Тошима

Время мести

Он сидел у окна, сжавшись в комочек, и дрожал от холода. Война была в самом разгаре, и Токио оказался в ее эпицентре, но мальчика это не волновало, ведь в его пока еще такой короткой жизни война началась с самых первых дней его появления на свет.

На улице раздавались крики и стоны раненых, мольбы о помощи прерывались горьким плачем, но он был глух к чужой боли. Мальчик привык к тому, что все равнодушно проходили мимо, когда собственный отец, в очередной раз напившись, выволакивал его на улицу и нещадно избивал, а потому в его сердце постепенно разрасталась тьма, которой не было дела до страданий других. Выжить бы самому — вот что являлось главным приоритетом в его жизни.

В остатки разбитых стекол, торчащих в окне острыми осколками, ударили первые капли дождя — вместе с дождем усилилась и вечерняя прохлада. Мальчик обнял себя за плечи, пытаясь хоть как-то согреться, и тихонько заскулил. Неожиданно раздалось какое-то царапанье, и на него сверху посыпались стеклянные крошки; что-то белое с глухим стуком приземлилось из окна на пол и молнией метнулось в дальний угол комнаты.

Боясь пошевелиться, ребенок испуганно смотрел на нежданного гостя, который недовольно фыркал, поблескивая из темноты желтыми глазами. Так продолжалось несколько минут — они просто глазели друг на друга и, видимо, раздумывали, стоит ли довериться или придется сцепиться в схватке не на жизнь, а на смерть. Точнее, так думал мальчик, а мнение таинственного незнакомца продолжало оставаться тайной.

Наконец, желтоглазому это надоело — он снова громко фыркнул и шагнул в сторону мальчика. Ребенок нащупал возле себя осколок стекла и, схватив его и направив в сторону незнакомца, испуганно зажмурился. Секунды превратились в целую вечность, все уличные звуки неожиданно стихли, отчего в комнате повисла звенящая тишина, однако острый слух мальчика улавливал сопение и мягкие шаги гостя.

— Не подходи ко мне, иначе убью! — прошептал он незнакомцу, молясь про себя, что тот послушается и оставит его в покое.

Сопение и шаги стихли — непонятный гость явно был уже рядом. Мальчик, боясь открыть глаза, несмело взмахнул кулаком с зажатым стеклом.

— Я предупредил!

Вдруг кто-то прыгнул ему на колени и лизнул прямо в нос. От неожиданности ребенок открыл глаза — и прямо перед собой увидел грязно-белую морду кота.

— Неко-кун, так это ты меня напугал? — он улыбнулся и, выронив стекло, прижал к себе мохнатое тельце животного.

Кот в ответ довольно замурлыкал и принялся ластиться к неожиданному товарищу.

— Какой ты теплый, Неко-кун! — ребенок тихо засмеялся, почувствовав, как холод, охвативший все его тело, медленно отступает, поддавшись горячему жару, исходившему от зверя. — Почему ты бродишь тут один, Неко-кун? Тоже сбежал из дома?

Воспоминания о неуютном доме, лишенном человеческого тепла, на миг тенью омрачили лицо мальчика. Он съежился и невольно сжал пушистое тельце руками, причинив боль его хозяину. Кот недовольно зашипел и стал царапать ребенка, пытаясь вырваться.

— Ох, прости! Прости меня, Неко-кун, я больше не буду! Прошу, не бросай меня, клянусь, что больше не обижу!

Спрятав лицо в грязной шерсти, мальчик заплакал. Словно поняв всю его боль, кот перестал сопротивляться и затих, лишь изредка пофыркивая.

Так они и сидели не шевелясь, словно боялись спугнуть то тепло и взаимопонимание, что установилось между ними…

* * *

— Гунджи, сукин ты сын, какого хрена ты здесь разлегся?!

Ненавистный голос вечно пьяного отца выхватил мальчика из цепких объятий сна; он с трудом разлепил веки, пытаясь разглядеть хоть что-то в окружавшей его темноте. Кот теплым клубочком свернулся у него за пазухой и молчал.

— Вставай, кому говорю, и шагом марш домой! — за криком последовал сильный удар в спину.

Сжав зубы, Гунджи начал подниматься с пола, однако отец вновь пнул его, отчего ребенок упал прямо на живот. Кот мяукнул и попытался выкарабкаться, но мальчик крепко прижал его к себе и заплакал.

— Не бей меня, пожалуйста! Больно!

— Какого черта ты ушел из дома, оставив открытой дверь? Сколько раз я тебе говорил закрывать ее, болван! — отец схватил его за волосы и поволок на улицу.

Мальчик попытался высвободиться из грубых рук отца, и, пользуясь моментом, кот выставил свою мордочку из-за пазухи и недовольно зашипел.

— Кто это? — от неожиданности отец подскочил и удивленно уставился на мохнатого незнакомца, едва заметного при слабом свете луны.

— Это Неко-кун!

— Кто?

— Кот! Это обычный кот, которого я зову Неко-куном. Он мой друг!

— Ты дружишь с блохастой кошкой? Я всегда говорил, что у тебя вместо мозгов дерьмо, придурок! — отец схватил кота за шкирку и силой вытащил его из-за пазухи, не обращая внимания на царапины, которые разъяренное животное оставляло на груди его сына.

— Отдай Неко-куна! Не надо его обижать, пожалуйста! — мальчик плакал, пытаясь выхватить пушистого друга из рук отца. — Я буду за ним ухаживать, обещаю, только позволь оставить его.

На мгновение тот замер, глядя на сына, потом зашелся в диком смехе.

— Нет, вы только послушайте: он будет ухаживать! Говнюк, да ты себе-то не можешь сопли подтереть, куда тебе еще заводить такие игрушки? — он вновь схватил сына за волосы и толкнул его, отчего мальчик упал прямо в лужу. — Гунджи, ты научился зарабатывать деньги? Нам самим на еду не хватает, а ты вздумал притащить домой кота!

— Я бы никогда не вернулся домой к тебе, пьяный дурак! — ребенок с ненавистью смотрел на своего мучителя. — Отдай мне Неко-куна, и ты больше никогда нас не увидишь!

— Как ты меня назвал? Пьяный дурак? Я дурак? — в бешенстве мужчина схватил несчастное животное за хвост и с силой ударил головой об угол полуразрушенного дома, который еще совсем недавно мальчик считал своим спасительным приютом.

— Не надо, не бей его! — Гунджи вскочил на ноги и кинулся к отцу, сжимая маленькие руки в кулаки.

— Вот еще! Больно надо пачкаться об него, — мужчина брезгливо поморщился, глядя на разбитую морду кота, и бросил его под ноги сыну. — Забирай свою дохлятину и целуй ее сколько хочешь!

Мальчик упал на колени, глядя на оцепеневшее тело маленького друга, замершее в последнем немом крике боли.

— Ты… ты же убил его!

— И что? Теперь ты прикажешь устроить ему пышные похороны? Поднимай свою вонючую задницу и тащи ее домой, сукин сын!

Плача, Гунджи прижимал к себе мертвое животное и с ненавистью смотрел в спину уходящему отцу.

— Я отомщу ему за тебя, Неко-кун! Поверь: однажды наступит тот день, когда у меня появятся силы, чтобы сделать это…

10 лет спустя…

Кожа еще не совсем зажила, но ему было наплевать — улыбаясь и напевая похабную песенку, он снимал бинты, любуясь на яркие татуировки, цветными полосами украшавшие его запястья.

Маленький белый котенок, цепляясь за штаны, забрался к нему на колени и принялся кувыркаться, смешно шевеля ушами и помахивая хвостом.

— Свалишься же, Неко-тян! — он почесал зверька за ухом, отчего тот довольно заурчал. — Смотри, я набил себе новые татуировки. Нравятся?

Котенок ткнулся острой любопытной мордочкой в ладонь хозяина и лизнул ее.

— Да, я так и знал, что ты одобришь. Есть хочешь?

Гунджи взял пушистого любимца на руки и направился к окну, неслышно ступая босиком по грязному полу.

— Этот город сильно изменился, Неко-тян, и его улицы полны опасности. Ты ведь умный парень и ни за что не покинешь дом, правда? Я должен уйти ненадолго — нужно найти работу, чтобы прокормить нас с тобой.

События десятилетней давности глухой болью отозвались в сердце Гунджи — он все еще помнил ту ночь и мертвое тельце в своих руках.

— Пожалуйста, береги себя, Неко-тян! В Тошиме полно придурков, которым плевать на слабых и беззащитных.

Гунджи отпустил котенка с рук и обулся. Глядя на любимца, играющего с бинтами, брошенными на пол, парень расплылся в довольной улыбке — хоть кто-то в этом проклятом городе беззаботно счастлив.

— Неко-тян, я ухожу! Не открывай дверь чужакам!

Котенок тоскливо мяукнул, прислушиваясь к стихающему эху шагов хозяина, но уже через мгновение вновь вернулся к игре…

* * *

— Значит, тебе нужна работа? — Арбитро изучающе смотрел на длинноволосого блондина в ярко-красной куртке нараспашку, под которой виднелись татуировки. — А что ты умеешь делать?

— Ну, балет я тебе точно не станцую, — Гунджи внимательно наблюдал за подчиненными наркобарона, готовый к любой неожиданности.

— А ты наглый, — Арбитро мерзко захихикал, — никто до сих пор не осмеливался мне тыкать. Значит, бесполезно просить тебя лизать мою святую задницу?

— Кажется, у тебя для этого уже есть собачка? — он покосился на затянутого в кожу маленького блондина с кляпом во рту, стоявшего на четвереньках возле негласного губернатора Тошимы. — Освободи его рот, и я больше, чем уверен, — твой песик с радостью вылижет не только твою жопу, но и все остальные причиндалы.

— Как тебя зовут? — неожиданно в голосе Арбитро прорезалась сталь.

— Гунджи, — он нахмурился и цепким взглядом окинул телохранителей, готовый биться не на жизнь, а на смерть.

— Запомни, Гунджи: в этом городе только я могу говорить о Кау все, что заблагорассудится. Не обижай моего любимца — и тогда мы сможем договориться. Согласен?

Он осторожно кивнул в ответ.

— Вот и ладненько, — Арбитро снова противно хихикнул. — А теперь слушай внимательно. Ты мне понравился, парень, а потому я предлагаю тебе должность карателя в моей новой игре. Ты ведь слышал об Игуре?

— Это игра за звание Иль Ре? Не думал, что ты все-таки ее запустишь.

— А никто не думал. В этом городе думать умею только я. Ну? Так ты согласен?

— Каковы обязанности?

Арбитро притянул к себе за поводок Кау и взлохматил его волосы.

— Да самые простые — наказывать нарушителей. Я выдам тебе оружие и дам помощника, вместе с которым ты будешь находить тех, кто наплевал на правила игры. Так ты согласен? — нетерпеливо повторил он вопрос.

Гунджи колебался: ему претила сама мысль о наказании. В памяти некстати всплывали воспоминания об избиениях и унижениях.

— Что ж, не буду тебя торопить, парень, — Арбитро вытащил кляп изо рта блондина и лизнул того в губы. — Глянь-ка пока на оружие — там, на столе у окна.

Гунджи медленно подошел к столу и в немом удивлении уставился на железные перчатки с длинными когтями.

— Это багнаки, парень. С их помощью ты станешь шикарным карающим оружием в Игуре. Можешь примерить и подумать, а я пока займусь первыми кандидатами.

Гунджи осторожно дотронулся кончиком пальца до острия когтя и тут же отдернул руку, зашипев от неприятно пульсирующей боли — на пальце выступила кровь. За спиной послышались шаги и глухие приветствия, но ему не было до них дела — посасывая палец, он невидящим взглядом смотрел в окно на грязную улицу.

— Я хочу принять участие в игре, господин!

При звуке знакомого хриплого голоса Гунджи вздрогнул; медленно повернувшись, он увидел худого сгорбленного старика, разрываемого приступами сухого кашля. Тяжесть воспоминаний беспощадной лавиной обрушилась на Гунджи. Хватая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег, он прислонился лбом к холодному стеклу окна.

— Не слишком ли ты стар и болен для этой игры? Учти: правила в ней весьма жестоки, — Арбитро не сводил с кандидата внимательного взгляда. — В игре запрещено любое огнестрельное оружие — только ножи и мечи.

— Я справлюсь, господин! Я лишь с виду такой хлипкий, но мои кулаки — как стальные, и я найду им достойное применение.

Наркобарон посмотрел на Кау, и тот, повернувшись лицом к старику, втянул носом воздух, словно принюхиваясь, и едва заметно кивнул головой.

— Что ж, добро пожаловать в Игуру! — Арбитро махнул рукой, и один из телохранителей, отделившись от остальных, вывел кандидата из комнаты.

— Десять из десяти, что его убьет первый же встречный! — хихикнув, он довольно погладил Кау по животу и неожиданно ущипнул его, отчего мальчик, всхлипнув, еще ниже припал к полу. — Гунджи, время на раздумья истекло. Или ты соглашаешься и немедленно приступаешь к своим обязанностям, или катись к черту из Тошимы!

— Я согласен! — Гунджи натянул багнаки и осторожно пошевелил пальцами. — Эта работа ничуть не хуже любой другой, а мне слишком нравится Тошима, чтобы так просто отказываться от нее. Говоришь, я могу приступать? Как именно я должен наказывать нарушителей.

— Как тебе заблагорассудится, но чтобы они больше мне не докучали своим нахождением в моем городе. Твой напарник появится завтра, так что сегодня будешь развлекаться в одиночку. Иди!

…Он вышел на улицу и, подставив лицо косым струям дождя, расхохотался во все горло.

— Время мести пришло, Неко-кун! Теперь я сполна поквитаюсь с ним за твою смерть, и никто не сможет меня остановить!..

Ты счастливый мальчик

— Готов?

— Да.

— Ладно. Сейчас проверим, насколько ты терпелив. Постарайся не дергаться. Я начинаю наносить основной контур.

Старый мастер зажал между пальцами бамбуковую палочку и провел первую линию.

— Ну как?

— Не знаю. Я мало что почувствовал.

— Хм… Тебе совсем не больно?

Это правда. В детстве я много дрался с другими мальчишками, но синяки и ссадины мало меня заботили. В то время как мои противники ревели от боли, я шмыгал носом, из которого хлестала кровь, и ковырял какой-нибудь соломинкой в свежей ране на колене или локте. Каждый раз, обрабатывая мои ссадины, мама постоянно говорила: «У тебя высокий болевой порог, сынок. Ты счастливый мальчик».

Я не помню ее лица — в памяти остались лишь тихий голос и руки с длинными тонкими пальцами. Эти руки были всегда холодными, и мне не нравилось, когда она прикасалась к моему лицу. Но ее голос я любил — очень нежный и мягкий, похожий на журчание воды. По вечерам, укладывая меня спать, мама всегда напевала одну и ту же песню, которую заканчивала неизменными словами: «Ты счастливый мальчик».

Даже после того, как пьяный отец ударил ее ножом, она повторяла эти слова, обнимая меня своими холодными руками. А я вдыхал запах ее крови и, глотая слезы, думал о том, что скоро отец угомонится и ляжет спать, и тогда мама вновь запоет свою тихую песню.

Я ждал ночи и смотрел, как ее белое платье окрашивается в цвет крови. Тогда мне это казалось настолько красивым, что я сидел не шевелясь, боясь спугнуть это непонятное чудо.

— Ты счастливый мальчик…

Она дотронулась до моей щеки своими окровавленными пальцами, которыми зажимала рану в животе, улыбнулась и закрыла глаза. А через мгновение я понял, что больше никогда не услышу любимый голос…

— Эй, ты в порядке?

Голос мастера вырвал меня из воспоминаний о прошлой жизни.

— У нас тут многие теряют сознание от боли, так что стыдиться нечего.

— Мне не больно. Продолжайте.

Взглянув на свою грудь, я увидел черный орнамент — такой же красивый, как причудливые кровавые узоры, которые остались на полу после ее смерти…

Ты счастливый мальчик.

Я повторял эту фразу, как молитву, вцепившись руками в спинку кровати и вздрагивая всем телом в ответ на удары ремня с железной пряжкой.

Ты счастливый мальчик.

Я шептал эту фразу, как признание, пытаясь поднять пьяного отца и дотащить его до кровати, не обращая внимания на щедрые тумаки, которые он мне отвешивал.

Ты счастливый мальчик.

Я напевал эту фразу, как гимн, зажимая нос и стараясь не думать о вонючем запахе пота, который шел от моего отца, когда он меня насиловал.

Ты счастливый мальчик…

— Ты счастливый. Мы тут целый день колдуем над твоими татуировками, а тебе хоть бы что.

Открыв глаза, я посмотрел на старого мастера: зажав зубами бамбуковую кисть, он медленно вытаскивал из нее иглу.

— Я всегда меняю их так, хоть это и неправильно, — процедил он сквозь зубы. — Ничего не могу поделать с этой привычкой.

Два черно-красных орнамента украшали мои плечи — две свежие татуировки, символизирующие солнце. Солнце, на которое так была похожа моя мать, когда распускала свои длинные светлые волосы…

— Пожалуй, хватит на сегодня. Иди домой.

— Ха? А как же спина?

— В следующий раз, парень. Тебе, кажется, все равно, а я устал. Приходи через пару недель, когда заживут эти татуировки.

Выйдя на улицу, я вдохнул свежий морозный воздух и взглянул на темное небо, затянутое тучами. Редкие снежинки в причудливом танце кружились в воздухе и исчезали, долетая до земли. Высунув язык, я пытался поймать их и, когда мне это удавалось, на секунду зажмуривался, чувствуя приятный холодок.

Я счастливый мальчик.

Я познал любовь матери и ненависть отца.

Я понял, что значит чувствовать одиночество, находясь среди людей, и насколько важно иметь воображение, чтобы создавать собственные миры.

Я научился радоваться, если мне причиняют боль, и страдать, когда раны заживают.

Я счастливый мальчик, и я хочу рассказать всем о своем счастье. Я пойду туда, где потерянные души уже давно утратили веру в счастливую жизнь, и подарю им хотя бы счастливую смерть. Именно там однажды я встречу того, кто разгадает секрет моих причудливых татуировок и прочтет в их замысловатых переплетениях всю мою жизнь…

Навстречу закату

Тьма надвигается со всех сторон.

Я чувствую ее холодное дыхание на своем лице, ее цепкие пальцы на своем горле, ее пустоту, которая пытается поселиться в моем сердце. Да, я пока еще могу чувствовать…

На свою беду.

Я пытаюсь избавиться от этого, загнать все эмоции в самые потайные уголки своего сознания, чтобы превратиться в лед — холодный и равнодушный к чужим страданиям. Но у меня не получается.

Каждый день я вижу смерть — без прикрас, смерть — выворачивающую наизнанку, смерть — мучительную и безжалостную.

И она мне нравится. Я уже давно попал в плен ее обаяния и стал ее верным служителем. Ее запахи сводят меня с ума — запахи крови и пота, я постоянно принюхиваюсь, стараясь уловить их в воздухе. Они превращают меня в дикое животное, одержимое одной неутолимой жаждой — жаждой крови и одним бешеным желанием — убивать.

Да, я служу смерти с удовольствием, но боюсь довериться тьме, которая наступает вслед за ней. Потому что во тьме скрывается одиночество — мой злейший враг, бороться с которым я не в состоянии…

Я заглядываю в глаза своим жертвам и вижу там боль. И я упиваюсь этой болью, наслаждаясь тем, что именно я — ее создатель, беспощадно вонзающий сталь лезвий в человеческую плоть. Но внезапно боль исчезает, уступая место тьме, и я всегда пропускаю этот момент перехода и остаюсь один на один со своим врагом.

Словно под гипнозом, я смотрю в тусклые глаза тех, что совсем недавно были живыми людьми из плоти и крови, но по моей странной прихоти превратились в ничто, и вижу, как в темной глубине их расширенных зрачков появляется ледяное одиночество. Оно стремится поглотить меня, забрать с собой — туда, во тьму, где оно обитает, и я заливаюсь безудержным смехом, пытаясь нарушить оглушающую тишину, что обволакивает меня с последним ударом пульса жертв, принесенных мной на алтарь смерти.

И пока что из этой схватки я выхожу победителем, но эти победы постепенно убивают мое «я», высасывая из меня душу — каплю за каплей.

И я это чувствую…

Я иду навстречу закату и вижу, как город постепенно переходит во власть надвигающихся сумерек, скрывающих эмоции и обесцвечивающих краски. В этих сумерках просыпается человеческая жестокость тех, кто смог укрыться от меня во время моей дневной охоты. Но я уже не властен над ними — ночная тьма принадлежит другому демону. Жертвы не увидят холодный лед моих синих глаз — в их зрачках за мгновение до смерти отразится полыхающий огонь красноглазого короля ночи. Я знаю это, потому что утром успеваю разглядеть в них отблески его пламени…

Но сейчас я иду навстречу закату, теряя себя. И я боюсь.

Нетронутый холст

Жуткое место. На первый взгляд, вычурные колонны, лепнина на потолках и стенах, ведущая куда-то наверх винтовая лестница с мраморными ступенями и обилие мужских статуй с обнаженными гениталиями говорят лишь об отсутствии вкуса у хозяина особняка, но если присмотреться, то можно заметить на полу темные пятна — места, где пролилась кровь. Здесь следует быть настороже, ведь за этой аляповатой роскошью скрываются жестокость и насилие, коими славится эксцентричный и непредсказуемый губернатор Тошимы.

Моим товарищам тоже не по себе: они нервно переглядываются и стараются не смотреть на карателей, один из которых постукивает концом железной трубы по перилам лестницы, а второй, присев на корточки, царапает пол острыми когтями стальных перчаток и противно хихикает.

— Киривар, Гунджи, хватит портить мои шедевры! Идиоты, я тысячу раз вам говорил, чтобы вы держались подальше от всего, что принадлежит Вискио!

Истеричный голос действует на нервы. Повернув голову, я вижу человека в белом костюме, шею которого обвивает ярко-розовый шарф из перьев. Кажется, это называется боа. Я слышу, как рядом хмыкает Тойя, пытаясь сдержать смех, и вдруг перед глазами проносится сверкающая молния. Она замирает в нескольких сантиметрах от виска моего друга и принимает очертания железной трубы. Каратель с рваным шрамом на лбу неодобрительно покачивает головой, и я вижу, как набухают вены на его руке, в которой зажата труба. Второй, в ярко-красной куртке, едва прикрывающей раскрашенное татуировками тело, плотоядно облизывает губы и взвизгивает:

— Ни звука, лузеры, иначе для вас игра закончится в этом зале!

Хозяин особняка подходит к нашей команде и некоторое время молча смотрит на нас — я вижу лишь, как его глаза поблескивают в прорезях маски.

— Поговорить сразу со всеми или удостоить каждого личной аудиенции? — он какое-то время раздумывает, почесывая подбородок и слегка покачиваясь. Ладно, пока по одному, а дальше как дело пойдет. Иди за мной!

Тойя обреченно вздыхает и через мгновение скрывается в кабинете вслед за губернатором.

Несколько минут мы стоим в ярко освещенном холле, чувствуя на себе пристальные взгляды карателей, как вдруг тишину прорезает свист, доносящийся из кабинета.

— Битро зовет собачку, — огромный брюнет вновь ударяет трубой по перилам и садится на ступени лестницы.

— Тама-Тама-Тама, — напевает его напарник, слегка пританцовывая на месте под мотив одному ему известной мелодии.

— Гунджи, ты ублюдок без мозгов! Он же собака, значит, его зовут Почи. И хватит петь свои идиотские песни — они действуют мне на нервы.

— Нервный дедуля! Ты заразился этим от папочки? — поющий блондин со скрежетом проводит лезвиями по перилам прямо над ухом Киривара и, смеясь, отпрыгивает в сторону, когда старший каратель пытается в ответ ударить его трубой.

Я слышал в баре, что эти двое всегда ругаются и дерутся между собой, но это никак не влияет на их работу. Они могут казаться полными идиотами, но игроки говорят, что с карателями лучше не связываться — мало кто уходил от них живой, если попадал под горячую руку.

Непонятный звон привлекает мое внимание; подняв голову, я вижу мальчика, затянутого в кожу, — он ползет на четвереньках, и огромная цепь, прикованная к его ошейнику, ударяет по ступеням.

— А вот и собачка! — Гунджи хватает за свободный конец цепи и дергает ее на себя, отчего мальчик кубарем скатывается по лестнице. Какое-то время он не двигается, распластавшись на полу, и до нас доносится лишь его сопение, но новый свист из кабинета заставляет его подняться.

Он ползет мимо нас, но я не вижу его лица, прикрытого спутанными волосами — белыми, как нетронутый первый снег. В дверях кабинета мальчик сталкивается с Тойей; он поднимает голову и шумно вдыхает воздух носом, словно обнюхивает его.

— Иди ко мне, Кау! — доносится до нас требовательный голос хозяина.

Тойя кивает одному из наших, и тот исчезает за дверями вслед за странным мальчиком.

— Тот, кто получает жетоны, валит отсюда немедленно! — Киривар зевает, прикрывая глаза, но я знаю, что за этим напускным равнодушием скрывается жестокая сущность карателя, готового в любую минуту размозжить голову незадачливому игроку.

— Я подожду вас на улице, — шепчет нам Тойя и, ободряюще улыбаясь, уходит.

Долгие минуты ожидания действуют мне на нервы, но я стараюсь сохранять спокойствие: после Тойи я главный в команде, и остальные всегда стараются равняться на нас обоих. Я не могу показать свою слабость перед ними, чтобы не потерять авторитет в их глазах.

Мои товарищи один за другим проходят это странное собеседование и покидают особняк; я вижу облегчение на их лицах и жду своей очереди, пытаясь чем-то занять мысли. Наконец, последний передо мной уходит на аудиенцию к губернатору, и я остаюсь наедине с карателями.

— Ты вроде как самый спокойный среди них, — с легкостью, удивительной для его возраста, Киривар поднимается со ступенек и подходит ко мне. — Держу пари, ты очень симпатичный.

— Сними маску, парень, — Гунджи уже вертится возле меня, щелкая лезвиями по жетонам, украшающим его ремень на бедрах. — Я хочу узнать, прав ли дедуля.

Я не могу им противостоять, но и не хочу проявлять слабость, идя на поводу у их капризов. Щекотливая ситуация.

— Извините, но я вынужден вам отказать, ведь, сняв маску, я нарушу правила вступления в игру и тем самым разозлю вас. Я не хочу умирать так быстро от руки карателей. Надеюсь, вы простите мне мою дерзость.

На мгновение задерживаю взгляд на их лицах, затем покорно опускаю голову и слушаю бешеный стук своего сердца.

Киривар хмыкает и хватает меня за шею, прижимая к себе. Я чувствую его горячее дыхание на своем лице и молю бога, чтобы это быстрее прекратилось.

— Хороший мальчик. Надеюсь, тебя не убьют через пять минут после того, как ты покинешь дворец. Не нарушай правила, парень, и я с удовольствием продолжу наше знакомство.

— Дедуля, но как ты его узнаешь, если он останется в этой дурацкой маске? — хныкающий голос его напарника выводит меня из оцепенения, и я осторожно высвобождаюсь из сильных рук карателя.

— Идиот, разве можно забыть эти рыжие волосы?! До сих пор я не встречал никого в Тошиме с такой же шевелюрой.

Они смеются, а я облегченно вздыхаю и закрываю глаза, уже начинающие болеть от блеска ламп, отражающихся в мраморе статуй.

— Юкихито, иди, — шепот товарища и его осторожное прикосновение возвращают меня в реальность, и я улыбаюсь ему, надеясь, что он не видит страха в моих глазах.

Кабинет губернатора так же безвкусен, как и все остальное, но меня это абсолютно не волнует — я не свожу взгляда с хозяина, вольно раскинувшегося в огромном кожаном кресле.

— Интересно, ты последний, потому что боишься или потому что сомневаешься? — он улыбается и перебирает нервными тонкими пальцами жетоны, лежащие перед ним на столе. — Кау, поприветствуй нашего гостя.

Мальчик-пес ползет ко мне: на его шее уже нет цепи, а волосы лежат аккуратными прядями, однако за длинной челкой я по-прежнему не могу разглядеть его глаз. Подняв голову, он шумно вдыхает воздух, а уже в следующую секунду горячий влажный язык осторожно лижет мою руку. Я с опаской касаюсь его лица, убираю волосы — и невольно содрогаюсь при виде зашитых век.

— Что такое? Тебе не нравится мой шедевр? — холодный тон в голосе не предвещает мне ничего хорошего, и я призываю все свое мужество, чтобы достойно встретить смерть.

Краем глаза я замечаю, что каратели, вошедшие в кабинет вслед за мной, насторожились и ждут лишь приказа, чтобы наброситься на меня.

— Простите. Я никогда не видел ничего подобного прежде. Кажется, это действительно настоящее искусство.

Он смеется и свистом призывает к себе питомца.

— Ты мне нравишься, парень. Как тебя зовут?

— Юкихито.

Услышав мое имя, мальчик вздрагивает и поворачивает голову в мою сторону — я вижу, как раздуваются его ноздри.

— Что-то не так, Кау? Ты чувствуешь фальшь?

Он отрицательно качает головой и зарывается лицом в колени хозяина, а я хмурю брови, пытаясь вспомнить, где раньше видел эти движения...

* * *

Я не помню своих родителей — нас разлучили, когда мне исполнилось десять. Любой удивится и скажет, что в этом возрасте уже невозможно забыть лица родных — и он будет прав. Но что, если тебя насильно заставляют забыть, ежедневно пичкая твое тело лекарствами и наркотиками, желая превратить тебя в монстра? И с каждой минутой ты теряешь те драгоценные воспоминания, забываешь тепло материнских рук и смех отца…

Многие, попавшие в тот приют вместе со мной, либо погибли, либо сломались. Многие, но не я. Я помню абсолютно все, что с нами происходило, хотя предпочел бы забыть — как страшный сон, мучающий меня каждую ночь, от которого я просыпаюсь в холодном поту, вцепившись зубами в подушку.

Меня посчитали никчемным, ведь я не принес своим мучителям ожидаемых результатов. Я не стал тем, кого они пытались из меня сделать, но кое-что во мне все же изменилось — моя память. Не знаю, какая часть головного мозга отвечает за наши воспоминания, но меня удивляет то, как выборочно мы что-то помним, а что-то забываем. Я не могу вернуть память о родителях, но события, происходившие со мной в приюте, и лица людей, окружавших меня в ту пору, калейдоскопом проносятся передо мной, стоит мне лишь слегка напрячься.

…Он плачет, уткнувшись лицом мне в колени, а я глажу его белые, как снег, волосы и шепчу что-то утешающее, стараясь приободрить и заставить забыть о боли, которую он испытал.

— Кау, все уже закончилось, перестань реветь.

— Не закончится! Это будет повторяться каждый день — до тех пор, пока я не умру!

Он поднимает голову и смотрит на меня заплаканными глазами — голубыми, словно чистое весеннее небо, которое мы давно уже не видели.

— Ты не умрешь, — я вытираю его слезы и крепко прижимаю к себе, моля бога не забирать у меня единственного друга. — Вот увидишь, со временем ты перестанешь чувствовать боль от иголок.

— Иголок? Юки, в меня не тыкали иголками!

Он поднимает свою футболку и показывает мне перебинтованный живот.

— Что это? Что с тобой делали?

— Резали…

Кау снова плачет, а я сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и мечтаю отомстить его обидчикам.

— На прогулку!

Надзиратель выводит нас во двор — небольшая площадка, огороженная забором из железной проволоки. Мы молча бредем в самый дальний угол, подальше от серого мрачного здания, в котором нас держат, будто пленников, проводя над нами немыслимые опыты.

— Эй!

Мальчик с пластырем на щеке манит нас, заговорщически улыбаясь и прикладывая палец к губам.

— Мы с другом идем гулять за забор, хотите с нами?

— Разве туда можно? — Кау не сводит с него заинтересованного взгляда, а я радуюсь, что он хоть на минуту забыл о своей боли.

— Нет, — он расплывается в широкой улыбке, — но мы с Акирой каждый день туда уходим через дыру в заборе.

Он ведет нас за собой, оглядываясь и проверяя, не следит ли кто за нами; мы огибаем здание и оказываемся перед огромным деревом, возле которого стоит мальчик.

— Кейске, разве я разрешал кого-то приводить? — он хмуро смотрит на нас, а я вдруг понимаю, что Акира — один из немногих, кому удастся выжить в этом приюте.

— Мы не выдадим вашу тайну, — Кау с мольбой смотрит на него и теребит свои волосы, — пожалуйста, возьмите нас с собой.

Несколько минут он молча смотрит на нас, потом кивает головой.

Дыра — прямо за деревом: его мощный ствол надежно скрывает выход на столь необходимую нам свободу. Мы лезем друг за другом, стараясь не пораниться об острые края порванной проволоки, и через минуту оказываемся на той стороне.

— У нас мало времени. Не вздумайте убежать — вас быстро поймают и накажут, а мы лишимся этой дыры.

Интересно, Акира умеет улыбаться?

Я сажусь на ствол поваленного дерева и достаю мятый альбом и огрызок карандаша, которые всегда старательно прячу от надзирателей. До меня доносится счастливый смех Кау, бегающего наперегонки с Кейске, и я улыбаюсь, радуясь за своего маленького друга, наконец-то забывшего о перенесенных недавно мучениях и наслаждающегося кратковременной свободой.

— А ты разве не хочешь побегать? — Акира неслышно подходит ко мне и присаживается рядом.

— Нет. Меня каждый день заставляют бегать… там. Я просто хочу отдохнуть и порисовать в одиночестве.

Он понимающе кивает головой и оставляет меня, присоединяясь к игре остальных.

Передо мной чистый альбомный лист — белый, как снег и волосы Кау. Я не знаю, что хочу нарисовать, а потому лишь смотрю на него и грызу свой карандаш. Из раздумий меня выводит голос друга — он выкрикивает мое имя, смешно прыгая на одной ноге и высовывая язык.

— Кау, ты звал меня? — я подхожу к нему и осторожно обнимаю, помня о ранах на животе.

— Нет, — он удивленно смотрит на меня какое-то время, а потом смеется. — Я радуюсь снегу, Юки!

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА: «Юки» в японском языке означает «снег», а также является популярным мужским (реже женским) именем.

Я и не заметил, как пошел снег. Вчетвером мы стоим на огромном заброшенном пустыре и смотрим в хмурое серое небо, напомнившее нам о скором приходе зимы.

— Нам пора, — Акира зябко поводит плечами и опять хмурится. — Юки, ты так ничего и не нарисовал.

— Ты умеешь рисовать? — Кейске не сводит с меня удивленного взгляда, и я нехотя достаю свой альбом и показываю им рисунки.

— Я люблю, когда Юки рисует, — Кау доверчиво прижимается ко мне, и я чувствую его тепло, — и как он рассказывает о чистой бумаге.

— О нетронутом холсте, — тихо поправляю друга и, взяв его за руку, направляюсь к дыре в заборе.

— А что это такое?

Мне нравится любознательность Кейске и его счастливая улыбка, а потому я неожиданно начинаю рассказывать.

— Мне было пять лет, когда мама подарила мне альбом и цветные карандаши. Я совсем ее не помню, но ее слова почему-то остались в памяти. Она сказала мне, что настоящие художники рисуют не на бумаге, а на холсте — это такой материал из особой ткани. Самое сложное в рисовании — понять, что именно ты хочешь изобразить, и мама говорила, что некоторые часами могли стоять перед чистым холстом и думать, не решаясь сделать первый штрих.

— Я не совсем понимаю, — Кейске смотрит на меня с виноватой улыбкой, затем переводит взгляд на Акиру. — Я такой глупый.

— Нетронутый холст — это пустота, Кейске, — тихо отвечает тот и лезет в дыру.

— А для меня нетронутый холст — это загадочное будущее. Никто ведь не знает, что на нем в итоге появится, но ясно одно: холст будет отражать мировоззрение художника.

— Кау, откуда ты нахватался таких слов? — с удивлением смотрю на маленького друга и ерошу его светлые волосы.

Он вдруг убирает мою руку и, сгорбившись, плетется в сторону здания.

— Кау!

— Услышал… там…

В его голубых глазах дрожат слезы — прозрачные и чистые, как родниковая вода, и я понимаю, что боль вернулась.

— Что с ним? — в широко распахнутых глазах Кейске я вижу удивление, которое так не вяжется с его открытой улыбкой.

— Ничего. Мне пора. Спасибо за прогулку и доверие.

Я ухожу вслед за Кау, чувствуя, как они смотрят мне вслед, и глотаю слезы, стараясь успокоиться…

* * *

Прочь из особняка — на свежий воздух, к ожидающим меня Тойе и остальным! Я покидаю кабинет Арбитро задыхаясь — будто пробежал многокилометровый кросс за несколько минут, без права на отдых. Словно в тумане, до меня доносятся голоса карателей — они о чем-то спорят с губернатором, но мне нет до этого дела.

Впереди дверь на улицу — она так же манит к себе, как та дыра в заборе много лет назад, но я вдруг останавливаюсь, понимая, что все повторяется, как в кошмарном сне.

Теперь вся Тошима — словно тот приют, из которого мы не могли сбежать, и пусть над нами больше не проводят опыты, но наша жизнь по-прежнему ничего не стоит.

Я чувствую осторожное влажное прикосновение к своей руке. Медленно опускаю вниз глаза и вижу Кау — он лижет мои пальцы, а его страшные веки теперь скрывает черная повязка.

— Загадочное будущее, да, Кау? — я смотрю на бессловесное животное, в которое превратили моего маленького друга, и глотаю непрошеные слезы. — Я ведь слышал в баре об Ину — человеке, превращенном в собаку, которому вырезали голосовые связки и зашили веки, но даже представить не мог, что речь идет о тебе. Он изуродовал тебя, лишил воли, а ты позволил ему это сделать. Лучше бы ты умер тогда!

Он обнюхивает мою руку и неожиданно тыкается лицом в мои колени, словно просит о защите и ласке — как в тот самый день, когда пошел наш первый сиротский снег.

— Ты ведь можешь сбежать отсюда, Кау, — я опускаюсь перед ним на колени и глажу белые волосы, вдыхая аромат шампуня и чистой кожи. — Ты уже не в приюте, уходи. Не позволяй ему больше прикасаться к тебе.

Он молчит — да и что может сказать человек, лишенный голоса? Я слышу лишь его дыхание — тяжелое, как у избитой собаки, и понимаю, что он больше не слышит меня: все его естество подчиняется лишь одному голосу, он покорен лишь одной воле и выполняет приказы только одного человека — своего Хозяина.

— Нетронутый холст — это пустота, — шепчу я ему на ухо, и он неожиданно вздрагивает. — Акира был прав тогда. Он опустошил тебя, Кау, сделал своим холстом — чистым и пустым. Без мыслей, без чувств, без эмоций, без воли, без смысла, без жизни. Он искалечил тебя — настолько, насколько хватило его извращенной фантазии, и сделал своим шедевром — страшным и жестоким. Прости…

Я поднимаюсь и ухожу — без оглядки на прошлое, стараясь стереть из памяти все воспоминания. Зачем помнить того, кого заставили забыть тебя?

* * *

Над ним издевались, калеча его тело и душу и заставляя забыть все, что было ему дорого, превращая его в хорошую ищейку, способную по запаху вычислить кого и что угодно. Ему стерли память и подчинили жестокой воле, но не учли одного: его особый нюх был способен пробудить воспоминания, которые, казалось, навсегда покинули его разум.

Он не мог видеть в очередной раз уходившего из своей жизни друга, но мог учуять его по запаху. Повернув голову в сторону Юкихито, Кау неловко поднялся на ноги и сделал неуверенный шаг к двери. Его губы двигались — он пытался что-то произнести, но искалеченное горло больше не могло выдать ни звука, однако проснувшееся воспоминание не собиралось так быстро сдаваться: вновь и вновь мальчик пытался победить немоту, желая выкрикнуть лишь одно имя — Юки…

Каратель

Intro

Они стояли на крыше небоскреба и смотрели вниз, где на разбитых улицах Тошимы разгоралась очередная битва.

— Нарушают ведь, — лениво протянул огромный брюнет с жутким шрамом на лбу.

— Мне вмешаться, дедуля? — с готовностью откликнулся его длинноволосый напарник в ярко-красной куртке.

— Да хрен с ними, сами разберутся. Мне надоело таскать в особняк Арбитро трупы, — привычным движением Киривар закинул железную трубу на плечо и улыбнулся, вслушиваясь в мелодичный звон жетонов. — Идем, цыпленок!

Блондин нехотя оторвал взгляд от кровавого зрелища и уныло посмотрел на Киривара.

— Дедуля, я устал. Давай пожрем где-нибудь, а потом поспим?

— Позже. У нас есть дело.

Гунджи присел и поскреб стальными лезвиями по железной антенне. Через пару мгновений послышалось мяуканье, и под ноги ему бросился маленький белый комок шерсти.

— Почи-тян, дедуля сказал, что прогулка окончена. Ты же знаешь, что без тебя мы уйти не можем.

— Сколько ты еще будешь таскать с собой эту блохастую кошку? — прищурив глаза, Киривар наблюдал, как его напарник засовывает питомца в капюшон. — Когда-нибудь я точно сделаю из нее гамбургер!

В ответ послышалось недовольное шипение.

— Почи-тян ты тоже не нравишься, дедуля! — Гунджи стянул с руки стальную перчатку и запустил пальцы в копну волос, где устроилась его любимица, успокаивая ее.

Киривар лишь хмыкнул и сплюнул.

— Идем.

Они спускались по скрипящей пожарной лестнице несколько минут, и в грохоте армейских ботинок Киривара растворялись все остальные звуки старого дома.

— Дедуля, ты топаешь как слон! — блондин двигался за напарником след в след танцующей походкой, стараясь ступать как можно мягче и тише. — Тебе нужно поучиться ходить у Почи-тян!

— Заткнись, — лениво протянул тот в ответ. — Эй, Гунджи, по-моему, на твоем поясе жетонов несколько поубавилось.

— Ну да, — блондин грустно щелкнул лезвиями по металлическим трофеям, болтающимся на его бедрах. — Этот бармен-садюга дерет втридорога в своей забегаловке.

— Какого черта ты вообще ему платишь? Мы же всегда едим во дворце у Битро.

— Дедуля, но папочка кормит нас всего три раза в день, а мне этого мало. От того, что я вечно на свежем воздухе, у меня аппетит разыгрывается так, что я готов слона съесть.

— Дались тебе эти слоны, — проворчал Киривар. — Ладно, цыпленок, радуйся: скоро у тебя появятся новые цацки.

— Правда? — Гунджи подпрыгнул и завопил от радости. — Правда-правда-правда? Честно-честно-пречестно? Дедуля, ты не обманываешь?

— Больно надо тебя обманывать — сам же потом буду не рад.

Он свернул в темный переулок и поманил к себе блондина. Тот с готовностью подскочил — и оказался прижатым к грязной мокрой стене.

— Чего творишь, дедуля?! Мы так не договаривались! Блин, холодно же! — Гунджи недовольно зафыркал, когда холодные струйки воды, стекавшие по облезшей и свисающей неопрятными клочьями штукатурке, попали ему за поясницу.

— У тебя не куртка, а одно название. На фига ты носишь эту разлетайку — она ж ни хрена не греет. Меня, что ли, соблазняешь? — Киривар запустил длинные пальцы в штаны напарника, пытаясь нащупать причинное место.

— Да пошел ты! — Гунджи поднял руку так, что острия лезвий оказались на одном уровне с глазами брюнета. — Хватит шутить, дедуля, убери от меня свои лапы!

— Все еще ломаешься, цыпленок? Ничего, я терпеливый, — Киривар хмыкнул, отодвигаясь от него. — Однако нам действительно пора, иначе опоздаем и останемся без жетонов.

Гунджи нерешительно двинулся следом, цепко ловя взглядом каждое движение напарника.

— Может, скажешь уже, куда мы идем? — он осторожно дотронулся ладонью до макушки, но котенок сидел тихо, убаюканный мерной поступью и теплом хозяина.

— На восток, к заброшенному госпиталю. Говорят, там недавно прогулялся Шики, а значит, полно трупов. И жетонов.

— Шикити?

— Ага. Эта зараза вечно подкидывает нам работенку. И чего Арбитро до сих пор его терпит, ума не приложу. Он же нарушает все правила, но нам его трогать нельзя. Вот же засада! Над нами уже игроки смеются.

— Пока Шикити будет таскать папочке чемоданчики с вонючим Райном, мы останемся не у дел. Не позволяй придуркам смеяться над тобой, дедуля! — Гунджи истерически взвизгнул и заскреб лезвиями по всему, что попадалось под руку. — Очень скоро я встречусь с Шикити, и пусть он попробует мне доказать, что действительно самый сильный в Тошиме!

Киривар резко остановился и обернулся.

— Думаешь, Шики — самый сильный?

— Ну… он же Иль Ре, — неуверенно протянул Гунджи и осторожно почесал лезвиями свой живот. — Хотя я до сих пор в шоке: не думал, что именно Шикити — тот, с кем должны сразиться претенденты в финальной битве.

— Эй, цыпленок, хочешь, открою тебе тайну? — Киривар придвинулся было к блондину, но тот, помня о недавней выходке напарника, резко отскочил в сторону и угрожающе поднял руки в стальных перчатках.

— Да ладно тебе, расслабься! Слушай, Гунджи: в этом городе есть кое-кто, кого боится даже Шики.

— Врешь?! — от удивления светлые брови поползли наверх. — Шикити никого не боится, уж я-то знаю!

Киривар фыркнул и снова зашагал вперед. Тяжело вздохнув, Гунджи последовал за ним, кусая губы и напряженно думая.

«Шикити… Шикити не может никого бояться. Кроме меня… Он же сам сказал, что я — единственная опасность для него в Тошиме…»

Они молча шли на восток по грязным улицам заброшенного города, не обращая внимания на кровь, вонь и горы мусора. Киривар насвистывал какую-то похабную мелодию, фыркая, когда на его лицо попадали редкие капли дождя, и улыбаясь своим сокровенным мыслям. Иногда он потряхивал трубой — и тогда раздавался мелодичный звон жетонов, ударявшихся друг от друга, — на некоторых из них до сих пор не смылась кровь предыдущих хозяев. Гунджи шел тихо, обходя лужи и периодически поглаживая котенка, обвившего его шею и мирно посапывающего, которому было невдомек, что его хозяин в эту самую минуту находится во власти не самых приятных воспоминаний…

Middle

Работа в должности карателя была не из самых легких, однако он не привык сдаваться на полпути и терпел все: постоянное пребывание на улице в жару, дождь и холод, погони за нарушителями, их яростное сопротивление (чаще из-за влияния Райна, лишающего инстинкта самосохранения и способности мыслить), либо же жалобный скулеж и мольбы о пощаде.

За эти месяцы он физически окреп и возмужал, стальные багнаки уже не казались ему излишне тяжелыми, даже когда на их лезвия был нанизан очередной труп.

Пугало другое: с каждым новым убийством Гунджи чувствовал, как из него постепенно уходит все человеческое, уступая место звериной жестокости и абсолютному равнодушию к жертвам Игуры. Это сводило с ума, и, чтобы отвлечься, он начал придумывать игры, в которых себе неизменно отводил место ангела, карающего людей за их грехи.

— Ты нарушил правило, ублюдок, и тем самым приблизил час своей смерти. Помолись напоследок — и, возможно, попадешь в рай!

Эти слова стали его любимой присказкой — а через мгновение стальные лезвия вгрызались в плоть несчастного, и горячая кровь лилась на руки, унося с собой жизнь и страдания…

Вечером, не чувствуя ног от усталости, он валился на кровать, ощущая внутри себя лишь пустоту и мечтая о том, чтобы завтрашний день никогда не наступил. Однако его ярко-синие глаза неизменно распахивались каждое утро, едва Киривар заходил в комнату, громыхая своими ботинками на толстой подошве и ударяя концом железной трубы по стенам и батареям.

Через какое-то время Арбитро стал приглашать их за свой стол, и, пока он увлеченно разглагольствовал о мощи и величии Вискио, Гунджи играл с его любимцем — мальчишкой с повязкой на глазах, затянутым в кожу и латекс, который своими повадками напоминал собаку. Иногда он щипал его и царапал, пытаясь вывести из себя и надеясь услышать голос, но Кау неизменно молчал, лишь обиженно прижимался к полу, а через мгновение убегал к хозяину и зарывался лицом в его колени.

— Эй, цыпленок, оставь ты его уже в покое! Если Арбитро заметит, как ты издеваешься над его псиной, тебе не поздоровится.

Они стояли на крыльце, не решаясь покинуть особняк — на улице хлестал ливень.

— Почему все называют этого пацана собакой? Он немного странный, но ведь это не повод для унижений.

— Скоро узнаешь, — Киривар сплюнул и вышел под дождь…

Скоро наступило очень быстро: однажды после завтрака Арбитро вышел их провожать, а за ним на четвереньках полз Кау, издавая сопение и громыхая цепью, прикованной к его ошейнику.

— До меня дошли слухи о фальшивых жетонах, — Арбитро передал «поводок» Киривару и взъерошил белые волосы своего любимца. — Кау способен найти их по запаху, так что его помощь придется вам весьма кстати. Сегодня вы будете передвигаться медленнее, однако ваш улов окажется намного больше, чем обычно, уж это я вам гарантирую. Берегите моего мальчика! Если с ним что-нибудь случится, я вам головы оторву! Вернете Кау к ужину…

Этот день Гунджи запомнил на всю жизнь. С упорством ищейки Кау полз вперед, увлеченный запахом, который был способен учуять только он сам, и, глядя на него, Гунджи чувствовал омерзение и нечеловеческий ужас. Он молча расправлялся с нарушителями — без своих обычных шуток и воплей, а потом отходил в сторону и смотрел, как мальчишка обнюхивает трупы и кивает головой, зубами вытаскивая жетоны из карманов.

— Глянь, цыпленок, жетоны и вправду фальшивые. Они тяжелее тех, что выдает Арбитро в своем особняке. Черт его знает, как эта псина их вычисляет.

— Тебе же сказали, что по запаху, — буркнул Гунджи, пропарывая лезвиями куртку последней жертвы.

— Хватит ерундой страдать, держи!

Он едва успел поймать цепь, брошенную напарником.

— Отведи собачку к хозяину, я приду позже. Загляну в бар, узнаю последние новости.

— Черт, дедуля, почему я должен тащить эту псину во дворец?! За сегодняшний день он меня просто достал — настолько, что я готов распороть ему живот!

— Сделаешь это — лишишься жизни. Когда дело касается мальчишки, Арбитро шутить не любит.

***

Путь в особняк казался нескончаемым, да и надвигающиеся сумерки особой уверенности не вызывали: обычно в это время на улицы Тошимы выползал всякий сброд — в поисках новой дозы наркотика и приключений. Гунджи знал, что мало кто осмелится подойти к нему — его слава безжалостного карателя ставила на место самых горячих игроков, однако в этот раз он был связан присутствием мальчишки.

— Эй, может, уже встанешь на ноги и пойдешь, как нормальный человек? — он дернул цепь на себя, заставляя Кау остановиться. — Или ты полностью решил превратиться в собаку?

Мальчик осторожно подполз к нему и поднял голову, принюхиваясь.

— Фу, уйди от меня! Ты мерзкий! Давай шевели конечностями, я не собираюсь по твоей милости оставаться без ужина.

— Забавно: гиена разговаривает с собакой.

Услышав незнакомый голос за спиной, Гунджи подскочил и развернулся в прыжке, выбрасывая вперед руку в перчатке с острыми лезвиями.

— Полегче, иначе Игура лишится одного из своих карателей.

Прямо перед ним стоял высокий брюнет, одетый во все черное; в одной руке он держал катану, в другой — небольшой кейс.

— Ты еще кто такой? — при виде полыхающих огнем красных глаз Гунджи вздрогнул, чувствуя, как этот обжигающий взгляд проникает в его душу.

Незнакомец фыркнул и дотронулся острием катаны до цепи.

— Он жалкий, верно? Никогда не понимал, как можно лишиться всего человеческого и стать бессловесной тварью.

— До этого дня я и представить себе не мог, кем на самом деле является Кау, — тихо ответил Гунджи, наблюдая, как мальчик обнюхивает меч.

— Кау? Не знал, что его так зовут. В Игуре он известен под именем Ину.

— Ину?!

— Говорящее имя, не правда ли? Но Арбитро не любит, когда его шавку так называют.

— Ты его презираешь?

— А ты разве нет? Судя по пятнам крови, у вас выдался неплохой денек для сбора урожая. Неужели ты ни разу не содрогнулся, наблюдая за работой этой «собачки»?

Гунджи опустил голову, молча соглашаясь со словами незнакомца.

— Вижу, роль няньки тебе не по нутру. Ину связывает тебя своей медлительностью и тем, что ты за него в ответе. Не в моих правилах общаться с прихвостнями Арбитро, но я сегодня добрый, а потому составлю тебе компанию — провожу до особняка, тем более нам по пути. Я слышал, ты забавный, так что надеюсь на развлечение с твоей стороны.

— Хочешь увидеть клоуна — вали в цирк! — огрызнулся Гунджи, угрожающе направляя лезвия в сторону незнакомца.

В ответ брюнет лишь хмыкнул, и в его глазах заполыхали искры.

— Не стоит дерзить мне, гиена, иначе…

— Иначе что? — Гунджи отбросил цепь в сторону и стал медленно наступать на него, чувствуя, как ярость, сдерживаемая весь день, бешено рвется наружу.

— Хочешь драться? — незнакомец поставил кейс на землю и сжал в руках катану. — Мусор!

Они бросились навстречу друг другу, сметая все на своем пути, отдавшись зову битвы и соперничества; кровь пульсировала в их венах, подчиняя себе разум и пробуждая лишь одно желание — убить.

В этом поединке они потеряли счет времени — казалось, прошла целая вечность, но оба все еще оставались живы. Тяжело дыша, они стояли друг против друга и собирались с силами для нового броска.

— А ты не из слабых, — в голосе незнакомца послышалось уважение, — вот уж не думал, что гиена имеет такие острые зубы.

— Это когти, — ухмыльнулся Гунджи и медленно подошел к противнику. — С удовольствием бы продолжил наш разговор, но мне пора возвращать псину ее хозяину. Не хочется оставаться без ужина — я целый день ничего не ел. Назначь время и место, котенок, — я обязательно приду.

— Ни к чему. Когда мне вновь станет скучно, я сам тебя найду, — незнакомец убрал катану в ножны и взял в руки кейс. — Что ж, я неплохо разогрелся перед ночной прогулкой, но прежде нужно покончить с делами. Идем, или ты точно останешься без ужина, гиена.

— Меня зовут Гунджи.

Брюнет мрачно улыбнулся и зашагал вперед.

— Эй, да постой ты! Трудно назвать свое имя в ответ?

Он остановился и медленно повернулся.

— А ты до сих пор не понял, с кем имеешь дело, дурак?

— Сам дурак! Я не обязан знать всех игроков по именам! И кстати, где твой жетон? Ты должен носить его поверх одежды — так, чтобы все видели! Не смей нарушать правила в моем присутствии, ублюдок!

— Хм… Ты действительно слишком шумный. Ну, хоть насчет этого слухи о тебе не врут.

— Не беси меня, лузер! А иначе…

— А иначе что? — черный плащ встрепенулся, и через мгновение Гунджи почувствовал холод стали у своего горла.

— Хочешь драться? — казалось, они поменялись ролями в этом диалоге. — Мус…

Красные глаза угрожающе сузились, и Гунджи проглотил остаток слова.

Незнакомец презрительно улыбнулся и приблизил к нему лицо.

— Так-то лучше, — прошептал он. — Знай свое место, гие…

Он охнул, когда каратель неожиданно укусил его за нижнюю губу, а через мгновение почувствовал, как горячий язык проникает в его рот, танцуя бешеную пляску.

— К-какого черта? — он с трудом высвободился из плена глубокого поцелуя и удивленно уставился на Гунджи.

— А ты сладкий, котенок! — блондин хихикнул и облизнул губы кончиком чуть подрагивающего языка. — Повторим?!

— Иди к че…

Влажные губы вновь не дали ему договорить. Внутри него бушевал ураган, разжигая кровь и пробуждая невероятное желание, болью отдающееся в паху, и, подчиняясь природному зову, он закрыл глаза и смирился с яростным натиском нахального противника…

— Так-то лучше, — Гунджи отодвинулся от него и снова хихикнул. — Теперь ты точно меня найдешь, когда захочешь развлечься.

— Ты… опасен, — брюнет тяжело дышал, пытаясь перевести дух.

— Многие думают, что я дурак без мозгов, но не стоит меня недооценивать, котенок, — на мгновение синие глаза превратились в лед. — Однако мы действительно заболтались. Если дедуля придет во дворец раньше меня, папочка взбесится, и тогда мне не поздоровится. На меня начнут кричать, а я это просто ненавижу — я сразу начинаю нервничать. Вот ты любишь, когда на тебя кричат? Я же знаю, что не любишь. Кстати, ты до сих пор не представился. Как, говоришь, тебя зовут?

— Шики.

Услышав это имя, Гунджи вздрогнул и пристально посмотрел на попутчика.

«Быть этого не может. Неужели он?..»

Он молча смотрел на незнакомца, а в памяти одна за другой всплывали случайно услышанные где-то фразы:

«Черный плащ… Красные глаза… Длинная катана… Кресты на шее… Убийца, появляющийся ночью и пропадающий с рассветом… Самый страшный человек в Тошиме… Не знающий пощады… Не забирающий жетоны… Шики… Шики…»

— Шики-Шики-Шикити! Решено: отныне я буду называть тебя Шикити!

Он расхохотался и дернул на себя цепь.

— Давай же, двигай… Тама! Папочка ждет!

— Тама? Разве он кошка? — Шики не сводил с него изумленного взгляда.

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы он лаял? И я не слышал! Так что теперь его зовут Тама!

Шики смотрел на хохочущего во все горло карателя, дергавшего цепь, на конце которой боязливо полз на четвереньках мальчик, волею жестокой судьбы превращенный в бессловесное животное, а в памяти так некстати всплывали воспоминания о недавнем горячем поцелуе.

— Ты опасен, Гунджи. Я не знаю, чего от тебя ожидать, а потому ты очень опасен… для меня.

***

— А вот и госпиталь. Ищи трупы, цыпленок, и помни, что жетоны пополам, — Киривар довольно хмыкнул и пошел вдоль полуразрушенной стены.

Гунджи вздрогнул, прогоняя некстати нахлынувшие воспоминания, и тяжело вздохнул.

— Чего их искать, вон они валяются.

Он медленно подошел к останкам, что еще совсем недавно были живыми людьми, и присел на корточки, разглядывая лица, застывшие в предсмертной агонии. Слабое звяканье донеслось до его слуха: повернув голову, Гунджи увидел жетоны, привязанные к ветке чахлого куста и позванивающие на ветру.

— Какого черта?!

На сырой земле под кустом была нацарапана лишь одна фраза: «Удачной охоты, гиена!»

End

— Эй, какого черта ты здесь делаешь?

Гунджи с улыбкой на лице подошел к нему и опустился на колени, стягивая с себя красную куртку и обнажая подтянутое жилистое тело.

— Я задал тебе вопрос, гиена! — Шики нахмурился и потянулся за катаной, прислоненной к стене у изголовья кровати.

— До сих пор не можешь запомнить мое имя, Шикити? — кончик языка облизнул ярко-красные губы, растянутые в улыбке, и, глядя на его движение, Шики нервно сглотнул. — Я устал ждать, пока ты заскучаешь и начнешь искать меня, чтобы развлечься, а потому пришел сам.

Рука, уже коснувшаяся ножен, замерла.

— Но… как ты меня нашел? Я всегда тщательно скрываю следы.

Блондин фыркнул и размашистым движением скинул на пол стальные перчатки.

— Иногда нужно смотреть не только под ноги, но и на то, что творится у тебя над головой, Шикити. Я отлично умею прыгать с крыши на крышу.

— У меня сейчас нет настроения, чтобы драться, так что ты зря проделал такой путь.

— Кто сказал, что я пришел драться? — каратель вновь облизнулся. — А ты отлично смотришься без плаща, Шикити.

Неожиданно он подскочил, ударив Иль Ре ладонью в грудь, и повалил того на кровать.

— Какого?..

Горячие губы не дали ему договорить, а влажный язык уже настойчиво исследовал его рот — как тогда, несколько месяцев назад.

— Ты все такой же сладкий, котенок, — прошептал Гунджи и резким рывком разорвал на нем одежду.

— Иди ты к черту, гиена… ах! — Шики тяжело задышал, когда зубы карателя прикусили его сосок. — Что ты?..

Горячий язык медленно спускался вниз по телу, оставляя влажные следы, и Шики застонал, дрожа от возбуждения. Гунджи поцеловал его прямо в пупок и принялся лизать впадинку, заставляя Иль Ре податься ему навстречу.

— Ниже, — прохрипел он, вцепившись в покрытые татуировками плечи карателя. — Не задерживайся…

— Скажи это, котенок, — пальцы блондина играли с пряжкой ремня и, словно подразнивая, периодически касались паха. — Я хочу услышать, как ты произносишь мое имя.

— Пошел ты! — в красных глазах полыхал огонь желания, однако гордость все еще не позволяла сдаться, причиняя немыслимую боль внизу живота.

Гунджи расхохотался и неожиданно укусил его через ткань прямо в область паха.

— А-а-а! — Шики захрипел и забился в конвульсиях от удовольствия, несущего одновременно и боль и наслаждение.

— Я ведь замучаю тебя до смерти, Ши-ки-ти, — прошептал каратель ему прямо в ухо, обжигая горячим дыханием.

Он до крови прикусил губу, пытаясь сдержать стоны и рвущееся наружу имя.

— Нет!

Превозмогая себя и бушующий внутри ураган, Шики с силой оттолкнул от себя карателя…

…и проснулся.

Тяжело дыша, он поднялся с кровати и, медленно подойдя к окну, прислонился пылающими губами к холодному стеклу.

— Какого черта? — прошептал он, глядя на неприветливое хмурое небо. — Какого черта ты мне снишься, гиена?..

* * *

Он спокойно стоял прямо перед ним, и в его фиолетовых глазах не было ничего, кроме скуки и равнодушия.

— Я не люблю, когда на меня смотрят, как на пустое место, мистер Призрак! — взвизгнул каратель, угрожающе направляя лезвия в его сторону. — Дедуля сказал, что тебя боится даже Шикити, но я ему не верю. Давай-ка проверим, какого цвета кровь течет в твоих венах.

Он настиг незнакомца на крыше и невольно скривился, уловив едва различимый, исходящий от него легкий запах ненавистного Райна.

— Так ты тоже принимаешь эту дурь, Призрак? Что ж, тем приятнее будет тебя убивать! Ненавижу наркоманов! — с этими словами Гунджи устремился к парню в старом коричневом пуловере, в прыжке выбрасывая вперед руку с острыми стальными лезвиями. Однако его оппонент смог уклониться от удара, сделав шаг назад — настолько легко и едва уловимо, что Гунджи лишь почувствовал на своем лице движение воздуха. Мгновение — и он неожиданно взлетел, повергнув противника в замешательство.

— Так ты умеешь летать, мистер Призрак? Становится все интереснее! — оскалился Гунджи, глядя на незнакомца, стоявшего на самой вершине старого прожектора. — Однако мне будет крайне обидно, если ты вновь исчезнешь. Ты вообще знаешь о том, как нужно драться?

Он расхохотался во все горло и вдруг осекся, почувствовав неожиданный удар прямо по стальной перчатке.

— Эй, когда ты успел спуститься? — Гунджи удивленно посмотрел на противника, а затем на свою руку — у двух лезвий не хватало наконечников. — А ты быстрый, — он ехидно ухмыльнулся и охнул от неожиданной боли в груди. — Ты…

Окровавленное острие заплясало прямо перед его глазами — острие его собственного лезвия.

— Как это? — прошептал Гунджи и повалился на землю.

Последним, что он увидел, была его собственная кровь, алыми потоками расплывающаяся прямо перед глазами и смешивающаяся с дождевыми струями…

* * *

Он шел по мрачным улицам заброшенного города, не обращая внимания на холодные капли дождя, попадавшие на его лицо. Нехорошие предчувствия терзали его сердце, однако Шики никак не мог понять их причину.

Послышался шорох — и он рывком выхватил катану из ножен, готовый в любую минуту дать отпор неведомому противнику.

— Эй, полегче, парень, это всего лишь я, — Киривар расплылся в довольной улыбке, однако его темные глаза внимательно следили за каждым движением Иль Ре. — Ты чего не в духе?

— Тебя забыли спросить.

— Не груби мне, иначе я быстро сменю свое доброе мнение о тебе, — Киривар поудобнее перехватил железную трубу, и до слуха Шики донеслось легкое звяканье жетонов.

— Пугать будешь собак, что скулят тут в каждой подворотне, — он сжал катану и приготовился к атаке.

— Да-да-да, — ухмыльнулся каратель, почесав шею, и неожиданно заорал и затряс рукой.

Шики удивленно приподнял бровь, увидев грязно-белого котенка, впившегося зубами в палец Киривара.

— Ах ты ж, зараза! Навязался на мою голову!

— Что это? — Иль Ре лишь фыркнул, глядя на карателя, засовывающего животное в свой капюшон.

— Это Почи. Дурацкое имя, но, если уж лохматый что-то вобьет в свою тупую башку, его не переубедишь. Кстати, ты его, случайно, не видел? Полдня уже разыскиваю этого психа.

— Нет, — коротко ответил Шики и вздрогнул, когда на лицо ему упала тяжелая капля. — Дождь усиливается?

Он аккуратно смахнул ее и посмотрел на перчатку.

— Кровь?

— Чего ты там бормочешь? — Киривар подошел к нему и вдруг отпрянул, разглядев лицо. — Эй, какого черта у тебя вся морда в крови?

Огромная капля попала ему прямо в глаз, и он выругался, смахивая ее ладонью.

— Кажется, у тебя тоже.

Задрав головы, они посмотрели на небо.

— Вон там, на крыше. На твоем месте я бы проверил — вдруг кто-то нарушает правила.

Молниеносным движением Шики вернул катану в ножны и растворился в надвигающихся сумерках.

— Мяу!

— Да знаю я. Слышь, блохастый, я щас только быстро проверю, что там, а потом пойдем искать цыпленка дальше. А после… Ты, конечно, можешь на меня обижаться, но я хорошенько отдубасю твоего хозяина и заставлю заплатить за то, что нянчусь с тобой уже целый день.

Тяжело дыша, Киривар поднимался по лестнице, громыхая тяжелыми ботинками.

«Дедуля, ты топаешь как слон! Тебе нужно поучиться ходить у Почи-тян!»

Он вздрогнул от неожиданных воспоминаний и глухо рассмеялся.

— Вот черт! Гунджи, хоть ты и ублюдок, но без тебя скучно. Лучше бы ты быстрее нашелся…

Наконец, он добрался до верха и пинком ноги распахнул дверь, ведущую на крышу.

— Эй, лузеры! — заорал каратель, озираясь в поисках нарушителей, и внезапно осекся, увидев человека в ярко-красной куртке, лежавшего на животе в грязной луже.

— Мяу!

Пушистое тельце белой молнией метнулось в сторону хозяина: котенок в три прыжка преодолел разделявшие их метры и вскарабкался на спину, покрытую татуировками.

— Гунджи, какого черта ты здесь разлегся? Ты что, опять дрыхнешь на работе? Вставай, ублюдок!

Киривар медленно подошел к напарнику, чувствуя, как непонятный холод охватывает все его тело.

— Эй, цыпленок!

Тоскливое мяуканье неприятно резануло слух и растворилось в монотонном шуме дождя…

* * *

— Интересно, нашел ли он своего бешеного напарника?

Шики возвращался в убежище, чувствуя усталость и неизменное удовлетворение: ночь не прошла зря — он вновь очистил улицы Тошимы от «мусора».

— Что там было, на той крыше?

Любопытство терзало его, и он внезапно поддался ему.

— Какого черта я туда иду, ведь Киривар, скорее всего, уже утащил трупы.

Он осторожно вышел на крышу, цепким взглядом осматривая все вокруг и готовый к любой неожиданности.

Насквозь промокший котенок тихо мяукал, сидя на голове лежавшего в луже человека.

Шики подошел к нему, хмуря брови и уже зная, кого он увидит.

— Ты все же доигралась, гиена… А я ведь так и не назвал тебя по имени… Мне будет не хватать твоих идиотских выходок… Гунджи.

Присев, он осторожно перевернул карателя на спину и вздрогнул, увидев пристальный взгляд мертвых ярко-синих глаз. На губах Гунджи застыла улыбка…

Мы похожи на звезды

Ночь сегодня такая звездная. Совсем как тем летом, когда мы втроем сидели на земле, пропитавшейся дневным теплом, и смотрели в темное небо, мерцавшее сотнями тысяч далеких светил…

— Здравствуй, Казуи.

Сегодня, впервые за несколько месяцев, небо Тошимы очистилось от туч. Я даже могу разглядеть Ковш— твое любимое созвездие. Помню, как ты улыбался, обнимая меня, и говорил, что мы с тобой похожи на эти звезды: ты — Большая Медведица, а я — Малая. Я долго не понимал это сравнение и обижался на тебя, думая, что ты опять смеешься над моим ростом…

— Помнишь, Казуи?

Томоюки не понимал наших шуток, ему с нами было скучно. Я так обрадовался, когда он ушел спать, оставив нас одних. Никогда не забуду ту ночь, ведь тогда я впервые рассказал тебе о своей любви. Ты выслушал мое сбивчивое признание и улыбнулся — так, как только ты один умеешь. И эта твоя улыбка с тех пор стала для меня дороже всего на свете.

— Ты ведь знаешь, Казуи?

Мне больно. Мне больно от того, что тебя больше нет здесь, рядом со мной. Каждую ночь я просыпаюсь в слезах, до крови кусая губы и злясь на себя — за то, что позволил тебе уйти. Я остался один… и в этом полностью его вина!

Ты, как никто другой, знаешь, как сильно я его боготворил. Он был для меня примером, идеалом, к которому я стремился, пытаясь постичь его совершенство.

Мой старший брат…

Он вернулся с войны другим человеком — незнакомым и страшным. И в тот тяжелый момент я встретил тебя.

— Встречи не случайны, верно, Казуи?

Ты подарил мне веру в любовь и вернул надежду на лучшую жизнь. Ты оказался рядом в тот самый момент, когда я совсем отчаялся, и стал моим лучшим другом.

Ты до сих пор не знаешь, что в тот дождливый день мое сердце едва не перестало биться, пронзенное ненавистью самого дорогого для меня человека.

Мой злейший враг…

Ты терпеливо слушал мои жалобы, заботливо вытирал слезы на моем лице, ласково ерошил мои непослушные волосы и обещал, что скоро все изменится…

И все изменилось.

— Не так, как мы хотели, да, Казуи?

Я не знаю, какого цвета кровь. В ту ночь я вообще перестал различать цвета — все, кроме черного. Вокруг меня тьма, и с каждым днем, прожитым в Тошиме, она становится все чернее, затягивая меня внутрь, словно болото.

Иногда мне хочется сдаться и умереть, чтобы скорее встретиться с тобой и забыть о боли, разъедающей мою душу. Но мысль о том, что в этом случае ты останешься неотомщенным, вновь заставляет меня встать на ноги и идти вперед. Навстречу ему…

— Ты веришь, Казуи?

Скоро мы сойдемся один на один в смертельной схватке, но я не боюсь и ни о чем не жалею. Кому-то из нас суждено навсегда остаться на грязных улицах этого проклятого города и вечно смотреть застывшим взглядом в мрачное дождливое небо. И я надеюсь, что потухнет пылающий огонь красных глаз, а не мерцающая синева бирюзовых…

— Прости меня, Казуи.

Небо вновь заволакивает тучами… Таков уж этот город — вечно хмурый и озлобленный, выплескивающий на нас свою желчь в виде нудного холодного дождя.

Звезды уже почти не видны. Я вижу только Полярную звезду — она по-прежнему ярко светит, указывая мне путь. Путь к тебе…

***

— Казуи, если ты называешь себя Большой Медведицей, то почему так сильно любишь Малую?

— Видишь яркую звезду на ее хвосте, Рин? Это Полярная звезда. С давних времен она помогала людям ориентироваться и находить путь домой. Мы встретились, когда были очень нужны друг другу. Но именно ты указал мне путь, по которому мы должны идти. Ты для меня — как Полярная звезда, что всегда светит в небе, среди тьмы и хаоса, маленький светлый ориентир, ведущий меня за собой...

Говорят, что после смерти мы попадаем на небо. Если это правда, Рин, то я буду ждать тебя возле Полярной звезды.

— С чего ты взял, что умрешь раньше меня, Казуи?

***

Тогда ты так и не ответил на мой вопрос. Теперь я знаю, что это было предчувствие…

Мы похожи на звезды — такие же одинокие, обреченные на вечную жизнь в темноте. Словно эти звезды, мы не можем прикоснуться друг к другу, но каждый из нас всегда будет освещать путь в надежде, что этот свет поможет любимому человеку найти дорогу домой.

— Дождись меня, Казуи. Я скоро приду к тебе…

Глаза цвета похоти

На часах 5:30 утра. За эту ночь я так и не сомкнул глаз, ожидая его возвращения и борясь с желанием плюнуть на гордость и отправиться на его поиски.

Теперь в Тошиме все знают, что он — моя собственность, и вряд ли осмелятся причинить ему вред. Даже находясь под влиянием Райна, самые конченые наркоманы предпочитают не связываться с Акирой: если хоть один волос упадет с головы пета, его хозяин придет в ярость и не пощадит никого…

Слышу, как хлопает входная дверь — вернулся. Он заходит в комнату, и даже темнота не может скрыть его порванную рубашку и спущенные штаны.

— Включи свет и иди сюда!

Он замирает в нескольких шагах от меня.

— Что с твоей одеждой? Ты подрался? А ну-ка, покажи свое тело!

Не сводя с меня глаз, Акира оголяет живот, и я вижу на нем странные следы засохшей жидкости.

— Что это?

Он фыркает и вплотную подходит ко мне.

— Попробуй догадаться.

Невольно втягиваю в себя воздух и замираю — запах, идущий от Акиры, сильно напоминает…

Не может быть!

Вскакиваю с постели и, хватая его за горло, прижимаю к холодной грязной стене.

— Кто посмел?

Он смотрит на меня немигающим взглядом и улыбается.

— Многие. Я их даже не запомнил. Да и как можно увидеть лица, если все время стоишь раком?

Акира облизывает свои губы, продолжая все так же странно улыбаться, и я вдруг понимаю, что его не насиловали — он сам разрешил.

— Ах ты, дрянь!

Не в силах совладать с собой, бью его по лицу, вкладывая в удар накопившиеся во мне гнев и ненависть. Он падает и какое-то мгновение буравит меня дерзким взглядом — тем самым, за который я его и полюбил. Но это длится недолго — и вновь на меня смотрят похотливые глаза шлюхи.

— Мусор!

Схватив катану, выбегаю на улицу. У меня есть пара часов до рассвета — этого времени мне вполне хватит, чтобы найти и убить.

В горле клокочет едва сдерживаемый крик ярости и боли. Они пожалеют — Иль Ре никому не позволит над собой смеяться!

Первая жертва не заставляет себя долго ждать: из подворотни, шатаясь, выходит какой-то оборванец и идет прямо на меня.

Взмах катаны — и он лишается члена. Он кричит от ужаса и боли, катаясь по земле, а я склоняюсь над ним и принюхиваюсь, как та самая ненавистная мне ищейка.

Запах Акиры — сладкий, не испорченный Райном, настолько сильный, что я чувствую его даже через несколько часов.

— Хорошо развлекся, мразь?! Время платить по счетам!

Режу его на куски, выплескивая бешеную ярость, дикие крики оборванца звучат музыкой в моих ушах. Взмах — и его отрубленная голова отлетает в сторону, гулко ударяясь об асфальт.

Не стирая кровь с лезвия, иду дальше, ведомый инстинктом и жаждой мести…

* * *

Впервые в жизни чувствую дикую усталость. Еле держась на ногах, возвращаюсь домой, ощущая внутри себя лишь пустоту.

Он лежит на кровати в одной рубашке. Осторожно прикасаюсь к пепельным волосам — мокрые. Что ж, хватило ума принять душ…

— Ты воняешь кровью! Сколько ты убил?

— Тебе-то что?

— Интересно.

С каких пор его стала интересовать смерть людей? Акира никогда не смотрел, как я лишаю кого-то жизни, — обычно он закрывал глаза и отворачивался, вздрагивая всем телом в ответ на крики жертв.

— Лучше отстирай мою одежду от крови, пока я принимаю душ.

Включаю горячую воду и стараюсь не думать о том, как он соблазнителен в тонкой полупрозрачной рубашке. Однако возбуждение уже не унять.

— Эй, Акира!

Через мгновение он появляется рядом, внимательно смотрит на меня, ожидая неминуемого приказа.

— Вымой-ка меня!

Краем глаза вижу, как он колеблется, но все же подчиняется и берет мочалку. Осторожно водит ею по моей спине, размазывая душистую пену…

Поворачиваюсь к нему лицом — мокрая рубашка прилипла к телу, спутанные волосы потемнели от воды, по лицу стекают капли воды. Не в силах более противиться соблазну, хватаю его и впиваюсь в рот, кусая чувственные губы.

Акира словно только этого и ждал: его язык тут же откликается на ласку и начинает свой дразнящий танец. Прижавшись ко мне бедрами, Акира трется о мой член — сперва медленно, но постепенно убыстряя движения.

— Возьми меня!

В синих глазах, потемневших от желания, отражается дикая необузданная похоть, и я вдруг замираю.

— Их ты так же просил, мразь?

Гнев возвращается и затуманивает разум. Схватив Акиру за волосы, швыряю его на мокрый кафель и, не давая времени прийти в себя, вхожу — грубо и резко. Он вздрагивает и кричит от боли, но его голос лишь сильнее распаляет мое желание…

Он плачет, вздрагивая всем телом — я вижу, как трясутся его плечи. По ногам моего пета течет кровь, смешиваясь с каплями воды и рисуя странные алые узоры.

Неожиданно где-то глубоко внутри меня рождается жалость и горьким комом подступает к горлу. Молча беру Акиру на руки и прижимаю к себе, стараясь унять его плач.

— Прости.

…Он так и засыпает в моих объятьях, а я еще долго смотрю на его умиротворенное лицо и думаю о том, что больше никому не позволю к нему притронуться и разбудить в его синих глазах необузданную похоть…

* * *

На часах уже седьмой час утра, а его до сих пор нет. Я хожу из угла в угол, прислушиваясь к каждому шороху и надеясь услышать его легкие шаги в шуме пробуждающегося города.

Хлопает входная дверь — как всегда, он возвращается неожиданно и незаметно.

— Акира!

Бросаюсь к нему и застываю на месте, не в силах поверить своим глазам: нежная кожа вся в синяках и засосах, на штанах свежие пятна крови, волосы висят спутанными прядями.

— Что это?

Он вытирает лицо ладонью и слизывает с пальцев остатки чужой спермы. Улыбается и смотрит на меня ненавистным мне взглядом, полным похоти и желания.

Я больше не могу его бить. Молча смотрю, как он снимает рубашку и швыряет ее на пол; вся спина — в жутких царапинах.

— Кто на этот раз?

Акира поворачивается ко мне и смеется — зло и жестоко.

Сперма еще не засохла, значит, ее хозяин где-то совсем рядом. Выхожу на улицу, сжимая верную катану, и несколько секунд смотрю на хмурое небо, нависшее над Тошимой. На лицо падают первые капли дождя.

Это хорошо. Это значит, что никто не заметит слезы Иль Ре…

Судный день

Они стояли друг против друга — хмурые, готовые биться не на жизнь, а на смерть. Сильная рука в кожаной перчатке нервно сжала катану — и, словно эхо, в ответ две маленькие ладони схватились за рукоятки стилетов.

— Дождь идет, Рин. Неохота мокнуть. Может, отложим выяснение отношений до лучших времен?

— В Тошиме всегда дождь, Шики. Ты разве еще не привык? Если боишься испортить прическу, так и скажи.

Шики ухмыльнулся — и эта его презрительная улыбка, которую Рин ненавидел больше всего, стала последней каплей, переполнившей чашу терпения. Издав громкий вопль, маленький блондин ринулся в бой.

Сильный парень в черном кожаном плаще молниеносным выпадом успел отразить атаку острых лезвий.

— А ты стал быстрее, Рин. И сильнее. Впрочем, чего еще ожидать от моего младшего брата?

— Заткнись! Ты мне не брат!

— С каких это пор, малыш? Как ни крути, в нас течет кровь одного отца, и с этим придется смириться.

Дождь усиливался: тяжелые капли с грохотом обрушивались на руины зданий и разбитые улицы — неприглядное сердце угасшего в войне города.

Шики грязно выругался и направил катану в сторону хрупкой фигурки.

— Так и будешь стоять столбом, Рин? Ледяной душ в мои планы на сегодня не входил, давай уже нападай. Покончим с этим поскорей и разойдемся по домам.

— Шики… — мальчик улыбнулся и с ненавистью посмотрел на противника. — Ты разве еще не понял? Одному из нас суждено навсегда остаться под этим дождем.

И вновь зазвенела сталь…

* * *

Он лежал на спине, глядя в черное бездонное небо, — его руки были пригвождены к земле стилетами.

— Я ведь похож на Иисуса, а, Рин? Ну давай же, скажи — похож?

— Заткнись!

Мальчик смотрел на поверженного врага, сжимая в руках его тяжелый меч, — врага, которого он так долго пытался поймать и наконец настиг.

— Ты действительно готов убить меня, Рин, — неожиданная грусть в голосе ненавистного брата вдруг тупой болью отозвалась в сердце Рина.

— Я же предупреждал, — прошептал он в ответ.

Легкая улыбка озарила лицо Шики.

— Я горжусь тобой, младший брат. И впервые в жизни попрошу перед смертью исполнить мою просьбу.

Дождевые струи стекали по лицам братьев, волею судьбы ставших врагами, и, казалось, оба они плачут.

— Чего ты хочешь?

— Позволь умереть, стоя на ногах. Я не хочу быть заколотым, как свинья.

На секунду Рин заколебался, но все же выдернул кинжалы из ладоней поверженного противника.

Шики с трудом поднялся и, шатаясь, встал перед мальчиком; из многочисленных ран на его теле алыми струями стекала кровь, смешиваясь с дождем и грязью.

— Я готов, Рин, — прошептал Иль-Ре, — осуществи свою месть.

— Почему? Ответь мне, Шики, почему ты убил Казуи? — закричал Рин, и его красивое лицо исказилось в приступе гнева.

Шики закрыл глаза, вспоминая ту ночь…

***

…Он стоял на мосту, не сводя глаз с груды мертвых тел, которые еще совсем недавно были живыми людьми. Людьми, что принесли в его мир наркотики.

— Шики…

Он медленно подошел к тяжело дышавшему человеку, одетому в черное, — тот сидел, прислонившись спиной к перилам моста и держась за рану на животе, откуда хлестала кровь.

— Прости, Казуи, я не успел. Твои дружки все-таки сделали тебе харакири.

— Умирать так — чертовски больно, хотя и по-самурайски. Сам виноват — отказался участвовать в их темных делишках. Надо было молча валить из команды, а не разыгрывать из себя героя.

— Ты молодец, Казуи. Я рад, что из всех людей в этом городе мой младший брат выбрал именно тебя.

— Рин… Я ведь так и не смог сказать ему о том, как сильно его люблю. Шики, прошу, позаботься о нем, — изо рта Казуи хлынула кровь, отчего он зашелся в хриплом кашле.

— Эй, сам о нем будешь заботиться! Вот только мы тебя сперва подлатаем.

Казуи криво улыбнулся в ответ.

— Знаешь же, что я больше не жилец. Глянь, у меня кишки по земле волочатся. И это больно! — неожиданно закричал он. — Шики, убей меня, пожалуйста! Я не хочу терпеть эту боль!

Шики с ужасом смотрел на парня, ради которого вступил в неравный бой.

— Я… не могу…

— Можешь! Шики, ради твоего брата, пожалуйста! Рин не должен видеть, как я корчусь от боли.

— Я не могу! — Шики упал на колени рядом с Казуи, выронив катану и спрятав лицо в ладонях…

Тихий плач вывел его из оцепенения.

— Казуи?

— Мне больно… Убей… меня… Убей меня!

Крики Казуи сводили с ума. Не в силах более сопротивляться им, Шики схватил катану и вонзил ее в грудь раненого.

Улыбка облегчения на миг озарила лицо Казуи, а затем его глаза потухли.

— Он ведь не поймет меня и никогда не простит… Что я скажу Рину?

***

— Почему, Шики?! Почему ты убил Казуи?! — боль в голосе брата вырвала Шики из цепких лап воспоминаний.

— Потому что он меня попросил! — в бархатных глазах полыхнул огонь, а через мгновение жар охватил его грудь.

Тяжело дыша, Рин стоял совсем рядом, и его теплое дыхание касалось лица Шики.

— Я… ненавижу тебя!

— Я знаю, ведь я сам себя ненавижу.

Шики улыбнулся, и при виде его улыбки Рин вздрогнул, неожиданно вспомнив прошлое и их детские игры.

— Прощай, любимый брат, единственный солнечный лучик в моей темной жизни…

Он продолжал стоять, удерживаемый катаной, которую Рин все еще крепко сжимал руками, но мальчик знал, что брата, любимого и ненавистного одновременно, больше нет.

А дождь все выводил свою грустную песню, исполняя последний реквием по Иль Ре, и его холодные капли смешивались с горячими слезами, льющимися из бирюзовых глаз…