

Однажды вечером он пришел к Леониду с важным сообщением.

— Саат рассказала кое-что, — сказал он, его голос был взволнован. — Я не все понял, но главное уловил. Иилане... они не могут лгать.

— Что? — Леонид нахмурился. — Как это возможно?

— Их язык — это не только звуки. Это движения тела. Цвет гребня. Поза. Все это вместе означает правду. Если иилане попытается солгать, ее тело выдаст ее. Она не сможет контролировать все сразу.

Леонид задумался. Это была невероятно ценная информация. Если иилане не могут лгать, значит, все, что говорит Саат — правда. Или, по крайней мере, то, что она считает правдой. Это означало, что они могут доверять ее словам. Более того, это означало, что на допросе они смогут узнать все, что угодно, — нужно только задать правильные вопросы.

— Спроси ее о городе, — сказал он. — О Алпеасаке. Сколько там воинов? Как они защищены? Где входы?

Керрик кивнул и вернулся к клетке. Леонид остался ждать. Солнце село, и над плато зажглись чужие, незнакомые звезды. Где-то вдалеке, за горами, лежал Алпеасак — сердце врага. И теперь у них появился ключ, который мог открыть ворота этого сердца.

Глава 11

Глава 11: Город и пламя

Три месяца миновало с тех пор, как спартанцы и тану впервые ступили на плато, которое отныне звалось Неа Спарта. За это время лагерь, состоявший из палаток и временных укрытий, превратился в настоящий город. Не такой, как Афины или Коринф, с их мраморными храмами и мощеными улицами, но достаточно прочный и хорошо защищенный, чтобы выдержать долгую осаду.

Стены, опоясывающие плато по периметру, теперь достигали высоты четырех человеческих ростов. Они были сложены из тщательно подогнанных каменных блоков и усилены деревянными башнями, с которых открывался вид на все подступы к городу. Главные ворота, расположенные в самом узком месте ущелья, были укреплены особенно тщательно: массивные створки из бревен, обитые бронзовыми пластинами (снятыми с поврежденных щитов), перекрывали проход, а над ними нависала надвратная башня с бойницами для лучников и отверстиями для выливания кипящей воды или масла на головы атакующих.

Внутри стен раскинулся настоящий город. Улицы, проложенные по прямым линиям в соответствии со спартанскими принципами планировки, делили пространство на правильные кварталы. В центре, вокруг площади для тренировок, располагались общественные здания: казармы для спартанцев, дома для тану, склады для продовольствия и оружия. Чуть в стороне, под навесом, защищавшим от дождя и солнца, размещалась кузница — массивная печь, сложенная из огнеупорного камня, с кожаными мехами для раздувания огня.

Кузница была гордостью Леонида. Когда разведчики Леарха наконец нашли залежи железной руды в красных горах к северу от плато, это стало поворотным моментом. Несколько спартанцев, помнивших основы кузнечного дела по опыту работы в Лаконии, взялись за эксперименты. Первые попытки были неудачными — металл получался хрупким, с примесями, непригодным для оружия. Но постепенно, методом проб и ошибок, они научились достигать нужной температуры, правильно смешивать руду с углем и отбивать шлак. И вот, две недели назад, из кузницы вышел первый железный меч.

Это было грубое оружие — не такое изящное, как бронзовые клинки спартанцев, с неровной поверхностью и следами молота. Но оно было тверже бронзы. Оно могло пробивать чешую иилане, не тупясь после каждого удара. И, что самое важное, его можно было производить здесь, на месте, не завися от иссякающих запасов бронзы.

Теперь кузница работала без остановки. Одни воины добывали руду в горах, другие дробили ее и загружали в печь, третьи ковали оружие. Мечи, наконечники для копий, топоры — все это рождалось в огне и под ударами молотов. Тану, поначалу смотревшие на процесс с суеверным страхом, теперь помогали спартанцам, быстро обучаясь несложным операциям. Их каменные топоры ушли в прошлое. Новое оружие, выкованное из металла, давало им шанс сражаться с иилане на равных.

Но не только кузница изменила город. Прибывали союзники. Первый отряд, вернувшийся из похода на север, привел с собой почти две сотни воинов из трех саммадов. Херилак, возглавлявший этот поход, рассказывал, что поначалу северные племена отнеслись к его словам с недоверием. Они слышали о странных воинах в бронзовых панцирях, но считали это легендой. Только когда Херилак показал им трофейных хесотсанов, когда спартанцы продемонстрировали свою фалангу в действии — северяне поверили. Они собрали свои шатры, погрузили женщин и детей на мастодонтов и двинулись в путь.

Через несколько недель вернулись отряды Торана и Аримуна. Они привели меньше людей — восточные племена сильно пострадали от набегов иилане, а западные были рассеяны по большой территории, — но все же их прибытие усилило гарнизон. Теперь в Неа Спарте жило больше тысячи человек, из которых почти половина были боеспособными мужчинами. Для маленькой армии, затерянной в чужом мире, это была внушительная сила.

Но Леонид знал, что этого недостаточно. Алпеасак, по данным, полученным от Саат, был огромен. В нем жили тысячи иилане, и большинство из них были воительницами. Даже с учетом того, что их оружие было рассчитано на дистанционный бой, а не на ближний, численное превосходство врага оставалось подавляющим. Атаковать город в лоб было бы безумием. Нужна была хитрость. Нужна была информация. И нужен был план.

Керрик за это время добился невозможного: он научился говорить на языке иилане. Не свободно — до этого было еще далеко, — но достаточно, чтобы понимать Саат и задавать ей вопросы. Каждый вечер он проводил у клетки, и их разговоры становились все длиннее и содержательнее.

Поначалу Саат отвечала только на простые вопросы: как называется тот или иной предмет, как устроен хесотсан, чем питаются урукето. Она делала это с явным отвращением, словно сам факт общения с устузоу осквернял ее. Но шли недели, и ее отношение начало меняться. Не то чтобы она перестала ненавидеть своих пленителей — ее гребень по-прежнему окрашивался в бледно-зеленый при виде любого человека. Но она начала... уважать их. Особенно Керрика.

— Ты другой, — сказала она однажды вечером, когда Керрик, как обычно, сидел перед ее клеткой. Ее речь была медленной, с длинными паузами — она все еще не была уверена, что он понимает. — Ты не такой, как другие устузоу. Ты... думаешь.

— Я человек, — ответил Керрик на ее языке, тщательно выговаривая свистящие звуки. — Мы все думаем. Вы просто не знали этого.

Саат издала резкий свист — эквивалент смеха.

— Вы — животные. Вы едите мертвую пищу. Вы носите мертвую одежду. Вы сражаетесь мертвым оружием. Все в вас — смерть. А мы — жизнь. Мы создаем живое. Мы управляем живым. Мы есть высшая форма существования.

— И все же ты здесь, в клетке, — спокойно заметил Керрик. — А мы снаружи.

Гребень Саат окрасился в темно-красный — цвет гнева и стыда. Она отвернулась, и разговор на этом закончился.

Но на следующий день она заговорила снова. И снова через день. Она рассказывала о своем городе, о его устройстве, о его истории. Она рассказывала о Веинте́ — эйстаа Алпеасака, — и в ее голосе звучало благоговение пополам со страхом. Она рассказывала о войне против устузоу, которую Веинте́ объявила много циклов назад, и о том, что конца этой войне не будет.

— Веинте́ не остановится, — сказала она однажды, и ее гребень окрасился в цвет уверенности. — Она поклялась уничтожить всех устузоу. Она никогда не нарушает клятв. Даже если вы убьете меня, даже если вы убьете сотни воительниц, она будет посылать новых и новых, пока вы все не умрете.

— Значит, мы должны убить ее, — просто сказал Керрик.

Саат долго молчала. Затем ее гребень окрасился в цвет, которого Керрик еще не видел — смесь страха и странного, почти неохотного уважения.

— Ты действительно думаешь, что сможешь? — спросила она.

— Мы сражались с ней дважды, — ответил Керрик. — И оба раза она бежала. В третий раз она не убежит.

Он передал этот разговор Леониду, и царь Спарты задумался. Информация о Веинте́ была ценна, но еще более ценным было понимание психологии врага. Если иилане действительно не могут лгать, если их эмоции всегда отражаются в цвете гребня, значит, их можно читать как открытую книгу. В бою это давало огромное преимущество. Можно было предугадать их действия, распознать страх, сомнение, решимость.

Но была и еще одна мысль, которая не давала Леониду покоя. Саат упомянула, что Веинте́ поклялась уничтожить всех людей. Значит, это была не просто война за территорию. Это была война на уничтожение. Иилане не остановятся, пока не убьют всех тану — и спартанцев вместе с ними. Значит, у них не было выбора. Либо они уничтожат Алпеасак, либо Алпеасак уничтожит их.

Вечером того же дня Леонид собрал военный совет. Впервые на нем присутствовали не только его ближайшие командиры и вожди тану, но и разведчики, вернувшиеся из дальних рейдов. Один из них, молодой спартанец по имени Филипп, принес карту, составленную на основе наблюдений за Алпеасаком.

— Город стоит на берегу моря, — докладывал он, водя пальцем по карте. — Он окружен живой стеной — такой же, как их корабли, но гораздо больше. Эта стена дышит. Она растет. В ней есть ворота, но они открываются только по команде изнутри. Над стеной возвышаются башни, в которых расположены хесотсаны — большие, стационарные, способные стрелять на большое расстояние.

— Сколько воинов в городе? — спросил Леонид.

— Точно неизвестно. Но, по оценкам Саат, которую опрашивал Керрик, постоянный гарнизон — не меньше двух тысяч. И еще столько же могут быть призваны из резерва. Это только те, кто способен сражаться. Кроме них, в городе живут те, кого Саат называет «учеными» — самки, которые занимаются созданием живого оружия и прочими... искусствами. Они не воины, но в случае опасности могут быть мобилизованы.

— Итого четыре тысячи, — подвел итог Диенек. — Против нашей тысячи, включая тану, которые только начали обучаться строю.

— Численное преимущество — не всегда решающий фактор, — заметил Леонид. — В Фермопилах нас было триста против миллиона. Мы продержались три дня.

— И погибли, — мрачно добавил Аристон.

— Но мы задержали врага достаточно, чтобы Греция успела подготовиться, — парировал Леонид. — Здесь задача другая. Мы не можем позволить себе погибнуть. Мы должны победить. И для этого нам нужно нечто большее, чем просто фаланга.

Он повернулся к Керрику.

— Ты говорил с Саат о слабостях города. Что она рассказала?

Керрик вышел вперед. Он выглядел старше, чем три месяца назад, — черты лица заострились, взгляд стал жестче. Ежедневные тренировки со спартанцами и уроки с Саат изменили его. Теперь это был не просто юноша, сын вождя, а воин и переводчик.

— У Алпеасака есть несколько уязвимостей, — начал он. — Во-первых, стены живые. Они питаются от моря — через специальные каналы, по которым поступает вода с микроорганизмами. Если перекрыть эти каналы, стены начнут слабеть и разрушаться. Во-вторых, оружие иилане — хесотсаны — зависит от тепла. В холодную погоду они становятся вялыми и не могут стрелять. В-третьих, урукето, их корабли, чувствительны к громким звукам. Очень громким. Они впадают в панику и перестают подчиняться.

— Холод, — задумчиво произнес Леонид. — Холод — это то, что мы не можем контролировать.

— Но можем использовать, если дождемся холодного сезона, — заметил Диенек. — Когда здесь наступает зима?

Вопрос был адресован Керрику. Юноша перевел его Херилаку. Старый вождь задумался.

— Через две луны, — ответил он. — Может, три. Придет холодный ветер с севера. Вода в ручьях замерзнет. Даже лес замрет.

— Значит, у нас есть два-три месяца на подготовку, — сказал Леонид. — За это время мы должны завершить обучение тану, изготовить достаточно железного оружия и разработать план атаки. Мы ударим зимой. Когда их оружие будет бесполезно, а стены — слабы.

Совет затянулся до глубокой ночи. Они обсуждали детали: маршруты подхода к городу, способы перекрыть каналы, тактику боя в городских условиях. Леонид знал, что план далек от совершенства, — слишком много неизвестных, слишком много рисков. Но другого пути не было. Каждая неделя промедления давала Веинте́ время восстановить силы и подготовиться к новому наступлению. Они должны были ударить первыми.

Когда совет закончился и все разошлись, Леонид остался один. Он поднялся на стену и долго смотрел на звезды. Где-то там, за этими созвездиями, была Спарта. Настоящая Спарта. Он думал о жене, о сыне, о своем народе. Думал о том, что они, наверное, уже считают его мертвым, погибшим при Фермопилах. Им и в голову не приходит, что он жив, что он сражается в другом мире, что он строит новую Спарту на руинах чужой земли.

Но это была его Спарта. Его и его воинов. И он не собирался сдаваться.

Где-то внизу, в темноте, раздался свист. Это Саат что-то говорила Керрику, который снова сидел у ее клетки. Леонид не слышал слов, но видел, как гребень пленницы переливается в свете луны. Она рассказывала. Она учила. Она, сама того не желая, помогала своим врагам готовить уничтожение ее собственного города.

«Война, — подумал Леонид, — это не только битвы. Это знание. Это терпение. Это готовность использовать любую слабость врага».

Он повернулся и пошел вниз. Завтра предстоял новый день. Новые тренировки. Новая работа. И每一步 приближал их к решающей битве. Битве, которая определит судьбу этого мира.

Глава 12

Глава 12: План кампании

Совет еще не закончился. Запах масла в лампах смешивался с запахом нагретой бронзы и кожи, а воздух в зале, сложенном из грубых каменных блоков, был тяжелым от напряженных раздумий. На столе, сколоченном из толстых досок, лежала карта побережья. Леонид, опершись обеими руками о край стола, смотрел на нее с тем выражением лица, которое его командиры хорошо знали: он нашел решение.

— Мы атакуем с моря, — произнес он.

В зале повисла тишина. Диенек, Полиник, Леарх, Аристон, Херилак и Керрик переглянулись. Слова царя были настолько неожиданными, что потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать их смысл.

— С моря? — переспросил Диенек. — Но у нас нет флота. У нас нет кораблей.

— Будут, — коротко ответил Леонид.

Он выпрямился и обвел взглядом присутствующих. Его голос, когда он заговорил, был спокоен, но в нем звучала непоколебимая уверенность человека, который уже все продумал.

— Посмотрите на карту. Алпеасак стоит на побережье. Его стены, выращенные из живого материала, тянутся от моря до моря, окружая город полукольцом. Внутренняя гавань защищена молом, и именно там стоят их урукето. Единственный путь в город по суше — через главные ворота. Они укреплены лучше всего. Они ждут атаки оттуда. Они готовы к ней.

Он сделал паузу, позволяя слушателям осмыслить сказанное, и продолжил:

— Теперь посмотрите на морскую сторону. Живая стена Алпеасака уходит прямо в воду, но в ней есть проходы — каналы, по которым урукето заходят в гавань. Эти каналы широки, они не перекрыты воротами. Зачем им ворота? Они не ждут нападения с моря. Никто в этом мире не воюет на кораблях так, как мы.

— Потому что в этом мире нет других мореходов, — заметил Аристон.

— Именно. Иилане — хозяева океана. Их урукето не имеют равных. Но они используют их только для перевозки войск и грузов. Они не знают морского боя. Не знают абордажа. Не знают десанта. Они не ждут удара с воды. И это их главная уязвимость.

Керрик нахмурился, обдумывая слова Леонида, и перевел их Херилаку. Старый вождь медленно кивнул, хотя было видно, что сама идея морского сражения чужда ему. Тану были лесными охотниками, они не строили кораблей и боялись открытой воды. Но они доверяли Леониду.

— Как мы построим корабли? — спросил Полиник. — У нас есть дерево, есть инструменты. Но кто знает, как строить боевые триеры? Среди нас нет корабелов.

— Мы не будем строить триеры, — ответил Леонид. — Они слишком сложны, и у нас нет времени. Мы построим пентеконтеры — пятидесятивесельные галеры. Мы знаем их устройство. Многие из нас плавали на них, когда Спарта посылала флот против персов или афинян. Это простые, надежные корабли, которые может построить любой, кто держал в руках топор. Длинный корпус, одна мачта с парусом, пятьдесят весел. Достаточно, чтобы перевезти сотни воинов.

— А материал? — спросил Леарх. — У нас есть сосна? Есть дуб? Мы не в Греции.

— Здесь есть деревья, — вмешался Керрик. Он подошел к столу и указал на карту. — Вдоль рек растут высокие деревья с прочной древесиной. Тану используют их для мачт и балок. Еще есть лиственница на склонах гор — легкая, но крепкая. И лианы, из которых можно плести канаты.

— Паруса сделаем из шкур, — добавил Диенек. — У нас много шкур — мастодонтов, тапиров, даже шкуры иилане, если понадобятся. Они не так хороши, как льняное полотно, но для одного решающего броска сгодятся.

Леонид удовлетворенно кивнул.

— Вот план. Мы строим флот здесь, — он указал на реку, которая протекала к югу от плато и впадала в море. — Вверх по течению от устья, скрытно, в лесу. Потребуется месяц, может быть, два. За это время мы продолжаем тренировки. Тану учатся абордажному бою — не в фаланге, а в рассыпном строю, на палубе. Мы готовимся. А затем, когда наступит время, мы спускаем корабли по реке к морю и наносим удар.

— А почему не атаковать сейчас? — спросил Полиник. — Каждый день промедления дает Веинте́ время подготовиться.

— Потому что нам нужна зима, — ответил Леонид.

— Но здесь нет морозов, — возразил Керрик. — Саат говорила, что в этих землях всегда тепло. Даже в холодный сезон вода не замерзает.

— Нам не нужен мороз. Нам нужна холодная погода. Саат сказала, что их оружие, хесотсаны, в холоде становятся вялыми и не могут стрелять. Мы не можем ждать морозов, которых здесь не бывает, но мы можем дождаться самого холодного времени года. Когда ночи станут длиннее, а воздух — прохладнее. Их оружие будет менее эффективно. Это даст нам преимущество. Но есть еще кое-что. Керрик, расскажи им то, что Саат говорила о ночи.

Керрик вышел вперед.

— Иилане ничего не делают ночью. Это не просто привычка — это их физиология. С заходом солнца их тела замедляются, они впадают в оцепенение, похожее на сон. Они не могут сражаться в темноте. Они не выставляют ночных дозоров — по крайней мере, в городе, который считают безопасным. Ночью Алпеасак спит.

В зале поднялся гул. Это была важнейшая информация, меняющая весь расклад сил.

— Значит, мы атакуем ночью, — подвел итог Леонид. — В самый холодный месяц. Когда их оружие ослаблено, а сами они спят. Мы ворвемся в гавань на кораблях, высадимся внутри стен и ударим прежде, чем они поймут, что происходит. Мы уничтожим их корабли, чтобы они не могли бежать или послать за подкреплением. Мы перекроем каналы, питающие стены, и они начнут умирать. А затем мы возьмем город квартал за кварталом.

— Это безумие, — тихо сказал Аристон, но в его голосе не было страха. Только оценка. — Тысяча воинов против целого города. Даже с фактором внезапности, даже с ночной атакой — нас может не хватить.

— Может, — согласился Леонид. — Но другого шанса не будет. Мы не можем ждать годы, пока они нас задавят числом. Мы не можем надеяться, что они оставят нас в покое. Ты сам слышал Саат: Веинте́ поклялась уничтожить всех людей. Она не остановится. Мы должны ударить сейчас — или умереть, защищая стены Неа Спарты.

Он обвел взглядом всех присутствующих.

— Я не скрываю от вас риска. Эта битва может стать для нас последней. Но если мы победим... Если мы победим, мы уничтожим врага в его логове. Мы освободим эту землю. Мы построим настоящий город, который простоит века. Решайте. Я не могу приказать вам идти на такое. Спартанцы знают, что такое долг. Тану знают, что такое свобода. Я спрашиваю вас: вы со мной?

Диенек встал первым. Он положил руку на плечо Леонида.

— Я был с тобой при Фермопилах. Я с тобой и здесь. До конца.

Полиник встал следом. Леарх. Аристон. Затем поднялся Херилак, за ним — другие вожди тану. Последним встал Керрик.

— Я переведу Саат то, что нужно, — сказал он. — И я пойду с вами. В бой.

Леонид кивнул.

— Тогда за работу. Времени мало. Война не ждет.

Строительство флота началось на следующее утро. Место для верфи выбрали на берегу реки, в густом лесу, где высокие кроны скрывали работы от случайных наблюдателей. Леонид лично отбирал деревья для кораблей — прямые, без сучков, с плотной древесиной. Тану, искусные в работе с деревом, помогали валить стволы и обтесывать их. Спартанцы, знакомые с устройством галер, руководили строительством.

Пентеконтера — это не триера. Она не требовала сложной оснастки или глубоких знаний навигации. Длинный, узкий корпус, усиленный поперечными балками. Банки для гребцов — по двадцать пять с каждого борта. Мачта с квадратным парусом из сшитых шкур мастодонта. Рулевые весла на корме. Ни тарана, ни абордажных мостиков — только палуба, достаточно широкая, чтобы нести полсотни воинов.

Первый корабль был готов через три недели. Его спустили на воду в торжественной обстановке — Леонид лично разбил о форштевень глиняный горшок с водой из озера (вина у них не было), и галера, покачиваясь, заскользила по реке. Ее назвали «Леонид» — в честь царя. Второй корабль, заложенный сразу после первого, назвали «Горго» — в честь жены Леонида, оставшейся в далекой Спарте. Третий — «Херилак», в знак уважения к вождю тану.

Всего планировалось построить десять пентеконтер. Каждая могла нести пятьдесят гребцов и тридцать воинов. Итого — пятьсот гребцов и триста бойцов десанта. Остальные воины, включая большую часть тану, должны были атаковать с суши, отвлекая внимание защитников от главного удара с моря.

Пока строились корабли, остальные воины тренировались. Леонид разбил тану на отряды, каждый под командованием спартанца. Их учили абордажному бою — как прыгать с борта на борт, как сражаться на качающейся палубе, как держать равновесие. Они упражнялись день и ночь, доводя движения до автоматизма. Спартанская дисциплина, соединенная с природной ловкостью тану, давала удивительные результаты.

Керрик, когда не был занят переводами или тренировками, продолжал свои беседы с Саат. Он вытягивал из нее все новые и новые детали: расположение каналов, питающих стены, график патрулирования гавани, местонахождение арсенала с хесотсанами. Саат, сама того не осознавая, становилась предательницей своего народа. Она рассказывала о своем городе с гордостью, желая показать этим жалким устузоу, насколько они ничтожны по сравнению с величием иилане. Но каждое ее слово было крупицей золота для тех, кто планировал этот город уничтожить.

Однажды вечером, когда Керрик, как обычно, сидел у клетки, Саат вдруг замолчала посреди рассказа и долго смотрела на него.

— Ты изменился, — сказала она наконец. — Ты больше не тот испуганный зверек, который пытался говорить со мной в первый раз.

— Я многому научился, — ответил Керрик.

— Ты научился нашему языку. Ты научился думать почти как иилане. Но ты все еще устузоу. Ты все еще животное.

— Животное, которое держит тебя в клетке.

Гребень Саат окрасился в темно-красный — цвет гнева, смешанного с чем-то еще. Стыд? Уважение? Она отвернулась, и разговор закончился.

Прошел еще месяц. Десять пентеконтер стояли на якорях в устье реки, замаскированные ветвями. Воины были готовы. Оружие — отточено. План — продуман до мельчайших деталей. Оставалось только ждать подходящего момента.

И этот момент настал. Однажды утром Керрик проснулся и почувствовал, что воздух изменился. Он стал суше, прохладнее. Ветер дул с севера, и в нем чувствовался тот особый холод, который предвещал наступление зимы. Не морозной, снежной зимы, как на севере, но достаточно холодной, чтобы хесотсаны стали вялыми и медлительными.

Он пошел к Леониду. Царь уже был на ногах — он стоял на стене и смотрел на север. Ветер трепал его плащ.

— Пора, — сказал Керрик.

Леонид кивнул, не оборачиваясь.

— Пора.

Он повернулся и пошел вниз, к своим воинам, которые ждали этого дня много месяцев. Начиналась последняя битва. Битва за Алпеасак. Битва, которая решит судьбу этого мира.

Глава 13

Глава 13: Город жизни

Алпеасак пробуждался.

Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь утренний туман, стелившийся над морем, касались верхушек живых башен, и те начинали светиться изнутри мягким, золотистым светом. Это был не свет огня или солнца — это был свет самой жизни. Стены города, выращенные из колоний симбиотических организмов, реагировали на тепло, меняя цвет от темно-синего ночного до бледно-зеленого дневного. Каналы, пронизывающие город, начинали пульсировать, перекачивая морскую воду, насыщенную микроорганизмами, которые питали живые конструкции. Алпеасак дышал.

Веинте́, эйстаа города, стояла на вершине самой высокой башни — командного центра, откуда открывался вид на всю колонию. Она любила это время. Время, когда город только просыпался, когда улицы еще были пусты, а воздух — прохладен и свеж. Время, когда она могла побыть одна, без вездесущих помощниц, без докладов, без необходимости демонстрировать силу и власть.

Она провела рукой по перилам — живым, теплым, отвечающим на прикосновение легкой вибрацией. Город был ее творением, ее гордостью, ее смыслом существования. Она помнила день, когда первый камень (вернее, первый живой блок) был заложен в основание Алпеасака. Это было много циклов назад, когда она, молодая и амбициозная, только что прибыла сюда из Инегбана, древнего города иилане в далекой Африке. Ей дали задание: основать колонию на этом диком берегу, очистить его от скверны устузоу и создать новый центр цивилизации.

И она справилась. Алпеасак вырос из маленького поселения в огромный, процветающий город. Его население насчитывало тысячи самок — воительниц, ученых, строительниц, художниц. Его стены были неприступны. Его оружие — смертоносно. Его корабли-урукето бороздили океан, исследуя новые земли и доставляя ресурсы. Это был триумф разума и порядка над хаосом дикой природы.

Но в последние месяцы что-то изменилось. Тень легла на город. Тень, имя которой было — панцирные устузоу.

Веинте́ сжала перила, и те отозвались тревожной пульсацией, почувствовав ее гнев. Дважды она терпела поражение от этих существ. Дважды ее воительницы отступали перед их странным, мертвым оружием и неестественной дисциплиной. Дважды она возвращалась в Алпеасак с позором. И хотя она никому не показывала своего разочарования, оно жгло ее изнутри, как яд хесотсана.

Сегодня должен был прибыть разведывательный отряд, посланный на поиски логова панцирных устузоу. Веинте́ ждала новостей. Она должна была знать, где прячутся эти твари. Должна была понять, как они сражаются. Должна была найти их слабость. И тогда она нанесет удар. Сокрушительный. Окончательный.

Снизу донесся свист — сигнал пробуждения. Город оживал. Веинте́ оторвалась от своих мыслей и начала спускаться. День предстоял долгий.

Улицы Алпеасака не были похожи на улицы человеческих городов. Здесь не было мостовых, выложенных камнем, не было пыли и грязи. Вместо этого под ногами пружинил живой настил — упругий, теплый, слегка влажный. Он поглощал звуки шагов и отвечал на прикосновения изменением цвета. По бокам улиц возвышались здания — не построенные, а выращенные. Их стены были гладкими, переливающимися, без единого шва или стыка. Некоторые напоминали раковины гигантских моллюсков, другие — коралловые рифы, третьи — стебли невиданных растений. Но все они были живыми. Все они дышали.

Вдоль улиц текли каналы с морской водой — транспортные артерии города. По ним скользили небольшие лодки, движимые живыми «веслами» — существами, напоминающими плоских червей, которые ритмично сокращались, толкая суденышко вперед. В каналах плавали рыбы, специально выведенные для очистки воды от отходов, и колыхались водоросли, служившие пищей для некоторых живых конструкций.

Иилане, встречавшиеся Веинте́ по пути, почтительно опускали гребни и поджимали хвосты. Она отвечала легким движением головы — достаточным, чтобы признать приветствие, но не настолько сильным, чтобы уронить достоинство эйстаа. Она видела их взгляды — в них был страх, смешанный с восхищением. Она была их правительницей, их защитницей, их судьей. И она не могла позволить себе слабость.

Она прошла мимо рынка — большой площади, где самки обменивались товарами. Здесь не было денег в человеческом понимании. Иилане обменивались услугами и живыми артефактами. Одна самка предлагала светящихся жуков, выведенных для освещения жилищ, и получала взамен пищу для своего хесотсана. Другая демонстрировала новый вид живого плаща, способного менять не только цвет, но и текстуру, имитируя кору деревьев или камень. Третья продавала лекарственных пиявок, которые могли высасывать яд из ран.

Веинте́ задержалась у одного из прилавков. Молодая самка, чей гребень еще не приобрел постоянного цвета (признак неполной зрелости), предлагала небольшие живые шары, которые светились мягким, пульсирующим светом.

— Что это? — спросила Веинте́.

Самка вздрогнула, узнав эйстаа, и ее гребень окрасился в бледно-желтый — цвет почтения и страха.

— Ночные светильники, высшая, — просвистела она, опуская голову. — Я вывела их из глубоководных медуз. Они могут светиться всю ночь, если их кормить планктоном. Они безопасны. Их можно держать в жилище.

Веинте́ взяла один из шаров. Он был теплым и мягким на ощупь, и когда она коснулась его, свет стал ярче. Она одобрительно кивнула.

— Хорошая работа. Продолжай.

Она вернула шар и пошла дальше, оставив польщенную самку за спиной. Поощрение было важно. Оно стимулировало развитие. Но не менее важна была строгость. Иилане, которые не справлялись со своими обязанностями, быстро теряли статус и оказывались на самых низких ступенях иерархии.

За рынком начинался квартал ученых. Здесь, в зданиях, похожих на гигантские пузыри, работали самки, занимавшиеся генетическими манипуляциями. Они создавали новые виды живого оружия, новые формы транспорта, новые материалы. Веинте́ зашла в одно из таких зданий.

Внутри было тепло и влажно. Вдоль стен стояли чаны с питательным раствором, в которых плавали зародыши будущих существ. Некоторые были размером с ноготь, другие — с человеческую голову. Самки-ученые, склонившись над чанами, следили за развитием эмбрионов, время от времени добавляя в раствор какие-то вещества или прикасаясь к зародышам специальными инструментами, которые стимулировали нужные мутации.

Главная ученая, Укене, старая самка с потускневшим гребнем, подошла к Веинте́.

— Эйстаа, — произнесла она, и ее голос был сухим, как шелест старой листвы. — Ты пришла посмотреть на наши успехи?

— Я пришла посмотреть на результаты, — ответила Веинте́. — Что с новым видом хесотсанов? Ты обещала, что они будут более устойчивы к холоду.

Укене подвела ее к одному из чанов. Внутри плавало существо, похожее на обычного хесотсана, но крупнее и с более толстой чешуей.

— Мы работаем над этим. Мы скрестили хесотсана с глубоководной рыбой, которая живет в холодных водах. Потомство оказалось жизнеспособным. Оно может выдерживать более низкие температуры, чем обычные хесотсаны. Но есть проблема: они медленнее стреляют. И менее точно.

— Мне нужна скорость и точность, — резко сказала Веинте́. — Панцирные устузоу не будут ждать, пока вы решите свои проблемы. Они атакуют. Я должна быть готова.

Укене склонила голову.

— Мы делаем все возможное, эйстаа. Но генетические манипуляции требуют времени. Нельзя ускорить природу.

— Можно, — отрезала Веинте́. — Ускорьте.

Она вышла из лаборатории, оставив Укене в состоянии тревожной задумчивости. Эйстаа была недовольна. А недовольство эйстаа могло иметь самые неприятные последствия.

День продолжался. Веинте́ посетила тренировочные поля, где молодые воительницы упражнялись в стрельбе из хесотсанов и ближнем бою на костяных клинках. Она наблюдала за ними с холодным, оценивающим взглядом. Некоторые были хороши. Другие — посредственны. Третьи — откровенно слабы. Она делала пометки в своей памяти. В грядущей битве каждый воин будет на счету.

Она посетила гавань, где на причалах отдыхали урукето. Огромные живые корабли лежали в воде, их бока ритмично вздымались и опускались в такт дыханию. Смотрительница гавани, немолодая самка с отсутствующим глазом (потерянным в одной из охотничьих экспедиций), доложила, что все корабли в хорошем состоянии и готовы к выходу в море в любой момент.

— Хорошо, — сказала Веинте́. — Возможно, скоро они нам понадобятся.

Она уже думала о новом походе. На этот раз она не будет рисковать. Она соберет все силы — все урукето, всех воительниц, всех хесотсанов. Она найдет логово панцирных устузоу и сотрет его с лица земли. На этот раз пощады не будет никому.

Но сначала нужно было выполнить еще одну обязанность. Обязанность, которую она ненавидела, но которая была необходима для поддержания жизни города. Ханане.

Ханане было местом, куда самки иилане ходили только по необходимости. Это был закрытый квартал в глубине города, окруженный высокой стеной (единственной мертвой стеной в Алпеасаке, построенной из камня, а не выращенной). Здесь содержались самцы.

Для иилане самцы были существами низшего порядка. Они были меньше самок, их гребни были тусклыми и неспособными к сложной цветовой игре, их интеллект был ограничен. Они не могли сражаться, не могли управлять, не могли создавать. Их единственная функция состояла в воспроизводстве. Когда самка достигала зрелости и хотела произвести потомство, она приходила в ханане и выбирала самца. После спаривания самец вынашивал яйцо в специальной сумке на животе, а затем возвращался в ханане.

Но были и исключения. Некоторые самцы, вопреки своей природе, проявляли способности к искусствам. Они рисовали, лепили, создавали музыку (если это можно было назвать музыкой — скорее, ритмичные последовательности звуков и цветовых сигналов). Этих самцов держали отдельно, в более комфортных условиях. Их работы ценились, хотя сами они оставались существами второго сорта.

Веинте́ вошла в ханане через главные ворота, которые охраняли две воительницы. Внутри было тихо и сумрачно. Самцы, заметив эйстаа, разбежались по своим камерам — они боялись ее. И правильно делали.

Она прошла мимо рядов дверей, за которыми скрывались испуганные самцы, и направилась в художественное крыло. Там, в небольшой комнате, освещенной живыми светильниками, работал самец по имени Фарайн. Он был стар, его чешуя потускнела, а гребень почти потерял способность менять цвет. Но его руки все еще были тверды, а его работы — прекрасны.

Он создавал картины. Не на холсте — он использовал живую мембрану, на которой специально выведенные микроорганизмы формировали цвета и узоры в соответствии с его прикосновениями. Картина, над которой он работал сейчас, изображала море на закате — волны, окрашенные в оранжевый и пурпурный, стая урукето на горизонте, небо, полное звезд.

— Эйстаа, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос был тихим и мелодичным. — Ты пришла посмотреть на мою работу?

— Я пришла, потому что так нужно, — ответила Веинте́. — Город должен видеть, что эйстаа заботится обо всех аспектах жизни. Даже о таких... бесполезных.

Фарайн не обиделся. Он привык.

— Искусство не бесполезно, высшая, — сказал он, и его пальцы продолжали двигаться по мембране, создавая тончайшие оттенки. — Оно напоминает нам о красоте мира. О том, ради чего мы живем.

— Мы живем ради порядка, — отрезала Веинте́. — Ради власти. Ради того, чтобы иилане правили этим миром.

— И поэтому нам нужна красота, — спокойно ответил Фарайн. — Иначе порядок становится тиранией, а власть — жестокостью.

Веинте́ хотела резко ответить, но сдержалась. Этот старый самец был одним из немногих, кто осмеливался говорить с ней так. И она, как ни странно, ценила это. Он был безвреден. Он был полезен. И он был напоминанием о том, что иилане — не просто машины для войны. Они — цивилизация.

— Продолжай свою работу, — сказала она и вышла.

День клонился к закату. Веинте́ вернулась в свою башню и поднялась на вершину. Солнце опускалось за горизонт, окрашивая море в кроваво-красные тона. Город внизу затихал. Иилане готовились ко сну.

Ночь была временем покоя. Иилане, как и их далекие предки-рептилии, зависели от тепла. С заходом солнца их тела замедлялись. Они не впадали в полную спячку, как некоторые животные, но их реакции притуплялись, мысли становились медленными, движения — вялыми. Ночью Алпеасак спал. Не было нужды в ночных дозорах — никто в этом мире не осмеливался атаковать иилане.

Никто, кроме панцирных устузоу. Но они не знали этой слабости. Они не могли знать.

Веинте́ спустилась в свои покои и легла на живое ложе — мягкое, теплое, принимающее форму тела. Она закрыла глаза и позволила сну овладеть собой. Завтра разведчики принесут новости. Завтра она начнет планировать новый поход. А пока нужно было отдыхать.

Город вокруг нее спал. Спали воительницы в казармах. Спали ученые в лабораториях. Спали самцы в ханане. Спали урукето в гавани. Только стены тихо пульсировали в темноте, да каналы журчали, перекачивая воду.

И никто в Алпеасаке не знал, что далеко на севере, в устье реки, десять кораблей с бронзовыми таранами и парусами из шкур мастодонта уже готовились к отплытию. Что холодный ветер, которого так боялись хесотсаны, уже дул с севера. Что панцирные устузоу знали о ночной слабости иилане. И что час расплаты был близок.

Глава 14

Глава 14: Северный ветер

Флот вышел из устья реки на закате. Десять пентеконтер, выстроившись кильватерной колонной, одна за другой покидали укрытие, которое скрывало их от вражеских глаз последние недели. Солнце, огромное и багровое, опускалось за горизонт, и его последние лучи окрашивали паруса из шкур мастодонта в цвет запекшейся крови. Ветер, холодный и steady, дул с севера, наполняя паруса и помогая гребцам, которые размеренно опускали и поднимали весла.

Леонид стоял на носу головного корабля, того самого, что носил его имя. Его плащ, алый, как и подобает спартанскому царю, развевался на ветру. Он смотрел вперед, туда, где море встречалось с небом, и его лицо под шлемом было спокойным и сосредоточенным. Таким же, как перед Фермопилами. Таким же, как перед любой битвой в его жизни.

Рядом с ним стояли Диенек и Керрик. Диенек, как всегда, был невозмутим — он проверял крепление щита к борту и время от времени бросал короткие команды рулевому. Керрик же, никогда прежде не выходивший в открытое море, смотрел на воду с плохо скрываемым волнением. Он вырос в лесу, среди деревьев и мастодонтов, и бескрайняя водная гладь вызывала у него трепет пополам со страхом.

— Никогда не думал, что буду сражаться на воде, — признался он, обращаясь к Леониду.

— Море — такое же поле боя, как и суша, — ответил царь. — Просто здесь нет укрытий. Нет возвышенностей. Нет леса. Только ты, враг и вода. В каком-то смысле это даже честнее.

Керрик покачал головой.

— В лесу я знаю каждое дерево. Здесь я не знаю ничего.

— Узнаешь, — коротко сказал Леонид. — Сегодня ночью ты узнаешь все, что нужно знать о морском бое.

Флот держался близко к берегу, но не настолько близко, чтобы быть замеченным. Разведчики, вернувшиеся накануне, доложили, что иилане не выставляют береговых дозоров — по крайней мере, в этом районе. Они слишком полагались на свои урукето, способные догнать любой вражеский корабль. Но урукето не было в море. Они стояли в гавани Алпеасака, пришвартованные к живым причалам, и их экипажи спали, не подозревая о приближении врага.

Плыли молча. Гребцы работали веслами без песен — Леонид запретил любые звуки, кроме команд. Дисциплина, вбитая в спартанцев с детства, делала этот приказ выполнимым: тридцать гребцов на каждом корабле двигались как единый организм, без скрипа уключин, без всплесков, без единого лишнего слова. Тану, сидевшие на веслах вместе со спартанцами, подражали им, и хотя их техника была менее отточенной, они старались изо всех сил.

На каждом корабле, помимо гребцов, находилось тридцать воинов десанта. Они сидели на корме и вдоль бортов, проверяя оружие. Железные мечи, выкованные в кузницах Неа Спарты, были у каждого. Щиты, обтянутые шкурами мастодонта, лежали у ног. Копья, более короткие, чем обычные — для боя на палубе, — были составлены в пирамиды у мачты. Несколько воинов держали в руках луки — оружие, которое спартанцы традиционно презирали, считая его оружием трусов, но которое в этой экспедиции могло оказаться незаменимым для поражения врага на расстоянии.

Керрик, помимо меча, нес с собой хесотсан. Одно из тех живых орудий, что они захватили в предыдущих боях и научились кормить мясом иилане. Он был единственным, кто мог обращаться с этой тварью — она признавала только его, шипя и извиваясь в руках любого другого человека. Керрик потратил недели, чтобы приручить ее, и теперь она послушно лежала у него на плече, обвив хвостом его предплечье. Ее глаза были полузакрыты, но Керрик знал: в бою она проснется мгновенно.

Ночь опустилась на море быстро. В этом мире сумерки были коротки — солнце ныряло за горизонт, и почти сразу наступала темнота, разбавленная лишь светом звезд. Звезды здесь были чужими, незнакомыми, но моряки Спарты умели ориентироваться по любым светилам. Они нашли на небе несколько ярких звезд, которые могли служить ориентирами, и держали курс на юг, туда, где, по расчетам, находился Алпеасак.

Ветер усиливался. Он дул с севера, холодный и ровный, и это было хорошим знаком. Чем холоднее, тем хуже для хесотсанов. Чем темнее, тем лучше для атакующих. Все складывалось так, как планировал Леонид.

Прошел час. Два. Три. Гребцы сменялись — те, кто не работал веслами, отдыхали, завернувшись в плащи. Холод пробирал до костей, но никто не жаловался. Спартанцы привыкли к лишениям, а тану были выносливы от природы.

Леонид не покидал своего поста на носу. Он вглядывался в темноту, ожидая увидеть первые признаки города. И наконец, около полуночи, он их увидел.

На горизонте появилось слабое свечение. Не огонь — что-то более мягкое, зеленоватое, пульсирующее. Это был свет живых стен Алпеасака. Город не спал в полной темноте — его стены излучали собственное биолюминесцентное сияние, слабое, но заметное на расстоянии многих миль.

— Вот он, — тихо произнес Леонид.

Диенек, стоявший рядом, кивнул. Керрик, чьи глаза были острее человеческих после месяцев жизни в лесу, разглядел детали.

— Башни, — сказал он. — Три большие башни над стеной. И каналы. Они светятся сильнее, чем стены.

— Каналы ведут в гавань, — сказал Леонид. — Мы войдем через них. Поднимем паруса, чтобы нас не было видно с башен, и пройдем прямо в сердце города.

— А если они нас заметят? — спросил Керрик.

— Тогда мы будем сражаться. Но они нас не заметят. Они спят.

Флот перестроился. Головной корабль замедлил ход, пропуская вперед две пентеконтеры, которые должны были первыми войти в канал. На их бортах были укреплены дополнительные щиты, а на носах — заостренные бревна, импровизированные тараны. Если на пути встретится заграждение, они пробьют его.

Остальные корабли держались позади, готовые ворваться в гавань сразу за авангардом.

Город приближался. Теперь уже были видны не только стены, но и отдельные здания внутри — причудливые, похожие на гигантские раковины и кораллы, все залитые мягким зеленоватым светом. Каналы, пронизывающие город, действительно светились ярче — вода в них была насыщена микроорганизмами, которые фосфоресцировали в темноте. Это было красиво и жутко одновременно.

Леонид поднял руку, и гребцы замерли. Паруса были спущены. Корабли, ведомые только течением и инерцией, бесшумно скользили к входу в канал. Тишина стояла такая, что слышно было, как плещется вода о борта. Где-то в городе раздался низкий, утробный звук — рев урукето, спящего в гавани. Но тревоги не было. Их не ждали.

Первый корабль вошел в канал. Его борта почти касались живых стен, которые пульсировали в такт течению. Воины на борту затаили дыхание. Они плыли прямо сквозь спящий город, и каждое мгновение могло стать последним, если их обнаружат. Но ничего не происходило. Алпеасак спал.

Второй корабль последовал за первым. Третий. Четвертый. Один за другим, все десять пентеконтер проникли в гавань Алпеасака и рассредоточились вдоль причалов, где стояли урукето. Огромные живые корабли лежали в воде, их бока вздымались и опускались в такт дыханию. Они были беззащитны.

Леонид первым спрыгнул на причал. Его меч, выкованный из железа Неа Спарты, был в правой руке, щит — в левой. За ним последовали Диенек, Керрик, Полиник, Леарх, Аристон и сотни воинов — спартанцев и тану. Они высаживались быстро и бесшумно, рассыпаясь по гавани согласно заранее разработанному плану.

Первый отряд, под командованием Полиника, двинулся к урукето. Их задача была проста и жестока: уничтожить вражеский флот. Воины несли с собой горшки с горючей смесью — смолой, смешанной с животным жиром, — и факелы. Они начали обливать бока живых кораблей смесью, и те, чувствуя опасность, начинали беспокойно шевелиться, издавать низкие, стонущие звуки. Но было поздно. Факелы полетели на палубы, и через мгновение гавань осветилась пламенем.

Урукето кричали. Это был ужасный звук — высокий, пронзительный вой, который разнесся над городом и разбудил его. Живые корабли, объятые пламенем, бились в агонии, разрывая причалы, круша все вокруг. Огонь перекидывался с одного на другого, и вскоре вся гавань превратилась в море огня.

Второй отряд, под командованием Леарха, направился к каналам. Их задачей было перекрыть поток воды, питающей стены. Воины несли с собой тяжелые каменные блоки и бревна, которые они начали сбрасывать в каналы, перегораживая их. Стены города, лишенные питания, начали тускнеть — их свечение меркло, пульсация замедлялась. Еще немного, и они начнут отмирать.

Третий отряд, самый большой, под командованием самого Леонида, двинулся в центр города. Керрик шел рядом с царем, держа наготове хесотсана. Они продвигались по пустынным улицам, мимо спящих зданий, и город вокруг них начинал просыпаться. Из домов выбегали иилане — полуодетые, сонные, дезориентированные. Их гребни окрашивались в цвета паники, а хвосты беспорядочно хлестали воздух. Они не понимали, что происходит. Они никогда не видели ничего подобного.

И они не могли сражаться. Их хесотсаны, застигнутые холодом и внезапным пробуждением, были вялыми и отказывались стрелять. Их клинки остались в казармах. Их строй был нарушен. А спартанцы и тану уже были среди них, и их железные мечи рубили без остановки.

Это была не битва. Это было избиение.

Леонид, прорубая себе дорогу через толпу обезумевших иилане, продвигался к центру города. Туда, где возвышалась самая высокая башня — командный центр, сердце Алпеасака. Он знал, что Веинте́ там. И он шел к ней. Чтобы закончить эту войну раз и навсегда.

Глава 15

Глава 15: Падение Алпеасака

Город горел.

Пламя, начавшееся в гавани с подожженных урукето, перекинулось на причалы, затем на прибрежные здания, и теперь расползалось по Алпеасаку, пожирая живые стены, которые никогда не знали огня. Живой материал, из которого был построен город, не горел так, как дерево — он шипел, плавился, испускал удушливый дым, но под напором пламени, усиленного горючей смесью спартанцев, сдавал позиции. Стены, еще недавно пульсировавшие жизнью, чернели и опадали бесформенными массами. Башни рушились одна за другой.

А по улицам текла река смерти.

Спартанцы и тану, объединенные общей яростью и жаждой мести, продвигались квартал за кварталом. Их железные мечи, выкованные в кузницах Неа Спарты, рубили чешую так же легко, как бронза рубила плоть персов при Фермопилах. Но теперь все было иначе. Теперь они были не обороняющимися, а атакующими. И они не знали пощады.

Керрик бежал по улице, чувствуя, как под ногами пружинит умирающий настил. Его хесотсан, разбуженный теплом пожара и запахом крови, извивался на плече, издавая пронзительный писк. Время от времени он вскидывал оружие, и ядовитый дротик находил цель — еще одна иилане падала, корчась в агонии. Это была мрачная справедливость: оружие врага, которое убило стольких тану, теперь служило их делу.

Рядом с ним сражался Филипп, молодой спартанец, с которым они вместе шли через лес много недель назад. Его меч взлетал и опускался с методичной точностью. Он не кричал, не рычал — он просто работал, как работал бы в кузнице или на тренировочном поле. Спартанское воспитание превратило его в машину для убийства, и сейчас эта машина действовала на полную мощность.

Из переулка выскочили три иилане. Они были вооружены — одна держала костяной клинок, две другие — хесотсаны. Но их движения были замедленными, неуверенными. Холод и ночь сделали свое дело: их тела, не привыкшие к сражениям в такое время, отказывались подчиняться. Одна из них вскинула хесотсан, но прежде чем она успела выстрелить, Керрик опередил ее. Дротик его собственного хесотсана вонзился ей в горло, и она рухнула, захлебываясь собственной кровью.

Вторая воительница бросилась на Филиппа с клинком. Спартанец встретил ее щитом, отбил удар и одним движением меча вспорол ей живот. Третья попыталась бежать, но стрела, пущенная кем-то из тану, догнала ее в спине.

— Вперед! — раздался голос Леонида.

Царь был впереди, в самой гуще боя. Его алый плащ, разорванный и залитый кровью, развевался за спиной. Он вел свой отряд к центру города, туда, где возвышалась главная башня — командный пункт, сердце Алпеасака. Леонид знал: пока Веинте́ жива, война не закончится. Она была душой сопротивления, его символом. Убей ее — и город падет окончательно.

Но добраться до башни было непросто. Улицы были заполнены иилане — теми, кто успел проснуться и схватить оружие. Они сражались отчаянно, но без дисциплины. Их строй был сломан, командиры убиты или отрезаны от своих отрядов. Каждая воительница сражалась сама за себя, и против спартанской фаланги это было безнадежно.

На площади перед башней завязался особенно жестокий бой. Здесь собрались остатки гарнизона — несколько десятков воительниц под командованием старой, покрытой шрамами самки. Она выстроила их в подобие линии и попыталась дать залп из хесотсанов. Но оружие подвело: холодный ночной воздух сделал ящериц вялыми, и дротики летели медленно, неточно. Большинство из них отскочило от щитов спартанцев, не причинив вреда.

— Фаланга! — взревел Леонид.

Спартанцы сомкнули щиты и двинулись вперед — единая стена бронзы и железа, ощетинившаяся копьями. Иилане, никогда не видевшие такого строя вблизи, дрогнули. Их командирша что-то пронзительно свистела, пытаясь удержать строй, но было поздно. Фаланга ударила, как таран, и смяла защитников. Копья пронзали чешую, мечи рубили гребни, щиты опрокидывали тела. Через несколько минут все было кончено.

Леонид перешагнул через тело командирши и подошел к входу в башню. Она была заперта — живая мембрана перекрывала проход. Царь ударил по ней мечом, но клинок лишь скользнул по упругой поверхности.

— Топор! — приказал он.

Один из воинов подал ему тяжелый железный топор. Леонид размахнулся и обрушил его на мембрану. Раз, другой, третий. Живая преграда задергалась в конвульсиях и начала рваться. Еще удар — и проход был свободен.

— За мной, — коротко бросил он и шагнул в темноту.

В башне было тепло и влажно. Стены пульсировали, излучая слабый свет. Лестница, выращенная из того же живого материала, вела наверх. Леонид начал подниматься, и его воины следовали за ним.

Наверху их ждали.

Веинте́ стояла посреди круглого зала, и ее гребень пылал алым — цветом абсолютной, незамутненной ярости. Рядом с ней была Сталлан, ее правая рука, ее тень, ее самый верный воин. Обе были вооружены костяными клинками. Обе были готовы сражаться до конца.

— Устузоу, — просвистела Веинте́, и в ее голосе звучала такая ненависть, что Керрик, вошедший следом за Леонидом, невольно вздрогнул. — Вы пришли убить меня. Но я не умру легко.

Леонид не понял слов, но смысл был ясен. Он поднял меч.

— Ты убила многих моих воинов, — сказал он. — Ты убила многих тану. Ты объявила войну на уничтожение. Теперь пришло время платить.

Веинте́ не ответила. Сталлан бросилась в атаку.

Бой был коротким и яростным. Сталлан, верная до конца, встала между своей эйстаа и спартанцами. Она сражалась как демон — ее клинок высекал искры из щитов, ее когти оставляли царапины на бронзе. Но против четверых спартанцев у нее не было шансов. Меч Диенека пронзил ее грудь, и она рухнула на пол, издав долгий, булькающий свист.

Веинте́ осталась одна. Она стояла в углу зала, прижавшись спиной к живой стене, и ее гребень переливался всеми оттенками красного — от алого до багрового. Она была загнана в угол, но не сломлена.

— Убей меня, — просвистела она. — Но знай: мой народ не забудет. Моя ненависть будет жить вечно. И когда-нибудь... когда-нибудь иилане вернутся и сотрут вас в пыль.

Леонид сделал шаг вперед, поднимая меч для последнего удара. Но в этот момент произошло то, чего никто не ожидал. Стена за спиной Веинте́ раскрылась. Живая мембрана, повинуясь какому-то скрытому механизму, разошлась, открывая темный проход. Веинте́, не теряя ни мгновения, нырнула в него.

— Стой! — крикнул Леонид, но было поздно. Проход закрылся так же быстро, как и открылся, отрезая преследователей.

— Проклятие! — выругался Диенек. — У нее был запасной выход!

Леонид ударил мечом по стене, но она была прочной. Пока они будут прорубаться, Веинте́ будет уже далеко.

— Пусть бежит, — сказал он наконец. — Без города, без армии, без флота она не опасна. Она — ничто.

Но в глубине души он знал: пока Веинте́ жива, война не окончена.

Город умирал.

К рассвету Алпеасак превратился в пылающие руины. Живые стены, лишенные питания из каналов, зачахли и рассыпались в прах. Здания, некогда гордо возвышавшиеся над морем, обрушились под собственной тяжестью. Гавань была завалена обгоревшими останками урукето. Улицы были усеяны телами.

Но среди этого хаоса и разрушения были те, кто выжил.

В южной части города, вдали от основных боев, находился квартал, который не пострадал от огня. Здесь жили те, кого иилане называли Дочерьми Жизни — секта пацифисток, которые отвергали насилие и поклонялись духу жизни. Их дома были скромными, лишенными оружия и укреплений. И когда спартанцы дошли до этого квартала, они не нашли здесь воительниц — только самок, которые стояли на коленях с опущенными гребнями, и самцов, которые жались в глубине зданий.

Керрик, знавший язык иилане, вышел вперед.

— Кто вы? — спросил он.

Одна из самок, старая, с тусклым гребнем, подняла голову.

— Мы — Дочери Жизни, — ответила она. — Мы не сражаемся. Мы не убиваем. Мы верим, что всякая жизнь священна. Даже жизнь устузоу.

Керрик перевел ее слова Леониду.

— Они не воины, — добавил он. — Они не представляют угрозы.

Леонид задумался. Спартанский закон был суров: враг, поднявший оружие, должен быть уничтожен. Но эти не поднимали оружия. Более того, они могли быть полезны — как источник знаний о мире иилане, об их технологиях, об их культуре.

— Мы пощадим их, — решил он. — Но они пойдут с нами. В Неа Спарту. Мы не оставим их здесь, чтобы они восстановили город.

Так Дочери Жизни стали пленницами. Но в отличие от Саат, которая сидела в клетке, им было позволено жить среди людей, работать, учиться. Некоторые из них даже начали учить тану своему языку, видя в этом путь к миру между народами.

Самцы, найденные в ханане, были в еще более жалком состоянии. Они никогда не знали свободы. Они всю жизнь провели в закрытом квартале, обслуживая самок. Когда спартанцы взломали ворота ханане, самцы съежились от страха, ожидая смерти. Но вместо смерти им предложили жизнь. Жизнь в обмен на знания. Многие из них были художниками, музыкантами, создателями живых артефактов. Они могли научить людей технологиям иилане.

Керрик вошел в художественное крыло ханане и нашел там старого самца по имени Фарайн. Тот сидел в углу, прижимая к груди какую-то живую мембрану, и дрожал.

— Не бойся, — сказал Керрик на языке иилане. — Мы не убьем тебя.

Фарайн поднял голову. Его гребень, почти потерявший способность менять цвет, слабо запульсировал бледно-голубым — цвет надежды.

— Вы... вы не убьете меня? — прошептал он.

— Нет. Ты пойдешь с нами. Ты будешь учить нас. И, возможно, однажды ты станешь свободным.

Фарайн заплакал. Это были первые слезы, которые он пролил за всю свою долгую жизнь.

А Веинте́ бежала.

Тайный проход вывел ее за пределы города, на берег моря, где у небольшого причала стоял запасной урукето — маленький, неприметный, не замеченный спартанцами. Сталлан была мертва. Ее верная помощница, ее тень, ее меч — мертва. Но сама Веинте́ была жива. И пока она жива, надежда жива тоже.

Она взошла на борт урукето и отдала ему мысленный приказ уходить в море. Корабль, почувствовав волю хозяйки, отчалил и начал набирать скорость. Позади, на берегу, пылал Алпеасак — ее город, ее творение, ее гордость, превращенный в груду дымящихся развалин.

Веинте́ стояла на корме и смотрела на пожар. Ее гребень пылал алым, и в этом свете отражалась вся ее ненависть. Она поклялась себе: она вернется. Она найдет союзников — другие города иилане, возможно, даже сам Инегбан, древнюю столицу в далекой Африке. Она соберет армию, какой еще не видел этот мир. И она уничтожит панцирных устузоу. Всех до единого.

Ее ненависть была так сильна, что согревала ее даже в холодном ночном воздухе. Ее ярость была так велика, что заглушала боль от ран. Она выжила. И пока она жива, война не окончена.

Урукето уносил ее в темноту, прочь от горящего города. А на берегу, на руинах Алпеасака, спартанцы и тану праздновали победу. Они еще не знали, что их главный враг ушел. Они еще не знали, что война только начинается. Но сегодня, в эту ночь, они были победителями. И этого было достаточно.

Глава 16

Эпилог: Новая заря

Прошел год с падения Алпеасака. Год, за который мир изменился до неузнаваемости.

Неа Спарта, бывшая некогда военным лагерем на пустынном плато, превратилась в настоящий город. Его стены, сложенные из камня, поднялись на высоту шести человеческих ростов и были усилены башнями, с которых дозорные день и ночь обозревали окрестности. Внутри стен раскинулись кварталы — спартанские казармы, дома тану, мастерские, склады, кузницы. На центральной площади, вымощенной каменными плитами, возвышался храм — простой, без излишеств, посвященный всем богам, которых почитали жители города: греческим Зевсу и Аресу, духам предков тану и даже Духу Жизни, которому поклонялись Дочери Жизни. Леонид настоял на этом. Он понимал: город, объединивший столько разных народов, должен быть городом веротерпимости. Иначе он развалится изнутри.

Население Неа Спарты выросло втрое. Со всех концов земли, от гор на севере до болот на юге, приходили новые племена тану, прослышавшие о великой победе над иилане. Они приводили с собой жен, детей, стада мастодонтов. Они просили принять их в союз, научить их сражаться, дать им защиту. И Леонид принимал всех. Он знал: сила города — в его людях. Чем больше воинов сможет встать в строй, тем меньше шансов у врага на реванш.

Но не только тану пополняли ряды граждан Неа Спарты. Дочери Жизни, плененные в Алпеасаке, постепенно становились частью общины. Они жили в отдельном квартале, ухаживали за садами, где выращивали живые растения, привезенные из разрушенного города. Они учили тану своему языку, своей биологии, своим искусствам. Некоторые из них даже начали говорить на греческом — с трудом, коверкая слова, но с искренним желанием быть понятыми.

Самцы иилане, освобожденные из ханане, оказались еще более ценным приобретением. Их знания о живых технологиях были бесценны. Старый художник Фарайн, которого Керрик спас в ночь падения Алпеасака, стал главным советником по вопросам биотехнологий. Он научил людей выращивать живые светильники, которые освещали улицы города по ночам. Он показал, как создавать живые повязки, ускоряющие заживление ран. Он даже начал работать над новым видом хесотсанов — более устойчивых к холоду, более послушных, способных служить людям, а не иилане. Это была странная ирония судьбы: оружие, созданное для уничтожения человечества, теперь служило его защите.

Саат, первая пленная иилане, все еще жила в Неа Спарте. Она больше не сидела в клетке — ей позволили свободно передвигаться по городу, хотя и под присмотром. Она изменилась за этот год. Ее гребень, когда-то постоянно пылавший ненавистью, теперь часто окрашивался в задумчивые, нейтральные тона. Она видела, как люди и иилане работают бок о бок. Она видела, как дети тану играют с детенышами мастодонтов. Она видела, что мир возможен. И хотя она никогда не признала бы этого вслух, где-то глубоко внутри она начала сомневаться в правоте Веинте́.

Керрик, которому еще не исполнилось и двадцати, стал правой рукой Леонида. Он был переводчиком, дипломатом, разведчиком и воином в одном лице. Он мог говорить на четырех языках: своем родном мараг, греческом, языке иилане и даже немного на языке Дочерей Жизни, который отличался от основного диалекта. Он был мостом между мирами — человеком, который понимал и людей, и ящеров, и который верил, что когда-нибудь они смогут жить в мире.

Но сам Леонид знал: мир еще далеко. Где-то за морем, в далекой Африке, Веинте́ была жива. Разведчики, посланные на поиски, докладывали, что она достигла Инегбана, древней столицы иилане, и была принята тамошней эйстаа Малсас. Ходили слухи, что она собирает новую армию. Что она поклялась вернуться и стереть Неа Спарту с лица земли. Что ее ненависть стала только сильнее после падения Алпеасака.

Леонид не боялся. Он готовился. Флот Неа Спарты, начавшийся с десяти пентеконтер, теперь насчитывал тридцать кораблей, включая несколько бирем — двухъярусных галер, способных нести больше воинов и развивать большую скорость. Железные мечи, выкованные в городских кузницах, были у каждого воина. Запасы продовольствия позволяли выдержать долгую осаду. А главное — люди верили в своего царя. Они видели, как он привел их к победе над врагом, который казался непобедимым. Они готовы были идти за ним в огонь и воду.

Вечером, в канун годовщины падения Алпеасака, Леонид стоял на вершине главной башни Неа Спарты. Солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в золотые и багряные тона. Город внизу затихал — люди возвращались с полей и мастерских, готовясь к вечерней трапезе. Где-то вдалеке мастодонты трубили, приветствуя закат. Из открытых дверей храма доносилось пение — Дочери Жизни исполняли свой вечерний гимн Духу Жизни, а тану вторили им на своем языке.

Керрик поднялся на башню и встал рядом с царем. Некоторое время они молчали. Потом Керрик спросил:

— О чем ты думаешь?

— О Спарте, — ответил Леонид. — О моей настоящей Спарте. Там, за звездами. Я думаю о том, что они, наверное, уже забыли нас. Для них мы — легенда. Триста спартанцев, павших при Фермопилах. Они не знают, что мы живы. Что мы сражаемся здесь.

— Ты скучаешь по ней?

Леонид помолчал.

— Иногда. Но я знаю, что никогда не вернусь. Этот мир — теперь наш дом. И у меня есть долг перед людьми, которые здесь живут. Перед тобой. Перед Херилаком. Перед всеми, кто называет этот город своим домом.

— Значит, мы останемся здесь? Навсегда?

— Пока мы нужны этому миру, — сказал Леонид. — Пока Веинте́ жива и угрожает нам, мы будем сражаться. А потом... — он усмехнулся. — Потом, возможно, мы построим что-то большее, чем просто город. Что-то, что простоит века. Что-то, о чем будут помнить и через тысячу лет.

Керрик посмотрел на город внизу. На дома, улицы, людей. На детей, играющих у фонтана, на женщин, несущих корзины с плодами, на воинов, возвращающихся с тренировки.

— Думаешь, это возможно? — спросил он. — Мир, в котором люди и иилане живут вместе?

— Если мы смогли победить их, — ответил Леонид, — мы сможем и жить с ними. Но для этого нужно время. И терпение. И сила. Много силы.

Он положил руку на плечо Керрика.

— Ты — будущее этого мира, Керрик. Ты знаешь и людей, и ящеров. Ты говоришь на их языках. Ты понимаешь их мысли. Когда меня не станет, ты поведешь их. Ты построишь тот мир, о котором мечтаешь.

Керрик ничего не ответил. Он просто смотрел на закат и думал о том, что принесет завтрашний день.

А далеко за морем, в городе Инегбан, Веинте́ стояла перед эйстаа Малсас и говорила. Ее голос был полон ненависти, ее гребень пылал алым. Она рассказывала о панцирных устузоу, которые разрушили ее город. О странных воинах в бронзовых доспехах, которые появились из вспышки света. О предательстве Дочерей Жизни и самцов. О том, что эти существа угрожают всей цивилизации иилане.

Малсас слушала. И по мере того, как Веинте́ говорила, ее собственный гребень окрашивался в цвета гнева и решимости.

— Мы поможем тебе, — сказала она наконец. — Мы соберем флот. Мы соберем армию. Мы вернемся на тот берег и сотрем этих устузоу в пыль. Иилане не прощают обид. Иилане не забывают врагов. Готовься, Веинте́. Война только начинается.

Веинте́ склонила голову, и ее гребень вспыхнул цветом торжества.

Она ждала этого момента целый год. И теперь, наконец, он настал.

Конец первой книги